# Сдвиг

Дэймон Фокс

Мир изменился за сто двадцать секунд тишины. Сдвиг переписал реальность, расколов человечество на магов, мутантов и бесправных выживших. Бывший спортсмен и тренер Данила Болотин оказался аномалией — редким случаем, не вписавшимся в новую иерархию. Его тело, отточенное годами тренировок, стало идеальной биологической машиной, а разум остался человеческим.

Слишком сильный, чтобы быть простым смертным, и слишком человечный, чтобы стать чудовищем, он ищет своё место в руинах цивилизации. Когда маги из Башен и древние кланы кровососущих "Пьющих" заключают союз, чтобы поработить последний оплот обычных людей, Данила становится единственной надеждой. Ему предстоит сделать выбор: остаться стеной или самому превратиться в молот, чтобы сокрушить тиранию и обрести новую семью в мире, который забыл, что значит быть людьми.

## ПРЕДИСЛОВИЕ


Это началось не с взрыва. Взрыв предполагает звук, ударную волну, физическое разрушение. Сдвиг начался с тишины.

В одно мгновение, синхронно по всему земному шару, исчезли все фоновые шумы цивилизации. Замолчали двигатели, погасли экраны, оборвалась речь на полуслове. Наступила абсолютная, давящая тишина, продлившаяся ровно сто двадцать секунд. Ровно столько, чтобы человеческий мозг успел осознать леденящий душу ужас этого отсутствия. А потом мир вздохнул.

Этот «вздох» не имел звука, но был ощутим на физическом уровне. Волна давления прошла не по воздуху, а сквозь саму материю, сквозь плоть, бетон и сталь. Она не ломала – она изменяла. В эпицентрах, в крупных городах, в зонах тектонических разломов воздух на несколько секунд засветился спектральными цветами, не отбрасывающими теней. Люди чувствовали, как их кости вибрируют в унисон с незримым камертоном, как ДНК в каждой клетке будто расплетается и сшивается заново, под диктовку слепого, безразличного демиурга.

Это была не магия в сказочном понимании. Это была слепая сила фундаментальных изменений, прорыв в иную физическую реальность, чьи законы хлынули в наш мир, как вода в пробитый корпус субмарины. И человечество, хрупкая биологическая система, оказалось первым, что подверглось перенастройке.

Процесс был хаотичным и непредсказуемым. Исход определялся миллионом факторов: генетической предрасположенностью, психоэмоциональным состоянием в роковой миг, чистотой биохимии, даже глубинными, подавленными желаниями. Общество раскололось на три новых вида за считанные часы.

Маги (Просветлённые). Их было меньше одного процента. Это были умы особого склада: учёные, поглощённые сложными теориями; художники, видевшие мир как палитру абстракций; философы, искавшие скрытые связи; или просто люди с невероятной силой воли и концентрации. Их сознание не сломалось под напором хаоса – оно поймало его частоту. Они ощутили новую реальность как бесконечный океан энергии, который можно структурировать силой мысли. Для них Сдвиг стал Откровением. Они почувствовали себя повелителями стихий, архитекторами материи. Первым чувством был экстаз всемогущества. Вторым – гордыня. Третьим – холодное понимание, что они теперь не просто люди. Они – эволюционный скачок. Новая аристократия. Боги, нуждающиеся в поклонниках и ресурсах. Они стянулись к центрам власти, к небоскрёбам, которые стали их Башнями, и начали строить свой Новый Порядок. Их могущество росло с каждым днём, подпитываемое исследованиями, экспериментами над новой реальностью и абсолютной верой в своё право управлять всем, что слабее.

Мутанты. Для них Сдвиг обернулся не просветлением разума, а трансформацией тела. Их физиология стала полигоном для безумных экспериментов силы. Генетический код был переписан на скорую руку, порождая формы из древних мифов и кошмаров: существа с клыками и жаждой крови, чья биология требовала гемоглобина; твари, чей скелет и мышечная ткань сливались с хитином и корой деревьев; гибриды человека и зверя с обострёнными чувствами и звериными инстинктами. Многие потеряли разум, подчинившись новым, хищным программам. Но некоторые… некоторые сохранили искру сознания. Исколотую болью, искажённую новыми потребностями, но свою. Они стали изгоями в дважды изменившемся мире: слишком чудовищные для людей, слишком дикие и неподконтрольные для магов.

Обычные люди. Подавляющее большинство. Сила прошла сквозь них, почти не задев. Их тела не обрели дара, их разумы не открыли новых горизонтов. Они остались прежними – хрупкими, смертными, нуждающимися в пище, воде, тепле и обществе. Но мир вокруг них стал враждебным. Их города превратились в каменные джунгли, кишащие хищной флорой и фауной. Их технологии умерли. Их социальные структуры рухнули. Они стали стадом, запертым между молотом магической тирании и наковальней мутантской угрозы. Их единственным капиталом стала численность и упрямое желание просто выжить.

И были Аномалии. Сбои в системе. Единичные случаи, не вписавшиеся в чистые категории. Существа, чья трансформация пошла по уникальному, непредсказуемому пути.

Данила Болотин стал одной из таких аномалий.

Ему было около сорока лет. Его жизнь была выстроена, как маршрут на беговой дорожке: чёткий, предсказуемый, с контролируемой нагрузкой. Спортсмен и тренер с глубоким знанием анатомии и физиологии, бывший участник соревнований по стронгмену. Он не мечтал о великом, он ценил порядок, дисциплину и результат, достигнутый трудом. Его мир состоял из графиков тренировок, запаха пота и резины, радости клиентов, впервые взявших вес, и усталого удовлетворения в конце дня.

Сдвиг застал его за работой. И для Данилы он не стал ни благословением мага, ни проклятием мутанта. Он стал… гипертрофией. Усилением, доведённым до абсурда. Его тело, уже отточенное годами систематического труда, восприняло поток энергии не как инструкцию к пересборке, а как команду к укреплению и оптимизации. Каждую клетку, каждое волокно, каждую молекулу коллагена в костях.

Результат не был магией. Это была биология, возведённая в абсолют. Его рост стремительно вытянулся, мышечная масса не просто увеличилась – она уплотнилась, волокна стали прочнее стальных канатов при прежнем объёме. Его скелет перестроился, минерализовался, став в сотни раз прочнее. Пищеварительная система перестроилась под употребление любой пищи – теперь она могла переварить всё что угодно. Метаболизм не ускорился до чудовищных пределов – вместо этого его эффективность возросла на порядок; он извлекал максимум из минимального количества пищи, а его клеточные системы регенерации и детоксикации работали на уровне, недоступном обычному человеку. Его нервная система осталась человеческой, но теперь она управляла телом, способным голыми руками крушить бетон.

Внешне он остался собой . Лицо осталось узнаваемым , но будто высеченным из цельного гранита и поставленным на каркас титана. Его черты огрубели, стали резче, монументальнее. В глазах, однако, горел всё тот же человеческий разум, закалённый спортивной дисциплиной. Разум, который не паниковал, а анализировал. Не отчаивался, а искал решение.

Он не стал магом. Он не стал мутантом в привычном смысле. Он застрял на распутье. Мостом между двумя берегами новой реальности, не принадлежащим ни одному из них. В его груди билось человеческое сердце, но качало оно кровь способную затягивать раны и отращивать потерянные части тела за минуты. В его голове рождались человеческие мысли, но реализовать их он мог силой, родственной самым страшным тварям Сдвига.

Это история не о спасении мира. Мир уже не спасти. Это история о том, как одинокий титан, потерявший свою гавань, пытается найти новый смысл в хаосе. Как грубая сила, управляемая дисциплинированным разумом, может стать не орудием разрушения, а инструментом созидания. Как можно быть монстром снаружи и человеком внутри. И как в самом безнадёжном положении можно найти не просто выживших, а тех, кто станет семьёй.

Это история Данилы Болотина – который перестал быть человеком, чтобы вновь обрести человечность в мире, который её почти забыл.


Глава 1: Отражение

Тишину разорвал хруст.

Не громкий, не злой. Простой, будничный, как звук ломаемого сухаря. Только вот это была моя кость. Вернее, то, что от неё осталось после удара. Ребро, если быть точным.

Я отшатнулся от чудовища, больше похожего на гибрид кабана и бульдозера, и прижал ладонь к боку. Сквозь разорванную ткань рваной футболки я чувствовал вмятину, углубление в теле. Через секунду под пальцами что-то затрещало и встало на место. Боль, острая и яркая, сменилась тупым, горячим зудом, который угас за несколько ударов сердца.

Кабан-бульдозер, существо под два метра в холке, покрытое каменными наростами, фыркнуло, из ноздрей вырвался пар. Его маленькие глазки, полные тупой ярости, смотрели на меня без понимания. Его удар должен был прошить меня насквозь. А я просто отскочил и стою.

– Успокойся, урод, – прохрипел я, и мой голос, низкий, как рокот далёкого грома, заставил вздрогнуть даже меня самого.

Раньше у меня был приятный баритон. Клиенткам нравилось. Теперь это был голос лавины, начинающей своё движение.

Тварь не успокоилась. Она снова пошла на меня, тяжёлая, неповоротливая, разрушая когтистыми лапами и без того разбитый асфальт. Я вздохнул. У меня не было времени на это. Мне нужно было добраться до старого спорткомплекса «Олимп» до заката. Там, по слухам, ещё теплилась жизнь.

Я не стал уворачиваться. Встретил его лобовой атакой.

Удар пришёлся мне в грудь. Воздух с силой вырвался из лёгких, но ноги даже не пошатнулись. Мои стопы, обутые в чудовищных размеров армейские берцы, вмялись в асфальт, как в пластилин. Я обхватил руками его шею, утопая пальцами в каменистой шкуре. Мускулы на моих плечах и спине, каждый размером с добрую дыню, взбугрились, напряглись. Работа тренера – знать биомеханику. Точка приложения силы, рычаг.

Раздался сухой, отвратительный щелчок.

Чудовище обмякло, его тупая ярость погасла. Я отпустил его, и труп с грохотом рухнул на землю. Дышал ровно. Пульс был чуть учащён, не более чем после лёгкой кардио-разминки. Я посмотрел на свои руки. Широкие, как лопаты, покрытые сеткой шрамов, которые остались только для вида – регенерация не оставляла следов, но память тела, казалось, хранила каждую царапину. На костяшках – засохшая, чужая кровь. От вчерашней стычки.

Три месяца. Целых три месяца с того дня, как мир сдвинулся с оси.

День «Сдвига» я помню обрывками. Я вёл вечернюю группу по кроссфиту. В окно спортзала ударил слепяще-фиолетовый свет. Не извне, а будто из самого воздуха. Потом – волна. Не звуковая, не тепловая. Вихревая волна возможности. Она прошла сквозь стены, сквозь тела. Кто-то закричал, кто-то упал. Я почувствовал, как каждая клетка моего тела запела от невыносимого напряжения, а потом взорвалась болью.

Я не знаю сколько пролежал в коме, а может, просто в беспамятстве. Проснулся в морге . Выбрался, ломая дверь, не понимая, что происходит. Потом увидел своё отражение в зеркале разбитой витрины.

Я был собой. И не был. Черты лица – мои, Данилы Болотина, 37 лет. Но всё было словно высечено из гранита и поставлено на мощный каркас. Рост под был явно выше двух метров , масса – была огромна невероятная мышечная гипертрофия , тело было без капли жира . Я был не просто большим я был огромен. Каждое волокно, каждая связка, каждая кость уплотнилась, стала невероятно прочной. Позже, когда на меня упала бетонная плита, я понял масштабы. Отделался испариной и сбросил её, как одеяло.

Я стал чудом биологии. И проклятием социологии.

Первые недели были адом. Страх, голод, непонимание. Потом я начал встречать других. Выживших. Они смотрели на меня с ужасом. Я был для них таким же мутантом, как тот кабан-бульдозер. Только более страшным, потому что в моих глазах светился человеческий разум. И это их пугало больше всего. Они видели монстра и ждали от него звериной логики. А я предлагал помощь, делился консервами, пытался строить диалог. И видеть в их глазах животный страх было больнее, чем любая физическая рана.

Магов я видел лишь издали. Они держались особняком, в полуразрушенных небоскрёбах в центре города, окутанных странным свечением. Они явно чувствовали себя новыми богами. А мутанты… Некоторые были просто зверями. Другие, как слухи гласили, сохраняли проблески разума, но их поглощала агрессия, жажда. Я застрял ровно посередине. Не маг, не человек, не монстр. Мост, который никому не нужен.

Спорткомплекс «Олимп» был моей последней надеждой. Там, по болтовне пары бродяг, собралась небольшая община. Не магов. Обычных людей. Они пытались удержаться.

Путь через мутировавший городской парк занял у меня ещё час. Растения здесь вели себя агрессивно. Лианы с шипами, похожими на хирургические скальпели, пытались схватить за ноги. Деревья источали дурманящий запах. Моя регенерация справлялась с ядами, иммунитет работал на полную. Я шёл, как танк, ломая хватку лиан, игнорируя головокружение.

И вот он, «Олимп». Когда-то я водил сюда на экскурсии своих подопечных. Теперь это была крепость. Окна нижних этажей заложены мешками с песком и обломками, на крыше маячила фигура с самодельным луком.

Я вышел на открытое пространство перед главным входом. Знал, что меня уже видят.

– Стой! – раздался резкий, срывающийся голос сверху. На импровизированной баррикаде из тренажёров появился человек с обрезом охотничьего ружья. Молодой, испуганный, но решительный. – Не подходи! Уходи!

Я остановился в двадцати метрах от входа. Поднял руки ладонями наружу, медленно, как перед диким зверем. Старался говорить тише, мягче, но мой голос всё равно катился гулким эхом.

– Я не враг. Меня зовут Данила. Я ищу людей. Хочу помочь.

– Помочь? – из-за спины парня вышла женщина лет сорока, с умным, усталым лицом. Она смотрела на меня не со страхом, а с холодной, оценивающей любознательностью. В её руке слабо мерцал голубоватый свет – признак магического дара. Слабого, но дара. Значит, здесь были и свои маги. – Ты кто? Маг? Ты не похож.

– Я не маг, – честно сказал я. – Я… мутант. Но я контролирую себя. Я не опасен для вас.

Парень с обрезом нервно рассмеялся:

– Ты весишь как танк! Как мы можем тебе верить?

– Потому что если бы я хотел вас убить, – я сказал это максимально нейтрально, констатируя факт, – я бы уже давно снёс эту баррикаду. Мне нужна еда и крыша. А вам нужна сила. Та, что против мутантов. И, возможно, против других магов, которые придут сюда за «данью».

Женщина-маг прищурилась. Свет в её руке погас.

– Ты знаешь о «дани»?

– Слышал, – кивнул я. – Маги из небоскрёбов собирают «одарённых» и ресурсы. Ваша община – лёгкая цель. Я могу стать вашей стеной.

– Зачем тебе это? – спросила женщина.

– Потому что я устал быть монстром, которого все боятся, – вырвалось у меня прежде, чем я смог сформулировать мысль. – Потому что я хочу помнить, что значит быть человеком. Хотя бы со стороны.

Наступила тишина, прерываемая лишь шелестом опасной листвы за спиной. Они совещались. Я видел, как по щеке парня с обрезом скатилась капля пота.

Наконец, женщина сделала шаг вперёд.

– Ладно. Заходи. Но знай: одно подозрительное движение… У нас есть серебро. И колючая проволока.

– Серебро на мне не работает, – честно предупредил я, делая первый тяжёлый шаг к входу. – А вот проволока… будет неприятно.

Меня впустили. Десяток пар глаз смотрели на меня из темноты вестибюля: дети, старики, такие же обычные, испуганные люди. В их взглядах был ужас. Но в одном, самом юном, что-то промелькнуло… не страх. Любопытство? Надежда?

Я встал посреди зала, чувствуя себя нелепым Гулливером в мире лилипутов. Моя тень накрыла ползала. Здесь, среди хрупких стен и хрупких людей, я был воплощённой угрозой.

«Мост, – подумал я, глядя на свои непропорционально огромные руки. – Но чтобы быть мостом, нужно, чтобы с двух сторон хотели по нему идти. А пока они лишь смотрят, как он рухнет под собственной тяжестью».

Это был только первый шаг. И он дался тяжелее, чем победа над каменным кабаном.


Глава 2: Крепость «Олимп»

Меня поселили в бывшем тренажёрном зале. Ирония судьбы была настолько густой, что её можно было резать ножом. Вокруг, как памятники ушедшей эпохе, стояли пыльные тренажёры, их тросы порваны, грузы растащены на баррикады. В углу валялся мой старый знакомый – гриф олимпийской штанги, погнутый, будто его пытались использовать как лом. Я сел на единственную уцелевшую скамью для жима, и она жалобно заскрипела под моим весом.

Здесь я был под присмотром. И одновременно в клетке. Дверь в зал была массивной, стальной – когда-то здесь хранили инвентарь. Её не закрывали, но я понимал: если решат, что я опасен, попытаются запереть. Не удержат. Но попробуют.

Первые дни были временем взаимного изучения.

Женщину-мага звали Ирина. Она была биохимиком до Сдвига, и её дар как-то связан с пониманием структуры веществ. Она не метала огненные шары, но могла найти примеси в воде или укрепить цемент в стенах на молекулярном уровне. Она была мозгом этого убежища.

Парня с обрезом – Артём. Отчаянный, нервный, с обострённым чувством справедливости. Его сестра, девочка лет десяти, та самая, что смотрела на меня с любопытством, – Алиса.

Всего в «Олимпе» ютилось около тридцати человек. Выжившие, не одарённые магией, не превратившиеся в чудовищ. Обычные. Слабые. Бесконечно уставшие.

Моя сила была для них диковинкой и кошмаром.

Я помог передвинуть бетонные блоки для укрепления восточной стены. Я сделал это в одиночку, в то время как раньше на эту работу собирали пятерых мужчин с лебёдкой.

На третий день на окраине нашей территории появился «шептун» – мутировавший плющ, чьи споры вызывали галлюцинации и медленное удушье. Его нужно было выкорчевать. Я вызвался. Замотал лицо тряпьём, зашёл в зону его распространения. Лианы, толстые, как рука, обвились вокруг моих ног, пытались пронзить кожу ядовитыми шипами. Они ломались о мою плотную кожу. Я вырвал главный корень с глухим, сочным звуком. Вернулся, покрытый липким соком, который дымился на моей одежде, но не причинял коже вреда. Люди молча расступались, глядя на меня, будто на демона, только что совершившего тёмный ритуал.

Но была и другая сторона.

Я был непрактично огромен. Я проходил не в каждый дверной проём. Зато еды требовалось втрое меньше , чем кому-либо ещё. Мои шаги были слышны по всему зданию, и по ночам люди вздрагивали, думая, что это атака. Я был живым напоминанием о том, какой ужас таится снаружи.

С Артёмом мы нашли общий язык на почве охраны. Он показал мне слабые места периметра. Я показал ему, как ставить ловушки, используя вес и рычаги, а не только патроны, которых было мало. Мы почти не разговаривали. Но работали слаженно.

Перелом наступил вечером пятого дня.

Я сидел в своём зале, пытаясь починить сломанный велотренажёр – просто чтобы занять руки. Вдруг услышал приглушённые крики и плач из главного зала. Я вышел. Там столпились люди. На полу лежал старик Михаил, один из старейшин общины. Он был синеватого цвета, хрипел, судорожно хватая ртом воздух. Рядом стояла Ирина, её лицо было бледным, а руки – пустыми. Магия, связанная с веществом, не могла прочистить дыхательные пути или заставить сердце биться ровно.

– Аптеки… все разграблены, – шептала она. – Адреналин, кислород… ничего нет. Это сердечный приступ. Он не дотянет до утра.

В толпе раздались рыдания. Михаил был всем как дед. Он умел чинить радиоприёмники, знал старые сказки, успокаивал детей.

Я стоял в дверях, и на меня снова смотрели. Но теперь в этих взглядах была не осторожность. Было отчаяние. Безмолвный вопрос: «Монстр, ты можешь сделать что-то? Или ты только ломать и убивать умеешь?»

Я толкался в дверях, подходя к группе.

– Отойдите. Дайте ему воздух, – сказал я, и мой голос прозвучал приказом.

Люди расступились. Я опустился на колени рядом с Михаилом. Паркет подо мной треснул. Я положил одну свою ладонь ему на грудь, другую – на лоб. Его кожа была холодной и липкой.

«Ты не медик, – кричал внутренний голос. – Ты тренер. Ты знаешь мышцы, суставы, а не сердца».

Но я знал ещё кое-что. Я знал своё тело. Досконально. Я чувствовал каждый капилляр, каждое сокращение волокон. И я знал, что моя регенерация – это не магия. Это гиперускоренный, идеальный биологический процесс. Моё тело вырабатывало целые коктейли из ферментов, факторов роста, стимуляторов. Моя кровь… моя кровь была не просто кровью.

Не думая о последствиях, я достал из кармана складной нож, который нашёл в развалинах. Люди замерли. Артём схватился за обрез.

– Что ты… – начала Ирина.

Я провёл лезвием по своей ладони. Глубокая ровная линия. Не кровь, а тёмно-алая, почти бордовая, густая жидкость немедленно выступила наружу. Она почти не болела. Я сжал кулак над открытым ртом Михаила.

Три капли. Тяжёлые, как ртуть, упали ему на язык.

– Что ты сделал?! – крикнул Артём.

– Не знаю, – честно ответил я. – Надеюсь, что помог.

Прошло десять секунд. Двадцать. Михаил лежал неподвижно. Его хрипы стихли. Лицо стало не синим, а мертвенно-бледным. Я закрыл глаза. Я убил его. Своим высокомерием, своей верой в свою чудовищную природу…

Вдруг Михаил вздохнул. Глубоко, с присвистом, но вздохнул. Цвет, слабый розовый, вернулся к его щекам. Его веки задрожали. Сердце забилось – неровно, но забилось. Он закашлял и открыл глаза, полные мутного недоумения.

В зале воцарилась гробовая тишина. Все смотрели на мою руку. Разрез уже затянулся, остался лишь свежий розовый шрам, который побледнеет и исчезнет через час.

Ирина первая нарушила тишину. Она подошла, опустилась передо мной на колени – не перед монстром, а перед феноменом – и осторожно взяла мою заживающую руку.

– Твоя кровь… – прошептала она. – Она… лечит?

– Регенерирует, – поправил я хрипло. – Его тело, видимо, восприняло это как команду к экстренному восстановлению. Я не знаю, как это работает. И не знаю, какими будут последствия.

Я посмотрел на Михаила, который слабо улыбался, и на лица людей. Страх в их глазах никуда не делся. Но к нему добавилось что-то новое. Сложное. Благоговение? Надежда? Или страх перед чем-то ещё более непонятным – перед живым противоречием?

В ту ночь ко мне в зал постучалась Алиса, сестра Артёма. Она держала в руках кривую, самодельную свечу.

– Дядя Данила? – тихо сказала она.

– Да, Алиса.

– Ты теперь наш?

Вопрос повис в воздухе. Простой и страшный.

– Я пытаюсь, – ответил я после паузы. – Но я… не такой, как вы.

– Михаил-дед тоже не такой, как все, – серьёзно сказала девочка. – Он старый и ходит с палочкой. А тётя Ирина может светиться. А брат Артём очень громко кричит. Все разные. Но мы же свои.

Она поставила свечу на ближайший тренажёр и убежала.

Я сидел в темноте, наблюдая за пляшущим пламенем. «Все разные. Но мы же свои».

Мост. Чтобы он работал, по нему должны пойти с обеих сторон. Девочка только что сделала первый шажок с той, человеческой, стороны. Теперь очередь была за мной. Не просто стоять столбом. А найти, куда вести.

На следующее утро Ирина нашла меня.

– Твой… ресурс, – она выбрала слово осторожно. – Кровь, ткани. Это неисчерпаемо?

– Регенерация требует калорий, – пожал я плечами. – не очень много много но требует . Но да, ресурс возобновляемый.

– Значит, теоретически, это может помочь раненым. Стимулировать заживление. Возможно, даже бороться с инфекциями, на которые у нас нет лекарств.

– Теоретически, – согласился я. – Но я не хочу становиться донором для всех. И не хочу, чтобы на меня смотрели как на аптечку.

– Понимаю, – кивнула Ирина. – Но это даёт нам шанс. И кое-что ещё. Если об этом узнают «те, сверху»… – она кивнула в сторону центра города.

– Маги из небоскрёбов.

– Да. Они собирают всё необычное. Артефакты, одарённых людей. Такой биологический артефакт, как ты, им будет очень интересен. Не как союзник. Как ресурс.

Предупреждение было ясным. Моя сила притягивала не только надежды, но и хищников. Я был и щитом, и мишенью.

«Хорошо, – подумал я, глядя на свои руки. – Пусть приходят. Посмотрим, выдержит ли их магия удар этих костей. И смогут ли они справиться с тем, кто уже не боится быть монстром, когда это нужно для защиты своих».

Слово «свои» прозвучало в моей голове странно и ново. Но уже не так чуждо, как неделю назад.


Глава 3: Под кожей мира

Логово оборотней находилось не в подземелье, а в сердце мутировавшего дендрария – старого ботанического сада, превратившегося в чащу кошмаров. Деревья здесь срослись в плотный, живой купол, сквозь который едва пробивался зеленоватый, болотный свет. Воздух был густым, сладковато-гнилостным, полным спор и шепотов. Под ногами пружинил не мох, а какая-то мясистая, пульсирующая субстанция, похожая на огромный язык.

Мы шли втроём: я, Артём и Ирина. Артём был на взводе, пальцы белели на стволе его обреза. Ирина сосредоточенно вела перед собой слабый шар синеватого света – он выявлял ядовитые миазмы и нестабильные участки грунта. Я шёл первым, принимая на себя всю тяжесть этого места. Мои ноги вязли в мягком грунте, но я пробивал твёрдую колею для тех, кто шёл за мной.

– Здесь всё живое, – прошептала Ирина. – И всё враждебное. Растения, грибы… даже воздух. Это не их логово. Это симбиоз. Оборотни – часть этой экосистемы.

Артём поёжился плечом, смахивая с куртки ползущую по нему личинку со слишком большим количеством лапок.

– Прелесть. И мы добровольно полезли в эту кишку. Болотин, ты уверен, что они вообще говорить умеют? Может, они просто умные звери?

– Мне так кажется , – ответил я, вспоминая случайную стычку с ними на развалинах продуктового магазина где я искал еду примерно на второй месяц после сдвига в то время когда я бродяжничал . – Они координировали атаки. У зверей – инстинкт, у них – тактика. Они разумны. Просто… другой разум.

Внезапно мой шрам на ладони, тот самый, от пореза, заныл. Не болью, а смутным, тревожным импульсом. Инстинктом. Что-то смотрело. Много чего-то.

– Стой, – приказал я, замирая.

Из тени стволов, обвитых чёрными лозами, вышли они. Не сразу, не все. Сначала – пара жёлтых, неморгающих глаз примерно в трёх метрах от земли. Потом ещё. И ещё. Их было семь. Они двигались бесшумно, ступая по мягкой плоти грунта, как по ковру. Оборотни.

Они не были похожи на классических ликантропов. Это была чудовищная пародия на гуманоида, сросшаяся с хищником. Двуногие, с длинными, кривыми руками, оканчивающимися когтями, похожими на обсидиановые серпы. Морды вытянутые, пасти полные игольчатых зубов. Шерсть – колючая, слипшаяся от смолы и грязи, местами проросшая грибком. Но в их позах не было слепой ярости. Была оценивающая, холодная внимательность.

Один, самый крупный, сделал шаг вперёд. Он был на голову выше остальных, на его груди и плечах горели синеватые, биолюминесцентные узоры – возможно, те же грибы-симбионты. Вожак.

– Че-ло-век, – прошипел он. Голос был хриплым, скрипучим, будто ржавые шестерни, но слова выговаривал чётко. – Большой человек. Сильный человек. Зачем… в нашу плоть? В нашу тишину?

Я сделал шаг навстречу, демонстративно опустив руки. Позади меня Артём замер, прицеливаясь. Ирина подавила свет своего шара, чтобы не слепить.

– Мы пришли говорить, – сказал я, мой гулкий голос заглушал шёпот леса.

– Говорить? – вожак склонил голову набок. Жёлтые глаза сверлили меня. – Люди стреляют. Жгут. Режут. Не говорят. Ты… не совсем человек. Чувствую. Ты пахнешь… силой. И болью. Как мы.

– Меня зовут Данила. Меня не трогают маги из башен. Они скоро придут сюда. За «дань». За всем, в ком есть сила.

– Знаем, – проскрежетал вожак. – Ловят наших братьев. Меньших. Уводят. Не возвращаются. Ты пришёл… предупредить?

– Я пришёл предложить союз.

Среди оборотней пробежал нервный, скрежещущий смешок.

– Союз? Люди… с теми, кого они называют «проклятыми»? С уродами? – Вожак показал на свою грудь, на узоры. – Мы – плоть этого места. Мы – его зубы и когти. Мы не уйдём. И мы не доверяем.