# Великолепная Софи

Джорджетт Хейер

Чопорная старая Англия эпохи регентства, Лондон: в дом своей тетушки леди Омберсли София Стэнтон-Лэйси, известная в обществе как Софи, ворвалась словно свежий ветер. Отличаясь независимым и решительным характером, девушка с завидной энергией принялась устраивать благополучие своих невеселых родственников. Несмотря на осуждение ее вызывающего, по мнению некоторых особ, поведения, она очень скоро достигла несомненных успехов на этом поприще. И неудивительно, что среди всей организованной Софи суматохи начинает вырисовываться и ее собственное счастливое будущее…

Georgette Heyer

THE GRAND SOPHY

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

## Глава 1

Узнав с первого взгляда, как он впоследствии наставительно объяснял своим менее сообразительным подчиненным, единственного из здравствующих братьев ее светлости, дворецкий радостно приветствовал сэра Горация низким поклоном и рискнул сказать, что миледи будет счастлива видеть его, хотя в этот день принимать никого не намерена. Сэра Горация не слишком впечатлило подобное расположение к его персоне. Он небрежно скинул пальто с пелериной одному лакею, протянул шляпу и трость другому, бросил перчатки на мраморный столик и заметил, что в этом никогда не сомневался. Затем поинтересовался делами самого Дэссета. Дворецкого это слегка покоробило. С одной стороны, он с удовольствием отметил, что сэр Гораций не забыл его имя, с другой – не мог не осудить чересчур свободные манеры высокого гостя. Поэтому Дэссет ответил, что сам он поживает неплохо, неплохо настолько, насколько это возможно, и добавил, что он счастлив (если ему позволительна подобная вольность) видеть сэра Горация ни капли не постаревшим с того давнего дня, когда он, Дэссет, имел удовольствие в прошлый раз объявлять ее милости о его, сэра Горация, приходе. Затем дворецкий с самым величественным видом направился по внушительных размеров лестнице к Синему салону, где леди Омберсли безмятежно дремала на диване у камина, укрыв ноги шалью с пейслийским узором, при этом ее чепец и вовсе сполз набок. Мистер Дэссет, отметив все эти детали, покашлял и важным голосом объявил:

– Сэр Гораций Стэнтон-Лэйси, ваша милость!

Это громогласное «ваша милость» разбудило леди Омберсли, она вздрогнула от неожиданности, непонимающе огляделась, неловким движением попыталась поправить чепец и слабо вскрикнула:

– Гораций!

– Привет, Лиззи, как поживаешь?

Сэр Гораций пересек комнату и слегка похлопал сестру по плечу.

– Боже милостивый, как же ты напугал меня! – воскликнула ее светлость, откупоривая флакончик с нюхательной солью, который всегда держала под рукой.

Дворецкий, снисходительно наблюдавший этот всплеск эмоций своей госпожи, закрыл дверь, оставив воссоединенных брата и сестру наедине, и ушел, чтобы поведать остальным слугам, какого высокого гостя он отвел к хозяйке. Он объяснил им, что господина этого, помногу живущего за границей, правительство (насколько дворецкий был информирован) привлекает для исполнения дипломатических миссий, но на этом Дэссет не стал останавливаться подробно, поскольку все эти материи уже превосходили понимание его подчиненных.

Тем временем дипломат, пристроившийся у камина, освежил себя щепоткой нюхательного табака и заметил сестре, что та набирает вес.

– Мы оба не молодеем, – великодушно добавил он. – Но ты вроде на пять лет меня моложе, Лиззи, если мне память не изменяет, ну а забывчивостью я уж точно пока не страдаю.

На стене напротив камина висело большое зеркало в позолоченной оправе, и, обращаясь к сестре, сэр Гораций позволил себе задержаться взглядом на собственном отражении, но не с самодовольным тщеславием, а с критическим одобрением.

Прожитые сорок пять лет обошлись с ним благосклонно. При его росте, который составлял много больше шести футов, если общие контуры фигуры и расплылись немного, небольшая полнота не слишком заметно проявляла себя. Он имел превосходную мужскую фигуру и отличался, помимо крупного, пропорционального телосложения, еще и красивым лицом, и великолепием густых каштановых волос, пока еще не подпорченных серебряными прядями. Всегда одевавшийся с присущей ему элегантностью, сэр Гораций был слишком умен, чтобы привносить в свой костюм все сумасбродные капризы моды, особенно если они могли изобличить определенные недостатки, свойственные мужчинам среднего возраста.

– Взгляните на беднягу Принни[1], – пояснял сэр Гораций тем своим близким друзьям, кто не отличался столь тонким вкусом. – Он – урок для нас всех!

Сестра приняла критику брата не возмущаясь. Двадцать семь лет брака оставили свои отметины на ее внешности; а покорное следование долгу и заверениям в привязанности к своему распущенному и далекому от благодарности супругу давно разрушили в ней любые притязания на красоту. Особым здоровьем она не отличалась, нравом обладала покладистым и уступчивым и любила говорить, что, когда наступает пора становиться бабушкой, приходится отставлять в сторону заботы о собственной внешности.

– Как там Омберсли? – поинтересовался сэр Гораций, больше из приличия, отнюдь не питая искреннего интереса к зятю.

– Его немного беспокоит подагра, но в целом он чувствует себя великолепно, – ответила сестра.

Кивнув, сэр Гораций явно против ее желания не стал церемониться и решил уточнить детали:

– Пил он и раньше слишком много, но вроде уже разменял шестой десяток, и надеюсь, едва ли у тебя по-прежнему столько же прочих неприятностей, связанных с ним?

– Нет никаких прочих! – поспешно запротестовала сестра.

Супружеская неверность лорда Омберсли и его похождения, хотя и унизительные по сути, так как достаточно часто становились во всех подробностях предметом для светских сплетен, никогда слишком уж сильно не беспокоили ее, но она не имела никакого желания обсуждать эту тему со своим чересчур прямолинейным братцем и дала беседе резкий поворот, поинтересовавшись, откуда он прибыл на этот раз.

– Из Лиссабона, – ответил брат, отправляя очередную щепотку табака в нос.

Леди Омберсли это до некоторой степени удивило. Прошло уже два года со дня завершения затянувшейся на шесть лет войны на Пиренейском полуострове, и она, получая редкие известия от брата, скорее была склонна считать местом жизни сэра Горация Вену, где ему, несомненно, следовало принимать какое-то, остававшееся для нее тайной, участие в конгрессе, столь резко прерванном побегом ужасного монстра с Эльбы.

– Ох… – сказала она как-то рассеянно. – Ну да, конечно, у вас же там дом. Я и забыла. А как поживает дорогая София?

– По правде говоря… – с этими словами сэр Гораций захлопнул табакерку и убрал ее в карман, – я заехал к тебе именно из-за Софи.

Сэр Гораций вдовел уже на протяжении пятнадцати лет и за все это время не только ни разу не обратился к сестре за помощью в воспитании дочери, но и не обращал никакого внимания на ее непрошеные советы, и при этих словах брата леди Омберсли как-то неловко встрепенулась.

– Слушаю тебя, Гораций. Ах, София! Милая девочка. Кажется, четыре года прошло, а то и больше, с тех пор, как я видела ее. Сколько же ей лет теперь? Я полагаю, она уже совсем взрослая.

– Самостоятельна она уже давно, – отвечал сэр Гораций. – Да и всегда была такой. А лет ей уже двадцать.

– Двадцать! – воскликнула леди Омберсли. Она напрягла ум, чтобы произвести некоторые арифметические вычисления. – Да, да, так и есть, ведь моей Сесилии как раз исполнилось девятнадцать, а я помню, твоя Софи родилась почти годом раньше. Бедная Марианна! Помню, какое это было очаровательное создание!

С некоторым усилием сэру Горацию удалось вызвать в памяти образ давно умершей жены.

– О да, – согласился он. – Все забывается, ты же знаешь. Софи не слишком на нее похожа. Она вся в меня.

– Поверь, я понимаю, каким утешением она служила тебе, – вздохнула леди Омберсли. – Ах, дорогой Гораций, нет ничего трогательнее твоей преданности ребенку, в этом нельзя сомневаться…

– Ну уж нет, преданным отцом меня не назовешь ни в малейшей степени, – прервал сестру сэр Гораций. – И я не стал бы держать девочку подле себя, если бы от нее исходило хоть малейшее беспокойство. Просто ничего подобного не случалось. Софи – хорошая малышка.

– Это так, дорогой, но таскать за собой маленькую девочку по всему миру… Гораздо лучше было бы отправить ее в тщательно подобранную школу…

– Только не ее! Зачем Софи вся эта сентиментальная чепуха и сплошное жеманство, – презрительно фыркнул сэр Гораций. – К тому же какой смысл тебе читать мне нотации по этому поводу сейчас. Уже слишком поздно. Перейдем к делу, Лиззи. Я оказался в несколько затруднительном положении. Не могла бы ты позаботиться о Софи, пока я съезжу в Южную Америку.

– Южную Америку? – От изумления леди Омберсли открыла рот.

– В Бразилию. Не думаю, что пробуду там долго, но взять с собой малышку Софи я не могу и не могу оставить ее на попечение Тилли, поскольку Тилли уже нет. Она умерла в Вене, пару лет назад. Это создало нам дьявольские неудобства, но, надо признать, она сделала это без злого умысла.

– Тилли? – повторила леди Омберсли в полной растерянности.

– Бог мой, Элизабет, прекрати ты все время повторять за мной слова! Крайне дурная привычка. Мисс Тиллингэм, гувернантка Софи.

– О боже! Ты хочешь сказать, что у ребенка теперь совсем нет гувернантки?

– Разумеется! Какая ей нужда в гувернантке. В Париже мне не составляло особого труда обеспечивать ее компаньонками, ну а в Лиссабоне это и не надо. Но в Англии я не могу оставить ее одну.

– В самом деле, я тоже так думаю. Но, дорогой мой Гораций, хотя я и сделала бы все для тебя, я не совсем уверена…

– Ерунда! – решительно перебил ее сэр Гораций. – Она окажется хорошей компанией для твоей девочки… как там ее зовут? Сесилия? Не сомневайся, у милой крошки тебе не отыскать недостатков.

Это свидетельство отеческого расположения заставило его сестру мигнуть и вызвало к жизни слабую попытку выразить робкий протест. На сэра Горация это никак не подействовало, и он добавил:

– Больше того, она не причинит вам никакого беспокойства. У нее есть голова на плечах, у моей Софи. Лично я никогда не волнуюсь за нее.

Этому последнему заверению леди Омберсли поверила без труда, опираясь на короткое знакомство с характером брата. Но поскольку и сама она, с благословения небес, обладала почти столь же безмятежным нравом, никаких язвительных замечаний не сорвалось с ее губ.

– Не сомневаюсь, она должна быть милой девочкой. Но… видишь ли, Гораций…

– Ко всему прочему, нам пришла пора подумать о муже для нее, – продолжал сэр Гораций, удобно устраиваясь в кресле у противоположной стороны камина. – Полагаю, я могу рассчитывать на тебя. Будь я проклят, но ты ведь ей тетка! И ты у меня единственная сестра.

– Я была бы только счастлива вывезти ее в свет, – задумчиво проговорила леди Омберсли. – Но… видишь ли, не думаю… Боюсь… Так уж сложилось, но в прошлом году мы действительно ужасно потратились на представление Сесилии, а буквально накануне многое ушло на свадьбу милой моей Марии, а там еще отправляли Хьюберта в Оксфорд, не говоря уже о взносе в Итон для бедняжки Теодора…

– Только не бери в голову всю эту чепуху. Если тебя беспокоят расходы, Лиззи, успокойся. Ко двору тебе ее сейчас представлять не придется, я сам займусь этим, как только вернусь домой, и тогда, если ты не захочешь брать на себя подобные хлопоты, сумею найти кого-нибудь еще. Сейчас меня интересует совсем другое – ей следует выезжать с твоими детьми, познакомиться с достойным кругом. Ну, ты в этом во всем разбираешься не хуже меня!

– Конечно же, разбираюсь, поэтому меня и беспокоит, что ничего подобного не получится, если она останется у нас. Как же я могу?.. А вдруг мне ничего не удастся для нее сделать! Сами мы почти не принимаем сейчас.

– Вот так дела! И это с целым выводком девиц! Да чтобы сбыть их с рук, вам просто необходимо устраивать приемы. – Сэр Гораций не слишком церемонился в выражениях.

– Но, Гораций, о каком выводке ты говоришь! – возмутилась леди Омберсли. – Селине едва только исполнилось шестнадцать, а Гертруда и Амабель – лишь совсем недавно покинули детскую!

– Ладно, ладно, я понял, – снисходительно заметил сэр Гораций. – Ты, верно, просто боишься. Успокойся, ей не затмить Сесилии. Нет, нет, дорогая! Моя малышка Софи – вовсе не красавица. Признаюсь, она достаточно хороша собой, смею думать, и ты найдешь ее весьма привлекательной девочкой, но твоя Сесилия… Тут совсем иное дело, она у тебя необыкновенная красавица. Помню, именно это я и подумал, когда увидел твою дочь в прошлом году. И сильно удивился, поскольку сама ты, Лиззи, красотой никогда не отличалась, а уж Омберсли я вообще всегда считал некрасивым малым.

Сестра смиренно приняла столь резкую критику в адрес свой и мужа, но сильно расстроилась, что брат допускал возможность появления у нее недостойных мыслей.

– И даже если бы я и питала столь неприглядные чувства, в подобных опасениях теперь уже не было бы никакой нужды. Официально еще ничего не объявляли, но, Гораций, тебе-то можно без колебаний сказать. Вот-вот мы огласим помолвку. Весьма подходящая партия.

– Вот и отлично, – сказал сэр Гораций. – Значит, ты можешь на досуге оглядеться по сторонам и присмотреть мужа для Софи. Тут уж никаких особых проблем тебя не ждет. Малышка – весьма заманчивая партия. В перспективе ее ждет вполне приличное состояние, и это помимо всего, что осталось ей от матери. Да, а опасаться опрометчивых шагов с ее стороны не приходится. Девочка слишком разумна, чтобы не посчитаться с нами, а в обществе вращалась предостаточно и никогда не даст себя провести. А кого ты добыла для Сесилии?

– Лорд Чарлбери просил разрешения у Омберсли ухаживать за ней, – ответила сестра, раздуваясь от гордости.

– Вот как! Чарлбери. Браво, в самом деле совсем неплохо, Элизабет! Признаться, не думал, что вам удастся сорвать подобный куш, ведь внешность еще не все в этом деле, а если учесть, как Омберсли проматывал свое состояние, когда я в последний раз его видел…

– Лорд Чарлбери необычайно богат, – напустив на себя чопорность, заметила леди Омберсли, – и, насколько я понимаю, ему нет дела до всех этих меркантильных соображений. Он мне признался, что полюбил мою дочь с первого взгляда!

– Превосходно! – воскликнул сэр Гораций. – Я скорее был склонен предположить, будто этот малый уже какое-то время потратил на поиски жены (ему ведь, по меньшей мере, лет тридцать, не так ли?), но уж если он питает истинно нежные чувства к твоей девочке, тем лучше. Это поможет сохранить его интерес к ней.

– О да, – согласилась леди Омберсли. – И я убеждена, из них выйдет отличная пара. Он во всем образец любезности и обязательности, у него манеры настоящего джентльмена, он решительно отзывчив и внимателен, да и внешне очень хорош.

Сэр Гораций, не слишком заинтересованный делами своей племянницы, поспешил завершить тему:

– Вот и прекрасно, в общем, он образец совершенства, и мы должны позволить Сесилии думать, как ей повезло вступить в подобный союз. Надеюсь, тебе удастся столь же красиво завершить дело и для Софи.

– Право, и мне бы этого хотелось, – вздохнув, согласилась его сестра. – Только вот есть одно затруднение… видишь ли, боюсь, Чарльзу это может не понравиться.

Сэр Гораций нахмурился, с усилием напрягая память.

– Мне казалось, твоего мужа зовут Бернард. А почему ему это должно не понравиться?

– Я не говорю об Омберсли, Гораций. Разве ты не помнишь Чарльза?

– Если речь идет о твоем старшем сыне, естественно, я его помню! Но зачем вообще надо о чем-то спрашивать Чарльза, и какого дьявола твоему сыну взбредет в голову возражать против моей Софи?

– Ох нет, не против нее! Не сомневаюсь, он не станет против нее возражать. Но боюсь, именно сейчас ему не понравится, если нам придется погрузиться в светские развлечения. Осмелюсь заметить, ты, скорее всего, не читал в газете объявления о теперь уже скором браке, и тогда мне следует сообщить тебе. Он обручен с мисс Уорэкстон.

– Неужели с дочерью старины Бринклоу? Честное слово, Лиззи, ты не зря старалась! Никогда бы не подумал, будто у тебя столько смекалки. Вот уж, право слово, подходящая партия! Тебя есть с чем поздравить!

– Да, – сказала леди Омберсли. – О да! Мисс Уорэкстон – превосходная девушка. Никто не сомневается, у нее сотня редкостных достоинств. А ее великолепные знания и ее принципы достойны всяческого уважения.

– Твое описание навеяло на меня смертельную тоску, – не стал лукавить сэр Гораций.

– Чарльза, – пояснила леди Омберсли, мрачно глядя на огонь, – совсем не интересуют слишком жизнерадостные девушки, и… и он не питает склонности к… сумасбродным выходкам. Признаться, мне бы хотелось, чтобы в мисс Уорэкстон оказалось больше… живости, но ты не должен принимать это во внимание, Гораций, ты ведь знаешь, у меня никогда не возникало ни малейшего интереса к учебе, и сама я росла далеко не синим чулком, но в наши дни, когда столько молодых женщин слишком уж распущены, радостно найти столь… – Тут она, поспешно скомкав фразу, завершила свою речь: – Чарльз считает, мисс Уорэкстон очень идет серьезное выражение лица!

– Знаешь, Лиззи, это даже подозрительно, что твой с Омберсли сын мог вырасти в подобного моралиста, – невозмутимо произнес сэр Гораций. – Полагаю, ты все же не обманывала Омберсли, а?

– Гораций!

– Знаю, знаю, конечно нет! Тебе не стоит так кипятиться. Уж, по крайней мере, не старший, тебе ли не знать! Однако если задуматься, это достойно удивления. Ладно, пусть себе женится на своей педантке, флаг ему в руки, ничего не имею против, но это ни в коей мере не объясняет, почему тебя должно беспокоить, что ему нравится, а что – нет.

Леди Омберсли оторвала задумчивый взгляд от пылающих поленьев и посмотрела на брата.

– Ты не совсем понимаешь, Гораций.

– И я про то же говорю!

– Да, но… Ах, Гораций, Мэтью Ривенхолл оставил все свое состояние Чарльзу!

Сэра Горация, как правило, отличала сообразительность, но тут он, казалось, с трудом переваривал озвученную сестрой информацию. Минуту или две он не спускал глаз с леди Омберсли, затем все же решил уточнить для ясности:

– Не хочешь ли ты сказать, что тот старый дядюшка Омберсли?..

– Именно это я и говорю.

– Тот самый набоб?

Леди Омберсли кивнула, но брат опять никак не сумел рассеять своих сомнений.

– Тот ваш родственник, который сделал себе состояние в Индии?

– Да, и мы всегда думали… но он посчитал Чарльза единственным Ривенхоллом (помимо него самого, конечно), у которого есть хоть малейшие признаки здравого смысла, и он оставил все только ему. Гораций! Все!

– Боже правый!

Это восклицание леди Омберсли, казалось, восприняла как вполне соответствующее случаю, поскольку опять кивнула и удрученно посмотрела на брата, теребя пальцами кончик шали.

– Выходит, тут у вас заказывает музыку Чарльз… – продолжал осознавать ситуацию сэр Гораций.

– Никто не мог бы проявить большей щедрости, – уныло заметила леди Омберсли. – Мы не можем не сознавать этого.

– Проклятье, какое оскорбление! – сказал сэр Гораций. – И как развивались события дальше?

– Видишь ли, Гораций, ты, может, не знаешь, ты ведь по большей части живешь за границей, но у бедняги Омберсли накопилось множество долгов.

– Кто ж об этом не знает! Он вечно в долгах, другого ничего я и не помню! Не хочешь ли ты сказать, будто мальчик имел глупость заплатить по долгам папаши Омберсли?

– Но, Гораций, кому-то все равно пришлось бы оплачивать их! – возразила она. – Ты ведь не имеешь ни малейшего представления, как плохи были наши дела. Приходилось думать и о младших мальчиках, и милых моих девочках… Неудивительно, что Чарльз так беспокоится, чтобы Сесилия удачно вышла замуж!

– Печется обо всем таборе, не так ли? Так он еще глупее, чем я думал! А как там с закладными? Омберсли давно проиграл бы все, не будь большая часть его наследства майоратной.

– Я не совсем точно разбираюсь во всех этих правах отчуждения, – сказала его сестра, – но боюсь, Чарльз вел себя не совсем почтительно к отцу, не совсем должным образом. Омберсли очень сердился тогда, хотя я всегда буду повторять, что сравнивать своего первенца со змеиным жалом недостойно и некрасиво, пусть хоть это и по Шекспиру. Похоже, когда Чарльз достиг совершеннолетия, он мог значительно облегчить дела своего бедного родителя, если бы проявил больше благодарности. Но ничто не могло заставить его согласиться на отмену майората, поэтому дела совсем зашли в тупик, и никто не может обвинять Омберсли в том, что тот так сильно гневался. А затем еще и этот противный старик умер…

– И когда же это произошло? – поинтересовался сэр Гораций. – Как могло случиться, что я ни слова обо всем этом не слышал до сего дня?

– Прошло уже больше двух лет с тех пор.

– А тогда это все объясняет. Я был дьявольски занят с Ангулемом и со всеми тогдашними проблемами. Готов поклясться, видимо, он умер во время Тулузы. Но я ведь виделся с тобой в прошлом году, и ты ни словом не обмолвилась, Лиззи!

Ужаленная несправедливостью подобного упрека, леди Омберсли с негодованием заметила:

– Неужели мне следовало думать о таких несерьезных вещах, когда это чудовище оказалось на свободе! И это Марсово поле, и банки приостанавливали платежи, и одно небо знало, что нас еще ожидает! А ты прибываешь из Брюсселя без всякого предупреждения и появляешься у меня всего на каких-то двадцать минут! У меня голова шла кругом. Неужели ты этого ожидал бы от меня тогда!

Сэр Гораций проигнорировал эту вспышку патриотического негодования, но продолжал проявлять не слишком свойственные ему сильные чувства:

– Возмутительно! Я не отрицаю, у Омберсли самым скандальным образом не хватает царя в голове, поскольку какой мне смысл не замечать очевидных фактов, лежащих на поверхности, или объявлять черное белым, но вычеркивать главу рода из завещания, поставив сына над отцом… И сын теперь помыкает отцом, не сомневаюсь!

– Нет, нет! – слабо запротестовала леди Омберсли. – Чарльз всецело чтит свой сыновний долг! Ручаюсь тебе, он никогда не выказывает отцу неуважения. Вот только бедняга Омберсли не может не переживать теперь, когда Чарльз взял все в свои руки.

– Веселенькие дела у вас тут творятся!

– Одно утешительно: мало кто об этом знает. Да и как тут спорить – во многом сейчас стало значительно лучше. Ты едва ли поверишь, Гораций, но кажется, в доме теперь вообще не найти неоплаченных счетов! – Минуту подумав, она решила все же уточнить: – Не могу ручаться за Омберсли, но, по крайней мере, все эти ужасные счета по дому, при одном взгляде на которые у Экингтона (ты помнишь нашего доброго Экингтона, поверенного Омберсли?) обыкновенно вытягивалось лицо. Ах, дорогой братец, Чарльз заботится буквально обо всем!

– Не собираешься же ты убедить меня, будто Чарльз настолько глуп, чтобы оплачивать деньгами старика Мэтью Ривенхолла все расходы этого дома вместо своего вечно проигрывающего папаши! – воскликнул сэр Гораций.

– Нет, ох, все совсем не так! Я вообще ничего не понимаю в делах, поэтому бесполезно меня даже спрашивать об этом, но, мне кажется, Чарльз убедил отца… передать ему управление нашим поместьем.

– Скорее уж, загнал Омберсли в угол, – мрачно уточнил сэр Гораций. – О времена, о нравы! В какое удивительное время мы живем! Объективно, я понимаю мальчика, Лиззи, но, ей-богу, мне тебя жалко.

– О, умоляю тебя, поверь, ничего подобного! – страдальчески воскликнула леди Омберсли. – Мне не хотелось бы, чтобы ты подумал… Не собираюсь дать тебе повод предположить, будто у меня с Чарльзом возникают проблемы, разве только, когда его чем-либо выводят из себя, и нужно признать, поводов для испытания его терпения случается предостаточно! Вот почему, как бы мне ни хотелось, но, пойми меня, дорогой Гораций, если ему не понравится мое решение взять на себя заботы о Софи, я бы не стала вызывать его раздражения.

– Вздор! С чего бы ему вдруг не понравилось твое решение?

– Мы все договорились не устраивать никаких вечеров в этом сезоне, кроме тех, без которых сочтем невозможным обойтись. Из-за тяжелой утраты, постигшей мисс Уорэкстон, пришлось отложить свадьбу Чарльза. Одна из сестер леди Бринклоу умерла, а они не снимут траур в течение шести месяцев. Тебе следует знать, насколько щепетильны все Бринклоу в вопросах правильного поведения и соблюдения приличий. Юджиния выезжает только на очень скромные приемы, и, естественно, ожидает от Чарльза, что он с пониманием отнесется к ее чувствам!

– Боже мой, Элизабет, мужчина вовсе не обязан носить траур по тетке женщины, на которой он еще даже не женат!

– Конечно нет, но Чарльз, похоже, разделяет это мнение. И потом, еще есть… Чарлбери!

– Черт возьми, а этот-то тут при чем?!

– Свинка, – печально объяснила леди Омберсли.

– Вот так так! – Сэр Гораций расхохотался. – Ну и ну, так этот малый умудрился подхватить детскую болезнь, как раз когда задумал жениться!

– Право, Гораций, я должна заметить, ты слишком несправедлив. Как можно говорить подобные вещи, ведь от него тут ничего не зависело. Ужас, да и только! Больше того, это так некстати. Не сомневаюсь, если бы у него было время привязать к себе Сесилию… А он непременно бы этого добился, поскольку у него отличный нрав, не говоря уже о манерах и умении ухаживать. В этом его не превзойти! Но девочки такие глупенькие, они вбивают себе в голову всякие романтические представления, помимо невесть откуда взявшихся симпатий. Правда, я счастлива сознавать, что Сесилия не из числа ужасных современных барышень, и она, без сомнения, станет руководствоваться только мнением ее родителей. Но никак нельзя отрицать: эта свинка у Чарлбери так не вовремя!

– И кто же эта невесть откуда взявшаяся симпатия мисс Сесилии? – Сэр Гораций, еще раз открывая табакерку, многозначительно посмотрел на сестру.

Леди Омберсли знала, что ее старший сын рекомендовал бы ей проявить сдержанность и не слишком распространяться на эту тему, но желание отвести душу в общении с братом оказалось слишком сильным, чтобы ему противиться.

– Ты же никому не расскажешь, правда, Гораций, я знаю. Дело в том, что глупышка вообразила себя влюбленной в Огастуса Фовнхоупа!

– Одного из мальчишек Латтерворта? – уточнил сэр Гораций. – Должен отметить, я бы не посчитал его приемлемой партией.

– Боже упаси, и не произноси ничего подобного! Младший сын, у него ни малейших видов не будущее! Но он – поэт.

– Очень опасно, – согласился сэр Гораций. – Не думаю, что я когда-либо видел парня. Каков он из себя?

– Красавец! – сказала леди Омберсли с отчаянием в голосе.

– Неужели в стиле лорда Байрона? За тем повесой немало всякого понабралось.

– О, ни в коей мере. Я имею в виду, он столь же чист, как и сама Сесилия, и он не хромает. И хотя его стихи очень милы и изданы в переплете и на белой веленевой бумаге, но их, похоже, не слишком хорошо покупают. Ну, я хочу сказать… он вовсе не лорд Байрон. Это кажется до обидного несправедливым, поскольку, как я полагаю, печать стоит немало денег, а ему (или, скорее, леди Латтерворт) пришлось взять на себя все расходы, как я слышала.

– Теперь-то я припоминаю, – проговорил сэр Гораций, – я знаю, о ком речь. Он приезжал со Стюартом в Брюссель в прошлом году. Послушайся моего совета, Лиззи, как можно скорее выдавай Сесилию за Чарлбери!

– Правильно, я так бы и сделала, вот только… То есть, естественно, я бы не стала принуждать ее, если бы видела, что он ей неприятен. Но пойми, Гораций, сейчас я бессильна. Я ничего не могу изменить, пока он в постели и не прошла эта его свинка.

Сэр Гораций покачал головой.

– Тогда она выскочит замуж за поэта.

– Не говори так! Чарльз считает, мне следует проявить благоразумие и не вывозить Сесилию в те места, где она непременно встретится с Огастусом, и из-за этого мы тоже вынуждены ограничивать общение. Скажу тебе, из всех причин – эта самая щекотливая! Ну, в самом деле, иногда мне кажется, было бы несравненно проще, если бы этот негодник был для нас не просто нежелательным женихом, а кем-то до крайности… Ну охотником за приданным, или сыном какого-нибудь торговца, или кем-то еще в таком же духе. Тогда я с легкостью отказала бы ему от дома и запретила Сесилии разговаривать с ним и танцевать с ним, впрочем, этого бы вовсе не пришлось запрещать, поскольку мы никогда не встречались бы с ним в приличном обществе. Но Фовнхоупы… Фовнхоупы, естественно, встречаются с нами повсюду. Нет ничего досаднее этого! И хотя я вижу, как Чарльз всем своим видом демонстрирует Огастусу возмущение его поведением, даже мой сын признает неуместным слишком явно отвергать мальчика, иначе можно ведь и всю семью оскорбить. Алмирия Латтерворт одна из моих самых старинных приятельниц!

Сэр Гораций, которому уже невыносимо надоела эта тема, зевнул и лениво заметил:

– Прости, что перебиваю, но не вижу смысла так уж переживать. Фовнхоупы бедны как церковные крысы, и, скорее всего, сама леди Латтерворт столь же мало желает подобной партии, сколь и ты.

– Ничего подобного, – проворчала леди Омберсли. – Гораций, она глупа вне всякой меры! Чего бы ее Огастус ни пожелал, она идет у него на поводу. Она уже делала мне совершенно недвусмысленные намеки. Я едва знала, куда девать глаза, и еще меньше, как реагировать на ее слова, разве только нашлась сказать, что лорд Чарлбери уже испросил нашего позволения ухаживать за Сесилией и что, по моему мнению, она… ну, в общем, симпатизирует ему. Мне в голову не могло прийти, что Огастус настолько пренебрегает правилами приличия и напрямую обратится к Сесилии, предварительно не поговорив с Омберсли. Но именно так оно и случилось!

– Что ж, раз Сесилия по уши влюблена в него, тебе лучше позволить ей получить желаемое. Он вовсе не ниже ее по положению, и уж, коли она предпочитает стать женой младшего сына без гроша в кармане, это ее личное дело, ей с этим и жить.

– Ты не говорил бы ничего подобного, если бы речь шла о Софи! – возмутилась сестра.

– Софи не столь безрассудна.

– Сесилия тоже вовсе не дурочка, – заявила оскорбленная леди Омберсли. – Как же тебя может удивлять выбор моей дочери, если ты видел Огастуса! Трудно не воспылать к нему чувствами! Даже я не в силах была сопротивляться его обаянию. Но Чарльз совершенно прав, и я скоро взяла себя в руки. Этот вариант не для нас!

– Ладно, когда рядом с ней окажется ее кузина и они станут вместе проводить время, девочка отвлечется, и, вероятно, ее мысли получат совсем иное направление, – примирительно заверил сестру сэр Гораций.

Похоже, подобная мысль нашла отклик у леди Омберсли. Лицо ее просветлело.

– А вдруг это и правда подействует? Она немного застенчива, ты должен был это заметить, и ей не так легко подружиться с кем-нибудь. А с тех пор, как ее лучшая подруга, мисс Фристон, вышла замуж и уехала жить в Мидлендс, рядом с ней нет никого, с кем она могла бы близко сойтись. Теперь, если к нам приедет погостить дорогая Софи… – Она оборвала фразу на полуслове, очевидно уже прокручивая различные планы в голове. Она все еще была погружена в этот процесс, когда дверь открылась, и в салон вошел ее старший сын.

Почтенному Чарльзу Ривенхоллу исполнилось всего двадцать шесть лет, но довольно резкие черты и суровое выражение лица, а также сквозившая во всем его поведении уверенность в себе и почти демонстративная замкнутость, несвойственные столь юному возрасту, заставляли его выглядеть несколько старше.

Это был высокий, крепкого сложения молодой человек. При взгляде на него казалось, что он с большим бы удовольствием мерил шагами или объезжал верхом земельные владения отца, чем обменивался любезностями в гостиной с посетителями его матери. Чарльз почти всегда носил костюм для верховой езды (предпочитая его модным панталонам) и высокие сапоги; повязывал галстук самым непритязательным образом; позволял лишь слегка крахмалить весьма скромные кружева на своих рубашках; полностью презирал всякое щегольство в виде печаток, брелоков или моноклей; и оскорблял в лучших чувствах своего портного, требуя от того кроить ему одежду так, чтобы ее можно было надевать без помощи камердинера.

Поговаривали, как однажды он выразил надежду, что небеса помогут ему и никто никогда не сочтет его за денди. На это его друг, мистер Киприан Уичболд, любезно указал ему, что небесное вмешательство в этом вопросе, скорее всего, и не потребуется.

– Денди, – заметил ему мистер Уичболд с некоторой суровостью в голосе, – отличаются от всей остальной публики столько же отточенным умением держаться в обществе, сколь и изысканностью одежды, и в целом представляют собой весьма дружелюбную и приятную в общении категорию мужчин, чьи изысканно вежливые манеры, обаяние, такт и любезность делают их желанными посетителями любой гостиной или салона. И поскольку представление мистера Ривенхолла о том, что означает составлять приятную компанию, сводилось к проявлению ледяной любезности ко всем, за исключением тех, к кому он испытывал особую симпатию, а его манеры (далекие от обаятельности) включали привычку смущать пристальным взглядом всякого, против чьих притязаний он резко выступал, и произносить мрачные реплики, резко обрывающие светскую беседу, ему гораздо больше грозила опасность (по мнению мистера Уичболда) быть перепутанным с отвратительными йеху, рожденными воображением Джонатана Свифта.

Услышав, как хлопнула за ним дверь, мать подняла голову, слегка, но весьма заметно, вздрогнула и приветствовала его с подобострастными нотками в голосе, произведшими на ее брата неприятное впечатление:

– Ой! Чарльз! Ты только представь! Твой дядя Гораций!

– Дэссет меня уже предупредил, – заметил мистер Ривенхолл. – Здравствуйте, сэр.

Они обменялись рукопожатиями, Чарльз пододвинул кресло и сел, учтиво предоставляя сэру Горацию право вести беседу. Немного погодя леди Омберсли, сначала нервно перебиравшая края шали, а потом так же нервно комкавшая носовой платок, вмешалась в их разговор, неожиданно поинтересовавшись у сына:

– Чарльз, ты помнишь Софи? Твою маленькую кузину?

Мистер Ривенхолл совсем не напоминал человека, часто вспоминавшего свою маленькую кузину, но холодно ответил:

– Конечно. Надеюсь, она хорошо себя чувствует, сэр?

– За всю свою жизнь ни дня не болела, за исключением кори, – сказал сэр Гораций. – Да ты и сам ее скоро увидишь; твоя мама берет ее к себе на то время, пока я буду в Бразилии.

Можно было не сомневаться, что этому способу обрушивать на сына новости сама леди Омберсли вряд ли отдавала предпочтение, поскольку она сразу же поспешила вмешаться:

– Конечно, еще ничего окончательно не решено, хотя нет сомнений, я с превеликим удовольствием пригласила бы дочь своего дорогого брата пожить у нас. Кроме того, Чарльз, я подумала, что это понравится Сесилии, ведь они с Софи почти одних лет, как ты знаешь.

– Бразилия? – переспросил мистер Ривенхолл. – Осмелюсь заметить, это должно быть очень интересно. И надолго вы туда, сэр?

– О нет, – рассеянно ответил сэр Гораций. – Вероятно, нет. Все будет зависеть от обстоятельств. Я уже говорил твоей матери. Я буду премного ей обязан, если она сумеет подыскать подходящую партию для моей Софи. Ей уже пора бы замуж, а твоя мама, судя по всему, мастер по этой части. Насколько я понял, мне следует поздравить тебя, мой мальчик?

– Спасибо, да, – сказал мистер Ривенхолл, слегка поклонившись дяде.

– Если ты не возражаешь, Чарльз, признаюсь, я была бы счастлива принять у нас Софи, – смиренно подала голос леди Омберсли.

Сын одарил ее не слишком довольным взглядом.

– Прошу вас, сударыня, поступайте, как вы того желаете. Ко мне-то приезд кузины какое имеет отношение?

– Само собой разумеется, я объяснила твоему дяде, какой замкнутый образ жизни мы ведем сейчас.

– Ей на это наплевать, – спокойно заметил сэр Гораций. – Она – хорошая малышка. Нигде не теряется и всегда находит чем себя занять. Ей одинаково хорошо как в испанской деревушке, так и в Вене или Брюсселе.

При этих его словах леди Омберсли порывисто выпрямилась.

– Не говори только, что ты и в прошлом году потащил ребенка в Брюссель!

– Конечно же, она была в Брюсселе! А где, дьявол разбери, ей следовало быть? – вспылил сэр Гораций. – Лучше бы мне оставить ее в Вене, так, что ли? Кроме того, она там отлично провела время. В свое удовольствие. Мы встретили в Брюсселе очень многих старых друзей.

– Но опасность!

– Тьфу, вот уж ерунда! Самая малость. Там ведь всем заправлял Веллингтон.

– И когда, сэр, мы можем иметь удовольствие ожидать мою кузину? – прервал их спор мистер Ривенхолл. – Нам остается только надеяться, что она не найдет Лондон слишком пресным и скучным после столь до предела насыщенной жизни на континенте.

– Только не она! – заверил племянника сэр Гораций. – Софи не требуется занимать, она обязательно подыщет себе какое-нибудь дело. И другой я ее не знаю. Предоставьте ее самой себе. Лично я всегда так поступаю, и у меня с дочерью никогда не бывает хлопот. Всегда все в полном порядке. Но я толком не знаю, когда она приедет к вам. Она хочет побыть со мной до последнего дня, но обязательно отправится в Лондон сразу после моего отплытия.

– Отправится в Лондон сразу… Гораций, тебе непременно надо самому привезти ее ко мне! – Его сестра задохнулась от возмущения. – Девочка в ее возрасте… одна, в дороге! Никогда ничего подобного не слышала!

– Вовсе не одна. С ней будет горничная (настоящий дракон в юбке, она пропутешествовала с нами по всей Европе!), да еще Джон Поттон. – Сэр Гораций заметил, как у племянника поползли вверх брови, и почувствовал необходимость внести уточнение: – Грум, курьер, доверенное лицо! Заботится о Софи с самых младенческих лет. – Он вытащил часы и уточнил время. – Что ж, теперь, когда мы обо всем договорились, мне пора откланяться, Лиззи. Я полагаюсь на тебя, позаботься о Софи, и поглядывай по сторонам в поисках партии. Это важно, потому что… Впрочем, сейчас у меня совсем нет времени объяснять причину. Думаю, она сама расскажет тебе обо всем.

– Но, Гораций, мы еще ни о чем не договорились! – запротестовала сестра. – И Омберсли будет разочарован, если не увидит тебя. Я надеялась, ты пообедаешь с нами.

– Нет, я не могу. Я обедаю в Карлтоне. Ты можешь передать Омберсли привет от меня, надеюсь, я увижу его как-нибудь на днях.

Затем он небрежно поцеловал сестру, еще раз ласково похлопал ее по плечу и отправился к выходу, сопровождаемый племянником.

– Как будто бы у меня не может быть больше никаких вопросов! – негодовала леди Омберсли, когда Чарльз возвратился в комнату. – Я даже так и не поняла, когда девочка должна приехать!

– Какое это имеет значение, – безразлично отметил Чарльз, что еще больше рассердило ее. – Полагаю, вам стоит отдать распоряжение приготовить для нее комнату, и она может появляться, когда ей заблагорассудится. Будем надеяться, Сесилия найдет приятным общество кузины, так как, насколько я понимаю, по большей части именно ей придется проводить с ней время.

– Бедная малютка, – вздохнула леди Омберсли. – Скажу тебе честно, я от всей души хотела бы заменить ей мать, Чарльз. Какую странную, одинокую жизнь она должна вести.

– Странную – непременно; одинокую – едва ли, если уж она заменяла хозяйку дядюшке. К тому же, видимо, в доме с ней все же жила какая-нибудь пожилая дама – гувернантка, или кто там еще.

– Действительно, так и следовало бы, но твой дядя точно упомянул, что ее гувернантка умерла еще в Вене! Не хотелось бы говорить подобные вещи о своем единственном брате, но, право слово, похоже, все-таки Гораций совершенно неподходящий человек, чтобы иметь на попечении дочь!

– Вы правы, – сказал он сухо. – Хочется верить, у вас не появятся причины пожалеть о вашей доброте, мама.

– О нет, я уверена, этого не случится! Когда твой дядя рассказывал о Софи, у меня возникло огромное желание оказать ей самый сердечный прием. Бедный ребенок, боюсь, она не привыкла, чтобы с ее желаниями или с ее удобствами вообще кто-то считался. Я чуть было не рассердилась на Горация, когда он все говорил и говорил, какая она милая малышка и никогда ничуть не досаждала ему. Осмелюсь заметить, он никогда и не позволил бы никому досаждать своей персоне, думаю, с более эгоистичным человеком тебе едва ли приходилось встречаться. У Софи, вероятно, такой же мягкий характер, как у ее бедной матери. У меня нет никаких сомнений – она замечательно поладит с Сесилией.

– Надеюсь, – кивнул Чарльз. – Да, вы напомнили мне, мама! Я как раз перехватил очередное цветочное подношение этого пустоголового юнца. А вот это он приколол к цветам.

Леди Омберсли взяла протянутую ей записку, тревожно посмотрев на сына.

– И что мне делать с этой запиской? – спросила она.

– Бросьте в огонь, – посоветовал ей сын.

– О нет, я не могу, Чарльз! Там может оказаться нечто восхитительное! А почему нет… вдруг там еще что-нибудь для меня от его матери?

– До крайности маловероятно, но если вы так думаете, сначала лучше прочтите.

– Конечно же, я знаю, таков мой долг, – вздохнула леди Омберсли.

Чарльз взглянул на нее несколько презрительно, но не сказал ни слова. С минуту она колебалась, потом поборола нерешительность, сломала печать и развернула лист бумаги.

– Ох, дорогой, это стихи! – воскликнула она. – Должна сказать, прелестные! Ты только послушай, Чарльз! «О, Нимфа, твой лазурный взгляд мой беспокойный дух пленяет. И кротостью своей лучистый свет его навеки усмиряет…»

– Благодарю вас, я ничего не понимаю в поэзии! – резко прервал мать мистер Ривенхолл. – Бросьте их в огонь, сударыня, и объясните Сесилии, что ей не следует получать письма без вашего на то одобрения!

– Да, но ты правда думаешь, я должна сжечь их, Чарльз? Только подумай, а если он не оставил черновика! Вдруг он захочет напечатать их!

– Он не напечатает ничего из этого хлама, особенно когда речь идет о любой из моих сестер! – мрачно произнес мистер Ривенхолл, властно протягивая руку.

Леди Омберсли, с рождения привыкшая подчиняться более сильной воле, уже хотела было отдать сыну бумагу, но тут трепещущий голос, прозвучавший от двери, удержал ее:

– Мама! Не надо!

## Глава 2

Рука леди Омберсли дрогнула; мистер Ривенхолл резко повернулся, хмуря брови. Сесилия, прожигая брата взглядом, полным упрека, подбежала к матери.

– Отдай мне письмо, мама! Какое право имеет Чарльз жечь мои письма?

Леди Омберсли беспомощно посмотрела на сына, но тот промолчал. Сесилия выхватила из рук матери лист бумаги и прижала к своей трепещущей груди. Этот жест заставил мистера Ривенхолла заговорить:

– Ради бога, Сесилия, давай обойдемся без театральных представлений!

– Как смел ты читать мое письмо? – резко бросила она ему в лицо.

– Я и не читал письмо! Я отдал его маме, но едва ли ты сможешь сказать, будто и она не имела никакого права читать его!

Ее кроткие синие глаза наполнились слезами; она тихо проговорила:

– Это ты во всем виноват! Мама бы никогда… Ах, как я ненавижу тебя, Чарльз! Я ненавижу тебя!

Он пожал плечами и отвернулся. Леди Омберсли предприняла слабую попытку вразумить дочь:

– Тебе не следует говорить подобные слова, Сесилия! Ты же знаешь, крайне неприлично получать письма без моего ведома! Я не знаю, что сказал бы папа, узнай он об этом.

– Папа! – фыркнула Сесилия. – Ну уж нет! Это только Чарльзу доставляет удовольствие видеть меня несчастной!

Он бросил на сестру взгляд через плечо.

– Вывод напрашивается один: бесполезно говорить, что мое самое искреннее желание как раз и состоит в том, чтобы не допустить твоих несчастий!

Она ничего не ответила, дрожащими пальцами свернула письмо и спрятала у себя на груди, при этом одарив брата дерзким взглядом, который мистер Ривенхолл встретил с откровенным пренебрежением. Он стоял, опираясь плечом на каминную полку, засунув руки в карманы бриджей, и с насмешливым выражением ждал.

Но младшая сестра постаралась высушить глаза и затаить дыхание, чтобы не всхлипывать.

Сесилия была очень красивой девушкой. Светло-золотистые пряди ее вьющихся волос мягкими локонами обрамляли изящно очерченное лицо, к нежным краскам которого сейчас добавился сердитый румянец, придававший ей особое очарование. Обычно на лице девушки сохранялось выражение нежной задумчивости, но волнение момента разожгло в ней воинственный пыл, в глазах сверкали искры, и она закусила нижнюю губу. Все это придало ее внешности некоторую соблазнительность. Чарльз, разглядывая сестру, не преминул цинично заметить, что ей стоит чаще выходить из себя, поскольку это придает живости и жизни ее милому, но несколько бесцветному лицу и очень ей идет.

Это недоброе замечание заставило Сесилию замереть. Едва ли девушке удавалось совсем не замечать на себе восхищенных взглядов, но она отличалась большой скромностью и не слишком ценила собственную внешность. Скорее даже Сесилия предпочла бы быть смуглой и темноволосой. Такие красавицы как раз вошли в моду. Она вздохнула, отпустила губу, села на низкий стульчик подле дивана ее матери и произнесла как можно спокойнее:

– Ты не можешь отрицать, Чарльз, что это из-за тебя мама стала… мама необъяснимым образом вдруг невзлюбила Огастуса!

– Ну, ну, успокойся, – искренне возразила леди Омберсли, – ошибаешься, детка. Дорогая, я отношусь к нему по-прежнему! Только не могу я считать его подходящим для тебя мужем!

– Мне все равно! – заявила Сесилия. – Это единственный мужчина, к которому я могу когда-либо почувствовать ту степень привязанности, которая… Короче говоря, я прошу вас отказаться от любых надежд, если они у вас по-прежнему не пропали, что я откликнусь на чрезвычайно лестное предложение лорда Чарлбери, так как я никогда его не приму!

У леди Омберсли вырвался горестный, но несвязный протест; зато мистер Ривенхолл вполне прозаично заметил:

– Смею сказать, ты не была столь непреклонна в отношении Чарлбери, когда тебе впервые передали его просьбу позволить ему ухаживать за тобой.

Сесилия сверкнула на брата глазами.

– Я тогда еще не встретила Огастуса.

Логика подобного заявления произвела должное действие на леди Омберсли, но ее сын, похоже, оказался менее впечатлителен.

– Не трать впустую на меня столь высокие порывы, прошу тебя! Ты знакома с молодым Фовнхоупом все свои девятнадцать лет! – возмутился он.

– Но тогда все было совсем иначе.

– Она права, сынок, – постаралась проявить беспристрастность леди Омберсли. – Сесилия говорит сущую правду, Чарльз. Я уверена, он ничем не выделялся в детстве. Самый обыкновенный мальчишка, и даже еще в Оксфорде у него были эти ужасные прыщи. Тогда никто и не предположил бы, в какого замечательного красавца он превратится! Но время, проведенное им в Брюсселе с сэром Чарльзом Стюартом, улучшило его во всех отношениях. Честное слово, я никогда бы и не признала в нем того молодого человека, которого знала раньше.

– Я иногда задавался вопросом, – парировал мистер Ривенхолл, – а сам-то сэр Чарльз когда-либо станет вновь тем же самым человеком, которого все мы знали! И как это леди Латтерворт удается мириться со своей совестью? Ведь это она навязала человеку, состоящему на важной государственной службе, подобного болвана в качестве секретаря. Но пусть она разбирается в этом сама! Нам остается только привилегия знать, что ваш драгоценный Огастус больше не занимает этой должности! Как, впрочем, и всякой другой! – добавил он резко.

– Огастус поэт, – произнесла Сесилия надменно. – Он совершенно не подходит для нудных занятий секретаря посла.

– Не смею этого отрицать, – сказал мистер Ривенхолл. – Но, дорогая моя сестрица, он одинаково не подходит и чтобы содержать жену. И не воображайте, будто я стану поощрять вас, милые дамы, в этом откровенном безумии, ибо предупреждаю вас обеих: я против! И не вводите себя в заблуждение, что вы получите согласие отца на сию крайне неблагоразумную партию, поскольку до тех пор, пока за мной остается право голоса, этого не произойдет!

– Я прекрасно знаю, что в этом доме только у тебя и есть право голоса! – воскликнула Сесилия, крупные слезы покатились по ее щекам. – Надеюсь, когда доведешь меня до отчаяния, ты сможешь от души порадоваться!

По судорожно сжатым челюстям можно было заметить, какие достойные похвалы усилия предпринял мистер Ривенхолл, дабы удержать свой не слишком добродушный нрав под контролем.

Его мать поглядела на него с тревогой, но голос его зазвучал почти пугающе спокойно.

– Моя дорогая сестрица, не могла бы ты проявить ко мне великодушие и оставить эти Челтнемские трагедии до того момента, как я окажусь там, где смогу не слышать всего этого? И прежде, чем ты унесешь маму на волнах тому подобной фанфаронады, разреши мне напомнить тебе, как, будучи слишком далека от того, чтобы считать себя насильно принуждаемой к неприятному для тебя браку, ты выражала полную готовность выслушать то, что сама же сейчас и назвала очень лестным предложением лорда Чарлбери?

Леди Омберсли наклонилась вперед и сочувственно сжала своей ладонью руку Сесилии.

– Дорогая моя, любимая, ведь он говорит правду, ты же знаешь! Я в самом деле считала, что он тебе нравится, и даже очень! И как тебе в голову только приходит такое. Ни папа, ни я не имеем ни малейшего намерения принуждать тебя выходить замуж за того, к кому ты питаешь отвращение. Подобные вещи – чудовищны! И Чарльз никогда не сделал бы этого, так ведь, дорогой Чарльз?

– Да, конечно же да. Но я также не согласен на ее брак с этим манерным и претенциозным, но пустяшным малым. Никакого Огастуса Фовнхоупа!

– Огастуса, – заявила Сесилия, вздергивая подбородок, – будут помнить еще и тогда, когда вы все погрузитесь в… забвение!

– Его кредиторы? Вот уж в чем не сомневаюсь. Это вознаградит тебя за жизнь, потраченную на бегство от назойливых кредиторов. Научишься хитрить и прятаться, когда приходят требовать уплаты долгов?

Леди Омберсли не сумела подавить дрожь:

– Увы, моя любовь, слишком верно сказано! Ты не можешь знать, сколь горько чувство унижения, но давайте не будем говорить об этом!

– Бесполезно говорить с моей сестрой о чем-то, выходящем за пределы обложек романов, взятых из публичной библиотеки! – вспылил Чарльз. – Я мог бы предположить, учитывая положение, в котором оказалась наша семья, что она за счастье почтет и с благодарностью примет от нас возможность обручиться, хотя бы с просто уважаемым человеком. Но нет! Ей предлагают не только приемлемый союз, а блестящую партию, но она хочет вести себя подобно некой барышне из Бата, падающей в обморок при виде поэта и теряющей голову от томления по нему! Ах, поэт!.. Боже правый, мама, если это образчик его таланта, те строчки, которые вы столь опрометчиво прочитали мне… Но нет, у меня нет больше терпения. Хватит спорить на эту тему! Если вы не в состоянии воздействовать на дочь и заставить ее вести себя достойно, как того требует положение семьи и данное ей воспитание, лучше уж немедленно отослать ее в Омберсли, и пусть она поживет некоторое время в деревне, а там посмотрим, не поможет ли ей это одуматься и прийти в чувство.

С этой ужасной угрозой он зашагал прочь из комнаты, оставляя сестру тонуть в слезах, а мать собираться с силами, черпая оные во флаконе с нюхательной солью.

Между рыданиями Сесилия успевала в какие-то моменты укорить жестокую свою судьбу, которая наградила ее братом, столь же бессердечным, как и деспотичным, и родителями, совершенно неспособными проникнуться ее чувствами. Леди Омберсли, в целом сочувствовавшая дочери, все же не могла позволить подобные высказывания. Она не брала на себя ответственность за чувства мужа, но заверила Сесилию, что ее собственные целиком соответствовали моменту, и она вполне могла оценить муки запрещенной любви.

– Когда я была девушкой, дорогое мое дитя, со мной также происходило нечто подобное, – призналась она, вздыхая. – Он не был поэт, конечно, но я вообразила себя безумно влюбленной в него. Но из этого ничего не вышло, и в конце концов меня выдали замуж за вашего папу, который, как тогда думали, являл собой роскошную партию, поскольку в те дни он только-только начал проматывать свое состояние, и… – Тут она прервала себя, понимая, что подобные воспоминания оказались неудачными. – Короче говоря, Сесилия, мне не следовало бы напоминать тебе это, люди нашего круга не женятся только ради собственного удовольствия и только ради своей прихоти.

Сесилия молчала, только все ниже опускала голову и тщательно вытирала глаза уже влажным носовым платком.

Девушка и сама знала, что в семье ей потакали предостаточно, и многое ей было позволено благодаря нежной заботе матери и безразличию отца, и прекрасно помнила, как, прежде чем позволить лорду Чарлбери ухаживать за дочерью и добиваться ее руки, леди Омберсли сначала удостоверилась в расположении к нему со стороны дочери, тем самым продемонстрировав намного больше внимания и уважения к чувствам Сесилии, чем допускалось и одобрялось в семьях значительной части семей их круга. Сесилия могла зачитываться романами, но она знала, что решительное и бесстрашное поведение ее любимых героинь, отважившихся порой даже на тайное бегство из дома, не могло служить ей примером для подражания. Сесилия предвидела, что ей уготовано; и образ старой девы вверг ее в еще более глубокий приступ печали, и она снова прижала носовой платок к глазам.

– Только подумай, как счастлива твоя сестра! – постаралась подбодрить ее леди Омберсли. – Как порадует твой взор эта картина. Она в собственном доме, с милым младенцем и Джеймсом, столь внимательным, чутким и участливым, и всем остальным, чего только можно и желать для счастья. Я могу твердо заявить одно: не верю, будто какой-нибудь брак по взаимной любви мог бы оказаться лучше… нет, я совсем не хочу сказать, будто Мария вовсе не привязана к Джеймсу! Привязана, искренне привязана. Но она не встречалась с ним и полдюжины раз, прежде чем он попросил папиного дозволения поговорить с нею, а ее любовь и привязанность тогда еще не сформировались. Естественно, она чувствовала сильную степень симпатии, иначе я никогда бы… Но Мария была такой хорошей, такой правильной девочкой! Она сама сказала мне, что чувствует себя обязанной принять очень приличное во всех отношениях предложение, когда папа находится в столь затруднительном положении и в семье еще четверо, и всех надо обеспечить!

– Мама, я вовсе не бессердечная дочь, но я бы предпочла скорее умереть, чем выходить замуж за Джеймса! – призналась Сесилия, поднимая голову. – В мыслях у него одна только охота, а когда у них вечером собирается общество, он отправляется спать и храпит.

Укрощенная и обескураженная этим открытием, леди Омберсли минуты две не находила слов. Сесилия высморкалась и добавила:

– А лорд Чарлбери даже старше, чем Джеймс!

– Да, но мы не знаем, храпит ли он, любовь моя, – возразила леди Омберсли. – В самом деле, мы можем быть почти уверены, что нет, ведь во всем остальном он самый настоящий джентльмен!

– От человека, умудрившегося подхватить свинку, – заявила Сесилия, – можно ожидать всего!

Леди Омберсли не услышала ничего безрассудного в подобном заявлении дочери и совсем не удивилась, что отвращение Сесилии к старшему брату вызвано его собственным, лишенным всякой романтики, поведением. Она и сама печально разочаровалась в нем, до того считая его человеком здравомыслящим, а вовсе не тем, кто способен подхватить детскую болезнь в самый неподходящий случаю момент.

Она не могла придумать, какими оправданиями смягчить его прегрешение, а поскольку и Сесилия явно не имела никаких дальнейших замечаний, на какое-то время в комнате установилась напряженная тишина. Вскоре Сесилия нарушила молчание, довольно вяло поинтересовавшись, правда ли, что ее дядя заходил к ним.

Обрадовавшись возможности перевести разговор на более радостную тему, леди Омберсли сразу же рассказала дочери об ожидавшем их сюрпризе и с удовлетворением наблюдала, как лицо дочери немного просветлело. Вызвать сочувствие и симпатии Сесилии к ее кузине оказалось совсем не сложно, едва ли девушка могла представить себе более неприятную участь, чем оказаться посланной погостить (да и притом на совершенно неопределенный срок) у родственников, которые были ей почти незнакомы, и тепло обещала сделать все, что в ее силах, лишь бы София почувствовала себя как дома на Баркли-сквер. Сесилия смогла вызвать в памяти только смутное воспоминание о кузине, поскольку прошло уже несколько лет с момента их последней встречи; и хотя она иногда думала о том, как, наверное, здорово объездить всю Европу, она также подозревала, что это могло бы быть связано и с ужасными неудобствами, и с готовностью соглашалась с леди Омберсли, что столь нетрадиционная жизнь едва ли окажется идеальной подготовкой к лондонскому дебюту в свете. Мысль о том, что приезд Софии на Баркли-сквер должен непременно означать некоторое послабление почти монашеской жизни, навязанной семье явной склонностью Чарльза к строжайшей экономии, воодушевила девушку, и она направилась переодеваться к обеду в намного более счастливом расположении духа.

Тем вечером за огромным столом в гостиной сидело четверо членов семьи, поскольку его светлость решился порадовать жену одним из своих редких появлений за столом в доме на Баркли-сквер. Лорд Омберсли был единственным, кто держался естественно и раскованно, поскольку имел счастливый характер, который делал возможным для него не придавать значения самым вопиющим признакам недовольства в своих домочадцах. В том же самом духе его светлость умудрялся с удивительной естественностью оставаться жизнерадостным и не считать для себя оскорблением оказаться не чем иным, как нахлебником у собственного сына.

Больше всего лорда Омберсли пугала перспектива оказаться вынужденным противостоять неприятностям, поэтому он никогда не позволял себе думать о досадных вещах, и это великолепно сочеталось, а временами и поддерживалось (в дни действительно неизбежных ударов судьбы), его гениальной способностью убеждать себя, будто любая неприятная потребность, свалившаяся на него либо по его собственному недомыслию и безрассудству, либо по непреклонному желанию сына, всего лишь результат его собственного выбора и мудрого решения.

До тех пор, пока Чарльз продолжал воздавать ему знаки сыновнего почтения, лорду Омберсли вовсе не изменяла способность забывать, что узды правления оказались вырваны из его рук; а когда (так иногда случалось) сыновнее уважение вдруг проявлялось потертым, изношенным и истонченным, эти прискорбные периоды, по крайней мере, не длились долгое время, и для человека столь жизнерадостного характера не представлялось большого труда о них благополучно забывать. Его светлость не таил на сына злобы, хотя и считал его занудой; ну а поскольку тому явно сопутствовала удача и он, как ожидалось, отводил отцу вполне достойную роль в своей новой молодой семье, лорд Омберсли был вполне доволен выпавшим на его долю жребием.

Он едва ли мог не замечать возникавшие разногласия и распри, бушующие в настоящем среди его домочадцев, так как просьба его жены осуществить родительскую власть над Сесилией всего две недели назад вынудила его к поспешному отъезду в Ньюмаркет. Но ни нахмуренные брови сына, ни покрасневшие от слез глаза дочери не вызвали никаких комментариев с его стороны. Хотя лорд Омберсли, похоже, не слишком довольствовался простым соучастием в совместном приеме пищи в компании обеспокоенной жены, обиженной дочери и негодующего сына.

– Ну, скажу я вам, честное слово, очень приятно отобедать в уютном семейном кругу. Вы можете передать вашему повару, леди Омберсли, что мне понравился его способ приготовления утки. Смею заверить вас, такого блюда я не ел даже в «Уайтсе»!

После этого он пересказал самую последнюю сплетню и приветливо поинтересовался, как его дети провели день.

– Если ты подразумеваешь меня, папа, – сказала Сесилия, – то я провела день так же, как я провожу все дни. Сначала съездили с мамой за покупками, потом я гуляла в парке с моими сестрами и мисс Аддербери, и еще я занималась музыкой.

По ее тону нельзя было предположить, что она находила слишком много радости в подобном времяпрепровождении, но лорд Омберсли сказал «Великолепно!» и перенес свое внимание на супругу. Та поведала мужу о визите сэра Чарльза и просьбе брата взять на себя заботы о Софии. Лорд Омберсли дал свое милостивое согласие, отметив, насколько все складывается удачно, и поздравил дочь с тем, что та столь неожиданно для себя приобретала милую компаньонку. Чарльз, которого вся эта вкрадчивая нечувствительность в немалой степени возмущала, нашел в себе силы посочувствовать сестре и глухо заметил, что у них нет пока еще никаких оснований предполагать, будто София хоть немного окажется очаровательной и милой. На это лорд Омберсли парировал, что у него ни на секунду не закрадывается никаких сомнений по этому поводу, и добавил, что все они должны постараться сделать пребывание их кузины приятным для нее. После этого он поинтересовался у Чарльза, не намеревался ли тот отправиться на скачки на следующий день. Чарльз, который знал, что скачки, о которых шла речь, проводились под патронажем герцога Йоркского и влекли за собой для близких друзей сего бравого молодца несколько вечеров в Отландсе, с игрой в вист со ставкой в фунт, помрачнел больше обычного и сказал, что он намерен отправиться на несколько дней в Омберсли-парк.

– Тебе непременно надо съездить в поместье! – бодро согласился отец. – Я и забыл про это дело о Саут-Хэнгере. Да, да, неплохо было бы, если бы ты занялся этим.

– Я обязательно займусь, сэр, – вежливо ответил мистер Ривенхолл.

Затем он взглянул на сестру, сидевшую напротив, и поинтересовался у нее:

– Не хотела бы и ты сопровождать меня, Сесилия? Я с удовольствием возьму тебя, если только ты не против.

Она колебалась. Возможно, то была протянутая оливковая ветвь, но это могло оказаться и очередной попыткой вырвать у нее из груди ее мечты о мистере Фовнхоупе. Мысль, что в отсутствие Чарльза в городе, при некоторой изобретательности, она сумела бы сделать возможной для себя встречу с Огастусом Фовнхоупом, решило вопрос. Она пожала плечами и ответила:

– Нет, благодарю тебя. Я не знаю, чем бы я смогла заняться в деревне в это время года.

– Кататься со мной верхом, – предложил Чарльз.

– Предпочитаю кататься в парке. Если тебе нужна компания, почему бы тебе не взять с собой детей, уверена, они с восторгом примут твое предложение.

– Как тебе будет угодно, – безразлично заметил брат.

Обед подошел к концу, и лорд Омберсли удалился из семейного круга. Чарльз, у которого не намечалось никаких встреч на вечер, проводил мать и сестру в гостиную и, пока Сесилия лениво наигрывала какую-то мелодию на фортепиано, сел поговорить с матерью о предстоящем визите Софии.

К ее большому облегчению, он, казалось, примирился с неизбежностью обязательно организовать по крайней мере один скромный вечер в честь приезда Софии, но он настоятельно советовал матери не утруждать себя и не погружаться в хлопоты по поискам подходящего мужа для племянницы.

– И почему мой дядя допустил это? Моя кузина до сих пор не вышла замуж, хотя ей уже… двадцать, не так ли?.. Сам-то он ничего не предпринимал в этом направлении – и вдруг неожиданно ему приходит в голову мысль убедить тебя энергично взяться за это дело. Честно говоря, подобная ситуация выше моего понимания.

– Да, подобная ситуация кажется странной, – согласилась леди Омберсли. – Но, видишь ли, полагаю, он просто не задумывался, как летит время. Двадцать! Да ведь она почти уже и засиделась! Должна заметить, Гораций повел себя крайне небрежно. Уверена, ему это не составило бы никакого труда, при таком-то вполне приличном наследстве. Даже если она и совершенно невзрачная девочка, а я даже на секунду предположить не могу, что она может оказаться совсем уж невзрачной, поскольку ты должен признать, Гораций – мужчина красивый, ну и бедняжка Марианна была очень хороша, хотя, скорее всего, ты ее и не можешь помнить. Так вот, пусть она в самом деле невзрачна с виду, и тогда легче легкого устроить приличную партию для нее.

– Ничего сложного, сударыня, но все же вам лучше бы предоставить решение этого вопроса моему дяде.

На этом их беседа прервалась, так как в тот момент появилась компания обитателей классной комнаты, в сопровождении мисс Аддербери, маленькой, напоминавшей серую мышку, женщины, давным-давно, когда еще Чарльза и Марию признали достаточно взрослыми, чтобы освободить их от ревностных забот нянюшки, взявшей на себя ответственность за воспитание многочисленных отпрысков леди и лорда Омберсли.

Можно было бы предположить, что двадцатилетнее пребывание в семье, под покровительством мягкосердечной хозяйки, всегда сопровождаемое теплой привязанностью своих учеников, давно поубавило ревностность и усердие мисс Аддербери, но оно не уменьшилось с годами. Даже все ее достоинства, и это включительно, помимо достаточного знания латыни, позволявшего ей готовить маленьких мальчиков к школе, умелое использование глобусов, искусное и основательное владение теорией музыки, достаточное мастерство в игре на фортепиано и арфе, способное удовлетворить все (кроме разве на редкость придирчивых) вкусы, и значительный талант в правильном применении акварели не позволяли ей ни входить в гостиную без внутреннего трепета, ни разговаривать со своими хозяевами на равных. Те из учеников мисс Аддербери, кто вырос и вышел из-под ее опеки, находили застенчивость своей бывшей гувернантки, как и ее страстное желание угодить всем чересчур утомительными, но и они никогда не забывали ее доброту к ним в годы их пребывания в классной комнате и всегда обращались с мисс Аддербери больше чем просто любезно. Вот и сейчас Сесилия улыбнулась ей, а Чарльз поинтересовался: «Ну, Адди, и как вы поживаете сегодня?» И эти, пусть небольшие, знаки внимания заставили ее порозоветь от удовольствия и запнуться при ответе.

Подопечных у мисс Аддербери теперь оставалось только трое, так как Теодора, самого младшего из сыновей Омберсли, недавно отправили учиться в Итон.

Селина, девица шестнадцати лет с резкими чертами лица, подошла и примостилась подле сестры на табурете у фортепиано; а Гертруда, уже сейчас в двенадцать лет, казалось готовая соперничать с Сесилией в красоте, и Амабель, крепко сбитая толстушка десяти лет, повисли на брате с громкими возгласами восхищения, что имеют возможность увидеть его, и еще более громкими напоминаниями о данном им обещании поиграть с ними в лотерею в первый же вечер, который ему удастся провести дома.

Мисс Аддербери, любезно приглашенная леди Омберсли сесть подле нее у огня, издала слабое кудахтанье в осуждение подобного излишества. Она и не надеялась, что к ней проявят столь особое внимание, и ей бы хватило наблюдать, как леди Омберсли с любящей улыбкой смотрела на примостившихся вокруг Чарльза младших девочек. По правде говоря, леди Омберсли хотелось бы, чтобы Чарльз, которого так любили младшие, получал подобные знаки внимания и от другой сестры, и особенно брата, ближайшего к нему по возрасту. Но отношения между ними складывались напряженные, особенно после того, как на Рождество всплыли оксфордские долги бедного Хьюберта, и между братьями произошла довольно мучительная сцена.

Установили карточный стол, и Амабель уже раскладывала перламутровых рыб на его зеленое сукно. Сесилия уговорила не привлекать ее к игре, а Селине (хотя игра и нравилась ей), всегда считавшей для себя обязательным следовать примеру старшей сестры, пришлось сказать, что она находит лотерею смертельно скучным занятием. Чарльз не придал этому никакого значения, но когда отправился к высокому с инкрустацией сундуку и, проходя мимо Сесилии, сидевшей за фортепиано, оказался у нее за спиной, что-то шепнул ей на ухо. Леди Омберсли, с тревогой наблюдавшая эту сцену, не могла расслышать слова, но она видела (и ее сердце ушло в пятки), какой эффект возымели слова брата. Сесилия покраснела до корней волос, однако поднялась с табурета и пошла к столу со словами:

– Что ж, пожалуй, я поиграю с вами немного.

Так что и Селина смягчилась, и уже спустя несколько минут обе девушки производили не меньше шума, чем их младшие сестры, и смеялись достаточно, чтобы заставить непредвзятого наблюдателя подумать, что одна совсем забыла про свой возраст, а другая про чувства, раздирающие ей душу. Леди Омберсли сумела оторвать свое внимание от стола и заняться спокойной и вполне дружеской беседой с мисс Аддербери.

Мисс Аддербери уже знала от Сесилии о предполагаемом посещении Софии и со всем пылом приготовилась обсудить все в подробностях. Гувернантка сумела проникнуться всеми переживаниями ее светлости, возникавшими по этому поводу, присоединиться к ее полным сочувствия вздохам по грустной судьбе девочки, лишенной материнской ласки с пятилетнего возраста, согласиться с ее планами, как разместить Софию и как позаботиться о том, чем развлечь девушку, посетовать на недостатки воспитания Софии и твердо понадеяться, что она все же окажется очень приятной девушкой.

– Я всегда знаю, что во всем могу положиться на вас, мисс Аддербери, – сказала леди Омберсли. – Какое же это утешение для меня.

Каким образом ее светлости предстояло полагаться на мисс Аддербери во всем, связанном с племянницей, мисс Аддербери представления не имела, но разъяснений не попросила, и это оказалось весьма кстати, поскольку и сама ее светлость не имела об этом ни малейшего понятия, и лишь хотела выразить свою признательность:

– Ох, леди Омберсли! Это так здорово! Это накладывает на меня такие обязательства! – произнесла в ответ мисс Аддербери и чуть было не разрыдалась при мысли о таком большом доверии, оказанном ей, не столь уж его и достойной.

Она горячо надеялась, что ее светлость так никогда и не узнает, какую лелеяла змею на своей груди, и горестно пожалела о недостатке твердости, сделавшей немыслимым для нее противостоять уговорам милой мисс Ривенхолл. Всего два дня назад она позволила молодому мистеру Фовнхоупу присоединяться к их компании, прогуливавшейся в Грин-парке, и, что гораздо хуже, не высказала никаких возражений, когда молодой человек и Сесилия немного отстали от общей группы гулявших. Да, леди Омберсли на самом деле не упоминала в разговоре с ней о несчастном и безумном увлечении Сесилии, и мало того, вовсе не давала ей никаких распоряжений противодействовать мистеру Фовнхоупу, но мисс Аддербери была дочерью священника – да упокоится он с миром, – придерживавшегося строгих и твердых моральных истин, и она знала одно: подобная двусмысленность только усугубляла ее грех.

## Глава 3

Шла уже вторая неделя пасхальных каникул, когда София, наконец, прибыла на Баркли-сквер. За десять дней леди Омберсли почерпнула единственные сведения о своей племяннице из небрежно и наспех написанной записки сэра Горация, в которой говорилось, что его поездка ненадолго отсрочена, но сестра уже совсем скоро непременно увидит его дочь. Цветы, которыми Сесилия так красиво украсила комнату, приготовленную для кузины, увяли, и их пришлось выбросить, а миссис Ладсток, заботливая и аккуратная до педантичности домоправительница, дважды просушивала простыни, прежде чем, в яркий весенний день, у дверей дома остановилась обильно забрызганная грязью почтовая карета, запряженная четверкой лошадей.

Так уж случилось, что Сесилия и Селина гуляли в тот день с матерью в парке и вернулись буквально минут за пять до появления кареты. Все трое собирались уже подняться по лестнице, как тут им навстречу появился мистер Хьюберт Ривенхолл, бормотавший на ходу:

– Должно быть, это кузина! Там целая гора багажа на крыше. А какой конь! Ей-богу, никогда не видел ничего подобного.

Столь необычная тирада заставила всех троих посмотреть на него в замешательстве. Дворецкий, всего минуту назад покинувший холл, в сопровождении лакеев важно проплыл по мраморному полу обратно к парадной двери и, поклонившись хозяйке, объявил, что карета с ожидаемой в доме мисс Стэнтон-Лэйси минуту назад прибыла. Лакеи распахнули двойные парадные двери, и дамы могли увидеть не только экипаж, но и любопытные мордашки младших членов семьи, побросавших игру в «летучую мышь и шар», которой они предавались в садике на площади, и теперь с благоговением взиравших на происходящее, прижавшись к ограде, несмотря на протесты мисс Аддербери, на коня, того самого, который заставил Хьюберта с такой поспешностью буквально скатиться вниз по лестнице.

Появление мисс Стэнтон-Лэйси, несомненно, могло произвести впечатление. Четыре энергичные лошади тащили ее карету, которую сопровождали двое верховых, замыкал процессию средних лет грум, ведя под уздцы великолепного блестящего вороного коня. Ступеньки кареты были спущены, дверь открылась, из кареты выпрыгнула итальянская борзая, минутой позже спустилась усталого вида женщина, держа в руках несессер, три зонтика от солнца и птичью клетку. Наконец, появилась и сама мисс Стэнтон-Лэйси, отказалась от поданной лакеем руки, но вместо этого потребовала подержать ее бедного маленького Жако. Ее бедным маленьким Жако оказалась обезьянка в алом пиджачке. Как только этот удивительный факт стал известен компании из классной комнаты, они промчались мимо возмущенной гувернантки, распахнули садовую калитку и высыпали на дорогу с криками:

– Обезьянка! Она привезла обезьянку!

Леди Омберсли тем временем стояла так, словно ее пригвоздили к порогу собственного дома, негодующе сознавая, что она опять явно позволила своему высокорослому и крупному братцу ввести себя в заблуждение. Малышка Софи сэра Горация оказалась высокой (не меньше пяти футов девяти дюймов), крепко и ладно скроенной, длинноногой полногрудой девицей с веселым выражением лица и копной густых блестящих каштановых волос, выбивавшихся из-под шляпки (надо сказать, никогда таких лихих шляп ее кузинам видеть не приходилось). Мантилья была застегнута под самое горло, очень длинная соболиная накидка укрывала плечи, в руках девушка держала безразмерную соболиную муфту. Эту муфту, однако, она тут же сунула в руки второго лакея, чтобы приветствовать Амабель, которой первой из детей удалось подбежать к приехавшей гостье. Ее ошеломленная тетушка наблюдала, как племянница изящным движением наклонилась к маленькой девочке, схватила ее за обе руки и со смехом проговорила:

– Да, да, так оно и есть, я твоя кузина София, но умоляю, называй меня просто Софи. Если кто-нибудь станет называть меня Софией, я подумаю, что потеряла ваше расположение, а это крайне неприятно. Скажи же мне, как тебя зовут!

– Я – Амабель, а можно мне поговорить с обезьянкой? – немного запнувшись, выпалила самая младшая из барышень Ривенхолл.

– Конечно, ведь я привезла его тебе. Только будь с ним поласковей сначала, понимаешь, он слишком уж робкий.

– Привезли мне? – побледнев от волнения, выдохнула Амабель.

– Всем вам, – объяснила Софи, одарив Гертруду и Теодора ласковой улыбкой. – И еще попугая. Вы ведь любите ручных зверюшек больше, чем игрушки и книжки? Мне всегда больше нравилось играть со зверушками, вот я и подумала, что вам, скорее всего, тоже.

– Кузина! – обратился к ней Хьюберт, прервав пылкие заверения своих младших братьев и сестер, с которыми те обрушились на новую родственницу, угадавшую их пристрастия с точностью, крайне непривычной, учитывая весь их опыт общения со взрослыми. – А конь? Этот конь ваш?

Она обернулась, рассматривая его с откровенным любопытством, непроизвольная улыбка задержалась в углах ее губ.

– Да, это Саламанка. Нравится?

– Ей-богу, неужто же нет! Он испанских кровей? Ты привезла его из Португалии?

– Кузина Софи, а как зовут вашу милую собачку? А какой она породы?

– Кузина Софи, а попугай может говорить? Адди, можно мы отнесем его в классную?

– Мама, мама, кузина Софи привезла нам обезьянку!

Этот последний возглас Теодора заставил Софи торопливо оглянуться. Заметив тетю и двух других кузин, остановившихся в дверях, она взбежала по лестнице, восклицая на ходу:

– Дорогая тетушка Элизабет! Прошу прощения! Я знакомилась с детьми! Здравствуйте! Я так счастлива вас всех видеть! Спасибо, что вы разрешили мне приехать к вам.

Леди Омберсли никак не могла оправиться от изумления, все еще слабо цепляясь за быстро исчезающую картинку робкой и застенчивой маленькой племянницы из ее воображения, но при этих словах та, уже явно нежизнеспособная, девица была отправлена в страну забвения без сожаления и не оставив по себе воспоминаний.

Она сжала Софи в своих объятиях и снизу вверх любовалась пылающим румянцем лицом, склоненным к ней, и дрожащим голосом повторяла:

– Дорогая, дорогая Софи! Как я рада! Как же ты похожа на своего отца! Добро пожаловать, милая моя девочка, добро пожаловать!

Эмоции переполняли ее до краев, и лишь спустя некоторое время она смогла опомниться и стала представлять Софи Сесилии и Селине. Софи изумленно посмотрела на Сесилию.

– Так ты и есть Сесилия? Какая же ты красавица! И как это я тебя не запомнила? – восклицала Софи.

Сесилия, которую тоже переполняли чувства, не удержалась и рассмеялась. Едва ли можно было заподозрить Софи в том, что она говорила комплименты только из желания угодить, да и Сесилия в ответ сказала именно то, о чем в тот момент подумала:

– И я тебя совсем не помню. Ты мне казалась маленькой смугловатой девочкой, одни ноги и спутанные взъерошенные волосы!

– О да, но я… впрочем, может, теперь и не слишком взъерошенная, но по-прежнему – одни ноги, и ручаюсь, такая же смуглая. Я так и не превратилась в красавицу. Сэр Гораций советует мне отказаться от всех претензий, а уж он-то знаток и женский ценитель, не сомневайтесь!

Сэр Гораций не ошибался: Софи действительно не могла считаться красавицей. Девушка была слишком высокого роста, с крупными чертами лица – большим носом и ртом; а выразительные серые глаза едва ли могли полностью возместить эти явные недостатки, которыми ее наделила природа. Вот только забыть Софи оказывалось сложно, даже если при этом с трудом вспоминались очертания ее лица или цвет ее глаз.

Софи снова повернулась к тетушке:

– Сударыня, не могли бы ваши люди показать Джону Поттону, куда он может поставить Саламанку. Только на сегодняшнюю ночь. И где ему самому устроиться. Я обо всем позабочусь, как только немного освоюсь здесь.

Мистер Хьюберт Ривенхолл поспешил заверить ее, что он сам проводит Джона Поттона к конюшне. Она улыбнулась и поблагодарила его, а леди Омберсли сказала, что для Саламанки в конюшнях найдется и место, и корм, поэтому милой девочке не следует забивать голову подобными вопросами. Но, похоже, Софи, наоборот, твердо решила забить именно свою голову этим вопросом, поскольку поспешила ответить:

– Нет, нет, мои лошади не должны стать дополнительной обузой для вас, дорогая тетя. Сэр Гораций особо подчеркивал это и настаивал, чтобы я сама занималась своей конюшней, если уж собралась держать лошадей, а я и правда хочу этого. Но если сегодня вы устроите коня у себя, это будет очень любезно с вашей стороны.

Уже одного этого было предостаточно, чтобы голова у ее тети снова пошла кругом. Ничего себе у нее племянница, если сама собирается держать конюшни, сама отдает все распоряжения и почему-то называет отца сэром Горацием?

Но тут Теодор отвлек ее мысли, подбежав к ним с перепуганной обезьянкой в объятиях, требуя, чтобы мать объяснила Адди, что он может отнести Жако в классную комнату, поскольку кузина Софи подарила зверушку им. Леди Омберсли съежилась при виде обезьянки и предприняла слабую попытку возразить:

– Любовь моя, я не думаю… о, дорогой, а как же Чарльз?

– Чарльз же вовсе не шляпа, чтобы бояться обезьяны! – заявил Теодор. – Ох, мама, прошу тебя, ну скажи же Адди, что мы можем держать обезьянку с нами.

– Право, тетя, Жако никого не покусает, – объяснила Софи. – Он все время со мной вот уже целую неделю и показал себя добрейшим и очень кротким существом. Вам не придется отсылать его мисс… мисс Адди? Нет, кажется не так.

– Мисс Аддербери, но мы всегда зовем ее просто Адди! – подсказала Сесилия.

– Здравствуйте! – повернулась к гувернантке Софи, протягивая руку. – Прошу прощения. Простите за дерзость, но я не знала. Позвольте детям оставить бедняжку Жако.

Колеблясь между ужасом, что ей все же навяжут обезьянку, и желанием сделать приятное этой пылкой девушке, мило улыбавшейся ей и протягивающей к ней руку с такой откровенной доброжелательностью, мисс Аддербери погрязла в болоте междометий.

Леди Омберсли прервала их, сказав, что им следует спросить у Чарльза, и это замечание было тут же истолковано как позволение забрать Жако наверх, в классную комнату, поскольку ни один из малышей не мог подумать о старшем брате так плохо, чтобы посчитать, будто тот станет хоть в малейшей степени возражать против нового обитателя верхнего этажа.

Затем Софи провели в Синий салон, где она сразу же сбросила соболиную накидку на стул, расстегнула мантилью и сняла модную шляпку. Ее тетушка ласково позвала девушку занять место подле себя на диване и поинтересовалась, не утомило ли племянницу долгое путешествие и нет ли у нее желания перекусить с дороги.

– Нет, ну что вы! Благодарю вас, но я никогда не устаю от дороги, к тому же хотя поездка на этот раз и была чуточку утомительной, никак не могу считать ее долгой, тем более путешествием, – с улыбкой ответила Софи. – Я приехала бы к вам уже утром, если бы только мы не заезжали в Мертон.

– Заезжали в Мертон? – эхом откликнулась леди Омберсли. – Но почему, любовь моя? У тебя там живут знакомые?

– Нет, нет, но сэр Гораций особенно желал этого!

– Моя дорогая, ты всегда зовешь папу сэром Горацием? – поинтересовалась леди Омберсли.

В серых глазах снова промелькнули лукавые огоньки.

– Нет, если он вынуждает меня на него сердиться, я называю его папой! – призналась Софи. – Он этого терпеть не может, больше всего не любит, когда я его так зову. Бедняга, для него слишком уж тяжелая обуза обременять себя такой верзилой дочерью, и трудно было бы ожидать от него, чтобы он не злился!

Она почувствовала, как ее слова слишком уж подействовали на тетушку, и добавила со свойственной ей искренностью, еще больше ошеломившей собеседницу:

– Вам это явно не нравится. Мне жаль, но на самом деле он восхитительный отец, и я его нежно люблю. Но, видите ли, согласно одному из принципов, которым он всегда следовал в отношениях со мной, никогда нельзя позволять пристрастию ослеплять себя, когда дело идет о недостатках любимого человека.

Эта потрясающая точка зрения, согласно которой дочь можно поощрять обсуждать недостатки своего отца, настолько изумила и напугала леди Омберсли, что она не нашлась что сказать.

Селина, предпочитавшая всегда докапываться до сути, поинтересовалась, почему это сэр Гораций особенно просил Софи заехать в Мертон.

– Только чтобы довезти Сансию до ее нового дома, – объяснила Софи. – Вот почему я появилась у вас со всеми этими нелепыми, но забавными всадниками, сопровождавшими карету. Ничто не убедит бедняжку Сансию, что английские дороги не кишат разбойниками и вооруженными партизанами.

– Но кто такая эта Сансия? – в некотором замешательстве спросила леди Омберсли.

– Ой, это же маркиза де Вильясаньяс! Неужели сэр Гораций не называл вам ее имени? Вам она обязательно понравится. Да, вы ее непременно полюбите. Она чуть-чуть глуповата и ужасно ленива, как и все испанцы, но до чего же хороша. И вполне добродушна.

Она заметила, что после этих слов ее тетушка совсем растерялась.

– Так вы ее не знаете? Он ничего вам не сказал? Ну и ну! Как же ему не стыдно! – Прямые и довольно густые брови девушки сердито сдвинулись к переносице. – Сэр Гораций собирается жениться на Сансии.

– Как? – только и выдохнула леди Омберсли.

Софи наклонилась вперед, взяла тетушкину руку и ласково сжала ее.

– Да, он в самом деле задумал жениться. Подумать только! Но вы должны быть довольны, так как она ему очень подходит. Сансия – вдова и притом чрезвычайно богата.

– Испанка! – сказала леди Омберсли. – Да, брат ни разу и словом мне не обмолвился!

– Сэр Гораций утверждает, что объяснения всегда слишком утомительны, – заступилась за отца Софи. – Осмелюсь предположить, он, скорее всего, почувствовал, что на них у него уйдет слишком много времени. Или, – добавила девушка, и в глазах ее мелькнуло озорное выражение, – что я смогу сделать это за него.

– Никогда ничего подобного не слышала! – возмутилась леди Омберсли, почти не сдерживая гнева. – Это так похоже на Горация! И когда же, осмелюсь спросить, моя дорогая, он намерен жениться на этой маркизе?

– Ну, в общем, – задумчиво начала Софи, – насколько я понимаю, именно поэтому он и не позаботился об объяснениях, тетушка. Сэр Гораций не может жениться на Сансии, пока не сбудет меня с рук. Бедолага оказался в таком щекотливом положении. Я обещала ему постараться, но не могу же я из-за этого соглашаться на замужество с тем, кого не полюблю. Он разделяет и вполне понимает мои чувства. Могу ручаться за сэра Горация, он никогда не бывает неблагоразумен!

Леди Омберсли совершенно не сомневалась, что подобные речи были весьма неподходящими для ушей ее дочерей, но она не видела возможности помешать этому.

– И все же, почему это твой папа не может жениться, пока ты не выйдешь замуж, Софи? – Селина все еще не отказалась от попытки докопаться до сути.

– Из-за Сансии, – охотно уточнила Софи. – По словам Сансии, она совершенно не желает становиться моей мачехой.

Леди Омберсли была сражена в самое сердце.

– Бедное мое дитя! – сказала она, кладя руку на колено Софи. – Ты такая храбрая девочка, но ты можешь довериться мне. Она ревнует к тебе. Думаю, это все из-за невообразимо ревнивой испанской природы. Гораций поступает неправильно! Если бы я только знала! Она плохо к тебе относится, Софи? Ты ей не нравишься?

Софи звонко рассмеялась.

– Ой, нет, нет и нет! Я уверена, она вообще никогда в жизни ни с кем не враждовала. Все дело в том, что, если она выйдет замуж за сэра Горация, пока я по-прежнему остаюсь на его попечении, все вокруг станут ожидать от нее какого-то проявления, хотя бы некоего подобия материнской заботы обо мне, а она слишком уж ленива. К тому же тогда ничего в доме не изменится, и как бы я ни старалась, все равно буду вести хозяйство в доме сэра Горация так, как я привыкла, сообразно своим вкусам и желаниям. Мы все это обсудили, и я не могу не признать разумности ее доводов. Что же касается ревности, нет ни в коем случае! Сансия слишком красива, чтобы вообще уметь ревновать, да и к тому же невероятно добродушна. По ее словам, никакая, пусть даже самая искренняя симпатия ко мне с ее стороны не заставит ее делить со мной дом. Но я не осуждаю ее, прошу вас, не подумайте, будто я осуждаю или не одобряю ее.

– Эта маркиза кажется мне очень странной женщиной, – неодобрительно заметила леди Омберсли. – А почему она живет в Мертоне?

– Да это сэр Гораций. Он снял в Мертоне очаровательнейший дом для нее. Она намерена вести там уединенную жизнь до его возвращения в Англию. Это потому, что она до крайности ленива, – сказала Софи, с бульканьем подавив веселый смешок. – Она не встанет с постели почти до самого полудня, будет потреблять неимоверное количество сладостей, перечитает бесчисленное множество романов и с огромным удовольствием окажет гостеприимство тем из ее друзей, кто возьмет на себя труд посетить Сансию в ее уединении. Сэр Гораций утверждает, будто она – самая безмятежная натура из всех его знакомых женщин. – Девушка наклонилась погладить свою маленькую собачку, которая все это время сидела у ее ног. – Кроме Тины, конечно! Дорогая тетушка, надеюсь, вы не испытываете неприязни к собакам? Она очень мила, уверяю вас, а мне было бы невозможно с ней расстаться.

Леди Омберсли заверила племянницу, что она не имеет ничего против собак, но тем не менее никоим образом не замечала в себе пристрастия к обезьянам. Софи рассмеялась.

– Ох, дорогая тетушка! Вы полагаете, мне не следовало привозить Жако детям? Право, стоило мне увидеть его в Бристоле, как он показался мне самым подходящим подарком для них. А теперь, когда я уже подарила Жако детям, боюсь, будет невероятно трудно убедить их отказаться от него.

Леди Омберсли подумала, что, скорее всего, это будет просто невозможно. Далее обсуждать эту тему не имело никакого смысла, а поскольку откровения племянницы крайне смутили ее, она предложила Сесилии проводить Софи в отведенную ей комнату, где та, без сомнения, хотела бы отдохнуть некоторое время, перед тем как переодеваться к обеду.

Сесилия проворно поднялась, приготовившись присоединиться к уговорам матери, если бы это потребовалось. Она и предположить не могла, будто Софи нужен отдых, так как уже небольшого знакомства с кузиной оказалось достаточно, чтобы убедиться, насколько это создание, столь полное жизненных сил, мало и редко нуждалось в отдыхе. Но сама она почувствовала необыкновенное расположение и интерес к Софи, и ей хотелось подружиться с ней как можно скорее. Когда выяснилось, что в гостевой спальне горничная Софи распаковывала дорожные сундуки, Сесилия уговорила Софи пойти к ней и поболтать там. Селина, явно не рассчитывая на возможность присоединиться к доверительному разговору старших барышень, ушла, утешая себя тем, что на ее долю выпала приятная задача передать мисс Аддербери все подробности разговора с Софи в Синем салоне.

Сесилия была крайне застенчива, и, хотя в ее поведении не было столь категоричной замкнутости, как у брата, она никогда не отличалась общительностью. Но буквально через несколько минут она обнаружила, что успела поведать кузине, по меньшей мере, часть своих злоключений. Софи слушала ее с интересом и сочувствием, но постоянное повторение имени мистера Ривенхолла, казалось, озадачило ее, и она, не удержавшись, прервала сестру вопросом:

– Прошу прощения, но этот Чарльз… он разве не твой брат?

– Мой старший брат, – подтвердила Сесилия.

– В общем, именно так я и поняла. Тогда при чем здесь он?

Сесилия вздохнула.

– Ты скоро заметишь, Софи, что без ведома и одобрения Чарльза ничего в этом доме произойти не может. Именно он распоряжается здесь всем, заботится обо всем и управляет всем.

– Так, давай разберемся, а то я с трудом вникаю, – остановила ее Софи. – Ведь мой дядя не умер, так или нет? Уверена, сэр Гораций никогда не говорил мне о его кончине.

– Ой нет, что ты! Но папа… Мне не следует говорить о нем, и к тому же я ничего не знаю точно, но, думаю, бедный папа оказался в затруднительном положении. Если честно, я в этом уверена, поскольку однажды видела маму в полном отчаянии, и тогда-то она рассказала мне, хотя и совсем немного, так как от расстройства едва знала, как ей поступить. Вообще-то, она никогда ни слова не говорит с нами об отце, ни с кем из нас, кроме Чарльза, и, как я полагаю, Марии, теперь, когда сестра уже замужняя дама. А потом дядя моего отца, Мэтью, умер и оставил все свое состояние Чарльзу. Я не слишком в этом разбираюсь и не понимаю, как все происходило, но полагаю, Чарльз сделал что-то с закладными. Не важно, как конкретно он поступил, но, похоже, все это поставило бедного папу в крайнюю зависимость от Чарльза. И уж совсем я уверена, что именно Чарльз платит за Хьюберта и Теодора, и это помимо тех долгов, о которых мама успела рассказать мне.

– Вот это да! В каком неловком положении оказался твой папа, – заметила Софи. – А мой кузен Чарльз, похоже, достаточно неприятный тип.

– Он ужасно противный, – согласилась Сесилия. – Мне иногда кажется, ему доставляет удовольствие делать всех несчастными, он лишает нас всех развлечений, и ему еще надо выдать нас замуж, главное, за респектабельных женихов средних лет, с большим состоянием, нудно-рассудительных и благоразумных настолько, что от них нечего ждать, кроме свинки!

Софи явно хватило ума и сообразительности, чтобы не предположить, будто эта озлобленная речь всего лишь простое обобщение, поэтому она сразу же потребовала от Сесилии подробностей о том респектабельном женихе средних лет со свинкой, и после недолгого колебания и многословных уклончивых иносказаний Сесилия все же не только раскрыла тайну, что брак между ней и лордом Чарлбери был согласован (хотя пока еще помолвка не объявлялась), но и представила ей живописание некоего Огастуса Фовнхоупа, которое всякому, кто не имел счастья созерцать этого красивого молодого человека, могло бы больше напомнить горячечный бред.

Но Софи уже довелось встречаться с мистером Фовнхоупом, и вместо того, чтобы терпеливо уговаривать кузину охладить свой пыл, она приняла ее восторженные излияния как нечто само собой разумеющееся:

– Да, ты права. Я никогда не видела лорда Байрона, но говорят, и он не сравнится с мистером Фовнхоупом. Это самый красивый молодой человек из тех, с кем мне приходилось когда-либо знакомиться.

– Ты знаешь Огастуса! – выдохнула Сесилия, прижимая руки к трепещущей груди.

– Да… То есть я знакома с ним. В прошлом году мне довелось раза два танцевать с ним на балах в Брюсселе. Он ведь служил там кем-то при сэре Чарльзе Стюарте, не так ли?

– Одним из его секретарей, но Огастус – поэт, и, само собой разумеется, у него нет никакой склонности к подобным занятиям, и именно это обстоятельство, как мне кажется, вызывает у Чарльза возмущение, больше чем все остальное! Ах, Софи, когда мы встретились… Это случилось в Олмаке, зале для балов, на мне было платье из бледно-голубого атласа, расшитого шелком по всему полю розовыми бутонами и еще бантиками из серебряного витого шнурка! Притяжение возникло, как только мы увидели тогда друг друга, – он уверяет меня, что почувствовал то же самое! Как я могла предвидеть тогда, что возникнет хоть малейшее препятствие? Это ведь Фовнхоупы, ты понимаешь. Они же известны со времен Вильгельма Завоевателя, а то и раньше! Но если меня не заботят ни состояние, ни титул, ну какое до этого дело Чарльзу?

– Никакого, – сказала Софи. – Дорогая Сесилия, не плачь, прошу тебя! Скажи мне лучше, а твоя мама… твоей маме тоже не нравится мысль о браке с мистером Фовнхоупом?

– Наша дорогая мама – такая чувствительная, я знаю, она жалеет меня, – ответила Сесилия, покорно вытирая глаза от слез. – Она была так добра и сказала мне об этом, но она не осмеливается противостоять Чарльзу! Вот, Софи, какие дела творятся в нашем доме.

– Сэр Гораций всегда прав! – объявила вдруг Софи, вставая и отряхивая юбки. – А я-то еще упрашивала его взять меня с собой в Бразилию, понимаешь, если честно, и представить себе не могла, чем мне себя занять в Лондоне, ведь если бы не вы, мне сюда вообще незачем было бы ехать. Но он заверил меня, что мне обязательно удастся найти себе дело, и, как видишь, все точно предвидел! Интересно, знал ли он обо всем? Моя дорогая Сесилия… Ой, а можно я буду звать тебя Сеси? Сесилия! И не выговоришь сразу. Доверься мне. Ты явно поддалась отчаянию, а в этом нет ни малейшей надобности. Поверь, стоит оказаться в любом затруднительном положении, как всегда, кажется, словно выхода из него нет и уже все потеряно. Это заставляет думать, будто ничего уже нельзя исправить, хотя на самом деле требуется всего лишь некоторая решимость, чтобы привести дело к счастливому завершению. Мне пора в свою комнату, а то я не успею переодеться к обеду, а нет ничего отвратительнее гостей, опаздывающих к столу.

– Постой, Софи, но… О чем это ты? – задыхаясь от волнения, спросила Сесилия. – Как ты-то можешь мне помочь?

– Пока не имею ни малейшего представления, но поверь, существует сотня всяких способов. Весь твой рассказ сводится к одному: все вы, и ты в том числе, погружены в состояние возмутительной меланхолии! Твой братец! Боже ты мой, как вы могли допустить, чтобы он превратился в подобного тирана? Как это вам удалось?! Ведь даже сэру Горацию я не позволила стать деспотом и диктатором, в которого превращаются лучшие из мужчин, когда женщины в семье столь глупы, чтобы поощрять их к этому. В этом вовсе нет ничего хорошего и для самих мужчин, кроме того, они превращаются в невыносимых зануд. Ведь Чарльз – именно такой зануда? Нет сомнений, он должен быть занудой! Не бери в голову! Если у него такая склонность подыскивать подходящих мужей, пусть займется мной, пусть начнет смотреть по сторонам в поисках партии для меня, это и отвлечет, и развлечет его. Сеси, пошли в мою спальню. Сэр Гораций пожелал, чтобы я выбрала мантилью для тебя и тетушки, полагаю, Джейн уже успела распаковать вещи. Как умно я поступила, что выбрала для тебя белую. Сама-то я слишком смуглая, чтобы носить белый цвет, но ты будешь в ней очаровательна.

С этими словами она увлекла Сесилию в свою комнату, где лежали мантильи, одну из которых, тщательно обернутую в серебряную бумагу, она немедленно отнесла в туалетную комнату леди Омберсли, объявляя, что это сэр Гораций приказал дочери преподнести эту мантилью его дорогой сестре в знак его любви к ней. Леди Омберсли пришла в восхищение от подарка, черная мантилья была особенно хороша; и еще больше ее тронули, как она впоследствии призналась Сесилии, слова, с которыми ей был преподнесен подарок, хотя она и не поверила им, но обрадовалась присутствию столь чуткой деликатности в своей племяннице.

К тому моменту, как Софи успела сменить свой дорожный наряд на вечернее платье из светло-зеленого крепа, украшенного по низу роскошной шелковой отделкой, с поясом из шнура с кисточками, подчеркивавшим линию талии, Сесилия закончила собственный туалет и ожидала кузину, чтобы сопроводить ее вниз в столовую. Софи пыталась застегнуть на шее жемчужное ожерелье, в то время как усталая горничная в изнеможении умоляла девушку постоять смирно, чтобы ей, наконец, удалось застегнуть манжеты ее длинных рукавов. Сесилия, одетая со вкусом, но без особого блеска и изыска, в платье из набивного миткаля, с синим поясом, с некоторой завистью предположила, что Софи шила свое платье в Париже. Она была совершенно права; почти все платья Софи поступали из Парижа.

– Одно утешение, – простодушно заметила Сесилия, – Юджиния его явно не одобрит!

– Боже правый, кто такая Юджиния? – воскликнула Софи, развернувшись к ней на своей табуретке у туалетного столика. – Чем это мое платье должно ей не приглянуться? Разве оно такое уж страшное? Мне так не казалось, да и тебе вроде оно нравится?

– Мисс Софи, вы будете сидеть не двигаясь или нет? – вмешалась в их разговор Джейн Сторридж, хорошенько тряхнув ее.

– О да, оно красивое! – отвечала Сесилия. – Но Юджиния никогда не носит новомодные платья. Она говорит, что на свете есть более важные вещи, чем мода.

– Какая глупость! – заметила Софи. – Естественно, есть полно серьезных вещей на свете, но не думать же о них, когда переодеваешься к обеду. А все же, кто она?

– Мисс Уорэкстон. Невеста Чарльза. Мама послала предупредить меня, что она обедает здесь сегодня вечером. Мы все совсем позабыли об этом в суматохе твоего приезда. Осмелюсь предположить, что она уже в гостиной, поскольку всегда очень пунктуальна. Ты готова? Пойдем вниз?

– Если только моя дорогая Джейн немного пошевелится, – пробурчала Софи, протягивая другое запястье горничной и бросая плутоватый взгляд на сердитое лицо мисс Сторридж.

Горничная довольно мрачно улыбнулась, но ничего не ответила. Она застегнула крошечные пуговички, накинула вышитый золотом шарф на плечи своей госпожи и одобрительно кивнула. Софи нагнулась и поцеловала ее в щеку:

– Спасибо! Ложись спать и не думай, будто я позволю тебе раздевать меня, поскольку уверяю, это совсем ни к чему. Доброй ночи, дорогая Джейн!

– Твоя горничная, наверное, давно служит у вас. Боюсь, мама изумилась бы, если увидела, как ты ее поцеловала! – не удержалась Сесилия, удивлению которой не было границ.

– Неужели? Джейн служила горничной еще у моей матери и стала мне доброй нянюшкой, когда мама умерла. Надеюсь, я сумею как-нибудь не столь сильно изумлять свою тетю, – настороженно подняла брови Софи.

– Ах! Конечно же, она обязательно поняла бы обстоятельства, – поспешила оправдаться Сесилия. – Только, видишь ли, мне это показалось слишком уж странным.

Решительный блеск, сверкнувший в глазах кузины, подтвердил догадку Сесилии, что той не слишком пришлась по душе подобная критика ее поведения, но поскольку в этот момент они уже достигли двери гостиной, Софи ничего не сказала, позволив Сесилии ввести себя в комнату.

Леди Омберсли, два ее старших сына и мисс Уорэкстон устроились небольшой группой у камина. Все оглянулись на открывавшиеся двери, и оба молодых человека встали при их появлении, Хьюберт, не спуская с кузины откровенно восхищенных глаз, Чарльз, критически разглядывая ее.

– Входи же, дорогая Софи! – приветливо обратилась к ней леди Омберсли. – Ты видишь, я уже ношу эту красивую мантилью вместо шали. Такое изящное кружево! Мисс Уорэкстон восхищалась им. Моя дорогая Юджиния, позвольте мне представить вам мисс Стэнтон-Лэйси. Сесилия уж верно сказала тебе, Софи, что нам вскоре предстоит с радостью назвать мисс Уорэкстон членом нашей семьи.

– О да, сказала! – Софи, улыбаясь, протянула мисс Уорэкстон руку. – Я желаю вам большого счастья, мисс Уорэкстон, и моему кузену также.

После короткого рукопожатия с мисс Уорэкстон она повернулась и протянула руку кузену:

– Здравствуйте, Чарльз!

Мистер Ривенхолл обменялся с ней рукопожатиями и обнаружил, что его рассматривали ничуть не менее критически. Это удивило Чарльза, но и позабавило, он улыбнулся.

– Здравствуйте, Софи! Не стану притворяться, будто я помню вас очень хорошо, кузина, поскольку уверен: мы друг друга вообще не помним.

Она засмеялась:

– Совершенно справедливо! Даже тетя Элизабет не могла помнить меня. Кузен… Хьюберт, не так ли? Расскажи мне, пожалуйста, как там Саламанка и Джон Поттон. С ними все в порядке?

С этими словами девушка отошла в сторону, чтобы поговорить с Хьюбертом.

Леди Омберсли, с тревогой наблюдавшая за старшим сыном, облегченно вздохнула, увидев, что он был настроен весьма дружелюбно и казался даже вполне довольным происходящим. Легкая полуулыбка задержалась на его губах, и он продолжал наблюдать за Софи, пока его внимание не отвлекла невеста.

Юджиния Уорэкстон была стройной молодой особой, немного выше среднего роста. Она привыкла слышать, как ее описывают высокой изящной девушкой. Черты ее лица отличались аристократичностью, и их всегда считали красивыми, хотя и несколько невыразительными. Одета она была в серое платье со всем соответствием моменту, но с большой скромностью. Умеренность в цвете, казалось, подчеркивала ее пребывание в трауре. Волосы Юджинии, которые она носила разделенными на аккуратные пряди, перетянутые лентами, демонстрировали мягкий переходный оттенок между коричневым и золотым; она имела длинные тонкие руки и такие же ступни; небольшую грудь, которую, однако, редко когда удавалось оценить взглядом, поскольку ее матушка слишком категорично возражала против глубоких вырезов, таких, например, как у мисс Стэнтон-Лэйси. Мисс Уорэкстон была дочерью виконта и, хотя всегда проявляла особую осторожность, чтобы не казаться гордячкой, прекрасно осознавала свою цену. Она отличалась любезными манерами и брала на себя труд стараться, чтобы окружающие чувствовали себя в ее обществе непринужденно. Особенно решительно она намеревалась проявить снисходительность и любезность к Софи, но когда поднялась, чтобы обменяться с той рукопожатиями, ей пришлось слишком высоко задрать голову, чтобы посмотреть в лицо Софи, а это в немалой степени усложнило возможность продемонстрировать любезность и уж тем более снисходительность. Она почувствовала некоторую досаду, но всего лишь на мгновение, сумела перебороть себя и тихо сказала Чарльзу, со своей невозмутимой всегдашней улыбкой:

– Какая же высокая эта ваша мисс Стэнтон-Лэйси! Я кажусь миниатюрной рядом с ней.

– Да, слишком уж высокая, – ответил он.

Она не могла не остаться довольной тем, что он явно не восхищался своей кузиной, поскольку хотя и осознала, после более тщательного осмотра, что Софи уступает ей в красоте, однако в первый момент все же производила впечатление на удивление очаровательной юной девушки.

Приглядевшись, Юджиния поняла, что была введена в заблуждение размером и блеском глаз Софи: все другие черты лица оказались не столь примечательны.

– Возможно, немного высоковата, но она очень грациозна.

Софи в этот момент направилась к тете, и тут Чарльз разглядел почти прозрачную маленькую борзую, которая держалась близко к ее подолу, явно потерявшись от такого количества незнакомцев.

– Похоже, у нас тут целых две гостьи, – удивленно поднял он брови. – Представьте же нам ее, кузина.

– Это Тина.

Он протянул руку к борзой, но Софи предупредила его:

– Боюсь, она не пойдет к вам, слишком пуглива.

– Ах нет, обязательно пойдет! – возразил он, щелкнув пальцами.

Софи не очень понравилась эта холодная самоуверенность его тона, но она не дала волю своему раздражению, и вскоре выяснилось, что он был совершенно прав. Наблюдая, как ее питомица предпринимала кокетливые попытки подружиться с ним, девушка и вовсе простила ему этот тон и стала склоняться к мнению, не окажется ли он не столь уж плох, как представлялось.

– Какое прелестное маленькое создание! – дружелюбно заметила мисс Уорэкстон. – Вообще-то я не признаю содержание животных в доме – моя мама, дорогая леди Омберсли, никогда не позволит завести даже кошку, – но я уверена, эта собачка, похоже, исключение.

– Мама обожает домашних собачек, – сказала Сесилия. – У нас всегда живет кто-нибудь из них, правда ведь, сударыня?

– Жирные и перекормленные мопсы. – Чарльз с брезгливой гримасой повернулся к матери: – Признаюсь, я предпочитаю эту изящную леди.

– О, это не самая замечательная представительница из питомцев кузины Софи! – объявил Хьюберт. – Подожди, Чарльз, пока ты не увидишь, кого еще она привезла из Португалии!

Леди Омберсли тревожно заерзала, поскольку еще не успела сообщить старшему сыну новости об обезьянке в красном сюртуке, царствовавшей теперь в классной комнате у младших детей. Но Чарльз понял Хьюберта однозначно:

– Как я понял, кузина, вы привезли с собой и вашу лошадь. Хьюберт не в состоянии оценить ничего иного. Испанской породы?

– Да, мой конь испанец и обучен мамелюком. Очень красивый.

– Бьюсь об заклад, ты замечательная наездница, кузина! – не удержался Хьюберт.

– Я этого за собой не замечала. Хотя мне и приходилось много ездить верхом.

Тут дверь открылась, но не для того, чтобы пропустить дворецкого с объявлением о том, что обед уже подан, как того ожидала леди Омберсли. В комнату вошел сам лорд Омберсли, объявляя на ходу, что должен взглянуть, хотя бы мельком, на свою маленькую племянницу прежде, чем направится в «Уайтс».

Леди Омберсли не одобряла столь не соответствующее приличиям нежелание мужа обедать дома, когда их посетила мисс Уорэкстон, а тут еще эта его выходка. Но она не допустила никакого проявления своего недовольства и только позволила себе достаточно едко заметить:

– Не такая уж она маленькая, любовь моя, как вы можете видеть.

– Вот так так! – воскликнул его светлость, когда Софи поднялась, чтобы поприветствовать его. И тут же залился смехом и обнял Софи. – Ну и ну, ну и ну! Да ты почти такая же высокая, как и твой отец, дорогая моя! И дьявольски похожа на него, как я теперь вижу!

– Мисс Уорэкстон, лорд Омберсли, – укоризненно перебила его возгласы жена.

– Ах! О да, здравствуйте, – приветствовал другую гостью его светлость, весело кланяясь мисс Уорэкстон. – Я уже считаю вас одним из членов нашей семьи и предлагаю отойти от излишних церемоний, когда речь идет о нас с вами. Пойди-ка сюда, присядь подле меня, Софи, и расскажи, как поживает твой отец.

С этими словами лорд Омберсли потянул Софи к дивану и погрузился в оживленную беседу, вспоминая случаи тридцатилетней давности, от всего сердца смеясь над ними и всем своим видом напоминая человека, который полностью позабыл о своем желании попасть на обед в клуб. Он и всегда был расположен к хорошеньким молодым девушкам, а когда к их обаянию добавлялась еще и живость, он с превеликим удовольствием наслаждался их обществом и никогда не спешил оставить его. Дэссет, появившийся несколькими минутами позже, чтобы объявить обед, немедленно оценил обстановку и, обменявшись взглядом со своей госпожой, удалился, чтобы распорядиться поставить еще один прибор на столе. Когда он возвратился, чтобы сделать свое объявление, лорд Омберсли воскликнул:

– Что такое? Уже время обедать? Однако, пожалуй, останусь-ка я дома, со всеми вами!

Потом он подал руку Софи, игнорируя превосходящее право мисс Уорэкстон на подобную честь, а как только все заняли места за обеденным столом, потребовал, чтобы Софи объяснила ему, какая такая блажь заставила ее отца отправиться в Перу.

– Не в Перу, сэр, в Бразилию, – поправила его Софи.

– Все одно, моя дорогая, ничуть не лучше и так же далеко! Никогда не знавал другого человека, столь склонного мотаться по всему свету. Он ведь затем направится в Китай.

– Нет, это лорд Эмхерст уехал в Китай, – уточнила Софи. – Да, кажется, в феврале. Сэр Гораций потребовался в Бразилии, так как он в совершенстве разбирается в португальском вопросе. Есть надежда, что ему удастся убедить регента вернуться в Лиссабон. Видите ли, маршал Бересфорд стал слишком уж непопулярным. Неудивительно! Он не знает, как расположить людей к себе и снискать их доверие, к тому же у него нет и малейшей крупицы такта.

– Маршал Бересфорд, – заметила Чарльзу мисс Уорэкстон, четко произнося все звуки и не понижая голоса, – является другом моего отца.

– Тогда вы должны извинить мне мое высказывание по поводу полного отсутствия у него такта, – стремительно отреагировала Софи, одарив ее своей мимолетной улыбкой. – Это чистейшая правда, но, как я полагаю, никто никогда не сомневается в других многочисленных его превосходных качествах. Жаль, что у него не получается ни с кем ладить.

При этих ее словах лорд Омберсли и Хьюберт рассмеялись, но мисс Уорэкстон чопорно выпрямилась, а Чарльз через стол бросил слишком хмурый взгляд на кузину, видимо пересмотрев свое первое благоприятное впечатление. Его невеста, привыкшая всегда твердо придерживаться правил приличия, не могла себе позволить даже на неофициальном семейном обеде заставить себя говорить через стол и, продемонстрировав свое превосходное воспитание, проигнорировала реплику Софи. Она стала обсуждать с Чарльзом творчество Данте и особенно перевод мистера Гэри. Он вежливо слушал ее, но когда Сесилия, последовав чуждому условностей примеру своей кузины, присоединилась к их беседе, чтобы выразить собственное предпочтение стилю лорда Байрона, он не предпринял попытки резко пренебречь сестрой, а, напротив, казалось, был даже рад приветствовать ее участие в обсуждении.

Софи с энтузиазмом одобрила вкус Сесилии и призналась, что ее томик «Корсара» настолько зачитан и истрепан, что вот-вот развалится. Мисс Уорэкстон заметила, что она не может составить собственное мнение относительно достоинств этой поэмы, поскольку ее матушка не питает интереса к произведениям его светлости лорда Байрона и даже не желает держать их в доме. Так как супружеские проблемы лорда Байрона оказывались среди самых скандальных столичных слухов, причем широко распространилась молва, что он, под влиянием настойчивых требований его друзей, был уже почти готов покинуть страну, это замечание сразу заставило обсуждение перейти в нежелательно неблагопристойное русло, и все с облегчением вздохнули, когда Хьюберт, отказываясь от всякой симпатии к поэзии, с восторгом стал восхвалять превосходные качества романа «Уэверли». Но тут снова мисс Уорэкстон оказалась не способной предоставить компании свои поучения или обоснованную критику, лишь любезно заметила, что, согласно ее мнению, обсуждаемое произведение, безусловно, замечательно для такого жанра, как роман. Тут лорд Омберсли назвал молодежь слишком книжной и отвлек Софи от литературной беседы, задав ей множество вопросов о своих старых друзьях, поскольку те теперь украшали своим присутствием посольства в тех странах, где ей приходилось бывать.

После обеда лорд Омберсли не пошел в гостиную, поскольку не мог сопротивляться слишком притягательному зову карточной партии в фараон. Мисс Уорэкстон очень мило попросила разрешить младшим детям спуститься вниз, прибавив с улыбкой в адрес Чарльза, что она не имела счастья видеть своего маленького друга Теодора с тех самых пор, как тот приезжал домой на пасхальные каникулы. Однако когда ее маленький друг появился, он принес на своем плече Жако, и это заставило ее откинуться, вжаться в спинку стула, оглашая комнату пронзительными протестующими возгласами.

Наступил ужасный момент разоблачения, и, как с горечью подумала леди Омберсли, из-за прискорбного недостатка внимания со стороны мисс Аддербери и ослабления контроля над ее юными подопечными, в крайне неподходящий момент. Чарльз, сначала склонный проявить лишь одно изумление, быстро пришел в себя под влиянием очевидно неодобрительного отношения мисс Уорэкстон. Он сказал, что, каким бы желательным обитателем классной комнаты ни казалось детям их новое приобретение (обсуждению этого вопроса он непременно посвятит время несколько позже), Жако ни в коем случае не может относиться к числу тех, кого можно впускать в гостиную его матери, и приказал Теодору, тоном, не допускавшим возражений, немедленно унести прочь обезьяну. Теодор угрюмо сдвинул брови, и в какой-то не слишком приятный миг леди Омберсли испугалась, что все они оказались на грани того, чтобы стать свидетелем безобразной сцены. Но тут вперед стремительно выступила Софи, чтобы отвести грозу:

– О да, лучше отнеси его наверх, Теодор! Мне следовало сразу предупредить вас, что Жако не выносит большого общества. И прошу тебя, поспеши, поскольку я собираюсь показать вам замечательную игру в карты, которую узнала в Вене.

С этими словами она вытолкала Теодора из комнаты и закрыла за ним дверь. Обернувшись, она увидела, как Чарльз с угрюмой холодностью разглядывает ее.

– Отныне я попала в вашу немилость за этот подарок детям? Это я привезла Жако, присутствие которого вы столь не одобряете. Но, ручаюсь вам, он на удивление кроткий и ласковый, вам незачем его бояться.

– Я вовсе ни капельки не боюсь этой зверушки! – отрезал Чарльз. – Невероятно любезно с вашей стороны подарить его детям!

– Чарльз! Чарльз! – потянула брата за рукав Амабель. – Она привезла нам еще и попугая, и он так здорово говорит, совсем по-настоящему! Только Адди накрыла его клетку платком, Адди думает, его учили говорить какие-то несносные и ужасно грубые моряки. Скажи ей, чтобы она этого не делала!

– Боже мой, теперь я совсем погибла! – воскликнула Софи в комичном припадке ужаса. – А ведь продавец клятвенно пообещал мне, что несчастная птица не произнесет ничего такого, что заставит меня краснеть. Как же теперь быть?

Чарльз от души расхохотался и проговорил сквозь смех:

– Придется тебе, Амабель, каждый день читать ему по коллекту из молитвенника, дабы хоть чуть-чуть перевоспитать его. Кузина, мой дядя Гораций заверил нас, что вы – хорошая малышка, которая не доставит нам ни малейших хлопот. Вы провели вместе с нами меньше чем полдня, и я уже вздрагиваю при мысли, какое опустошение вы произведете в доме к концу недели!

## Глава 4

Нельзя сказать, что семейный ужин леди Омберсли прошел успешно во всех отношениях, но он вызвал предостаточно поводов для размышления у большинства из тех, кто принимал в нем участие.

Мисс Уорэкстон вернулась домой с твердым убеждением, что, как бы мало вреда ни принесло пребывание у Омберсли Софи, кузина ее будущего мужа была все же невероятно дурно воспитана и явно нуждалась в тактичном руководстве. Воспользовавшись возможностью, предоставленной ей остальной частью компании, усевшейся за карточную игру, мисс Уорэкстон подсела ближе к своей будущей свекрови и вовлекла ее в доверительную беседу вполголоса. Она сказала леди Омберсли, что ей невероятно жаль, что из-за тяжелой утраты пришлось отложить свадьбу, поскольку она чувствовала, со всей искренностью, насколько могла бы послужить поддержкой и утешением своей свекрови в столь злополучно складывавшихся обстоятельствах. Когда леди Омберсли заметила будущей невестке довольно резко, что она не воспринимает приезд племянницы как злополучное обстоятельство, мисс Уорэкстон улыбнулась собеседнице, и ее улыбка говорила, как хорошо она понимает мужественное желание той не показывать своих переживаний окружающим, затем сжала руку леди Элизабет и призналась, с каким нетерпением ожидает то время, когда сможет освободить дорогую будущую свекровь от столь многочисленных обязанностей, буквально заваливших бедняжку. Так как все эти слова могли относиться только к предполагаемому водворению молодой пары на одном из этажей семейного особняка, как они планировали, глубокое уныние нахлынуло на леди Омберсли. В намеченном молодыми плане не крылось ничего необычного, но леди Омберсли приходили на ум лишь те бесчисленные примеры, когда подобное изменение в семейном укладе не приводило ни к чему хорошему, особенно случай в семействе Мельборн. Мисс Уорэкстон, конечно же, не станет оглашать дом Омберсли отвратительными истеричными выпадами или устраивать ужасные скандалы, но леди Омберсли находила в этом не слишком много утешения.

Почти столь же невыносимым, как и неистовые истерики леди Каролины Лэм, станет настойчивое намерение мисс Уорэкстон проявить благотворное влияние на своих младших золовок и деверей да и убежденность Юджинии, что именно ее долг – взвалить на собственные плечи многие из тех именно забот, которыми леди Омберсли нисколько не тяготилась.

Мистер Ривенхолл, получивший в конце вечера возможность насладиться несколькими минутами мрачно-степенного разговора с невестой прежде, чем усадил ее в карету, ложился спать в смятении чувств. Ему не удавалось не согласиться с критическими суждениями Юджинии, но, поскольку сам он обладал прямолинейным характером, ему не могла также не импонировать прямота и открытость манер Софи, и Чарльз упрямо отказывался признать, будто кузина выставляла себя на первый план, да еще самым вызывающим образом. Он вовсе не считал, что его кузина вообще выставляла себя на первый план. Да от этого еще труднее казалось понять, как девушка умудрилась внести в дом совершенно новый дух, однако делала она это совершенно ненавязчиво. Правда, Чарльзу не легко было определиться, сможет ли он-то одобрить новую атмосферу в доме.

Что касается самой Софи, то, когда она удалилась в отведенную ей спальню, ей пришлось много о чем поразмыслить, много больше, чем всем остальным. Дом, в который она приехала, показался ей очень несчастным. Сесилия винила во всем Чарльза, и в какой-то мере была не далека от истины. Но Софи вовсе не относилась к числу кисейных барышень, и ей потребовалось не больше десяти минут, чтобы раскусить лорда Омберсли. Чарльз, бесспорно, достаточно натерпелся в свое время, а так как остальная часть семьи явно испытывала перед ним благоговение, не было ничего удивительного, что от природы жесткий и властный характер, таким образом, беспрепятственно должен был превратить его в домашнего тирана. Софи не видела в этом превращении неотвратимости, поскольку, во-первых, с этим человеком легко подружилась маленькая Тина, а во-вторых, когда Чарльз смеялся, он явно полностью преображался.

Самым худшим (из того, что она до сей поры узнала о Чарльзе) оказался его выбор невесты, невыносимой девицы. Досадно, но вполне многообещающий молодой человек предпочел связать свою судьбу с той, которая почтет своим долгом потворствовать самым неприятным качествам его характера.

Волноваться о детях повода не возникало, решила она для себя, но ее наблюдательность и житейский ум помогли ей уже в первый же вечер догадаться о тайных проблемах, мысли о которых изводили мистера Хьюберта Ривенхолла.

Она подозревала, что не все в жизни у него ладилось. Он мог позабыть обо всем, глядя с восхищением на Саламанку или в азарте нелепой, но забавной игры с младшими, но когда ничто иное не занимало его мысли, откуда-то снова выползала проблема, и Хьюберт замолкал и мрачнел. Но стоило кому-то из домашних обратить на него внимание, как он немедленно начинал болтать, суматошно, безудержно, слишком уж весело, и это, казалось, вполне удовлетворяло его родственников. Софи же, руководствуясь опытом своего общения с молодыми офицерами, подумала, что он, вероятно, попал в какую-то дурацкую переделку, и все на поверку могло оказаться гораздо проще, чем он себе вообразил. Ему следовало бы, конечно, сообщить обо всем старшему брату, поскольку ни у кого не могло возникнуть сомнения, глядя на лицо мистера Ривенхолла, что тот способен справиться с любой из подобных неприятных ситуаций; но так как Хьюберт совершенно очевидно боялся этого, возможно, стоило бы убедить его довериться хотя бы кузине.

Затем имелась еще и Сесилия, столь же красивая, сколь и беспомощная. Уладить ее проблему могло оказаться значительно сложнее, поскольку, хотя Софи, воспитанная совсем в ином духе, и считала несправедливым вынуждать любую девушку к вступлению в противный ей брак, она ни в коем случае не была настроена поощрять претензии Огастуса Фовнхоупа. Софи, будучи чрезвычайно практичной особой, не могла согласиться, будто из мистера Фовнхоупа выйдет хороший муж. Он не только не имел никаких очевидных средств к существованию, он еще умудрялся, оказавшись под влиянием своей Музы, напрочь забывать о таких мирских заботах, как приглашение, полученное им на обед, или необходимость доставить важную депешу. Хотя, несомненно, этот красавец казался много предпочтительней мужчины средних лет со свинкой, и, если страсть Сесилии к нему окажется больше, чем всего лишь безумным увлечением, ее друзья должны поставить перед собой цель самим отыскать для него какую-то хорошо оплачиваемую, не слишком обременительную, «благородную» должность, где его красивая внешность и обаятельные манеры перевесили бы его беспорядочные привычки.

Засыпая, Софи все еще пыталась придумать, где бы найти такую должность.

В доме Омберсли завтрак накрывали в небольшой скромной комнате в задней части дома. Только три женщины сели к столу в девять часов, так как лорд Омберсли, человек ночных привычек, никогда не покидал свою комнату до полудня, а два его старших сына позавтракали часом ранее и отправились в парк на верховую прогулку.

Леди Омберсли, чье слабое здоровье делало безмятежные ночи большой редкостью в ее жизни, посвятила некоторую часть бессонных часов планированию развлечений для своей племянницы и теперь, опустив палочки сухих хлебцев в чай, предложила на обсуждение идею вечернего приема с танцами. Глаза Сесилии засветились, но она с большой долей скептицизма заметила:

– Если Чарльз разрешит!

– Дорогуша, ты же знаешь, твой брат не имеет никаких возражений против любого разумного удовольствия. Я, естественно, вовсе не имею в виду грандиозный бал.

Софи, с некоторым благоговейным трепетом разглядывавшая это странное месиво из чая и тоста, устроенное тетушкой, сказала:

– Сударыня, дорогая, я бы настоятельно предпочла, чтобы вы не причиняли себе неудобства и не несли лишних расходов из-за меня.

– Непременно устрою прием для тебя, – твердо заявила леди Омберсли. – Именно это я пообещала твоему отцу. Кроме того, я и сама очень люблю устраивать развлечения. Ручаюсь тебе, вообще-то мы ведем не столь тихий образ жизни, как ты можешь наблюдать сейчас. Когда я вывозила Марию, мы дали бал, устроили два многолюдных раута, еще венецианский завтрак и маскарад! Но тогда, – добавила она со вздохом, – еще жива была бедная кузина Матильда, она рассылала все приглашения и обо всем позаботилась, вместе с Гюнтером. Мне ее ужасно не хватает, без нее очень грустно. Видишь ли, ее унесло воспаление легких.

– Но если вас волнуют только хлопоты, сударыня, прошу вас, вы можете ни о чем не беспокоиться. Мы с Сеси все сами устроим, обо всем позаботимся. Вам ничего не придется делать, только надеть то платье, которое мы поможем вам выбрать, и принимать ваших гостей.

Леди Омберсли, прищурившись, взглянула на племянницу.

– Но, любовь моя, разве вы сможете!

– Ну да, непременно сможем, – тепло улыбаясь, заверила ее Софи. – Да ведь с тех пор, как мне исполнилось семнадцать, только я и устраивала все вечера и все приемы сэра Горация! Ой, хорошо, что вы мне напомнили! Мне надо непременно кое-что сделать, и как можно скорее. Где мне найти банк Хоара, тетя Лиззи?

– Найти банк Хоара? – эхом повторила леди Омберсли.

– Для чего, скажи на милость, тебе понадобился какой-то банк? – поинтересовалась Сесилия.

– Так ведь мне надо обязательно представить им доверенность от сэра Горация! – удивилась их недоумению Софи. – Мне надо сделать это сразу же, или я могу оказаться в весьма затруднительном положении.

Она заметила, что и тетя, и кузина смотрели на нее по меньшей мере с несказанным изумлением, и в свою очередь удивленно подняла брови.

– Но что такого я сказала? – спросила она, не понимая, смеяться ей или тревожиться. – Банк Хоара, понимаете! Сэр Гораций держит там деньги!

– Да, дорогая, полагаю, он может держать там деньги, но ты-то какое отношение имеешь ко всем этим делам в банке! – как ребенка увещевала племянницу леди Омберсли.

– Да, увы, никакого! Это так неудобно! Однако мы договорились, что я буду брать деньги со счета сэра Горация, если мне понадобится. И на расходы по содержанию дома, конечно, но пока у нас ведь с ним нет никакого дома, – сказала Софи, толстым слоем намазывая масло на хлеб.

– Любовь моя! Молодые леди никогда… Ведь даже я ни разу в жизни не входила в банк твоего дяди! – заволновалась леди Омберсли.

– Неужели? – удивилась Софи. – Значит, он предпочитает сам оплачивать все свои счета. У сэра Горация все обстоит совсем иначе. Ничто не злит его больше, чем когда к нему обращаются за деньгами! Он давным-давно научил меня разбираться в ведении счетов, и так мы отлично распределили между собой обязанности. – Она сдвинула брови. – Надеюсь, Сансия научится справляться со всем этим ради него. Бедняга! Ему сильно не понравится, если придется изучать счета и выплачивать жалованье.

– Никогда не слышала ничего подобного! – не могла опомниться леди Омберсли. – Но ты можешь забыть об этом, пока ты со мной! Милое дитя, тебе вовсе не придется брать деньги в банке!

Софи не смогла сдержать смеха. Тетушка, похоже, пребывала в очевидном убеждении, что банк Хоара представлял собой логово порока.

– Нет уж, дорогая тетушка, мне и в самом деле понадобятся деньги. Вы и представить себе не можете, как дорого меня содержать. И сэр Гораций настоятельно предупреждал меня не позволять себе быть нагрузкой для вас.

– Твой папа не устанавливает никакого предела твоим тратам? – спросила Сесилия с круглыми от изумления глазами.

– Нет, а как он может это делать, если так далеко от меня и совсем не представляет, какая у меня может возникнуть неожиданная потребность в деньгах? Он твердо знает: в своих тратах я не выхожу за пределы разумного. Но мне вовсе не хотелось надоедать вам своими делами. Только, пожалуйста, скажите, в какой части города расположен Хоар?

К счастью, в этот момент в комнате появился мистер Ривенхолл, поскольку ни мать, ни дочь не имели ни малейшего представления относительно местоположения любого из банков. Он был одет в дорожный костюм и заглянул всего лишь поинтересоваться у матери, нет ли у нее поручений к нему в Сити, куда он как раз и направлялся. Поручений у леди Омберсли не имелось, но она тут же (несмотря на его возможное неодобрение) поведала ему необычное (для самой леди Омберсли) желание Софи съездить в банк. Мистер Ривенхолл невозмутимо выслушал это и столь же чудесно воспринял известие, что его кузине отец предоставил неограниченное право пользоваться своим счетом.

– Необычно! – удивленно заметил он, но не выказал никакого неодобрения. – Банк Хоара находится у Темпл-Бара, – добавил он. – Если у вас срочная нужда, я как раз направляюсь в Сити и буду счастлив сопровождать вас.

– Благодарю вас! Если тетя не имеет возражений, я с удовольствием поеду с вами. Когда вы собирались ехать?

– Я подожду вас столько, сколько вам нужно, кузина, – вежливо ответил он.

Эта любезность служила хорошим предзнаменованием для экспедиции и побудила леди Омберсли, всегда склонную к оптимистическому взгляду на жизнь, лелеять надежду, что Чарльз, как это нередко случалось с его стороны, все же почувствовал симпатию к своей кузине. Он, несомненно, еще больше расположился в ее пользу, когда оказалось, что она не заставила долго себя ждать; да и она, со своей стороны, не могла подумать слишком плохо о человеке, который правил такой роскошной парой лошадей, запряженных в его двухколесный экипаж. Она заняла место подле него; конюх только и успел отскочить, как лошади стремительно взяли с места. Софи сохраняла критическое, но не лишенное одобрения молчание, пока Чарльз справился с первым рывком своей пары. Оставив вынесение своего окончательного суждения до тех пор, пока ей не удастся увидеть, как он правит четверкой или цугом, она все же почувствовала, что может с уверенностью позволить себе рассчитывать на его помощь в приобретении лошадей для собственного экипажа.

– Я должна купить себе карету и не знаю, выбрать ли мне двухколесный экипаж или высокий фаэтон. Что бы вы порекомендовали, кузен?

– Ни тот, ни другой, – ответил он, направляя лошадей вдоль изгиба улицы.

– Ого? – удивилась Софи. – А какой же тогда?

Он оглядел ее сверху вниз.

– Вы ведь это не серьезно, не так ли?

– Не серьезно? Но почему, очень даже серьезно!

– Если вы пожелаете править, я когда-нибудь возьму вас с собой в парк, – сказал он. – Полагаю, я смогу подобрать лошадь… или нет, даже пару в своих конюшнях, достаточно спокойных, чтобы с ними легко справилась женщина.

– Ой, нет, боюсь, это мне не подойдет! – замотала головой Софи.

– Неужели? А почему нет?

– Я могу взволновать лошадь, – пропела Софи нежным голоском.

На какой-то миг Чарльз растерялся, потом расхохотался:

– Прошу прощения, я вовсе не имел намерения оскорбить вас! Но вам незачем заводить себе экипаж в Лондоне. Само собой разумеется, вы станете выезжать с моей матерью, а если пожелаете отправиться по каким-то особым делам самостоятельно, то всегда можете заказать карету, которую подадут вам прямо к дому, и она будет в полном вашем распоряжении.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказала Софи, – но мне это не слишком подходит. А где в Лондоне покупают кареты?

– Вы едва ли сумеете самостоятельно править двухколесной коляской в городе, – заметил он. – А уж фаэтон на высоких рессорах я отнюдь не считаю подходящим транспортным средством для леди. Они не так уж легки в управлении. Мне не хотелось бы, чтобы мои сестры даже и пытались освоить эту премудрость.

– Не забудьте предупредить девочек об этом. – Софи была сама вежливость. – Скажите, а они прислушиваются к вашему мнению? У меня самой никогда не было брата, поэтому я не знаю ничего подобного.

Наступила недолгая пауза, пока мистер Ривенхолл, непривычный к столь внезапному нападению, возвращал себе присутствие духа. Ему потребовалось на это не слишком много времени.

– Возможно, вам все же не повезло в этом, и лучше бы все же имели брата, кузина! – произнес он мрачно.

– А вот я так не думаю, – невозмутимо парировала Софи. – Те немногие из образчиков, кого мне довелось видеть, заставляют меня испытывать благодарное чувство к сэру Горацию, никогда не обременявшему меня братьями.

– Благодарю вас! Полагаю, я вас правильно понял и как-нибудь сумею с этим смириться.

– Ну, думаю, все же правильно, поскольку, хотя у вас и очень много устарелых понятий, я уж точно не считаю вас глупым.

– Премного вам обязан! Будут еще критические замечания в мой адрес?

– Будут. Не позволяйте чувствам брать верх и держите себя в руках, когда правите чересчур резвой парой. Вы вошли в этот поворот слишком уж на большой скорости.

Так как мистер Ривенхолл считался непревзойденным мастером в этом деле, укол девушки не сумел проникнуть через его броню.

– Какая же вы все-таки противная девчонка! – сказал он намного дружелюбнее. – Но будет нам! Не можем же мы вот так ссориться всю дорогу до Темпл-Бара. Давайте заключим перемирие.

– С удовольствием, – сердечно согласилась она. – Давайте поговорим о моем экипаже. Итак, приобретать лошадей я направлюсь в «Таттерсолз»?

– Конечно нет!

– Дорогой кузен Чарльз, своим восклицанием вы желаете дать мне понять, что мне неправильно назвали место, или существуют другие, лучшие места?

– Ни то, ни другое. Я желаю дать вам понять, что женщины вовсе не являются завсегдатаями «Таттерсолза».

– И все же, давайте уточним. Вам бы хотелось, чтобы ни одна из ваших сестер не посещала это место, или мне не следует заходить туда, так как это вообще неприлично и неуместно?

– Именно, крайне неуместно!

– Даже в том случае, если вы сами будете сопровождать меня?

– Я не стану делать ничего подобного.

– Но как же мне тогда с этим справиться одной? – не выдержала девушка. – Джон Поттон – превосходный кучер, но я не доверила бы ему покупать лошадей для меня. Честно говоря, я не доверилась бы в этом деле никому, кроме, возможно, сэра Горация, который знает точно, какие из них мне нравятся.

Он почувствовал искренность в ее словах. Она и в самом деле говорила серьезно, а вовсе не из желания поиздеваться над ним, как ему сначала показалось.

– Кузина, если вам обязательно нужно править самой и вы не согласны ни на какие компромиссы, я предоставлю в ваше распоряжение свой тильбюри и подберу вам подходящую лошадь под оглоблю.

– Одну из ваших собственных? – уточнила Софи.

– Ни одна из моих лошадей не подойдет для вас.

– Ладно вам, не забивайте себе голову этим! – сказала Софи. – Я предпочитаю завести свой собственный фаэтон.

– А вы имеете хоть малейшее представление, сколько вам придется заплатить за хорошо обученную пару? – возмутился он.

– Нет, скажите же мне! Я думала не более трех или четырех сотен фунтов? Это так?

– Какой пустячок! Подумаешь, выложить какие-то три или четыре сотни фунтов на пару лошадей! Ваш отец, конечно, ни в коей мере не станет возражать против подобной расточительности своей дочери.

– Ничуть, если только я не позволю обвести себя вокруг пальца и не куплю каких-нибудь невзрачных кляч, за которых и цену-то приличную давать нельзя или если они запыхаются уже к концу первой же мили.

– Тогда советую вам подождать, пока он не вернется в Англию. Он, без сомнения, выберет для вас самое подходящее! – только и сумел сказать мистер Ривенхолл.

Софи, казалось, приняла совет кузена на удивление благосклонно, поскольку не произнесла ни слова возражения, и почти сразу же пожелала, чтобы он называл ей улицы, по которым они двигались. Она больше не возвращалась к теме приобретения фаэтона, и мистер Ривенхолл, придя к выводу, что родственница его была всего лишь несколько избалованна и нуждается в том, чтобы ее немного осаживали, смягчил суровый тон и показал кое-какие достопримечательности города, мимо которых они проезжали, и задал несколько учтивых вопросов о природе Португалии. Добравшись до Темпл-Бара, он подвез Софи прямо к узким дверям банка и сопроводил бы ее и внутрь, если бы она не отказалась от его сопровождения, посоветовав ему лучше вернуться к лошадям и прогулять их по необходимости, поскольку она не знала, как долго ее задержат, а на улице поднимался резкий ветер. Поэтому, поразмыслив, он остался ждать ее снаружи. С ней действительно ничего плохого не могло приключиться в банке, как бы необычно не воспринималась со стороны молодая и одинокая леди в подобном месте. Когда приблизительно минут через двадцать Софи вновь появилась на пороге, ее сопровождал кто-то из старших служащих банка и заботливо проводил до экипажа. Со стороны казалось, с этим человеком их связывали старинные и довольно дружеские отношения, но в ответ на несколько язвительное замечание кузена, прозвучавшее, как только они тронулись с места, она ответила, что впервые встретилась с этим человеком.

– Вы меня поражаете! – изумился мистер Ривенхолл. – Я бы скорее предположил, что он, должно быть, еще ребенком качал вас на коленях!

– Вряд ли. По крайней мере, ни о чем таком он не упоминал. Куда мы теперь направляемся?

Мистеру Ривенхоллу предстояло заехать в одно место, недалеко от собора Святого Павла. Он пообещал, что не заставит ее ждать дольше пяти минут.

Если то было копье, которое он метнул в Софи, дабы намекнуть на время, затраченное им на ожидание у банка, он попал мимо цели, поскольку Софи очень дружелюбно заметила, что ничего не имеет против и спокойно подождет его столько, сколько потребуется. Признав в этом ответе намного более удачный бросок, мистер Ривенхолл начал подумывать, не встретил ли он в мисс Стэнтон-Лэйси противника, с которым придется считаться.

Когда он свернул к обочине около собора Святого Павла, Софи протянула руку к поводьям.

– Давайте мне.

Чарльз не возражал. Хотя он и не доверил бы ей одной править этой горячей парой, сидевший перед ней грум в любой момент мог перехватить поводья, поэтому опасаться было нечего.

Софи подождала, пока кузен вошел в высокое здание, и сняла с руки бледно-лиловую перчатку. Дул сильный восточный ветер, несомненно достаточно сильный, чтобы легко подхватить дамскую перчатку, закружить по мостовой и швырнуть в водосточный желоб на противоположной стороне улицы.

– Ох, моя перчатка! – воскликнула Софи. – Пожалуйста, бегите скорее, или ветер отнесет ее совсем далеко! Не бойтесь за лошадей, я умею с ними обращаться.

Грум стоял в замешательстве, не зная, как ему поступить. Разумеется, хозяин оставил его присматривать за серыми; с другой стороны, кому-то же следовало бежать и спасать перчатку мисс Стэнтон-Лэйси, а улица в тот момент оказалась пустынна. Судя по обрывкам разговора, доносящимся до него, эта барышня по меньшей мере знала достаточно о том, как править лошадьми, и уж минуту-то она сумела бы их удержать. Тем более серые стояли на удивление спокойно. Грум коснулся шляпы и направился на другую сторону улицы.

– Передай своему господину, сегодня слишком холодно, чтобы держать лошадей без движения! – крикнула ему вдогонку Софи. – Я сделаю круг по улицам и вернусь. Он освободится через несколько минут, я как раз подъеду забрать его.

Грум в этот момент наклонялся за перчаткой и чуть не упал – так стремительно он обернулся. Ему представилась возможность увидеть, как мисс Стэнтон-Лэйси тронула лошадей, и они резво двинулись вдоль по улице. Грум предпринял отважную, но запоздалую попытку задержать их. Экипаж пронесся мимо и исчез за углом, порывом ветра с юноши сбило шляпу, и она полетела в обратном направлении.

Прежде чем Софи снова появилась в поле зрения, прошло не менее получаса. Мистер Ривенхолл, ожидавший ее возвращения со скрещенными руками, получил прекрасную возможность наблюдать, с какой точностью его кузина обогнула угол и как великолепно она управлялась с поводьями и кнутом, но он, казалось, был не слишком доволен этим зрелищем, поскольку следил за приближением своего экипажа, нахмурив брови и плотно сжав губы. Никаких признаков присутствия грума нигде не наблюдалось.

Точно поравнявшись с мистером Ривенхоллом, мисс Стэнтон-Лэйси натянула поводья и оживленно приветствовала кузена:

– Прошу прощения, я заставила вас ждать! Как оказалось, я совсем не ориентируюсь в Лондоне и потеряла дорогу, мне пришлось спрашивать направление не меньше трех раз. Но где же ваш грум?

– Я отослал его домой!

Она посмотрела на него сверху вниз, ее выразительные глаза были полны восторженного изумления и одобрения.

– Как правильно вы рассудили! Мне нравится, когда мужчина все предусматривает. В присутствии этого юноши, когда он слышит каждое произнесенное вами слово, вам никак не удалось бы от души поругаться со мной.

– Как посмели вы править моими серыми?! – Мистер Ривенхолл взобрался на свое место и резко потребовал: – Немедленно отдайте мне поводья!

Она тут же выпустила поводья и передала ему кнут, но попыталась обезоружить его:

– Само собой, я повела себя не слишком хорошо, но согласитесь, невыносимо же терпеть, когда вы говорите со мной так, точно я глупое малое дитя, едва ли способное управлять даже ослом.

Сердито поджатые губы мистера Ривенхолла сжались еще плотнее. Похоже, не существовало даже малой надежды услышать от него хоть какие-нибудь слова, тем паче подобное признание.

– Ну, по крайней мере, признайте, что я способна обращаться с вашей парой! – попросила Софи.

– Ваше счастье, что я их так вышколил!

– Какой вы мелочный!

Да, мистер Ривенхолл знал, что поступает невеликодушно и мелочно и даже нечестно, поскольку не признает за ней мастерства. Но от этого он только еще больше злился на свою спутницу.

– Разъезжать по Сити и к тому же без грума! Ничего не скажешь, хорошенькое поведение! Мне жаль, но вы, кузина, совершенно не умеете себя вести! Или это так принято у вас в Португалии?

– Ой, нет! – призналась девушка. – Само собой разумеется, я не могла позволить себе удовольствие выделывать подобные шутки в Лиссабоне, где меня все знают. Ужасно, правда? Ручаюсь вам, все эти зеваки только и глазели на меня! Да не морщитесь вы так и не берите в голову! В Лондоне никто меня не знает!

– Сэр Гораций, как я понимаю, несомненно, одобрил бы подобное поведение своей дочери! – со злой усмешкой заметил мистер Ривенхолл.

– Нет, не одобрил. Думаю, сэр Гораций скорее ожидал бы, что вы позволите мне попробовать править вашими лошадьми, – ответила Софи и добавила как можно любезнее: – Только затем, чтобы вы могли вынести собственное мнение, способна ли я управлять такой резвой живой парой.

– Я не позволяю никому – слышите, никому! – править моими лошадьми. Только сам!

– Вообще-то, – примирительно заметила Софи, – думаю, вы правы. Удивительно, как быстро неуклюжие руки могут повредить такие нежные губы!

Мистер Ривенхолл заскрежетал зубами, да так, что это было слышно.

Софи неожиданно засмеялась.

– Да не сердитесь же вы так беспричинно, кузен! – взмолилась она. – Вы же прекрасно знаете, ваши лошади ничуть не пострадали. Ну, неужели вы не поможете мне подобрать пару для меня?

– И не подумаю пальцем пошевелить ради воплощения этого дурацкого проекта! – отрезал Чарльз.

Софи невозмутимо выслушала эту его тираду.

– Ладно, не надо, – сказала она. – Может, вам больше понравится идея подыскать мне подходящего мужа. Мне это крайне необходимо, а, как я понимаю, у вас есть определенный талант к этому.

– Неужели в вас нет никакой деликатности? – возмутился мистер Ривенхолл.

– Несомненно, есть! Осмелюсь заметить, вас сильно бы удивило, как много!

– Вот уж точно, удивило бы!

– Но с вами, моим дорогим кузеном, – не оставляла тему Софи, – я знаю, мне нет никакой необходимости проявлять сдержанность или соблюдать условности. Пожалуйста, прошу вас, найдите мне подходящего мужа. С моей точки зрения, я отнюдь не хороша собой, и меня устроит едва ли не самое ничтожное сочетание достоинств в моем будущем супруге.

– Ничто, – заявил мистер Ривенхолл, демонстрируя своей кузине при повороте на Хэймаркет-стрит ювелирное умение управлять коляской, – не доставит мне большего удовлетворения, чем видеть вас замужем за кем-то, кто будет знать, как контролировать ваши необычные выверты!

– Похвально! Такой поворот делает вам честь, – одобрительно заметила Софи. – Но если бы в тот момент какая-нибудь собачонка случайно вырвалась на дорогу или какой-нибудь несчастный вздумал пересечь улицу?

Чувство юмора, присущее мистеру Ривенхоллу, предало его. Ему пришлось побороться со смехом, прежде чем он сумел ответить на ее выпад:

– Потрясающе, кузина! Меня до крайности изумляет, как это никто до сих пор не задушил вас!

Но тут он обнаружил, что внимание его кузины переключилось с него на какой-то другой объект. Она смотрела в другую сторону и прежде, чем он успел обнаружить предмет ее интереса, поспешно попросила его:

– Ой, не будете ли вы так добры остановиться? Я увидела старого знакомого!

Он выполнил ее просьбу и только потом, слишком поздно, сообразил, кто шел по улице навстречу им. Не могло быть никакой ошибки. Эта изящная фигура, эти цвета золотой гинеи локоны, выбивающиеся из-под лихо загнутых полей касторовой шляпы. Мистер Огастус Фовнхоуп, сообразив, что леди в коляске махала рукой именно ему, приостановился, снял шляпу да так и стоял со шляпой в руке, не спуская с Софи пристального и удивленного взгляда.

Молодой человек был действительно красив. Вьющиеся от природы волосы обрамляли алебастровое чело поэта; ярко голубые глаза таили в себе немного отрешенное, мечтательное выражение, но так изящно располагались под арочными бровями и были такого размера и блеска, что могли бросить вызов любой критике; форма рта могла заставить скульптора броситься искать свои резцы. Он был среднего роста, удивительно пропорционально сложен, и ему вовсе не приходилось сидеть на диете из картофеля, вымоченного в уксусе, чтобы сохранять стройность фигуры.

Да ему и в голову никогда не пришло бы так себя ограничивать из-за красивых форм. Ибо вовсе не в последнюю очередь обаяние мистера Фовнхоупа строилось на удивительном факте – сам он до крайности беспечно относился к своей внешности. Легко было, конечно, предположить, что молодой человек не мог не замечать восхищения, которое вызывал, но его целиком поглотило стремление стать великим поэтом. А поскольку Огастус Фовнхоуп слишком мало значения придавал даже словам, обращенным непосредственно к нему, и уж тем более сказанным о нем в его отсутствие, даже его недоброжелатели (к числу которых относились мистер Ривенхолл и сэр Чарльз Стюарт) вынуждены были признавать, что, скорее всего, это восхищение до сих пор не сумело проникнуть за то облако задумчивой рассеянности, в которое он погрузился.

Но в пристальном взгляде, изучавшем лицо мисс Стэнтон-Лэйси, присутствовала не только рассеянная задумчивость, и обстоятельство это вовсе не ускользнуло от мистера Ривенхолла, совершенно правильно оценившего растерянную улыбку, тронувшую губы мистера Фовнхоупа. Мистер Фовнхоуп не имел ни малейшего представления о том, где он мог видеть молодую девушку, столь дружески приветствовавшую его. Однако он сжал протянутую ему руку и произнес «Здравствуйте!» в своей мягкой, слегка отсутствующей манере.

– Брюссель, – услужливо пришла ему на помощь Софи. – Помните, мы танцевали кадриль на балу у герцогини Ричмондской? Ой, извините, вы знакомы с моим кузеном, мистером Ривенхоллом? Так знайте же, этот сезон я гощу у своей тети, на Баркли-сквер. Вы непременно должны заглянуть к нам, я знаю, тетя будет в восторге!

– Конечно же, я помню! – сказал мистер Фовнхоуп, продемонстрировав тем самым скорее хорошие манеры, чем хорошую память. – Как прелестно встретиться с вами снова, сударыня… и так неожиданно! Я непременно и с большим удовольствием навещу вас на Баркли-сквер.

Он поклонился и отступил в сторону от кареты. Серые, на которых вылилось раздражение мистера Ривенхолла, рванули вперед.

– Как мило, не успели вы приехать, как уже встретили старого друга! – съязвил мистер Ривенхолл.

– Да, это действительно очень мило, – согласилась Софи.

– Я надеюсь, он умудрится вспомнить ваше имя прежде, чем воспользуется вашим приглашением и навестит вас.

Ее губы дернулись, но она ответила с безукоризненным самообладанием:

– Не сомневайтесь, если сам и не вспомнит, то найдет кого-нибудь, у кого сможет спросить.

– У вас совсем нет стыда! – рассердился Чарльз.

– Ерунда! Вы говорите так только потому, что я посмела править вашими лошадьми, – возразила Софи. – Да успокойтесь и выкиньте мою выходку из головы! Обещаю вам больше этого не делать.

– Уж об этом я как-нибудь позабочусь! – резко бросил он. – И позвольте мне сказать вам, дражайшая моя кузина, что вы доставили бы мне большое удовольствие, если бы воздержались от вмешательства в дела моей семьи!

– Что ж, – дерзко парировала Софи его выпад, – я премного вам благодарна за совет. Теперь, если когда-либо мне придет в голову доставить вам удовольствие, я буду твердо знать, как это сделать. Осмелюсь заметить, мне вряд ли вообще придет в голову подобное желание, но ведь лучше уж знать, как поступать в каждом конкретном случае, каким бы невероятным этот случай и ни казался при первом рассмотрении.

Он повернул голову, чтобы посмотреть ей в лицо, глаза его сузились, и их выражение отнюдь не предвещало ничего приятного.

– Неужели вы столь неблагоразумны и предполагаете скрестить со мной шпаги?! Вот уж не стану притворяться, что неправильно истолковал происходившее на моих глазах, и не стану оставлять вас в неведении или заставлять вас сомневаться в моих намерениях! Если вы воображаете, будто я когда-либо разрешу этому щенку жениться на моей сестре, вам еще многое предстоит узнать обо мне!

– Уф, уф! – сказала Софи. – Следите за своими лошадьми, Чарльз, и не говорите со мной так напыщенно!

## Глава 5

– Премило! Для одного утра более чем!

Мистер Ривенхолл не чувствовал никакого удовлетворения. Да и мать его встревожилась, обнаружив, как вместо того, чтобы проникнуться еще большей симпатией к своей кузине, он с ужасом думал о том, что им придется оказывать ей гостеприимство не один месяц.

– Признаюсь вам искренне, сударыня, ничего хорошего из этого не выйдет! – сказал он. – Бог знает, как долго продлится отсутствие моего дяди. Как бы вам не пришлось пожалеть о том дне, когда вы согласились взять на себя заботы о его дочери. Чем скорее вам удастся выполнить вторую часть возложенной на вас дядей задачи и выдать ее замуж за какого-нибудь несчастного малого, тем лучше для остальных!

– Боже мой, Чарльз! – воскликнула леди Омберсли. – Что же такого сотворила бедняжка, чтобы настолько вывести тебя из равновесия?

Он не стал ничего объяснять матери, только отметил, что Софи – дерзкая, упрямая и ужасно невоспитанная девчонка и он сомневается, найдется ли такой глупец, чтобы сделать ей предложение. Леди Омберсли воздержалась от дальнейших вопросов, не став углубляться в несовершенства Софи, но вместо этого воспользовалась моментом, чтобы попросить, в качестве прелюдии к поискам мужа для племянницы, его позволения на вечер с танцами.

– Я не имею в виду ничего грандиозного, – поспешила она добавить. – Возможно, десять пар или около того… в гостиной!

– Пожалуйста! Ведь вам не придется обязательно приглашать молодого Фовнхоупа! – отметил он.

– О да! – согласилась она.

– Мне следует предупредить вас, мама, – вспомнил он. – Утром мы наткнулись на него! И моя кузина приветствовала его как старого и весьма доброго знакомого и пригласила навестить ее у нас дома!

– Ох, боже ты мой, – вздохнула леди Омберсли. – Как некстати, если не сказать больше! Но, полагаю, она действительно знает его, Чарльз, ведь они с твоим дядей жили в Брюсселе в прошлом году.

– Она – да! – съязвил Чарльз. – А вот он имел о ней не больше представления, чем о китайском императоре. Но стоит ли сомневаться, он непременно воспользуется приглашением! Оставляю все это на вас, сударыня!

С этими незаслуженно обидными словами он покинул комнату матери, оставив ее в размышлениях, каким образом, по его предположению, могла бы она избежать утреннего визита молодого человека безупречного происхождения, который к тому же сын одной из ее самых старинных приятельниц. Она пришла к выводу, что сын и сам имел смутное представление об этом, и выбросила этот вопрос из головы, переключившись на гораздо более приятную проблему, состоящую в том, кого пригласить на прием, который она собиралась устроить впервые за последние два месяца.

Но ее размышления прервало появление племянницы. Помня угрюмые, но непонятные высказывания Чарльза, леди Омберсли поинтересовалась у Софи, с некоторой даже суровостью, что такое та сотворила, чтобы досадить ее сыну. Софи рассмеялась и почти ошеломила тетушку своим ответом, рассказав, как она всего лишь увела у него из-под носа его коляску и около получаса правила его серыми, объезжая улицы Сити.

– Софи! – Ее милость едва не задохнулась. – На серых Чарльза? Но как ты смогла удержать их!

– По правде говоря, – призналась Софи, – чертовски трудно с ними справляться. Ой, прошу прощения! Я не хотела произносить ничего подобного, дорогая моя тетушка Лиззи. Не бранитесь на меня! Это все из-за жизни подле сэра Горация, я знаю, иногда у меня срываются жуткие выражения, но я пытаюсь обуздывать свой несчастный язык. Да, и не придавайте вы такого большого значения ворчанью Чарльза. Он скоро перестанет дуться. Бьюсь об заклад, пока он не надумал жениться на этой несносной девице, он не отличался подобной сварливостью.

– Ох, Софи! – неожиданно для нее самой вырвалось у леди Омберсли. – Признаюсь тебе, я не в силах полюбить мисс Уорэкстон, как ни стараюсь!

– Полюбить ее! Вот еще, как бы я удивилась, если бы вам это удалось! – воскликнула Софи.

– Да, но следовало бы, – горестно продолжала леди Омберсли. – Слишком уж она хорошая, и я не сомневаюсь, что она хочет стать мне примерной дочерью, и это у меня настолько дурной нрав, и это я не желаю видеть в ней примерную дочь. Но когда я думаю, что пройдет еще совсем немного времени и она станет жить в доме… Но нет, мне не следует даже произносить подобное! Это очень нехорошо, пожалуйста, будь добра, забудь мои слова, Софи!

Софи не обратила внимания на последние слова тетушки, но отозвалась эхом:

– Жить в доме? Вы это серьезно, сударыня?

Леди Омберсли кивнула.

– Видишь ли, любовь моя, вообще-то в этом нет ничего из ряда вон выходящего. Естественно, они будут жить на своей половине, но… – Тут она прервала себя и глубоко вздохнула.

Несколько секунд Софи пристально смотрела на тетушку, но, похоже даже сама тому удивившись, промолчала. Леди Омберсли попыталась отбросить эти меланхоличные думы и заговорила о вечере, который готовилась провести.

В эти планы племянница включилась с таким действенным энтузиазмом, что буквально положила тетушку на обе лопатки. На каком этапе леди Омберсли достигла соглашения с Софи по всем пунктам, она никогда впоследствии не могла объяснить ни Чарльзу, ни себе. На завершающем этапе их беседы леди Элизабет, хотя и пребывала в большом замешательстве, но с убеждением, что никто из ее знакомых не мог бы похвастаться ни более приятной во всех отношениях, ни более вдумчивой племянницей, и, конечно же, согласилась не только позволить Софи и Сесилии полностью взять на себя все организационные вопросы, но также и разрешить сэру Горацию через его дочь оплатить все расходы на это мероприятие.

– А теперь, – бодро обратилась Софи к Сесилии, – ты должна рассказать мне, где нам следует разместить заказ на изготовление приглашений и где вы обычно заказываете прохладительные напитки и легкие закуски. Не думаю, что мы должны поручить их приготовление вашему повару, поскольку все эти дни он будет слишком занят, и у него совсем не останется времени, да и это для всех будет крайне неудобно, чего бы мне совсем не хотелось.

Сесилия удивленно смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

– Но, Софи, мама сказала, мы устраиваем совсем небольшой прием!

– Нет, Сеси, это твой брат так считает, – возразила Софи. – Это будет очень большой прием.

Селина, которая тоже присутствовала при их разговоре, решила уточнить детали:

– А мама знает об этом?

Софи рассмеялась.

– Еще нет! – призналась она. – Вы думаете, она не выносит больших приемов?

– Ой, нет, что ты! На бал, который она устраивала для Марии, пришло больше четырехсот человек, так ведь, Сесилия? Маме тогда все очень понравилось, ведь бал имел успех, и все восхищались, как она все организовала. Мне рассказывала об этом кузина Матильда.

– Да, но во сколько он обошелся! – заметила Сесилия. – Она не может себе этого позволить. И Чарльз слишком рассердится!

– А вы ему ничего и не говорите, – посоветовала Софи. – Это сэр Гораций берет на себя все расходы, а вовсе не Чарльз. Составь список своих знакомых, Сеси, а я включу туда тех моих друзей, кто сейчас в Англии, а затем мы отправимся заказывать приглашения. Мне кажется, нам не потребуется больше пятисот карточек.

– Софи, – нерешительно подала голос Сесилия, – мы собираемся заказать пять сотен приглашений, даже не согласовав это с мамой?

Лукавый бесенок замелькал в озорных глазах кузины.

– Конечно же нет, простая ты моя душа! Как только мы их разошлем, даже твой ворчливый братец не сможет отменить приглашения.

– Ой, вот это замечательно! – воскликнула Селина и принялась скакать по комнате. – Какая блестящая мысль. Вот уж он разгневается!

– Но разве я посмею? – вздохнула Сесилия, сразу испугавшись, пораженная и ошарашенная.

Сестра попыталась уговорить ее отважиться, но тут Софи разрешила все ее сомнения. Всю ответственность Софи брала на себя, и, скорее всего, брат не станет ничего обсуждать с Сесилией, так как он без всяких колебаний обратит свой гнев в правильном направлении.

Мистер Ривенхолл тем временем отправился навестить невесту. Он прибыл в несколько унылый дом Бринклоу на Брук-стрит, все еще кипя от негодования. Но такой уж неблагодарной и несговорчивой натурой обладал этот молодой человек, что, стоило резкой его критике в адрес кузины и всем связанным с этой критикой эмоциям найти полное понимание и всецелую поддержку в лице милой его собеседницы, как тут же его чувства приняли резкий поворот, и мистер Ривенхолл решительно заметил, сколь много должно простить девчонке, сумевшей справиться с его серыми, да еще с таким мастерством, которое продемонстрировала Софи. Так, из особы женского пола, не достойной даже упреков с его стороны, Софи стремительно превратилась в необычную девушку, чьи непосредственные манеры покоряли и вносили свежую струю в этот век притворного жеманства и зазнайства.

Правда, эти превращения не слишком пришлись по вкусу уже мисс Уорэкстон.

Передвигаться по Сити одной, без сопровождения! Поступок Софи явно не сочетался с понятиями о допустимой уместности и правилами поведения, которых придерживалась мисс Уорэкстон, и она тут же не преминула сказать об этом. Мистер Ривенхолл усмехнулся.

– Это не совсем так, но полагаю, что даже в этом была до некоторой степени моя ошибка: я слишком уж рассердил ее. Ничего страшного не случилось. А уж коли она сумела справиться с моими серыми, да еще совсем не уставшими, значит, она превосходно умеет править. Но все равно мое мнение однозначно, я не допущу, чтобы у нее был свой экипаж, пока она остается на попечении моей матери. Бог мой, да мы никогда не будем знать, где искать мою препротивную кузину. Насколько я успел изучить Софи, она не станет чинно кататься по парковым аллеям. Это уж точно ее не устроит!

– Чарльз, дорогой, вам делает честь то, с каким удивительным самообладанием вы относитесь ко всему происходящему в вашем доме.

– Вот уж вовсе нет! – прервал он невесту, грустно усмехнувшись. – Она довела меня до исступления!

– Ну, я уверена, в этом нет ничего странного или удивительного. Уехать на коляске джентльмена, править его лошадьми, не спросясь разрешения! Какая возмутительная невоспитанность! Ее поведение выходит за все рамки приличия! Ведь даже мне никогда в голову не приходило досаждать вам просьбами позволить мне взять поводья!

Мистер Ривенхолл пораженно посмотрел на невесту.

– Моя дорогая Юджиния, надеюсь, этого никогда и не случится, поскольку я непременно откажу вам! Вы никогда не сумеете удержать моих лошадей.

Если бы не слишком хорошее воспитание, мисс Уорэкстон непременно отреагировала бы на подобное бестактное замечание с его стороны и привела бы в ответ довольно решительные возражения, поскольку она все-таки немного гордилась своим умением править лошадьми и, хотя никогда не позволяла себе править в Лондоне, тем не менее владела изящным фаэтоном, которым пользовалась во время пребывания в семейном поместье в Хэмпшире. Но поскольку мисс Юджиния Уорэкстон славилась отличным воспитанием, ей пришлось выдержать паузу, прежде чем она нашлась что сказать. В течение этого краткого молчания она стремительно сформировала решение продемонстрировать Чарльзу и его достойной порицания кузине, что девушка из приличной семьи, воспитанная на самых строгих принципах уместности, может быть ничуть не менее искусной наездницей, чем любая шумливая девчонка-сорванец, проведшая свое детство и отрочество в бесконечных разъездах по континенту. Мисс Юджинию уже несколько раз хвалили за ее посадку на лошади, и она знала, что ее манера езды отличалась изяществом.

– Если мисс Стэнтон-Лэйси интересуют подобные вещи, возможно, она захотела бы проехаться со мной как-нибудь днем по парку. Это придаст ее мыслям другое направление, отклонив их от таких дурацких понятий, как необходимость завести свой собственный экипаж. Давайте соберем компанию и отправимся на прогулку, Чарльз! Милая Сесилия не слишком увлекается физическими нагрузками, я знаю, и мне придется приложить некоторые усилия, чтобы уговорить ее присоединиться к нам. Но Альфред с удовольствием отправится со мной, а вы сможете взять свою кузину. Скажем, завтра? Прошу вас, уговорите ее поехать с нами!

Мистер Ривенхолл, со свойственной ему нетерпимостью, не испытывал никакой симпатии к младшему брату Юджинии и обычно старался по мере возможности избегать общества будущего родственника, но в тот момент его настолько поразило благородство мисс Уорэкстон, предложившей подобную встречу, которая (как он мог предположить) доставит ей не слишком большое удовольствие, что сразу согласился, выразив тем самым чувство глубокой признательности невесте. Юджиния улыбнулась жениху и сказала, что целью своей жизни она определила соблюдение его интересов. Мистер Ривенхолл не отличался особой склонностью к красивым жестам, но тут он поцеловал невесте руку и признался, что он верил в возможность всецело полагаться на нее во всех затруднительных ситуациях. Тогда мисс Уорэкстон повторила все уже сказанное раньше леди Омберсли, а именно: ей искренне жаль, что в такой сложный момент в доме Омберсли она не может оказаться полезной, так как по вине обстоятельств пришлось отложить их союз. Кроме того, слабое здоровье дорогой леди Омберсли делает невозможным для нее справляться с домашним хозяйством в полном соответствии желаниям Чарльза. Доброе сердце леди Элизабет, видимо, сделало ее слишком терпимой, а слабость, следствие нездоровья, делала ее слепой к некоторым недостаткам, которые легко устранит внимательная и деликатная невестка. Мисс Уорэкстон призналась, что она была до крайности удивлена, когда узнала о том, как леди Омберсли позволила брату (человеку с большими странностями, по словам ее папы) убедить себя водрузить на свои немощные плечи тяжкую ношу, приняв на свое попечение его дочь, причем на неопределенное время. С этого плацдарма мисс Уорэкстон плавно перешла к критике, по возможности смягченной, мисс Аддербери, без сомнения превосходной женщины, но характеризующейся печальными пробелами в образовании и внешнем лоске и отсутствием умения жестко управлять своими энергичными подопечными. Но тут она допустила явную ошибку. Мистер Ривенхолл не позволял никакой критики в адрес Адди, руководившей его собственными первыми шагами по жизни; да и пренебрежительный отзыв лорда Бринклоу по поводу его дяди заставил молодого человека немедленно ощетиниться в защиту своего родственника.

– Сэр Гораций, – укорил он мисс Уорэкстон, – является выдающейся личностью, гением дипломатии.

– Но признайтесь, он никак не проявил своей гениальности в воспитании дочери! – с игривым смешком парировала мисс Уорэкстон.

Он рассмеялся.

– Что ж, это так! Хотя, если честно, я не вижу особых проблем и с Софи!

Когда приглашение мисс Уорэкстон было передано Софи, та приняла его с удовольствием и тут же поручила мисс Джейн Сторридж отгладить ее костюм для верховой езды, вызвавший легкую зависть у Сесилии. Однако когда на следующий день Софи спустилась вниз, у Чарльза возникли вполне обоснованные сомнения, что этот костюм из голубой ткани с эполетами и аксельбантами «а-ля гусары» и рукавами, обшитыми тесьмой до половины локтя, вызовет одобрение мисс Уорэкстон.

Голубые лайковые перчатки и такие же полусапожки, высокий воротник стоечкой, окантованный кружевом, миткалевый шейный платок, узкие кружевные манжеты на запястьях и шляпа с высокой тульей, напоминающая кивер, с козырьком над глазами, и плюмаж из струящихся страусиных перьев завершали лихой наряд. Ладно скроенный костюм подчеркивал великолепную фигуру Софи, которой трудно было не восхищаться; из-под краев ее шляпы выбивались прелестные каштановые локоны, но мистер Ривенхолл, к которому сестра обратилась с призывом поддержать восторги по поводу внешнего вида Софи, только поклонился и предупредил, что его нельзя привлекать в арбитры в подобных вопросах.

Так это было или не так, но уж в лошадях-то он разбирался, и, когда его взгляд остановился на Саламанке, которого выгуливал по дорожке Джон Поттон, от похвал он не воздержался, наоборот, признался, что его больше не удивляют восторги Хьюберта. Джон Поттон закинул свою хозяйку в седло, и после того, как Саламанке позволили какое-то время демонстрировать свою игривость, Софи заставила коня успокоиться и занять место подле спокойной гнедой кобылки из стойла мистера Ривенхолла. Затем вся процессия чинно последовала в направлении Гайд-парка.

Саламанке явно пришлось не по нраву обилие колясок, собак, перекрестков, недовольно возражал он и против рожка почтового дилижанса, но мистер Ривенхолл привык быть начеку при поездках с Сесилией по лондонским улицам и знал, когда совет или помощь могли предотвратить беду. Да и сама кузина Софи (как отметил мистер Ривенхолл) очень даже хорошо справлялась со своим конем, хотя Саламанка едва ли мог считаться безупречным выбором под седло девушки.

Именно этот факт не замедлила отметить мисс Уорэкстон, которая уже ждала их вместе с братом у ворот парка. Мисс Уорэкстон, бросив только один недолгий взгляд на наряд Софи, стала внимательно разглядывать Саламанку.

– Ох, какое красивое создание! Но он, очевидно, слишком велик и крут для вас, мисс Стэнтон-Лэйси. Вам следовало бы поручить Чарльзу найти вам более подходящую лошадь.

– Осмелюсь заметить, мистер Ривенхолл был бы и рад, но я обнаружила, насколько его представления в этом вопросе расходятся с моими, – ответила Софи. – Кроме того, хотя Саламанка и чересчур горяч, в нем нет ни грамма иных недостатков, и он обладает (как это называет герцог) превосходной выносливостью и никогда не проявляет признаков усталости.

Она наклонилась вперед, чтобы погладить Саламанку по его блестящей черной шее.

– Безусловно, он еще не рвался вперед в конце тяжелого дня, как это делал Копенгаген, когда герцог спешился после Ватерлоо (так, по крайней мере, утверждает герцог), но держу пари, Саламанка обладает этим достоинством в не меньшей мере!

– Видимо, да! – Мисс Уорэкстон не придала значения неуместной претенциозности, сквозившей в столь небрежных ссылках на героя Англии. – Позвольте мне представить вам моего брата. Мисс Стэнтон-Лэйси. Альфред!

Мистер Уорэкстон, бесцветный молодой человек, с покатым подбородком, пухлыми, влажными губами и хитрым взглядом, поклонился и сказал, что он счастлив познакомиться с мисс Стэнтон-Лэйси. Затем он сразу же приступил к расспросам по поводу ее пребывания в Брюсселе во время большого сражения и рассказал, как сам вынашивал мысль присоединиться к армии в качестве добровольца в самый драматичный и близкий к панике момент.

– Но почему-то ничего из этого намерения не получилось, – заметил он. – А вы хорошо знаете герцога? Какой грандиозный человек, не правда ли? Но, как рассказывают, приветлив и любезен в общении. Полагаю, вы с ним в великолепных отношениях, ведь вы знали его еще в Испании, или я не прав?

– Мой дорогой Альфред, – перебила его сестра, – мисс Стэнтон-Лэйси подумает, будто ты совсем лишен здравого смысла, если говоришь подобную ерунду. Она объяснит вам, что у герцога полно более важных дел и ему совсем нет дела до нас, бедных женщин, хотя мы и смотрим на него в таком восхищении.

Это вмешательство мисс Уорэкстон несколько позабавило Софи.

– Вовсе нет, я и не собиралась говорить ничего подобного, – ответила она. – Но я никогда не относилась к числу тех, с кем он флиртует, если именно это вы подразумеваете, мистер Уорэкстон. Я совсем не в его вкусе, ручаюсь вам.

– Не пора ли нам прокатиться? – предложила мисс Уорэкстон. – Расскажите мне о своем коне. Он и правда испанских кровей? Очень красивый, но чуть беспокойный, даже сверх меры, на мой взгляд. Правда, я избалованна. У моего собственного милого Доркаса слишком хорошее воспитание.

– Саламанка в действительности не такой уж беспокойный, он всего лишь веселый, – возразила Софи. – Что касается учености, бьюсь об заклад, ему в этом нет равных. Хотите посмотреть, как я пропущу его через все виды поступи? Или покажу, как он владеет выездкой? Смотрите! Его обучали мамелюки, это кое-что да значит!

– Ради всего святого, Софи, не в парке! – резко сказал Чарльз.

Она одарила его одной из своих дерзких улыбок и заставила Саламанку сделать круговой поворот.

– Ой, прошу вас, осторожнее! – воскликнула мисс Уорэкстон. – Это очень опасно! Чарльз, остановите же ее! Сейчас все станут смотреть на нас!

– Вы не будете возражать, если я уступлю ему! – воскликнула Софи. – Он просто рвется в галоп!

С этими словами она развернула Саламанку, направив на желтовато-коричневую тропинку у дороги, по которой двигались кареты.

– Ой-ей-ей! – С этим возгласом мистер Уорэкстон направился за ней.

– Мой дорогой Чарльз, как же нам быть с нею? – возмущенно затрепетала мисс Уорэкстон. – Галопировать в парке, да еще в наряде, который я постыдилась бы надеть на себя! Меня еще никогда никто так не шокировал!

– Да, – согласился мистер Ривенхолл, не спуская глаз со все уменьшающейся фигурки вдали. – Но, ей-богу, она умеет ездить!

– Несомненно, если вы намерены поощрять ее в подобных выходках, лучших слов вам не подобрать.

– Вот уж чего вовсе не намерен, – решительно отрезал он.

Юджиния не скрывала, что сердится на него.

– Должна признать, я не в восторге от ее манеры езды, она больше напоминает мне выступление конников в цирке, – холодно заметила она и предложила: – Давайте немного прокатимся?

И, пустив лошадей легким галопом, они поехали рядом вдоль по дорожке, пока не увидели Софи, галопом мчащуюся назад к ним, а за ней мистера Уорэкстона, так и не сумевшего догнать ее. Софи натянула поводья, развернула коня и соскочила рядом с кузеном.

– О, какое удовольствие я получила! – заговорила она, ее щеки пылали. – Я не садилась на Саламанку больше недели. А почему вы молчите? Я поступила неправильно? Здесь столько чопорных людей. Они так строго и неодобрительно наблюдали за мной, словно никак не могли поверить своим глазам!

– Вам не следовало мчаться сломя голову по парку! – урезонил ее Чарльз. – А мне следовало бы предупредить вас.

– Да вы действительно должны были это сделать заранее! Кстати, чего-то вроде этого я как раз и боялась. Но не беспокойтесь! Теперь я буду вести себя прилежно, и если кто-то заговорит с вами о случившемся, отвечайте, что это всего лишь ваша бедная маленькая кузина из Португалии, которая плохо воспитана, и вам с этим невозможно ничего поделать.

Она наклонилась вперед, чтобы заговорить через него с мисс Уорэкстон.

– Я обращаюсь к вам, мисс Уорэкстон! Вы же сами наездница. Разве это не невыносимо придерживать на нужном уровне легкий галоп, когда вам так и хочется пуститься вскачь галопом и скакать, и скакать много миль?

– В самом деле, действительно невыносимо и быстро надоедает, – согласилась мисс Уорэкстон.

В этот момент к ним присоединился Альфред Уорэкстон с восклицанием:

– Ей-богу, мисс Стэнтон-Лэйси затмит их всех! Ты ничто по сравнению с ней, Юджиния!

– Мы не можем ехать все четверо в ряд, – заметила мисс Уорэкстон, игнорируя возглас брата. – Чарльз, отстаньте с Альфредом! Не могу же я беседовать с мисс Стэнтон-Лэйси через вас.

Он выполнил эту просьбу, и мисс Уорэкстон, поравнявшись на своей кобыле с Саламанкой, заговорила со всем тактом, на который только была способна:

– Убеждена, поначалу наши лондонские правила должны показаться вам странными.

– Почему же, как я представляю, они не могут сильно отличаться от таковых в Париже, или Вене, или даже Лиссабоне! – удивилась Софи.

– Мне никогда не доводилось посещать эти города, но мне кажется – в самом деле я уверена! – лондонский стиль значительно превосходит их.

Это ее невозмутимо-высокомерное важничанье поразило Софи. Оно показалось ей настолько забавным, что она залилась звонким смехом.

– О, прошу прощения! – с трудом проговорила она сквозь смех. – Но, видите ли, вы меня так насмешили!

– Я могу допустить, что это должно показаться вам смешным, – согласилась мисс Уорэкстон, причем ее спокойствие ничуть не поколебалось. – Я понимаю, на континенте женщинам дозволены многие отклонения от правил. Но здесь все совсем иначе. Совсем наоборот! Какой ужас, если о вас начнут думать плохо, дорогая мисс Стэнтон-Лэйси. Я верю, вы не воспримете мои слова неправильно, если я дам вам некоторые советы. Вы, конечно же, пожелаете, например, посетить балы в ассамблее. Но ручаюсь вам, если хоть малейшее дуновение критических отзывов достигнет ушей дам-патронесс, вы можете сказать «прощай» любой надежде на получение поручительства от них. Видите ли, билеты туда нельзя приобрести без поручительства. А поручительство – это нечто особенное! И правила также являются очень строгими и не должны нарушаться даже в пущих безделицах.

– Вы ужасаете меня, – сказала Софи, хотя и слушала ее не слишком внимательно. – Вы думаете, мою кандидатуру отвергнут?

Мисс Уорэкстон улыбнулась.

– Едва ли, так как ваш дебют пройдет под покровительством леди Омберсли! Она, без сомнения, расскажет вам, как следует вести себя, если ее здоровье позволит ей взять вас туда с собой. Досадно, что обстоятельства не позволяют мне самой выступить в этой роли, это позволило бы мне избавить ее от подобной обязанности.

# Примечания

1

Принни – прозвище английского принца-регента.