Мария Лиэль
Ферма между мирами

Пролог. Дверь, которой не было

Лира всегда считала, что её жизнь – это череда маленьких компромиссов.

Ей было двадцать семь, но в глазах многих она выглядела моложе: хрупкая, с тонкими чертами лица и непокорной прядью русых волос, вечно выбивавшейся из небрежного хвоста. Её стиль – вечная борьба между «удобно» и «надо выглядеть профессионально»: джинсы и свитшоты в выходные, строгие блузки в офисе, но неизменно – потрёпанные кеды вместо туфель на каблуке. В сумке всегда лежали блокнот с зарисовками растений, пакетик семечек (для уличных воробьёв) и три разных ручки – «потому что одна обязательно потечёт, вторая сломается, а третья – потеряется».

Она замечала детали, которые другие пропускали: форму капли на листке, оттенок рассвета над крышами, едва уловимый запах приближающейся грозы. Любила разговаривать с растениями в цветочных магазинах, верила, что музыка влияет на рост рассады (и тайком включала Моцарта для своего фикуса), а ещё – никогда не выбрасывала старые вещи, находя им «вторую жизнь»: из потрёпанного шарфа делала чехлы для кружек, из разбитой вазы – мозаику.

Её квартира на 14‑м этаже пахла кофе, книжной пылью и немного – подгоревшим тостом (потому что будильник часто подводил). Работа в дизайн‑студии приносила стабильный доход, но высасывала душу: её эскизы превращались в безликие логотипы для сетевых магазинов. Вечера она проводила с ноутбуком на коленях – листала блоги о садоводстве, разглядывала фотографии далёких ферм и думала: «Вот бы хоть день пожить там…».

Но мечты оставались мечтами.

В тот день она задержалась в офисе – доделывала презентацию для клиента. За окном лил дождь, капли стучали по стеклу, как будто пытались что‑то сказать.

– Опять засиделась? – спросил коллега Максим, заглядывая в кабинет. – Ты же знаешь, завтра суббота. Можно и отдохнуть.

– Почти закончила, – улыбнулась Лира, не отрываясь от экрана. – Хочу довести до идеала.

Он покачал головой:

– Ты когда‑нибудь перестанешь гнаться за идеалом?

Она не ответила. Просто не знала ответа.

Когда Лира наконец вышла из здания, дождь уже превратился в ливень. Она бежала к метро, держа над головой папку с документами, а в голове крутилось: «Завтра. Завтра я просто посижу дома. Ни работы, ни дедлайнов…».

Дома она заварила чай, включила ночник и села на диван с книгой – старым сборником сказок, который нашла на блошином рынке. Страницы пахли пылью и временем.

На середине главы о «дверях между мирами» она почувствовала холод. Подняла глаза – и замерла.

В углу комнаты, там, где раньше была глухая стена, появилась дверь. Не новая, не блестящая – старая, из тёмного дерева с резными узорами, похожими на переплетённые корни.

Лира моргнула. Дверь осталась.

– Это сон, – прошептала она. – Или я слишком устала.

Но любопытство, то самое, что заставляло её листать блоги о фермах, толкнуло вперёд. Она подошла, коснулась ручки – та оказалась тёплой, словно живой.

Она открыла дверь.

За ней не было коридора. Не было даже темноты. Только свет – мягкий, переливающийся, как перламутр. И запах: свежескошенной травы, влажной земли, далёкого дождя.

Лира шагнула вперёд.

В тот же миг мир перед глазами поплыл. Свет стал ослепительным, запахи – резкими, а пол будто ушёл из‑под ног. Она попыталась сделать ещё шаг – но ноги подкосились. Последнее, что она почувствовала, – как что‑то холодное касается её лба, а потом…

Тишина.

Глава 1. Незнакомое отражение

Лира открыла глаза и сперва не поняла, где находится. Над ней возвышался балдахин из бледно‑голубого шёлка – когда‑то изысканные складки, теперь слегка поблёкшие и местами протёртые, были перехвачены серебряными шнурами с кистями, кое‑где распустившимися от времени. Сквозь лёгкие занавеси пробивались лучи утреннего солнца, рисуя на стенах причудливые узоры, похожие на танцующие листья, – но свет ложился и на заметные пятна сырости в углах.

Комната, несмотря на былую просторность, явственно выдавала признаки упадка. Высокий потолок всё ещё украшала тонкая лепнина в виде виноградных лоз, но местами она потрескалась, а кое‑где и обвалилась, оставив неровные сколы. Стены, обтянутые тканью с растительным орнаментом, хранили следы былой роскоши – приглушённые изумрудные тона, едва заметный узор, – но в нескольких местах материя отклеилась и свисала неровными волнами, обнажая выцветшие обои под ней.

У окна стояло резное кресло с мягкой подушкой, вышитой серебряной нитью, – но вышивка потускнела, а на обивке виднелись залысины от частого использования. В углу примостился массивный дубовый шкаф с инкрустацией – некогда роскошный, теперь с поцарапанными боками и одной дверцей, слегка перекошенной на петлях. Рядом притулился изящный письменный стол; перламутровые вставки на ящиках по‑прежнему переливались, но сквозь них проступали трещины, а один из уголков был сколот.

Воздух наполнял нежный аромат лаванды и воска, к которому примешивался неуловимый свежий запах, словно после грозы, – но сквозь него пробивалась едва уловимая нотка затхлости, будто дом слишком долго стоял в полузабвении.

Попытавшись встать, Лира тут же ощутила дискомфорт: корсет неприятно сдавливал рёбра, длинное платье путалось в ногах, а движения выходили скованными и непривычными. Мысли путались, не желая складываться в цельную картину. Она окинула взглядом комнату – и в каждом штрихе увидела молчаливое свидетельство: это место когда‑то было наполнено жизнью и заботой, но теперь медленно угасало, храня лишь отблески прежней красоты.

С трудом добравшись до зеркала в резной раме из тёмного дерева – та была украшена завитками и крошечными цветочными мотивами, – Лира замерла. В отражении она увидела лицо совершенно незнакомой девушки: тонкие, почти аристократические черты, серо‑зелёные глаза с длинными ресницами, прямой нос и чуть заострённый подбородок. Кожа казалась почти прозрачной, лишь лёгкий румянец оживлял щёки. Тёмные волосы были уложены в сложную причёску, хотя несколько прядей непокорно выбились, придавая облику долю непринуждённости. На запястье поблёскивал тонкий браслет с переливающимися камнями, напоминавшими капли росы.

Паника сжимала горло, словно невидимая рука перехватила дыхание. Лира дрожащими пальцами коснулась вещей на тумбочке, пытаясь найти хоть что‑то знакомое, но всё казалось чужим, нереальным.

Сначала она взяла в руки подвеску, похожую на магический амулет. При лёгком прикосновении тот отозвался мягким пульсирующим светом, тёплым, почти живым мерцанием, будто под поверхностью скрывалось крошечное сердце.

Рядом лежал гребень – изящный, с тонкими зубцами, каждый из которых украшала крошечная жемчужная

капля. Жемчуг переливался в утреннем свете, словно улавливал и отражал каждую частицу солнца.

Следом Лира подняла флакон с душистой водой. Сквозь прозрачное стекло виднелась чистая жидкость, а когда она слегка повернула сосуд, воздух наполнился тонким ароматом – свежим, бодрящим сочетанием жасмина и мяты. Запах был приятным, но совершенно незнакомым.

Последней она открыла маленькую шкатулку с вышитой крышкой. Внутри лежали несколько заколок с нежными цветочными мотивами и нитка жемчуга, прохладная и гладкая на ощупь. Жемчужины перекатывались между пальцами, словно пытались что‑то сказать, но их язык оставался для Лиры тайной.

Ни одна из этих вещей не пробудила воспоминаний. В голове царила пустота, будто кто‑то взял и стёр целый день, оставив лишь растерянность и тревожный холодок вдоль позвоночника.

– Госпожа Эвелина? – раздался негромкий стук в дверь, прервав хаотичный поток мыслей.

Не дожидаясь ответа, в комнату скользнула юная служанка. Это была Эля – на вид не старше восемнадцати. Её живое, открытое лицо с ясными карими глазами сразу располагало к себе. Каштановые волосы, густые и блестящие, были заплетены в толстую косу, переброшенную через плечо; несколько непослушных прядей мягко обрамляли лицо. Одета она была просто, но с изяществом: светло‑серое платье с белоснежным воротничком и фартуком, вышитым нежными незабудками. В руках Эля держала плетёную корзину, из которой доносился свежий, травяной аромат – мята, лаванда, шалфей.

Увидев госпожу у зеркала, в явном смятении, Эля замерла на пороге. Глаза её расширились от тревоги.

– Вам плохо? – прошептала она, едва сдерживая волнение. – Я позову лекаря!

Лира медленно повернулась. Слова давались с трудом – местный диалект словно не желал ложиться на язык, но что‑то внутри подсказывало нужные фразы, будто они дремали где‑то на задворках сознания.

– Нет… – голос звучал тихо, чуть надломленно. – Просто сон был странный. Расскажи… что здесь происходит.

Эля помедлила, затем осторожно поставила корзину на пол. Её пальцы нервно теребили край фартука.

– Вы… не помните? – в голосе прозвучала искренняя обеспокоенность. – Сегодня утром вы отправились на прогулку в сад, а потом… потом вы упали в обморок. Мы так испугались! Лекарь сказал, это от переутомления.

Лира огляделась, цепляясь взглядом за каждую деталь, словно пытаясь ухватиться за реальность. Вышитые занавески, играющие тенями на стене. Сундук с резными узорами, хранящий, кажется, десятки семейных тайн. Окно, распахнутое в мир полей и далёких холмов, где небо сливалось с землёй в безмятежной синеве.

– А где я? – повторила она, уже не столько спрашивая, сколько пытаясь осознать.

– В усадьбе «Серебряная роса», – ответила Эля мягко, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие в душе госпожи. – Это ваш дом, госпожа. Вы же… Эвелина Арден.

«Эвелина Арден».

Имя прозвучало чуждо, но в то же время – знакомо, как забытая мелодия, которую когда‑то напевали на ночь. Оно эхом отозвалось внутри, пробуждая смутные образы: шелест листьев, прохлада утренней росы, тепло земли под босыми ногами.

– И давно я здесь живу? – спросила Лира, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Вопроса будто бы и не должно было возникнуть – но он вырвался сам, обнажив трещину в её памяти.

Эля замерла с полотенцем в руках. Взгляд её смягчился, но в глазах промелькнула тень беспокойства.

– Вы родились в этой усадьбе, госпожа. Но… – она помедлила, подбирая слова, – вы долго жили вдали. Почти десять лет. Возвратились лишь после… после того, как не стало вашей матушки.

Лира почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Десять лет. Целая жизнь – и ни одного чёткого воспоминания. Только обрывки: вокзал с высокими сводами, стук колёс, чужой голос, шепчущий на ухо: «Не

оглядывайся».

– Почему я уехала? – тихо спросила она, глядя на свои руки, словно те могли хранить ответы.

– Это вам лучше знать, – осторожно ответила Эля, опуская взгляд. – Матушка ваша… она никогда не говорила об этом прямо. Только вздыхала, когда думала, что её никто не слышит. «Эвелина в безопасности, – повторяла она. – А значит, всё не зря».

Лира закрыла глаза, пытаясь ухватиться за нить. Безопасность. Значит, её увезли не по прихоти, не из‑за ссоры или каприза – а чтобы защитить. Но от чего? И почему теперь, вернувшись, она чувствует себя здесь такой… чужой?

– Вы не помните, как играли в саду, за восточным крылом? – вдруг спросила Эля, словно пытаясь подбросить ей спасательный круг. – Там ещё растёт старая яблоня с изогнутым стволом. Вы называли её «волшебной» и уверяли, что в её тени можно услышать голоса прошлого.

Лира напрягла память. Мимолётная вспышка: она сидит на траве, прислонившись к шершавому стволу, и ей кажется, будто листья шепчут что‑то на незнакомом языке. Но образ растаял так же быстро, как появился.

– Помню… или думаю, что помню, – прошептала она, сжимая пальцы в кулаки. – Всё как сквозь туман.

Эля мягко положила руку на её плечо.

– Время вернёт вам память. А пока… пока я помогу вам вспомнить то, что важно. Хотите, покажу вашу детскую комнату? Её никто не трогал с тех пор, как вы уехали. Там всё осталось как раньше.

Лира покачала головой.

– Сначала расскажи мне о доме. О саде. О том, что я должна знать.

Эля кивнула, с лёгким шорохом пододвинула к кровати стул с гнутой спинкой и села напротив. В её глазах читалась тревога, но и искренняя готовность помочь.

– Усадьба стоит здесь уже триста лет, – начала она, подбирая слова с бережной тщательностью. – Ваш род всегда заботился о земле. В саду росли лунные травы – по ночам они светились мягким, серебристым светом, будто звёзды упали на листья. В огороде – овощи с магическим оттенком вкуса: даже простая морковь здесь слаще, чем где‑либо ещё. А колодец… колодец питал всю магию этих мест. Но в последнее время он начал мелеть. Вы сами взялись за его восстановление.

Лира слушала, впитывая каждое слово. В голове начинали всплывать обрывки воспоминаний: запах влажной земли после дождя, шелест листьев под ветром, ощущение холодной воды на ладонях, когда она опускала руки в колодец. Образы были туманными, но живыми.

– А я… что я делала вчера? – спросила она, чувствуя, как внутри нарастает странное, двойственное чувство: будто она и знает ответ, и в то же время не может его уловить.

– Вы изучали старый дневник, – ответила Эля. – Тот, что нашли в архиве. Говорили, там есть ключ к спасению колодца.

Лира повернула голову к тумбочке. Среди вещей, столь же незнакомых, сколь и привычных, лежал потрёпанный том в кожаном переплёте. Обложка выцвела от времени, но буквы ещё можно было разобрать: «Дневник Селестины Арден».

Она взяла книгу в руки. Страницы шелестели, словно живые, будто дышали под её пальцами. Открыв первую страницу, Лира увидела аккуратный, выверенный почерк – строки о посевах, о свойствах лунных трав, о способах подпитки колодца. Никаких намёков на иные миры. Только хозяйственные записи, перемежаемые личными заметками о погоде и снах.

Лира листала дальше. На одной из страниц – схема сада с пометками о расположении магических растений. На другой – расчёты по распределению воды из колодца. Всё выглядело… обыденно.

– Можете помочь мне одеться? – попросила она, откладывая дневник. – И показать, где здесь умывальня?

Эля оживилась, словно обрадовавшись возможности хоть чем‑то помочь.

– Конечно, госпожа! Сейчас всё устроим.

Она поднялась, легко скользнула к шкафу и извлекла простое платье из неброской светло‑серой ткани – тонкое, но прочное, без излишеств. Лишь по краю лифа шла скромная вышивка нейтрального оттенка – не для красоты, а чтобы чуть оживить строгий крой. Швы были аккуратными, но без затей: видно, что вещь шили не для парада, а для каждодневной работы.

Затем Эля подошла к фарфоровому тазу, наполнила его тёплой водой и добавила несколько капель душистого масла – воздух тут же наполнился ароматом розы и бергамота.

Пока Эля хлопотала, Лира украдкой посмотрела в окно.

За стеклом открывался вид на сад – некогда, должно быть, ухоженный, а ныне явно пребывавший в запустении. Извилистые дорожки заросли сорняками, кое‑где пробивались сквозь щебень упрямые пучки дикой травы. Клумбы, когда‑то пестревшие яркими цветами, теперь выглядели жалкими: редкие бутоны тоскливо клонились к земле, а большинство стеблей давно высохло и почернело.

Аккуратные ряды лунных трав, которые, по словам Эли, по ночам должны были светиться серебристым светом, теперь казались блёклыми и редкими. Многие растения погибли, другие едва держались – их листья поникли, будто утратили всякую надежду на возрождение. Было видно, что за садом давно никто толком не ухаживал: там сломанная ветка перегораживала путь, тут – заросшая тропинка терялась в высокой траве.

Дальше простирались поля – но и они несли на себе печать упадка. Кое‑где ещё зеленели островки посевов, однако большая часть земли выглядела истощённой: бурые проплешины чередовались с чахлой растительностью. Вдали, на горизонте, темнели холмы, а над ними – чистое, равнодушное голубое небо.

Где‑то там, за холмами, был другой мир. Её мир.

Но сейчас это не имело значения.

Ей нужно было понять, кто она здесь. И как жить дальше.

Глава 2. Первые следы

Эля хлопотала вокруг Лиры с той непринуждённой деловитостью, которая рождается лишь из долгой привычки. Пока она аккуратно поправляла складки на платье и пыталась привести в порядок непослушные пряди волос, её речь лилась непрерывным потоком – то ли от волнения, то ли от желания заполнить тишину.

– Ферма «Серебряная роса» принадлежит вашему роду, госпожа Эвелина, уже три поколения, – рассказывала она, ловко орудуя гребнем. – Когда‑то здесь было шумно и людно: работники, гости, торговцы… По праздникам устраивали ярмарки – сами пекли хлеб с травами, варили медовое пиво, выставляли на продажу лучшие овощи из огорода. В саду всегда цвели розы, а лунные травы по ночам светились так ярко, что казалось, будто по земле рассыпаны звёзды.

Лира молча слушала, не решаясь перебивать. Каждое слово оседало в сознании тяжёлым камешком.

– Хозяйка, матушка ваша, госпожа Селестина, скончалась, – голос Эли слегка дрогнул. – И с тех пор… с тех пор всё пошло наперекосяк. Сначала засуха – дожди не шли почти два месяца подряд. Посевы начали выгорать, а колодец стал мелеть прямо на глазах. Потом выяснилось, что часть семян оказалась испорченной – то ли от жары, то ли кто‑то нарочно подбросил гниль. Урожай собрали едва ли треть от обычного.

Она на миг замолчала, поправила выбившуюся прядь, затем продолжила:

– А следом пришли кредиторы. Оказалось, что ещё при жизни матушки накопились долги – то за новые инструменты, то за доставку редких удобрений. Хозяйка надеялась расплатиться после осеннего сбора, но… – Эля вздохнула. – После неурожая денег не осталось совсем.

Служанка отошла к окну, посмотрела на уныло простирающиеся поля.

– Сейчас на ферме почти никого не осталось: я да старый Маркус, конюх. Он ещё держится – говорит, что обещал вашей матушке присматривать за усадьбой до конца. Но Маркус уже немолод, ему тяжело справляться в одиночку. Ещё пара сезонных работников приходит на день‑два, но надолго не задерживаются. Кто захочет трудиться за пустые обещания?

Она обернулась к Лире, в глазах читалась невысказанная боль:

– В прошлом месяце ушёл последний постоянный работник. Сказал, что барон Орвик предложил ему место на соседней ферме – там платят серебром каждую неделю. А у нас… у нас даже на семена денег нет.

Эля вернулась к своим делам, но голос её звучал тише:

– После вашего обморока я особенно испугалась. Если с вами что‑то случится… кто тогда будет заботиться о «Серебряной росе»? Ведь это не просто земля – это память о вашей семье. Но как удержать всё это, когда каждый день приносит новые беды?..

Она закончила с причёской и отошла на шаг, оценивающе глядя на результат. Лира тем временем невольно потянулась к столу – там, среди прочих вещей, лежал дневник в потрёпанном кожаном переплёте.

Дрожащими пальцами она открыла его. Страницы шелестели, словно перешёптывались между собой. Неровный почерк Эвелины – торопливый, нервный – врезался в сознание:

«Семена испорчены. Колодец мелеет. Барон Орвик грозится отобрать землю. Если не найду способ восстановить урожай, всё рухнет».

Лира перечитала запись трижды. Каждая строка била точно в цель, обнажая масштабы беды.

– Барон Орвик… – тихо повторила она. – Кто он?

Эля помрачнела.

– Местный землевладелец. У него половина окрестных полей. Он давно косился на «Серебряную росу» – говорил, что мы «не справляемся с землёй». После смерти хозяйки стал наглее: присылает письма с угрозами, требует погасить долги. А откуда взять деньги, если колодец почти иссяк, а поля… – она махнула рукой в сторону окна, где за стеклом простирались истощённые земли.

Лира снова взглянула на дневник. Следующая страница содержала набросок схемы – видимо, план восстановления колодца. Какие‑то формулы, расчёты, пометку: «Если активировать древний источник, вода вернётся. Но как?»

– Ты говорила, что я изучала этот дневник, – подняла она глаза на Элю. – Что именно я искала?

– Ключ к спасению колодца, – без колебаний ответила служанка. – Вы говорили, что в записях вашей

матушки может быть ответ. Что‑то о «магическом балансе» и «связи с корнями земли». Но пока… – она развела руками. – Пока ничего не сработало.

В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном ветер шелестел пожухлой травой, будто шептал: «Время уходит».

Лира закрыла дневник. Обложка под пальцами казалась тёплой, почти живой. Это не просто книга. Это крик о помощи.

– Покажи мне колодец, – вдруг сказала она. – Прямо сейчас. И… проведи меня по ферме. Я хочу увидеть всё: поля, огород, конюшню. Нужно понять, с чем мы имеем дело.

Эля удивлённо вскинула брови, но тут же кивнула:

– Конечно, госпожа. Только… вы уверены, что готовы? Путь неблизкий, а силы ваши ещё не восстановились.

– Нет, – честно ответила Лира. – Но ждать больше нельзя. Каждый день бездействия – ещё один шаг к краху. Я не могу просто сидеть в комнате, пока «Серебряная роса» умирает.

Она сделала паузу, глядя в окно на унылые просторы, и добавила твёрже:

– Я должна увидеть всё своими глазами. Где начинаются проблемы – там и найдётся решение.

И, не дожидаясь ответа, она направилась к двери – туда, где за порогом ждал мир, полный тайн, долгов и увядающей надежды. Эля поспешила следом, на ходу подхватив лёгкую накидку и корзинку – на случай, если понадобится собрать образцы трав или записать наблюдения.

– Нужно обойти каждое поле, каждый участок. Я хочу знать: что ещё можно спасти.

Эля кивнула, и в её взгляде мелькнуло что‑то новое – не просто преданность, а робкая надежда. Возможно, этот странный порыв госпожи – не безумие, а первый луч света в затянувшейся тьме.

Глава 3. Знакомство с руинами

Выйдя на крыльцо, Лира на мгновение замерла, вдыхая прохладный воздух. Перед ней расстилалась усадьба «Серебряная роса» – не парадный фасад, а живая, дышащая реальность, где каждый уголок хранил следы былой славы и нынешнего упадка.

Главный дом, когда‑то величественный, теперь выглядел усталым. Двухэтажное строение с потемневшими от времени брёвнами и облезлой краской на наличниках. Крыша, покрытая дранкой, в нескольких местах прохудилась – там, где мох и сорняки уже пробились сквозь щели. Парадное крыльцо с резными перилами всё ещё хранило следы искусной работы: завитки узоров, изображающие виноградные лозы и цветы, но дерево под ними потрескалось, а кое‑где прогнило.

Перед домом – остатки парадного цветника. Когда‑то здесь, наверное, цвели розы всех оттенков, от снежно‑белых до густо‑бордовых, а между ними пестрели ирисы и пионы. Теперь лишь редкие бутоны пробивались сквозь заросли сорняков, а клумбы потеряли чёткие очертания.

Слева от дома – огород, некогда образцовый, а ныне пришедший в запустение. Пожухлые грядки, где когда‑то зрели «волшебные» овощи с магическим оттенком вкуса, теперь выглядели жалко: местами земля пересохла и потрескалась, местами – наоборот, превратилась в вязкую грязь. Деревянные колышки, поддерживающие плети, покосились, а некоторые и вовсе упали. В воздухе витал слабый запах гниения.

Рядом с огородом – небольшая теплица с мутными стёклами. Несколько рам выбито, внутри – запустение: пустые полки, обрывки верёвок, полусгнившие ящики.

Справа от дома – конюшня. Её покосившаяся изгородь, некогда аккуратно выкрашенная в светло‑зелёный, теперь облупилась, обнажив серое, изъеденное временем дерево. За оградой едва слышно переступал копытами одинокий конь – его шёрстка потускнела, а взгляд был усталым. Рядом с конюшней – навес для телег и инструментов, под которым прятались старые вилы, лопаты и ржавая борона.

Между постройками извивались тропы, когда‑то вымощенные плоским камнем, а теперь заросшие сорняками и пробивающиеся сквозь трещины. Трава росла даже на ступенях, ведущих к запасному входу в дом, словно сама земля теряла волю к порядку.

В глубине двора – колодец. Его каменный сруб, украшенный резьбой (когда‑то, наверное, изображавшей водяных духов и растительные мотивы), теперь покрылся мхом и трещинами. Деревянная крышка

наполовину сгнила, а цепь, на которой держалось ведро, проржавела и скрипела при малейшем движении. Вокруг колодца – утоптанная земля, но даже здесь пробивались пучки дикой травы, будто пытаясь поглотить последнее место, где ещё оставалась вода.

Дальше, за двором, простирались поля – молчаливое свидетельство неурожая. Бурые проплешины чередовались с чахлой зеленью, а кое‑где земля выглядела настолько истощённой, что даже сорняки не желали там расти. Вдали, на горизонте, темнели холмы, а над ними – чистое, равнодушное голубое небо.

Некогда плодородные, теперь они выглядели так, будто изнутри их выжгло невидимое пламя. Поникшие стебли торчали из земли, словно обломки копий, а между ними – ни единой сочной травинки. Ветер шелестел сухими листьями, и этот звук напоминал шёпот увядания.

– Здесь росли лунные злаки, – тихо пояснила Эля, заметив, как Лира всматривается в бесплодную землю. – Они светились по ночам, как россыпь звёзд. А теперь…

Миновав поля, они подошли к старому сараю. Его деревянные стены покосились, крыша местами провалилась, а в проломах виднелись ржавые очертания магических аккумуляторов для полива. Когда‑то они сверкали голубым светом, наполняя систему живительной влагой. Теперь же трещины рассекали их корпуса, а кристаллы внутри потускнели и потрескались.

– Треснули все, – вздохнула Эля. – Без них система полива не работает. А починить… сами видите.

Лира прикоснулась к одному из аккумуляторов. Холодный металл отозвался глухим, прерывистым гулом – будто умирающее сердце, пытающееся сделать последний удар.

Дальше путь лежал к конюшне. У распахнутых дверей сидел Маркус – старый конюх с сутулыми плечами и седыми висками. В руках он держал упряжь и молча чинил её, время от времени бросая на «хозяйку» скептические взгляды. Его молчание было тяжелее любых слов.

– Маркус, – обратилась к нему Лира, стараясь говорить ровно. – Как с поливом? Есть шанс восстановить систему?

Конюх хмыкнул, не отрываясь от работы.

– Вы, госпожа, в прошлом году хотели посадить «лунный хлопок». Он пьёт воду, как дракон – а у нас её и для кур не хватает. Теперь вот расплачиваемся.

Его голос звучал без злости, скорее с усталой обречённостью. Будто он давно знал, что всё катится в пропасть, но продолжал тянуть лямку просто потому, что некому больше.

Лира сжала кулаки.

– А если найти другой источник? Колодец… он ещё может дать воду?

Маркус наконец поднял глаза. В них не было ни надежды, ни сочувствия – только трезвая правда:

– Колодец почти пуст. Если б там что‑то осталось, я бы уже ведро вытащил. Но там… тишина.

Они двинулись дальше – к центру усадьбы, где стоял светоч‑осветитель. Высокий столб с хрустальной сферой на вершине, он когда‑то озарял двор мягким, ровным светом. Теперь сфера мигала, будто задыхалась, а затем и вовсе погасла.

– Надо менять кристалл, – вздохнула Эля, глядя на безжизненный светоч. – Но где взять новый? А денег… сами понимаете.

Лира стояла перед потухшим светильником, и в груди разрасталось странное чувство – не отчаяние, а что‑то иное. Будто где‑то глубоко внутри просыпалось понимание: чтобы спасти «Серебряную росу», нужно не просто починить сломанное. Нужно найти то, что скрыто. То, что ещё не умерло.

Она обернулась к Эле и Маркусу.

– Мы проверим колодец. Сейчас. И если там осталась хоть капля воды – я найду способ её использовать.

Маркус лишь покачал головой, но в его взгляде мелькнуло нечто похожее на интерес. Эля же, напротив, встрепенулась – в её глазах снова затеплилась надежда.

И, не дожидаясь ответа, Лира шагнула вперёд – туда, где среди зарослей полыни и крапивы прятался колодец, последний оплот жизни на умирающей земле.

Глава 4. Первый шаг к тайне

Лира и Эля стояли у обветшалого колодца в центре усадьбы. Его каменные бока покрыла седая паутина трещин, а некогда гладкая облицовка теперь крошилась под пальцами. Вода едва покрывала дно – мутная, с ряской по краям и плёночкой тины, переливающейся болезненно‑зелёными разводами. Лира провела рукой над поверхностью, словно пытаясь уловить в ней отголоски жизни, – едва заметное тепло, дрожь энергии, намёк на магию.

Но ничего не было.

– Ничего, – вздохнула она, опуская руку. Капля воды сорвалась с пальцев и упала в колодец с тихим, безнадёжным звуком. – Даже магия ушла отсюда.

Эля опустила глаза, нервно теребя край фартука. Её обычно румяное лицо выглядело бледным в тени старого дерева.

– Говорят, раньше колодец питал всю ферму, – прошептала она. – Вода была такой чистой, что в ней можно было увидеть звёзды. А теперь…

Лира не дала ей закончить. Что‑то шевельнулось в глубине сознания – не её памяти, а словно эхо чужих воспоминаний, приглушённых временем, но всё ещё живых. Перед внутренним взором вспыхнули образы:

круглый сад, окружённый высокими камнями с выветренными узорами;

колодец, чьи воды переливались всеми цветами радуги – то алыми, как пламя, то лазурными, как небо, то золотистыми, как мёд;

растения с серебристыми листьями, мягко светящиеся в полумраке, будто впитавшие свет невидимого солнца.

– Тайный сад, – произнесла она вдруг, и слова прозвучали не как догадка, а как воспоминание, вырвавшееся на свободу.

– Что? – Эля вздрогнула, будто её окликнули из сна. – Госпожа, вы о чём?

Лира сама не могла объяснить, откуда взялись эти образы. Они не были её собственными – и в то же время казались до боли знакомыми, будто она видела их сотни раз в детских снах.

– Я вспомнила, – сказала она, и голос её окреп. – Или… не я. Но я знаю, что есть место, где растёт живая вода. Матушка… она ходила туда. Каждую луну. Приносила семена, читала заклинания. Говорила, что сад – это сердце «Серебряной росы».

Её взгляд устремился куда‑то сквозь развалины колодца, сквозь заросшие тропы, будто она уже видела тот скрытый уголок.

– Вы о чём, госпожа? – Эля нервно поправила фартук, оглядываясь на заброшенные постройки. – Тайный сад… Я всегда думала, это просто старая сказка. Матушка иногда упоминала его в разговорах, но никто из слуг никогда не видел.

– Он существует, – твёрдо сказала Лира, поворачиваясь к служанке. В её глазах горел огонь, которого Эля не видела уже давно. – Я знаю это. И мы его найдём. Сейчас.

Эля колебалась. В её взгляде читался страх – не перед неизвестностью, а перед надеждой. Слишком долго ферма угасала, слишком часто обещания лучшего завтра оборачивались горьким разочарованием.

– Но даже если он правда есть… – тихо продолжила она, понизив голос, – путь туда давно зарос. Маркус говорит, что лет десять назад пытался пройти – не смог. Говорит, будто сама земля не хочет, чтобы кто‑то входил. Ветки сами сплетаются, корни поднимаются, словно живые.

Она оглянулась на густые заросли за теплицей, где тёмные силуэты кустов казались почти угрожающими в утреннем тумане.

– А ещё… – Эля запнулась, – там всегда тихо. Слишком тихо. Ни птиц, ни насекомых. Будто место это… спит. Или ждёт.

Лира сделала шаг вперёд, глядя в ту же сторону:

– Земля не хочет, чтобы входили чужие, – возразила Лира, уже шагая к зарослям за теплицей. – Но я – не чужая. Я – её наследница. Именно поэтому мы должны туда попасть. Если сад спит – мы его разбудим.

Они двинулись через заброшенные угодья. Лира шла впереди, ведомая внутренним компасом, который вдруг пробудился в ней. За теплицей, чьи стеклянные рёбра наполовину обрушились, начиналась густая чаща: переплетённые ветви, колючий кустарник, высокие сорняки, будто природа намеренно скрывала это место от посторонних глаз.

– Здесь, – сказала Лира, останавливаясь перед стеной из переплетённых лоз.

Эля с сомнением посмотрела на непроходимую чащу:

– Даже если он тут, как мы проберёмся? Это же… это как в сказке про заколдованный лес.

Лира шагнула вперёд, раздвигая ветви. Колючки царапали руки, цеплялись за платье, но она не замечала боли. Где‑то глубоко внутри звучало: «Ближе. Ещё ближе».

Она двигалась не наугад – её пальцы сами находили проходы между ветвями, будто кто‑то невидимый прокладывал ей путь. Эля шла следом, то и дело охая, когда очередная ветка хлестала по лицу, но не отставала.

Наконец заросли расступились.

Перед ними открылся небольшой, идеально круглый участок земли, окружённый высокими камнями с выветренными узорами. В центре – колодец, но не такой, как на ферме. Его сруб был сложен из гладких, отполированных водой камней, а вода внутри переливалась всеми цветами радуги.

Вокруг колодца росли растения с серебристыми листьями, которые мягко светились в полумраке, словно впитывали и отражали невидимый свет. Их тонкие стебли колыхались без ветра, будто дышали.

На одном из камней у колодца был выгравирован символ: переплетённые нити, образующие сложный узор, в центре которого застыла капля росы.

Лира медленно подошла ближе. Воздух здесь был иным – гуще, насыщеннее, будто каждый вдох наполнял тело новой силой. Она протянула руку и коснулась воды.

На миг её пальцы вспыхнули перламутром – не обжигающе, а нежно, как отблеск луны на воде.

– О боги… – выдохнула Эля, прижимая ладони к губам. – Так делала только ваша матушка. Она называла это «живая вода». Говорила, что она помнит всё – и может пробудить то, что спит.

Лира не отрывала взгляда от переливающейся глади колодца. Перед её внутренним взором, словно ожившие картины из забытого сна, накатывали волнами смутные образы: вот руки матери, нежные и уверенные, опускают в воду крохотные семена, и каждое прикосновение рождает лёгкое сияние; вот тихий, мерный шёпот заклинания, от которого серебристые листья вокруг начинают светиться всё ярче, будто впитывая в себя невидимый свет; а потом – глубокое, почти осязаемое ощущение, будто сама земля дышит в такт её пульсу, связывая воедино всё живое.

– Она приходила сюда каждую луну, – тихо, почти благоговейно продолжила Эля, глядя на колодец. – Поливала растения этой водой, читала древние слова. Говорила, что тайный сад – это сердце «Серебряной росы». Пока он жив, ферма не умрёт.

Лира медленно опустила ладонь в воду снова. На этот раз перламутровое свечение разлилось по всей руке, мягко поднимаясь к плечу. Оно не обжигало, не пугало – напротив, наполняло глубоким, успокаивающим теплом, словно сама жизнь стекала по венам, пробуждая что‑то давно забытое.

– Значит, – произнесла она, поднимая глаза на Элю, и в её взгляде горела непоколебимая решимость, – мы вернём ему силу.

В тот же миг по тайному саду пронёсся лёгкий ветер. Листья растений зазвенели – негромко, но отчётливо, будто тысячи крошечных колокольчиков отозвались на её слова. Звук был чистым, живым, словно сам сад вздохнул с облегчением.

Вечер опустился на «Серебряную росу» тихо, почти незаметно. Лира и Эля вернулись в дом, когда солнце уже коснулось горизонта, окрасив руины фермы в золотисто‑розовые тона. В воздухе витал свежий запах земли и отдалённый аромат цветущих трав – будто сам тайный сад посылал им прощальный привет.

– Пора ужинать, – мягко напомнила Эля, глядя, как Лира задерживается у окна. – Я приготовила немного овощей и хлеб. Не богато, но сытно.

Они прошли в небольшую столовую – когда‑то парадную, а теперь скромно обставленную. Стол из тёмного дуба сохранил следы былой роскоши: резные ножки, инкрустацию по краю, но скатерть была простой, домотканой, а посуда – скромной, без позолоты и узоров.

Эля поставила на стол глиняную миску с тушёными корнеплодами, корзинку с тёплым хлебом и кружку травяного отвара. Движения её были размеренными, почти ритуальными – так, вероятно, она накрывала стол для хозяйки годами.

– Спасибо, – тихо сказала Лира, садясь. – Ты всегда знаешь, что нужно.

– Просто стараюсь, – улыбнулась Эля, разливая отвар. – Матушка ваша говорила: даже в самые тёмные времена нельзя забывать о простых радостях. Еда, тепло, разговор… Это держит нас на плаву.

За ужином говорили мало. Лира прислушивалась к себе, к тому странному теплу, что всё ещё растекалось по руке. Вкус овощей показался ей неожиданно ярким – словно пробудилась забытая способность ощущать нюансы, которые раньше ускользали. Хлеб был плотным, с хрустящей корочкой, а отвар – терпким, с нотками мяты и зверобоя.

– Всё очень вкусно, – наконец произнесла Лира, отодвигая тарелку. – Даже не думала, что так проголодалась.

– Это земля благодарит вас, – неожиданно сказала Эля, собирая посуду. – Она чувствует, когда в сердце есть намерение.

Лира подняла взгляд:

– Ты веришь, что у нас получится?

Эля замерла у двери, обернулась. В её глазах больше не было страха – только тихая, упрямая вера.

– Я верю, что вы не одна. А это уже много.

Оставшись одна, Лира долго стояла у окна, глядя на тёмные очертания сада. Её рука всё ещё сохраняла лёгкое тепло от соприкосновения с живой водой, а в голове крутились обрывки воспоминаний – или видений? – о том, как её мать совершала здесь свои ритуалы.

Перед сном Лира записала в дневнике:

«Сегодня я впервые почувствовала связь с этим местом. Не как с руинами, а как с живым организмом, который просто спит.

Живая вода в тайном саду – не просто легенда. Она реальна. И она откликнулась на моё прикосновение. Что это значит? Не знаю. Но я чувствую, как что‑то внутри меня просыпается.

Эля боится надеяться. И я понимаю её страх. Слишком много обещаний обернулись пустотой. Но сегодня я видела, как листья зазвенели в ответ на мои слова. Это не совпадение. Это знак.

Завтра я начну искать способ восстановить колодец. Нужно понять, как пробудить его силу. И как защитить сад от тех, кто может захотеть использовать его во зло.

Я не Эвелина. Но, возможно, именно мне суждено продолжить её дело».

Она закрыла дневник, задула свечу и легла. В темноте её рука невольно потянулась к груди – там, под тканью ночной сорочки, всё ещё теплилось то самое тепло, словно крошечный огонёк, зажжённый живой водой.

За окном, в глубине сада, тихо звенели листья – будто кто‑то невидимый напевал колыбельную, оберегая её сон.

Глава 5. Нежданные гости

Утро выдалось тихим – настолько тихим, что каждый скрип половиц в старом доме звучал как предупреждение.

Лира замерла на крыльце, прищурившись от утреннего солнца. Фигура на дороге казалась смутно знакомой – широкая поступь, простая льняная рубаха, мешок за плечами… Но лицо расплывалось в памяти, словно отражение в рябой воде.

– Это… Алан? – неуверенно произнесла она, скорее спрашивая саму себя.

– Ох, так вы не помните? – тут же откликнулась стоявшая рядом Эля. – Конечно, вы ведь почти не бывали здесь в последние годы. Это Алан Вестор, из Нижней долины. Он ещё при матушке вашей частенько наведывался – то семена привезёт, то советом поможет. Она его очень ценила.

Лира напрягла память. В сознании вспыхнули обрывочные картины: ярмарка, густой запах жареных пирожков и конского пота, чей‑то низкий голос: «Эвелина, эти семена выдержат даже засуху – испытано». Потом – летний полдень, тень под дубом, женщина в светлом платье (мать?) и мужчина в льняной рубахе, склонившиеся над картой полей. И ещё – далёкий разговор сквозь полусон: «Алан снова принёс новые сорта бобов. Говорит, в его долине они дали тройной урожай…»

Но лица не было. Только ощущение – надёжности, как от старого дерева с глубокими корнями.

– Он знал вашу матушку лучше многих, – продолжила Эля тише. – Не из тех, кто льстит или ждёт награды. Если пришёл – значит, дело серьёзное.

Лира невольно поправила волосы, чувствуя, как внутри растёт странное смущение. Она не могла вспомнить Алана, но её тело словно узнавало его: плечи расслабились, дыхание стало ровнее, будто рядом оказался кто‑то, кому можно доверять без слов.

Когда он подошёл ближе, она наконец разглядела черты: широкие скулы, тронутые загаром; глаза – светло‑карие, с золотыми крапинками, как у человека, привыкшего смотреть на солнце; шрам над левой бровью, тонкий, будто след от пера.

Он остановился в трёх шагах, слегка склонил голову – без подобострастия, но с уважением:

– Госпожа Эвелина. Простите, что без предупреждения. Но я… – он запнулся, и в этом мгновении нерешительности она вдруг увидела то, что не смогла вспомнить: теплоту. – Я знал вашу матушку. И не мог не прийти, когда услышал, что «Серебряная роса» в беде.

Его голос – низкий, с лёгкой хрипотцой, как у того, кто часто кричит на ветру, – окончательно сложил мозаику. Лира сделала шаг вперёд:

– Алан. Спасибо, что пришли.

И хотя она всё ещё не могла восстановить в памяти их прошлые встречи, в груди разливалось странное чувство: она знала его не разумом, а сердцем. Как знают запах родного дома или звук шагов близкого человека в темноте.

– Знаю, вам тяжело, – сказал он прямо, опуская мешок у ступеней. Звук рассыпающихся семян глухо зашуршал сквозь ткань. – Возьмите. Это семена раннего ячменя и лунной травы. Отдадите, когда сможете.

Лира хотела было возразить, но он остановил её лёгким движением ладони:

– Это не милость. Это помощь соседу. «Серебряная роса» не должна умереть. Я помню, как ваша матушка помогала нам, когда у нас падёж скота был. Теперь моя очередь.

В его голосе звучала простая, бесхитростная твёрдость – не приказ, не снисхождение, а твёрдое убеждение человека, который живёт по законам взаимовыручки. Он не ждал благодарностей, не искал выгоды – просто делал то, что считал правильным.

Пока Лира пыталась найти слова, за спиной Алана возникла другая фигура – словно вырезанная из тени. Высокий, стройный, с изящной осанкой, он двигался так плавно, что казалось, будто не шагает, а скользит по земле.

На нём был длинный плащ из тонкой шерсти, расшитый серебряной нитью – узоры переливались на солнце, словно живые. Под плащом угадывался камзол из тёмного бархата, а на руках – перчатки тонкой выделки. Его обувь – высокие сапоги из лаковой кожи – блестела, будто только что отполированная.

Но больше всего поражали его глаза – светлые, почти прозрачные, с вертикальным разрезом зрачка, как у хищной птицы. Когда он улыбнулся, в уголках рта появились едва заметные ямочки, но улыбка не коснулась глаз.

– Слышал, у вас проблемы с магией, – произнёс он, и голос его звучал как лезвие, обёрнутое бархатом. – Могу помочь… за услугу.

Лира невольно напряглась. В его взгляде было что‑то хищное – будто он уже просчитал все ходы наперёд, оценивая её, ферму, тайный сад. Когда его глаза скользнули в сторону заросших тропинок, ведущих к

скрытому колодцу, она почувствовала ледяной укол тревоги: он знает о колодце.

– Кто вы? – спросила она прямо, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Кайл слегка склонил голову, будто наслаждаясь её настороженностью:

– Кайл Верлен, странствующий знаток древних искусств. Я много путешествовал, изучал забытые знания. И,

признаться, не мог пройти мимо места, где ещё теплится искорка настоящей магии.

Он сделал шаг вперёд, и Лира уловила тонкий аромат – смесь сандала, ладана и чего‑то металлического, как запах молний перед грозой.

– Помощь всегда имеет цену, – холодно ответила она. – Какова ваша?

Кайл рассмеялся – легко, почти весело, но в этом смехе не было тепла.

– О, ничего экстраординарного. Лишь небольшая услуга. Скажем… доступ к кое‑каким знаниям. Или к местам, куда другие не могут войти.

Алан нахмурился, но промолчал. Эля, стоявшая за спиной Лиры, незаметно сжала кулаки, её глаза метали молнии.

– Я подумаю, – сказала Лира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Спасибо за семена, Алан. А вам, Кайл… пока не нужно ничего решать.

Оба гостя удалились – Алан с неспешной уверенностью человека, который знает, что сделал всё, что мог, Кайл с грацией хищника, отступившего лишь на время.

Лира и Эля перенесли мешок в восточное крыло дома – в старую кладовую, давно заброшенную и позабытую. Помещение дышало тишиной и запустением: полки опутала паутина, в углах скопилась пыль, а на полу темнели призрачные следы от когда‑то стоявших здесь сундуков. Но именно это место, удалённое от сырости и прямых солнечных лучей, подходило для хранения семян лучше всего.

– Надо проверить, целы ли лари, – озабоченно проговорила Эля, проводя ладонью по крышке одного из деревянных ящиков. Её пальцы ощутили шероховатость старого дерева. – Если доски рассохлись, семена могут отсыреть.

Осторожно вскрыв мешок, они приступили к пересыпке семян в подготовленные ёмкости. Лира не могла скрыть удивления перед их разнообразием. Вот мелкие, словно бисер, зёрна лунной травы – серебристо‑серые, с едва уловимым перламутровым отливом. Рядом – округлые, тёмно‑коричневые семена раннего ячменя, плотные и увесистые. А в отдельном мешочке продолговатые, с узорчатой поверхностью, семена огненного гороха – редкого сорта, способного, по слухам, прорастать даже на самой скудной почве.

Каждое семя Лира брала в ладонь с почти благоговейной осторожностью, словно пытаясь уловить в нём отголосок жизни, обещание будущего урожая. В этих крошечных зёрнах таилась невероятная сила – способность превратить пустошь в цветущее поле.

– Вот этот ларь ещё крепок, – констатировала Эля, постучав по дереву и прислушавшись к чистому, твёрдому звуку. – А здесь надо подлатать – щели видны.

Они принялись аккуратно распределять семена по ящикам, прокладывая между ними листы сухой пергаментной бумаги. Лира лично проверила каждый ларь на герметичность, тщательно ощупывая стыки и углы. По совету Эли она разложила по углам пучки сушёной полыни – надёжного защитника от сырости и вредителей.

– Теперь главное – не забыть, что и где лежит, – сказала Лира, доставая блокнот. Она погрузилась в составление подробного списка: аккуратно выписала названия культур, указала количество, отметила предполагаемые сроки посева. Рядом сделала пометки о том, какие семена требуют особой подготовки – замачивания или прогревания, – а какие можно сеять сразу.

Закончив, она с удовлетворением закрыла последний ларь и провела ладонью по его гладкой крышке.

– Здесь они будут в безопасности. И когда придёт время, мы их посадим. Каждый до единого.

Эля кивнула, задумчиво глядя на аккуратно расставленные ящики.

– Ваша матушка всегда говорила: «Семена – это не просто зёрна. Это обещания земли».

Лира улыбнулась. В этот момент она ощутила странную, почти мистическую связь с матерью – не через смутные воспоминания, а через это простое, почти ритуальное действие: сберечь то, что может дать жизнь.

Перед уходом из кладовой Лира задержалась у двери, окинув взглядом ряды ларей. В полумраке помещения они казались настоящими сундуками с сокровищами – но не с золотыми монетами и драгоценными камнями, а с крошечными зародышами будущего, с обещаниями грядущих урожаев и возрождения «Серебряной росы».

Вечером, когда звёзды рассыпались по небу, как забытые бриллианты, Лира сидела у окна с дневником. Перо скользило по бумаге, выводя неровные строки:

«Я не Эвелина. Но, кажется, эта ферма – мой шанс понять, кто я теперь. Почему этот мир так похож на сон, который я видела в детстве? Почему в нём есть места, где вода переливается всеми цветами радуги, а растения поют без голоса?

Алан пришёл с семенами – с надеждой. Его руки пахнут землёй и потом, а в глазах – искренность, которую не подделать. Он верит в простые истины: помочь соседу, сохранить землю, не дать ей умереть.

Кайл пришёл с предложением – с тенью угрозы. Его плащ пахнет далёкими странами, а взгляд пронзает, как остриё. Он знает больше, чем говорит. И он определённо знает о тайном саду.

Кто из них прав? Кто из них видит истинную суть этого места?

Тайный сад жив. Значит, жива и я. И пока я чувствую это тепло в ладонях, пока слышу шёпот листьев, я не сдамся».

Она закрыла дневник и подняла взгляд на звёзды. Где‑то вдали, в глубине сада, серебристые листья шевельнулись, будто отвечая ей.

Глава 6. Магия, которая не слушается

Лира стояла перед магической печью – массивной, вытесанной из тёмно‑зелёного камня с прожилками малахита, отчего поверхность переливалась приглушёнными изумрудными отблесками. По бокам печи вились рунические узоры, искусно врезанные в камень: они казались живыми – будто тонкие лианы с крошечными листочками, медленно ползущие вверх по гранитам. В некоторых углублениях ещё мерцал остаточный магический свет, словно там тлели угольки далёких звёзд.

На кухонном столе лежал потрёпанный дневник Селестины – кожаная обложка потрескалась от времени, края страниц пожелтели и слегка загнулись. Лира вновь пробежала глазами по строчкам, выведенным чётким, собранным почерком матери: «Достаточно коснуться верхнего символа – и огонь разгорится. Не прилагай силы – магия отвечает на лёгкое прикосновение, как цветок на тепло ладони».

Лира медленно выдохнула, стараясь унять лёгкое дрожание в пальцах. Она протянула руку к печи. Кончик указательного пальца замер в дюйме от выпуклой руны – круглой, с извилистым узором внутри, напоминавшим завихрение пламени. Камень под рукой оказался неожиданно тёплым, почти пульсирующим.

Едва её кожа коснулась руны, печь глухо загудела – негромко, но ощутимо, словно внутри пробудился древний механизм, десятилетиями ждавший этого прикосновения. Вибрация прошла по каменным бокам, заставляя руны вспыхивать одна за другой: сначала бледно‑голубая у основания, затем янтарная посередине, а следом – алая на самом верху.

Из сопел по бокам печи с резким шипением вырвался столб пламени. Языки огня, неестественно яркие, почти фиолетовые на кончиках, ударили прямо в подвесную чугунную кастрюлю с перловой кашей. Посуда дёрнулась, словно её схватила невидимая рука, зависла в воздухе на долю секунды – и вдруг с оглушительным грохотом взорвалась.

Осколки чугуна брызнули в разные стороны (к счастью, магические – они растворились в воздухе, не причинив вреда), а содержимое кастрюли превратилось в настоящий ливень: горячие комья перловки, ещё

недавно мирно томившиеся в молоке, разлетелись по всей кухне. Одни прилипли к деревянным полкам, другие шлёпнулись на столешницу, оставив липкие пятна, третьи осыпали Лиру – горячая каша попала на плечо, прилипла к волосам, капнула за воротник.

В воздухе мгновенно разлился густой запах подгоревшего зерна, смешанный с острым ароматом перегретой магии – как если бы кто‑то зажёг пучок сухих трав с резким, почти металлическим привкусом. Дым, сизый и плотный, пополз к потолку, закручиваясь причудливыми кольцами.

Лира отшатнулась, инстинктивно прикрывая лицо руками. Её сердце колотилось где‑то в горле, а в ушах ещё стоял отзвук этого странного, почти звериного рыка печи – будто она не зажглась, а разозлилась.

В тот же миг в дверь ворвалась Эля, зажимая нос от едкого дыма:

– Госпожа! Вы опять пытались готовить?!

Лира вытерла лицо краем фартука, оставляя на ткани мутные разводы.

– Я просто хотела нормальный завтрак… – пробормотала она, оглядывая разгром. Полки в пятнах каши, на полу – словно после бомбёжки, а в воздухе висит густой запах подгоревшего зерна и магического перекала.

Эля окинула картину взглядом, вздохнула – не укоризненно, а скорее с тихой усталостью – и направилась к шкафу. Достала чистый фартук, полотенце и небольшую щётку.

– Давайте я покажу, как активировать печь без спецэффектов. Только, умоляю, не трогайте красную руну. Это «режим вулкана». Его ваша матушка использовала, только когда нужно было за час выплавить три котла зелья. А для каши… ну, вы видели.

Она подошла к печи, мягко провела пальцами по камню, нащупывая едва заметные впадины между рунами.

– Вот эта, бледно‑голубая – «тихий огонь». Эта, с завитушкой, – «подогрев». А эту, с точкой в центре, нажимайте, если хотите, чтобы еда сама перемешивалась.

Лира внимательно следила за её движениями, запоминая последовательность.

– А почему печь так реагирует на меня? – спросила она, всё ещё ощущая на коже липкие следы неудавшегося завтрака.

– Потому что она помнит вашу матушку, – просто ответила Эля. – Печь – не просто камень и чары. Она чувствует, кто к ней подходит. Она говорила с ней, как с живым существом. А вы… вы пока только приказы отдаёте. Попробуйте попросить.

Лира на мгновение замерла. Затем медленно приблизилась к печи, положила ладонь на тёплый камень и тихо, почти шёпотом, произнесла:

– Пожалуйста. Помоги мне. Я хочу научиться.

Печь ответила не сразу. Сначала едва уловимо дрогнула, затем издала низкий, почти музыкальный гул. Руны засветились мягким, ровным светом – не ослепительным пламенем, а тёплым сиянием, как от углей в камине.

– Видите? – улыбнулась Эля. – Она вас услышала. Теперь давайте попробуем ещё раз. Только на этот раз – без спешки.

Они вместе подготовили новую порцию каши, аккуратно выставили руны, и печь послушно поддержала ровный, тихий огонь. Через полчаса на столе стояла дымящаяся миска с идеально сваренной кашей – ароматной, рассыпчатой, без единого пригоревшего зёрнышка.

– Получилось… – прошептала Лира, глядя на блюдо с нескрываемым удивлением.

– Получилось, – подтвердила Эля, ставя на стол мёд и сушёные ягоды. – Магия – это не только символы и заклинания. Это доверие. И терпение.

Лира кивнула, беря ложку. В этот раз завтрак действительно был нормальным – и впервые за долгое время она почувствовала, что шагнула чуть ближе к тому, чтобы понять: как жить в мире, где камни умеют слушать, а огонь откликается на просьбу.

Глава 7. Новый наряд – новый подход

Лира стояла перед зеркалом в своей спальне, разглядывая длинное платье – наряд, который ещё вчера казался ей воплощением «надлежащего облика хозяйки усадьбы». Но воспоминания о юбке, зацепившейся за ступеньку, путанице подола под ногами, едва не стоившей ей нескольких падений, вызывали дрожь.

Она провела рукой по жёсткому каркасу корсета, ощущая, как тонкие металлические косточки впиваются в бока. «Как в доспехах, – подумала она с досадой. – Только вместо защиты – одно ограничение».

Вечером, разбирая старые вещи в шкафу, она наткнулась на простое платье служанки – из плотного льна, без изысков, но с намёком на изящество: кружевные манжеты, аккуратная строчка по лифу. И в этот момент пришло решение: нужно найти баланс.

Утром Лира сразу преступила к исполнению задуманного.

Она развернула старое платье на широком дубовом столе в швейной комнате – тусклый утренний свет из узкого окна падал на ткань, высвечивая каждую нитку. Платье было добротное, из плотного льна, но чересчур длинное и мешковатое: явно сшито для женщины постарше и покрупнее.

Лира обошла вокруг стола, оценивая крой. В голове уже сложился план: укоротить, сузить по талии, добавить изящества, сохранив практичность. «Компромисс», – повторила она про себя, доставая из резного ящичка ножницы, иголки и катушку тонких шёлковых ниток.

Лира приколола платье к столу булавками, чтобы не съезжало, и тщательно измерила нужную длину – на ладонь выше щиколотки, чтобы не цепляться за ступеньки и траву. Меловым карандашом провела ровную линию по кругу, затем аккуратно обрезала лишнюю ткань. Край подола обработала мелкой зигзагообразной строчкой – так он не будет осыпаться, но останется гибким.

Следующий шаг – сузить платье по талии. Лира распорола старые швы на боках, сняла мерки со своей фигуры и наметила новые линии. Работала медленно, примеряя платье каждые десять минут: сначала наметила булавками, потом прошила временными стежками, проверяя посадку. Лишь убедившись, что платье облегает талию мягко, но не туго, закрепила швы постоянной строчкой – мелкой, почти незаметной.

Широкие рукава тоже требовали переделки. Лира собрала их у запястья мелкими сборками, зафиксировав кружевной манжет – так они не будут мешать при работе, но сохранят женственный вид. Декольте слегка углубила, добавив V‑образный вырез, обрамлённый узким кружевом. Это придало платью лёгкость, не нарушая приличий.

Теперь наступил самый приятный этап – превращение простого рабочего платья в нечто по‑настоящему своё. Лира разложила на столе остатки ткани и старые кружева, придирчиво разглядывая каждый кусочек. В её воображении уже сложились очертания тех деталей, что придадут платью особое очарование.

Она аккуратно выкроила ажурные вставки для боков лифа – тонкие, словно паутинки, но достаточно прочные, чтобы выдержать ежедневную носку. Затем отрезала узкую полоску кружев для линии талии – та должна была стать изящной границей между облегающим лифом и свободной юбкой. Наконец, наметила крошечные розетки для плеч – миниатюрные, но выразительные акценты, которые оживят силуэт.

Каждое украшение Лира пришивала вручную, с почти ритуальной сосредоточенностью. Стежок за стежком, терпеливо и бережно, она укладывала кружева так, чтобы они легли идеально ровно, не стягивая основную ткань. Пальцы ловко орудовали иглой, выводя мельчайшие петли, а взгляд то и дело оценивал результат – достаточно ли гармонично смотрится узор, не нарушает ли он баланс.

Когда декоративные элементы заняли свои места, Лира перешла к завершающей стадии. Внутреннюю сторону платья она тщательно обработала мягкой бейкой – широкой полоской ткани, подогнутой и аккуратно прошитой по краям. Это было важно: никакие швы не должны были натирать кожу или доставлять дискомфорт при долгой работе. Каждый внутренний край теперь был защищён, сглажен, превращён в незаметный, но надёжный барьер.

В конце она встряхнула платье, любуясь игрой света на кружевах, ощущая под пальцами приятную гладкость обработанных швов. Теперь это был не просто перешитый наряд – это стало её заявление, её маленький манифест: практичность может быть изящной, а труд – красивым.

– Выглядите… иначе, – заметила Эля, входя в комнату. В её взгляде мелькнуло одобрение, но и лёгкая тревога. – Не боитесь, что соседи заговорят?

– Боюсь, – честно ответила Лира, застёгивая последнюю пуговицу. – Но ещё больше боюсь, что однажды действительно не успею добежать до кухни, пока здесь всё пойдёт прахом.

Эля улыбнулась, ставя поднос на столик:

– Матушка ваша иногда надевала рабочий камзол, когда нужно было проверить посевы до рассвета. Говорила: «Настоящую леди видно не по юбкам, а по тому, как она держит слово».

Лира провела ладонью по гладкой ткани перешитого платья. В нём было что‑то от прежней роскоши – те же тонкие кружева, тот же элегантный силуэт, – но теперь оно подчинялось ей, а не диктовало правила.

На завтрак она спустилась без приключений. Ступеньки больше не казались ловушкой, подол не путался в ногах, а движения стали увереннее. В столовой уже ждал Маркус – он поднял взгляд, заметил её наряд и на

секунду замер с ложкой в руке.

– Ну что, – улыбнулась Лира, – теперь я не рискую сжечь ферму?

– Пока нет, – сдержанно ответил он, но в уголках глаз появились смешливые морщинки. – Хотя, если честно, я бы предпочёл видеть вас в кожаных штанах и рубахе. В поле так удобнее.

– В следующий раз, – пообещала она, наливая себе чай. – Но сначала нужно убедить местных дам, что я не сошла с ума.

Маркус хмыкнул, но промолчал. Несколько секунд в комнате стояла уютная тишина, нарушаемая лишь звоном чайной посуды. Затем он отложил ложку и, чуть понизив голос, произнёс:

– Госпожа, есть ещё один вопрос… Механизм орошения в восточной теплице снова барахлит. Вчера вечером вода шла то слишком сильно, то вовсе переставала. Если так пойдёт дальше, рассада перца может погибнуть.

Лира поставила чашку на стол, мгновенно сосредоточившись:

– Опять? Ты же говорил, что его чинили месяц назад.

– То‑то и оно, – кивнул Маркус. – Похоже, дело не в трубках и не в клапанах. Сам механизм, тот, что с шестерёнками и магическим кристаллом… Он будто «забывает», как работать. Нужно звать гнома‑механика. Только они разбираются в таких тонкостях.

– Гнома? – Лира невольно улыбнулась. – Ты говоришь так, будто они на каждом углу сидят.

– Не на каждом, – серьёзно ответил Маркус, – но в трёх долинах отсюда живёт мастер Боргрин. Он уже дважды помогал нам. Правда, берёт дорого и ворчит без умолку, но дело знает.

– Тогда нужно его вызвать, – решила Лира. – Если теплица выйдет из строя, мы потеряем половину урожая.

– Я могу отправить весточку сегодня же, – предложил Маркус. – Но предупреждаю: Боргрин любит, чтобы всё было по правилам. И чтобы к его приходу подготовили не только механизм, но и крепкий кофе с ореховым печеньем.

– Значит, будет ему кофе и печенье, – рассмеялась Лира. – Пусть только починит эту упрямую машину.

– Ещё он, бывает, требует, чтобы во время работы никто не стоял над душой, – добавил Маркус с хитрой улыбкой. – Так что вам, госпожа, придётся на время покинуть теплицу.

– О, это я как‑нибудь переживу, – махнула рукой Лира. – Главное, чтобы рассада осталась жива.

– Кстати, Маркус, – Лира чуть помедлила, словно только сейчас осознав нечто важное. – Откуда вообще взялась эта рассада в восточной теплице? Когда я приехала, всё было в запустении, но там… там уже росли перцы, томаты, какие‑то травы. Кто их высадил?

Маркус отложил ложку, задумчиво провёл ладонью по краю стола.

– Это ещё со времён старого хозяина, – начал он. – Господин Эвальд, отец вашей матушки… Он увлекался редкими сортами. Каждый год выписывал семена из дальних земель – то из южных долин, то с горных ферм. Говорил, что хочет создать «сад будущего», где будут расти растения, способные выдерживать и засуху, и холода.

Лира подалась вперёд, ловя каждое слово:

– И он сам этим занимался?

– О, ещё как! – в глазах Маркуса мелькнула тёплая усмешка. – Бывало, встанет на рассвете, наденет старый кожаный фартук и идёт в теплицу. Там у него был особый уголок – с табличками, с записями… Он отмечал, как всходят семена, как реагируют на разные составы почвы. Иногда звал меня помочь – то подпорки поставить, то систему полива отрегулировать.

– А почему теплица оказалась заброшенной?

– После его исчезновения всё пошло наперекосяк. Матушка ваша, госпожа Селестина, была больше занята делами усадьбы – налоги, арендаторы, торговля. Да и здоровье её подводило. А работники… – Маркус вздохнул. – Скажем так, не все понимали ценность этих экспериментов. Кто‑то считал, что это «блажь покойного господина», кто‑то просто боялся трогать незнакомые растения. Вот и получилось, что теплица стояла без присмотра.

– Но рассада выжила, – тихо произнесла Лира, вспоминая поникшие, но всё ещё зелёные стебли.

– Выжила, – кивнул Маркус. – И знаете, я думаю, это не случайно. Эти растения… они будто ждали вас.

Лира невольно улыбнулась:

– Ты стал поэтом, Маркус.

– Просто говорю, что вижу, – он пожал плечами. – А ещё вижу, что если Боргрин починит механизм, у нас будет шанс спасти не только рассаду, но и задумку вашего деда. Может, даже развить её.

– Значит, нужно сделать всё правильно, – твёрдо сказала Лира. – Отправь весточку гному. И проследи, чтобы к его приходу в теплице было чисто, а кофе – крепким.

– Будет сделано, госпожа, – Маркус поднялся, уже собираясь уйти, но на пороге обернулся: – И да… если захотите заглянуть в старые записи господина Эвальда – они в дальнем шкафу библиотеки. Там и схемы теплицы, и списки семян, и даже заметки о том, как он настраивал магический кристалл.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Лира. – Это может оказаться самым ценным подарком.

Практичность обновлённого платья раскрылась уже в первые часы нового дня. Лира двигалась по усадьбе с непривычной лёгкостью, словно сбросила невидимые оковы. В теплицах, где прежде каждая ржавая скоба грозила разорвать пышный подол, она теперь свободно наклонялась, проверяла ростки и аккуратно подвязывала побеги – ни одна нитка не зацепилась, ни один шов не натянулся.

В кладовой, среди тесно расставленных ящиков и бочек, платье не превращалось в помеху: Лира легко проскальзывала между узкими проходами, приседала, чтобы проверить нижние полки, вытягивалась вверх за высокими банками – и всё это без необходимости одергивать юбку или распутывать кружева. Каждое движение получалось естественным, выверенным, будто она наконец нашла верный ритм в этом пространстве.

А когда пришла пора помочь Эле переставить тяжёлые горшки с рассадой, Лира с радостью отметила: платье не путается в ногах, не мешает держать равновесие, не стесняет размаха рук. Она поднимала и переносила ёмкости с землёй уверенно, чувствуя, как ткань послушно следует за каждым движением, а не борется с ним.

К вечеру, снимая платье, Лира замерла на мгновение, прислушиваясь к собственным ощущениям. Ни следа раздражения от натирающей ткани, ни досады из‑за застрявшего подола, ни тех бесконечных минут, которые раньше уходили на то, чтобы привести в порядок сбившиеся кружева. Всё было… просто. Комфортно. Словно она наконец надела ту одежду, которая создана именно для неё – для её дел, её темпа, её жизни здесь, в «Серебряной росе».

Когда стемнело, Лира устроилась в кресле у камина с дневником матери. Эля принесла шерстяной плед и чашку мятного отвара.

– Я всё думаю, – тихо сказала Лира, глядя на пляшущие языки пламени, – почему мы так цепляемся за эти правила? За платья, за манеры, за то, как «должно» выглядеть управление фермой?

Эля села напротив, сложив руки на коленях:

– Потому что это – нить, связывающая нас с прошлым. Матушка ваша носила роскошные наряды на приёмы, но в тот же вечер могла выйти в поле в старом фартуке. Она говорила: «Форма – это маска для чужих глаз. Суть – то, что ты делаешь».

Лира кивнула, вспоминая, как легко ей сегодня работалось.

– Значит, я нашла свой компромисс. Платье с кружевами, но без кринолина. Леди – но не беспомощная.

– И это, – улыбнулась Эля, – уже победа.

В ту ночь Лира заснула с ощущением тихой уверенности. Она всё ещё не знала, кто она на самом деле, но впервые за долгое время почувствовала: она на верном пути. Даже если этот путь начинается с перешитого платья.

Глава 8. Семена сомнений

Утро выдалось ветреным – листья на деревьях шелестели, будто перешёптывались, а в воздухе пахло близкой грозой. Лира уже стояла у восточной теплицы, когда на тропинке показался невысокий коренастый силуэт.

– Боргрин? – спросила она, узнавая гнома‑механика по широкой кожаной сумке и характерной походке: твёрдой, чуть подпрыгивающей, словно он проверял землю на прочность.

Гном остановился в шаге от неё, прищурился, оценивая механизм орошения – ту самую упрямую конструкцию из медных трубок, шестерёнок и магического кристалла, что уже неделю капризничала, то заливая рассаду, то отказываясь подавать воду.

– Ну‑с, посмотрим, что тут у вас, – пробурчал он, снимая сумку. Голос его звучал так, будто камни перекатывались в жестяном ведре. – Опять «магический сбой», да? Всегда одно и то же: «Механизм сам собой сломался!» А на деле – кто‑то трогал то, чего трогать не следовало.

Лира сдержала улыбку. Боргрин, как и предупреждал Маркус, был ворчлив, но в его движениях чувствовалась уверенная точность мастера. Он достал из сумки лупу, крохотный молоточек и странную трубку, мерцающую изнутри голубым светом.

– Вы лучше отойдите, госпожа, – бросил он через плечо. – А то ещё скажете потом, что я вашу теплицу взорвал.

Она послушно шагнула назад, наблюдая, как гном ловко разбирает панель, обнажая переплетение трубок. Его пальцы, на удивление тонкие для такой массивной фигуры, скользили по соединениям, то постукивали, то осторожно проворачивали крошечные клапаны.

– Ага! – вдруг воскликнул он, вытаскивая из недр механизма маленький кристалл, покрытый сероватым налётом. – Вот ваш «сбой». Кто‑то пытался подзарядить его лунной энергией, а надо было солнечной. Теперь он в замешательстве: то ли светить, то ли течь.

– Я не… – начала Лира, но Боргрин махнул рукой:

– Да знаю, что не вы. Это ваш предыдущий мастер начудил. Сейчас исправим.

Он достал из сумки флакон с золотистой жидкостью, капнул на кристалл, затем легонько ударил молоточком.

Камень вспыхнул ровным янтарным светом. Гном удовлетворённо хмыкнул, вставил его обратно и закрыл панель.

– Через час заработает как новенький. И не вздумайте его «лечить» травами или заклинаниями – он механизм, а не больной котёнок. Но вот что я вам скажу… – Он вдруг понизил голос, будто делился тайной. – Ваш колодец пересох не просто так. Под землёй идёт разлом – тонкая трещина, что отводит воду в сторону. Механизм‑то я починил, но кормить его надо из другого источника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.