# Тэнгу

Мария Вой

Мир, напоминающий Японию XVII века. Уже который год Богоспасаемый Остров тонет в крови: после смерти последнего сёгуна провинции погружены в жестокие распри, божества остаются глухи к молитвам, а ёкай, презрев прежние договоренности, похищают и дурачат людей.

Возможно, что-то подобное случилось и с Аяшике: он не помнит ничего, кроме последних десяти лет. Правда, его это мало волнует: с неудобными вопросами хорошо справляются саке, купальни и развлечения в чайных домиках.

Но однажды шайка благородных разбойников крадет Аяшике и требует, чтобы он вспомнил прошлое, которое хранит ключ к миру на Острове. И теперь, чтобы спасти собственную шкуру, Аяшике придется встретиться с беспощадными самураями, жуткими призраками и человеком, которым он когда-то был.

© Вой М., текст, ил., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *


## Пролог

Он бежал через лес, обивая ступни о камни. Он даже не знал, куда и зачем бежит: с каждым шагом и вздохом от его разума словно отрезали кусок, а память превращалась в ворох разрозненных образов. Неясная боль и ужас не позволяли остановиться и попытаться поймать ускользающие обрывки. Бежать прочь, как можно скорее, пока не забрезжит луч новой жизни, пока не отрезали последнее – имя…

Выбившись из сил, он привалился к стволу мертвой сосны и осознал, что имя его покинуло. Не осталось ничего, кроме тела, страха и смятения.

– Мое имя, – произнес он громко, чтобы услышать свой голос. Тот прозвучал знакомо, но не принес воспоминаний.

Он осмотрел себя. Кимоно изорвано и в крови, тело покрывают ссадины и синяки, на правой руке не хватает среднего пальца, но рана еще не затянулась – должно быть, он потерял палец пару недель назад. На поясе он обнаружил ножны, а в них – катану, но никаких воспоминаний она не принесла. Он ощупал лицо, покрытое многодневной щетиной, и длинные растрепанные волосы. Без толку. Он пуст. Он дерево, разбитое молнией, вырванное из земли с корнями.

– Никто.

Такое имя он выбрал, чтобы хоть как-то себя называть.

Никто бежал, пока сознание не покинуло его.


Проснувшись, Никто обнаружил, что лежит у костра. Одежду с него сняли, раны перевязали чистыми тряпицами. Кто-то уложил его на циновку и укутал в одеяло. Рядом потрескивал костер. «Это я сделал?» – спросил себя Никто, но память не отозвалась. Приподнявшись на локтях, Никто увидел человека, сидевшего у костра напротив него. Тот дремал, оперев голову на кулаки, словно его сморило ожидание. Узнать его не удалось; впрочем, Никто и самого себя узнать бы не смог, что уж говорить о других?

Поодаль лежал походный короб, котелок, свернутая одежда; незнакомец явно путешествовал один. И это он, скорее всего, позаботился о Никто: промыл и перевязал раны, согрел и, кажется, накормил – желудок больше не сводило от голода.

– Эй, – тихо позвал Никто.

Веки незнакомца дрогнули, и он поднял голову. Никто всмотрелся в его черты: самое обыкновенное лицо, не молодое и не старое, не выражающее ни угрозы, ни страха. Должно быть, горожанин. Человек протер глаза, сгоняя дремоту, улыбнулся и сложил руки в приветствии:

– Вы проснулись! – обрадовался он. – Простите, я позволил себе снять вашу одежду и прикоснуться к вам, но я лишь хотел прочистить ваши раны. Не сочтите за грубость, и это, конечно, не мое дело, но… мне показалось, что вы в беде и вам нужна помощь, господин.

Никто поприветствовал спасителя в ответ. Тот заулыбался, словно ему оказали великую честь. «Может, он думает, что я – какой-то знатный человек? Потому помог и ждет благодарности?»

– Простите, если мое любопытство слишком назойливо, – продолжил незнакомец, – но осмелюсь спросить: вы потерялись? На вас кто-то напал?

Никто решил, что врать ему не о чем: чтобы врать, нужно хоть что-то понимать.

– Я не знаю, что со мной произошло. Я даже не помню, кто я такой.

К его удивлению, человек снова принялся кланяться.

– Да, господин, вы говорили то же самое, когда вышли к моему костру. О, бойня еще не закончилась, хоть утверждают, что Гирада и Укири заключили вечное перемирие. Чушь! Наш Остров стал еще опаснее! Вы похожи на самурая, мой господин. – Он заметно осмелел и указал пальцем на голову Никто: – Только самураи носят волосы такими длинными. А ваши руки – руки настоящего воина! И ваш меч… Шесть лет назад бандиты уничтожили мой дом и все, что мне было дорого… а затем пришли благородные самураи, услышали мою историю и отомстили. Я поклялся, что буду помогать любому самураю, которого встречу на пути. И вот: Гаркан и все боги послали мне вас.

А ведь правда: Никто мог быть самураем. Он был крепче, выше и крупнее своего нового знакомого, пальцы Никто покрывали мозоли, а рукоять катаны ложилась в руку так, будто была ее продолжением.

«Я – самурай, и потому он спас меня», – проговорил про себя Никто, и слова не вызвали в нем сомнения. Благодаря этому человеку вернулась хотя бы крупица памяти, а может, вернется что-то еще. По крайней мере, с ним Никто не умрет от голода.

Никто сел на колени и поклонился незнакомцу так же глубоко.

– Вы спасли мне жизнь. Как ваше имя?

– Люди зовут меня Аяшике, господин, – расплылся тот в улыбке.


Аяшике предложил самураю вместе отправиться в Оцу, а там свести с управителем города. Дзито Тайро, конечно, не откажет в помощи воину, что совсем недавно кровью и потом защищал Укири. Впрочем, Никто не был похож ни на укирийца, ни на гирадийца. Аяшике предположил, извиняясь, что Никто больше всего напоминает айнэ: эти люди жили на небольших островах к северу от Богоспасаемого Острова – самого крупного в здешних морях, на котором и располагались Гирада и Укири. Айнэ считались диковатым племенем, но на воинскую службу их принимали охотно: они были высоки, крепки и сильны. В конце концов, Никто согласился пойти в Оцу вместе с Аяшике. А что еще ему оставалось?

Аяшике путешествовал один и за долгую дорогу устал от молчания. Поэтому теперь, с позволения Никто, которому все равно было нечего рассказать, болтал без остановки: меняя повязки на ране, готовя еду, на ходу. Так Никто узнал, что Аяшике был чиновником четвертого ранга в городишке Сутэ и направлялся с бумагами в портовый город Оцу. Война забрала его семью и всех друзей. Гираду Аяшике ненавидел. Он собирался, если позволят, остаться навсегда в укирийском Оцу, подальше от границы с Гирадой. Спустя пять дней пути пустая голова Никто наполнилась историями из жизни Аяшике. Запоминать было легко: прошлое не спешило возвращаться.

Но вскоре Никто обнаружил, что перестал ждать его возвращения. Когда Аяшике умолкал и Никто пытался достучаться до памяти, его сжирала тревога. Может, то, что он забыл самого себя, – благо, а не проклятие? Впрочем, даже если так, что делать дальше? В Оцу наверняка будут расспрашивать его, чужака, у которого нет ни пропускных грамот, ни даже имени. Город становился все ближе. А Никто понимал, что о Гираде знает куда больше, чем об Укири, о воинской службе – больше, чем о государственной, об оружии – больше, чем о сочинении стихов. Значит, он действительно самурай, да еще и гирадийский… И пусть Укири теперь принадлежит Гираде, война, как справедливо заметил Аяшике, не закончилась в сердцах людей. Вряд ли укирийцы примут беспамятного гирадийского самурая с распростертыми объятиями; скорее убьют и скормят тело свиньям, чтобы утолить жажду мести.

А еще Никто с удивлением обнаружил, что, пусть он самурай и у него нет ничего и никого, мысль о смерти приводит его в ужас. Он не хотел расставаться с жизнью, какой бы ничтожной она сейчас ни была. Боги помогли ему перенести нечто настолько ужасное, что даже память его покинула. Наверняка его наставят на новый путь. Разумно ли отказываться от дара, не разгадав умысла дарителя?.. Позорные мысли, недостойные самурая! Но с каждым днем рис, который варил Аяшике, становился все вкуснее, сон – слаще, весеннее солнце ласкало кожу, и все вокруг умоляло: не спеши умирать, борись за себя, борись за наслаждение, что тебе ниспослано!

– Уже послезавтра мы будем в Оцу! – весело сказал Аяшике, укладываясь на циновку у костра. – Новая жизнь, новый мир! О, как же я жду!

– Угу, – уныло пробормотал Никто.

Аяшике, подбадривая, мягко потрепал его по плечу – Никто, не желая обидеть, уже давно позволил ему такие приятельские проявления чувств.

– Не тревожься, друг мой. Я попрошу, чтобы тебе помогли. Тайро-сан – благородный господин, великий дзито, он не откажет защитнику Укири!

– Ты уже достаточно для меня сделал, Аяшике. Может, мне не стоит идти в Оцу…

– Верь мне, Никто! Я сделаю все, чтобы ты обрел там новую жизнь!

Никто поднялся, буркнув, что ему нужно в кусты. Счастливое лицо Аяшике еще долго мерещилось ему, пока он отходил все глубже в лес. Привалившись к сосне лбом, он задышал глубоко и медленно, пытаясь привести в порядок мысли, как вдруг…

– Мнешься, как баба. Позорище.

Странный голос, похожий на сдавленное карканье, в котором Никто едва разобрал родной язык, доносился из чащи. Привыкнув к темноте, Никто разглядел огромное двуногое существо, куда выше его самого, одетое, должно быть, в диковинный доспех то ли с плащом, то ли мешками, а то и крыльями за спиной.

– Кто ты? – прошептал Никто.

– Нет, кто ты? – нахально ответило существо и сделало шаг навстречу. На лице его оказалась маска в виде вороньего клюва – что это еще за птичий самурай? – Нет, я скажу: ты тупица. Я дал тебе то, о чем ты так умолял. Но предупреждал, что закончить начатое должен ты сам. И че? Мнешься! Хотя все, что нужно, – это протянуть лапу и взять свою сраную «новую жизнь»!

– Это ты сделал со мной?

– Гаркан и все боги, какой же ты тупой! Ха-ха-ха! – Существо рассмеялось, и «клюв» оказался действительно клювом, а не маской – он раскрылся, выпуская противный каркающий хохот. – У нас была сделка, и я свою часть выполнил. А сейчас таскаюсь за тобой, как мамка, слежу, чтобы ты, дурак, не сгинул!

– Объясни, что за сделка?

– Если я скажу, все пойдет тануки под хвост. Тэнгу не раскрывают свои договоры посторонним – а ты теперь новый человек.

– Скажи мне!

– Они убьют тебя в Укири! Да и в Гираде тоже! Че, опять сдохнуть хочется? Я, конечно, не дам тебе умереть, потому что ты мне теперь должен, а с покойника уже ничего не спросишь. Так что вали и делай!

И существо, издав на прощанье гортанный смешок, растворилось во тьме. Но кое-что оно после себя оставило. Теперь Никто был уверен: он не просто так потерял память. Существо – тэнгу? – забрало ее, потому что Никто попросил сам. Со свитка его жизни стерли все слова, теперь он – чистый лист, ожидающий, когда новая кисть напишет новые истории. Главное – удержать этот лист. И есть только один способ…

Обратно к костру он тащился вечность. Не тело сопротивлялось, а ум: тело, напротив, налилось силой и слушалось Никто безупречно, словно тэнгу поделился с ним могуществом. Тело хотело выжить. Но ум раз за разом повторял голосом доброго Аяшике: «Друг… Я сделаю все…»

А затем и ум оцепенел и умолк. Никто будто наблюдал со стороны, как снимает с походного мешка веревку, как протягивает ее под шеей спящего Аяшике, как Аяшике улыбается, видя приятный сон о прогулке с новым другом по улочкам Оцу.

«Друг» рывком затянул веревку на тонкой шее. Хрустнули кости. Глаза Аяшике раскрылись и уставились на убийцу; улыбка не успела сойти с губ, он умер, так и не вкусив долгожданной новой жизни.

Если бы Гаркан и все боги не хотели этой смерти, они не послали бы этого человека. Аяшике жаждал отдать долг самураям – получается, Никто исполнил его желание. Разве не так?

– Аяшике. – Никто поднес к лицу руки, рассматривая, как впервые, мозолистые девять пальцев, и снова произнес, знакомя тело с новым именем: – Аяшике.

«Это мое тело. Это мое имя. Это моя жизнь».

Похоронив старого Аяшике, новый отправился в путь и уже следующей ночью прибыл в Оцу.

## Глава 1. Охотник становится добычей


«Это не мое…»

– Да заткнись ты. – Аяшике шлепнул себя по щеке, и ненавистный голосок умолк. Но следом за ним всегда появлялось беспокойство. На улицах Оцу сгущались тени, ночь была опасным временем. Если не занять себя выпивкой, разговорами, купанием или делом, то быть беде: голосок окрепнет, под кожей зашевелятся муравьи тревоги и накроет бессоница – так весь следующий день пойдет тануки под хвост.

Почему не подают знак? Сколько ему еще стоять в кустах, как какому-то вору?

Уже подкатывала злость, Аяшике топтался, разгоняя кровь, и вдруг в окошке чайного домика удовольствий зажегся огонек.

Он торопливо сбежал по пологому холму, перелез через низенькую ограду и убедился, что глухая и грязная улица пуста, как и было обещано.

Аяшике успокоил дыхание, снял соломенную шляпу, расправил складки на кимоно и вошел в дом медленной и тяжелой поступью, достойной знатного господина.

Скрюченная то ли от возраста, то ли от подобострастия мама-сан поспешила к нему, как собачонка к хозяину. Четыре дзёро выстроились вдоль стены, расписанной журавлями в брачной пляске. «Аж в третий ранг пробралась», – отметил Аяшике, оценивая опрятные наряды девушек, хмыкая и хмурясь. Выбор был сделан еще до того, как он перешагнул порог, но Аяшике нравилась благоговейная тишина, которую принесло его присутствие. Приятно, когда тебя уважают, даже если это всего лишь девки-дзёро третьего с натяжкой ранга.

Наконец он кивнул на девушку с пухлыми, как у младенца, щеками. Ее взгляд метнулся из-под длинных ресниц – быстро, как бросок змеи, – но не ускользнул от Аяшике. Мама-сан раскудахталась, заверяя его в искусности юной Уи. Он учтиво кивал. Остальные дзёро поклонились и исчезли, словно их здесь никогда и не было.

Уя взяла Аяшике под руку – мягкая ладошка рядом с его волосатой лапищей казалась совсем крошечной – и повела в чайный домик. Девочки-помощницы лет десяти – будущие дзёро – уже подготовили саке, откинули москитную сетку, чтобы ничего не отвлекало господина, и зажгли свечи. Убранство было скромным, но до третьего ранга, пожалуй, дотягивало – видно, усердия маленькой Уе не занимать! Аяшике, хрустя коленями и кряхтя, сел на циновку, принял из рук Уи саке и влил в саднящую глотку, затем попросил еще и еще.

– Что еще скрасит ночи старика, полные боли, ломоты костей и огорчений о прошлом? – Аяшике приподнял очередную чашечку с саке. Он не лукавил: каждый глоток притуплял беспокойство и приносил задор. Уя осторожно, чтобы не обезобразить лица, рассмеялась.

– О каком старике говорит господин? – Она огляделась в очаровательном притворстве. – Я вижу только достойного мужчину в расцвете сил, знающего, как доставить себе удовольствие. А я, если позволите, подскажу, что еще может скрасить вашу ночь. Как господин хочет, чтобы я к нему обращалась? По имени или, может быть, по чину? Или вас потешит какое-нибудь прозвище?

Глаза Уи, превращенные улыбкой в томные щелки, оказались перед глазами Аяшике. Она начала свою игру, и кто угодно на его месте уже купился бы на призывное мурчание, мягкие щечки и внутреннее кимоно, показавшееся под внешним… Однако Аяшике не торопился: позволил телу немного обмякнуть, чтобы Уя забрала у него чашечку, поставила на поднос к чайнику и подвинулась ближе.

– Мне не нравятся мои имена. Пусть для тебя я буду Никем, странником без прошлого, спустившимся с горы Дракона Шаэ Рю, чтобы спасти тебя, – мурлыкал Аяшике. И снова от него не ускользнуло, как недовольно дрогнула под белилами бровь – о, она рассчитывала на имя. – Скажи лучше, как зовут тебя?

– Уя, – отозвалась девушка. Он ощутил, как на колено легла ее рука – дзёро вопрос не понравился, и она пыталась заново завладеть игрой.

– Нет-нет. Это имя тебе дали здесь. Как тебя звали раньше? Твое детское имя?

Рука на колене принялась разглаживать складки кимоно. На миг Аяшике блаженно прикрыл глаза, притворяясь, что подчинился нежным пальцам. Но стоило девушке расслабиться, как он посмотрел на нее прямо и требовательно. Мало кто мог выдержать этот его взгляд, и вскоре пухлые губы послушно вытолкнули:

– Мои родители звали меня Юки, господин.

При звуке этого имени – далеко не самого редкого, сколько в мире Юки! – демон беспокойства пробился сквозь блажь саке. Довольно: Аяшике схватил девушку за локоть, притянул к себе и прошептал:

– Тихо! Не дергайся, Юки-тян. Я не причиню тебе вреда. И руку убери, я пришел не за этим. – Колено дернулось, стряхивая ручку Уи-Юки. Казалось, еще немного, и дзёро завопит, но все же ума ей хватило. Успокоившись, Уя прошептала, торгуясь сама с собой:

– Простите меня за неучтивость, но, должно быть, вы с кем-то меня путаете…

– Не бойся. Послушай. Они сказали мне, как тебя зовут, и я нашел тебя. Я пришел, чтобы забрать тебя отсюда.

– Простите, мой господин, но…

– Юки!

Слово подействовало: улыбка дзёро угасла, а взгляд стал чужим – серьезным и суровым, каких не видел этот чайный домик раньше. Аяшике заговорщицки понизил голос:

– Мы немного подождем, чтобы никто ничего не заподозрил, и убежим. Я все подготовил, у меня две лошади, они ждут у главных ворот с моим слугой. Делай, что говорю, и я верну тебе твою жизнь.

– Благость господина не знает границ, но господин не должен переживать о Юки. Мой дом – здесь. Мама-сан оказала мне великую честь, приютив под своим крылом…

– Они послали меня, чтобы сообщить: твоя тайная работа здесь окончена. Я знал лишь твое имя, но наблюдал за дзёро и понял, что Юки – это ты. Ты хорошо потрудилась и будешь вознаграждена! Я – часть твоей награды: тот, кто заберет тебя домой!

Страх и торг: Юки продолжала таращиться на него, но Аяшике было не остановить:

– Ты думаешь, я хочу тебя похитить? Понимаю твои опасения. Пусть моими свидетелями будут Гаркан и все боги, я лишь делаю что велено, как это делала ты!

– Вы с кем-то путаете меня, господин! – не выдержала Юки. Жутко представить, какая борьба шла внутри этого маленького тельца. Она ведь наверняка хотела довериться, но долг заставлял играть паршивую роль: – Я не знаю, о чем вы говорите. Я всего лишь Ю… Уя, дзёро мамы-сан…

– Я заберу тебя в Гираду.

«Гирада» – слово, которое открывало все врата. «Гирада» – и Уи больше нет, осталась только Юки. А значит, чутье, как всегда, не подвело его. Она распрямилась, потрясенная, и уставилась на него. Губы Аяшике кривились, стараясь не выдать торжества от победы, которая так легко ткнулась в его ладонь.

– Но ведь я еще ничего не сделала, – сказала наконец она. Настала очередь Аяшике молчать – и Юки, не выдержав тишины, забормотала: – Я знаю, я виновата, но я не успела… Тот портовый счетовод, он только начал говорить…

– Он нам уже неинтересен, милая, – мягко ответил Аяшике, а про себя отметил: «Портовый счетовод, опросить».

– А после я должна была дождаться возвращения Тайро-сан и его свиты. Мама-сан говорила, что его самураи придут к нам. Я ведь могла разузнать у них что-то. Я, конечно, всего лишь дзёро третьего ранга, но мне многое сулили… Я могла столько сделать во благо Гирады!

– Ты сделала все, что должна была.

Колени Аяшике снова хрустнули, когда он поднялся и протянул руку. Юки дрожала, в глазах не осталось ни единой мысли. Кому только пришло в голову ее сюда пристроить? Сколько ей лет, пятнадцать, меньше? Гирадийские ублюдки: делают лазутчиков из детей, не думая, что с ними будет, когда их раскроют, – а их раскроют, для Аяшике это проще, чем справить нужду!

– Не думай о Тайро и его псах, об этом позаботятся другие. Гирада. Думай только о ней.

Крепко схватив руку Юки, он повел ее за собой через пустынный сад к изгороди. Юки озиралась, Аяшике же и так знал: никто за ними не наблюдает, и даже стражей на этой улице сегодня не будет. Только дернувшиеся в переулке тени привлекли его внимание, но он догадывался, что они уже там, все до единой.

– Вот так. Видишь, какая ты умница, – ворковал он, помогая перелезть через изгородь.

– Так просто… все эти годы это было так просто! – не сдержала она изумления.

– О да, я все устроил, – хрюкнул Аяшике, уже почти не играя. – Но так или иначе, для тебя все кончено. Потерпи еще немного…

– Добрый господин! – Губы тронула некрасивая искренняя улыбка, глаза Юки слезились и ярко блестели в свете луны. – Спасибо вам! О, если бы я могла вас как-то отблагодарить!..

– Не нужно никакой благодарности! Ты заслужила это! – Аяшике взял ее лицо в свои ладони и заставил посмотреть на себя. Обычно его морда вызывала у юных девушек только отвращение, но нет: во взгляде Юки и впрямь застыла надежда. – Никаких больше мамы-сан, дзёро, ублюдков с их вонючими стручками… и никакого больше служения Гираде.

Не сразу до нее дошел смысл его слов, а когда дошел, ладони Аяшике уже сжались на пухлых щеках. Скуля, пленница пыталась пнуть его по голеням, но тени уже выползли из своих темных углов, превратившись в Сладкого И, Оми, Игураси и саму маму-сан. Безумно водя глазами, Юки заметила их и забилась в руках Аяшике так сильно, словно пыталась переломить себе шею.

– Чего встали! – рявкнул Аяшике. – Держите ее, олухи, пока она не убила себя!

Сладкий И и Оми поймали руки девушки и завели за спину. Аяшике отступил, сбил с ладоней белила о кимоно и обратился к маме-сан:

– Все, как я и думал. Сучка выпытывала тайны у ваших гостей все это время. И не потехи ради…

– Гирада? – спросила та строго, уже не тем голоском, что рассыпался в сладчайших любезностях.

– Да. Увы, но наказать ее вы не сможете: она переходит под крыло моего ведомства. Может, потом отправлю ее вам, если будет что отправлять… – Аяшике поморщился: Юки успела издать пронзительный вопль перед тем, как Оми и Сладкий И заткнули ее кляпом. – Она ждала Тайро и его самураев. И только ёкаи знают, что уже успела узнать от остальных гостей.

– Теперь это будут знать не только ёкаи. – С мстительным удовольствием мама-сан наблюдала, как слуги уводят Юки прочь. Аяшике не оборачивался: он не увидел бы ничего нового. Все та же ненависть, мольба, ужас – глаза пойманных им крыс были всегда одинаковы. Старуха отвела взгляд от бывшей подопечной и глубоко поклонилась: – Аяшике-сан, ваша искусность несравненна, и я благодарна вам, что вы избавили мое заведение от крысы. А с тем уберегли и весь Оцу, и всю благословенную Укири от злобных помыслов наших врагов!

– Лишь исполняю свой долг перед Гарканом, богами и солнцем, любезная, – отозвался Аяшике и широко зевнул. – Я могу рассчитывать на тепло ваших купален?

– Уже готовы и ждут вас.

– Слова не выразят моей безмерной благодарности.

Он пошел прочь, поманив за собой Игураси. Если дать ей волю, она начнет сетовать на невзгоды и будет делать это не меньше часа: проклинать Гираду с ее лазутчиками, оправдываться, что с самого начала подозревала Юки, и заверять всеми клятвами, что больше такое не повторится.

– Жаль, что она так быстро раскололась, – пожаловался он Игураси. – Легкая победа – позор для мастера. Кажется, дела у Гирады совсем плохи, раз они посылают перепуганных девчонок, которые только и мечтают вернуться домой и готовы клюнуть на любой бред!


Омывшись, Аяшике спустился в подготовленную воду. Мама-сан не подвела: нагрели почти до кипятка. Баню застилал плотный пар. Кожа Аяшике мгновенно приобрела оттенок спелой умэ. Он оставил над поверхностью воды только голову, чувствуя, как жар растапливает неспокойную мерзость под кожей. Быстрый, деятельный, цепкий ум признавал только двух укротителей – саке и сэнто. С их помощью Аяшике усмирял мысли не хуже монаха. Тело, уже немолодое и – он сам признавал – обрюзгшее, все же отвлекало от тягот работы. Зачем жар ума, если есть этот, настоящий и живой? Ум должен идти туда, куда велено, быть послушной скотиной, а не собакой, ловящей собственный хвост, – так наставлял Гаркан. Богобоязненным Аяшике не был, но некоторые сутры, подходящие его образу жизни, запомнил хорошо.

Так Аяшике млел и перечислял сам себе свои добродетели. Левой рукой он разминал колени, а правой скреб волосатую грудь. На этой правой руке не хватало пальца, причем потеря была необычной: дыра зияла на месте среднего.

«Благословенное тело, пусть некрасивое, пусть без одного пальца! Единственное, что принадлежит мне одному…»

Приглушенные голоса вырвали из дремы. Аяшике цыкнул. Всех гостей этой купальни он давно изучил вдоль и поперек, – впрочем, никогда не знаешь, что полезного могут они ляпнуть в мгновения неги. Но этот вечер он хотел провести наедине с любимым человеком – собой.

Зашлепали босые ступни. За клубами пара гостя пока не было видно, но казалось, что макушка незнакомца упирается в потолок – так он высок. Аяшике не помнил, чтобы в Оцу был кто-то выше него самого. Тревога и раздражение нарастали, пока он наблюдал, как незнакомец неумело входит в воду, шипя; как длинные ноги из молочно-белых становятся розовыми; как в паху среди рыжеватых завитков болтается неприлично большой орган.

Пар расступился. На лице незнакомца застыло плохо сдерживаемое страдание. Аяшике напротив него кипел уже от ярости и не мог поверить своим глазам.

– Эй, Сансукэ! – Аяшике позвал банщика и прошипел в подставленное ухо: – Какого ёкая здесь делает буракади?

– Простите меня, Аяшике-сан, – зашептал тот, тревожно косясь на бледного незнакомца, – он гость купален. Его господин приказал пустить его…

– Буракади? Здесь? Какой господин?!

– Простите, Аяшике-сан, я не могу этого разглашать. – Банщик едва не плакал: знал, что утаивание чего-либо от таких, как Аяшике, – прямая дорога к большим неприятностям. – Могу лишь заверить, что это высокое лицо… Разве почтенные мати-бугё не знают обо всех гостях города?

– Пошел отсюда, пока я не вырвал тебе язык!

Сансукэ скрылся за густой завесой пара. Вряд ли он сам понял, как уязвил Аяшике и чем эта неучтивость могла грозить. Но правда в словах банщика была, и эта правда больно кольнула Аяшике: как вышло, что он не знает, что в Оцу гостит какой-то наглый буракади? Да, дознаватель и не должен возиться с пропускными грамотами… Но рыбоглазых Аяшике не видел уже давно – войны Гирады и Укири погнали их с Богоспасаемого Острова. Появление чужеземца – не рядовое событие. Так почему же об этом не доложили? Ласковый кипяток стал обжигающим, когда Аяшике подумал: неужели его сдвигают с игральной доски, оставляют гонять потаскух и не посвящают в важные дела?

О, задница пьяного тануки!..

Лицо у молодого, лет двадцати пяти, буракади было длинное, глаза – круглые и бледные, волосы – ржавые вокруг рта и на теле, курчавые и грязно-светлые на голове. Длинные конечности и так поразивший Аяшике член навевали мысли о лошадях, словно человека скрестили с кобылой. При этом Аяшике был уверен, что за крепким телом стоит хлипкая душонка. Да и умом незнакомец вряд ли обременен. Короче, обыкновенный буракади – все они похожи друг на друга, как оттиски. Хорошо хоть цвет волос у них был разный, иначе никто в жизни бы не отличил их друг от друга.

– Добрый вечер, – процедил Аяшике, когда поймал ленивый и пустой взгляд, словно незнакомец не понимал, зачем он здесь. Приветствие было как сутра в ухо лошади: буракади обычно не говорили по-гирадийски или говорили не лучше трехлетних детей. Но собеседник вдруг отозвался на почти безупречном гирадийском:

– Добрый вечер, Аяшике-сан. – Он сложил ладони у груди и коснулся лбом кончиков пальцев. Аяшике замешкался, правая рука с отсутствующим средним пальцем сжалась в кулак. Правила приличия требовали ответить на приветствие, но он не любил показывать обрубок незнакомцам. Да и с каких пор он оказался на одном уровне с буракади? Или оказался – только сам того не заметил?

Муравьи под кожей зашевелились, несмотря на жар. Аяшике все же поднял левую ладонь к лицу, коснулся лбом пальцев и вежливо, насколько мог, сказал:

– Окажете ли вы мне честь, назвав свое имя? В нашем городе я вас вижу впервые.

– Простите меня, неразумного. Я должен был с него начать, но подумал, что вам оно уже известно, как и все, что происходит в Оцу. – Сначала банщик, теперь это: издевка или намек? А может, всему виной пустая тревога? – Меня зовут Буракади-О но Биру, я сопровождаю важного господина, приехавшего к Тайро-сан. Мне позволили посетить это прекрасное сэнто сегодня. Простите, если нарушил ваше уединение, но в других купальнях мне не нашлось места.

– А ваш господин?..

– О! Простите, возможно, мне не стоит говорить это так прямо, – вы разве не знаете? Увы, я не могу раскрыть имени господина. Но я слышал, что вы близки с самим Тайро-сан. Уверен, он расскажет вам. Вы ведь такой уважаемый человек в Оцу, не правда ли?

«Ах ты, бледная человеколошадь! Надеюсь, ты купаешься не впервые в жизни, как все вы, тупоголовые дикари, и я ничего от тебя не подцеплю. Горячо тебе? Надеюсь, горячо!» Нет сомнений: буракади дразнил его, причем умело. Будь Аяшике самураем, он был бы вправе сейчас же снести голову Биру за такую наглость, но Аяшике самураем не был; он стал теперь дознавателем, мати-бугё, которого мягко отстраняют от дел. Нужно как можно скорее выяснить, что за господин приехал к Тайро. А пока – прочь отсюда. О, если кто-то узнает, что он делил купальню с буракади!..

– Мне жаль, что я не смог удовлетворить ваше любопытство, Аяшике-сан, – по-прежнему безупречно правильно говорил Биру. – Но я верю, что вам все расскажут, и в следующий раз я встречу вас уже в присутствии своего господина. Он будет очень рад познакомиться. Вы ведь тоже будете рады?

– Конечно, – выдавил Аяшике. – Я жажду познакомиться с вашим господином. Гаркан да осветит ваш путь.

– Да пребудут с вами Семеро Богов Удачи.

Аяшике выбрался из воды, завел правую руку без пальца за спину и быстро поклонился, превозмогая себя. Буракади или нет, но этот человек полезен и опасен, грубить ему не стоит, а положение Аяшике, видимо, не так крепко, как он думал. Распрямившись, Аяшике заметил, что банщик Сансукэ смотрит на них во все глаза. Прекрасно! – теперь весть о том, как сам Аяшике кланялся буракади, облетит Оцу за ночь. Из бани Аяшике несся домой, как безумный, а ужас и ярость неслись за ним, не отставая.


Он сидел на циновке, растирая еще разгоряченное тело, у себя дома, в полной темноте. Рядом остывало саке, не сумевшее успокоить его сегодня.

– Завтра же, – бормотал Аяшике, – завтра я все выясню.

Но между ним и «завтра» стояла глубокая ночь, в каждом шорохе которой таилась смерть. Аяшике знал: она уже давно его выслеживает; касается коготком всякий раз, стоит лишь ему кашлянуть или оступиться. И эта возня под кожей, и буракади, и намеки банщика – ее рук дело.

Смерть хочет его, как не хотела ни одна женщина.

– Перестань, – твердил он себе, расчесывая руки, – она этого и добивается, она и ее слуги – страхи. Завтра же я…

«Это не мое тело».

– Заткнись! Заткнись! Зат…

– Аяшике?

Голос Игураси подействовал отрезвляюще. «И правда, чего ты так испугался? Ничего еще не известно. Завтра они тебе расскажут. Это какая-то ошибка. А может, рыбоглазый тебе просто наврал про господина и прочее. Тайро еще даже нет в городе. Но тогда откуда буракади тут взялся?..»

– Расскажи, что случилось?

– Ничего не случилось.

Он услышал поступь Игураси совсем рядом, затем ощутил на плече легкую руку.

– Может, пойдем к морю?

– Я в порядке. – Аяшике открыл глаза. Подсвеченное луной лицо Игураси было похоже на маску мертвеца. – Поспи со мной.

Они улеглись на циновку, задернули сетку. Снаружи едва слышно зазвенела мошка. Тонкая рука Игураси крепко обхватила его талию, унимая дрожь, а другая легла под голову. Тишину ночи нарушило бормотание Игураси – сутра покоя, как всегда в такие часы. Но в голове Аяшике громче, чем любая молитва, завывал голос – тот, что сковывал страхом, тот, что уже не получалось заткнуть:

«Это не мое тело. Это не мое тело. Это не мое тело!»


Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:


«Богоспасаемый Остров – это крупнейший остров в архипелаге, который местные называют Землей Гаркана. Всего островов около тысячи, но именно на Богоспасаемом живет большая часть населения. На нем же находятся два крупнейших королевства, называемых провинциями, – Гирада и Укири, – и несколько мелких независимых земель. Люди говорят на гирадийском языке, ибо Укири и другие откололись от Великой Гирады всего сто лет назад. Этот распад привел к бесконечным войнам между народами.

Земля Гаркана расположена в Океане Загадок, к юго-востоку от Тчины. Лето здесь жарче, чем в Бракадии, зима – мягче, ветра и штормы свирепее, а земля иногда сотрясается сама по себе, и местные верят, что происходит это потому, что их боги устраивают в небесах дуэли. О да, эти люди – еретики и язычники. За все время, проведенное здесь, я сумел насчитать порядка ста богов, и уверен, это еще не конец. Слово Господне добралось сюда лишь пару десятков лет назад – до этого Земля Гаркана и наши куда более развитые королевства не знали друг о друге, – но лишь немногие позволили ему коснуться своих сердец. Люди здесь живут бок о бок с духами, демонами и колдунами. Удивительно, что мир этих тварей они так же, как и мы, называют Изнанкой, но в отличие от нас не пытаются ее обуздать.

Подобно своим богам, „дети Гаркана“ жестоки и безумны. Этот проклятый край отверг милость Господа; гирадийцы знают лишь смерть и без сомнения лишают жизни других. А если потребуется – и самих себя, не ведая о тяжести подобного греха…»

## Глава 2. Верные слуги


Биру ломился через заросли, как медведь: он так и не научился ходить по лесу тихо. Ветви деревьев хлестали его по распаренному лицу с особой жестокостью. Видно, духи леса помнили о том, что случается, когда чужаки приходят с мечами в руках: одна из войн Гирады и Укири когда-то спалила здешние чащи дотла. А кем был Биру, если не чужаком? В последних двух Бойнях Сестер он не участвовал, но уже само его присутствие было оскорблением богов. Проживи он здесь полсотни лет, сделай тысячу хороших дел – Земля Гаркана не перестанет напоминать о его происхождении. Чужак. Рыбоглазый. Щепка несчастной «Горбатой акулы», выброшенная на берег после шторма…

Запах дыма коснулся ноздрей. Биру вышел к развалинам храма. Жители Оцу не любили здесь бывать – место считалось нечистым, и даже храм решили не отстраивать заново. Неподалеку горел костер, и товарищи Биру – бандиты, прозвавшие себя Шогу, – сидели вокруг. Здесь были не все: брать на дело всех было опасно и бесполезно. Когда Биру показался из леса, товарищи встрепенулись и обернулись к нему.

– Чистенький, – издевательски прошепелявила Хока и громко принюхалась. Из всех Шогу она казалась Биру самой неприступной: худая немолодая женщина, говорившая так, будто держала во рту горсть камней, и скрывавшая нижнюю половину лица под повязкой, не упускала возможности подколоть товарищей.

– Теперь я знаю, что чувствует рыба, когда ее варят для супа, – проворчал Биру, усаживаясь не слишком близко к костру: довольно на сегодня жара.

– Любопытно, есть ли в мире хоть один буракади чище тебя? – весело хохотнул толстый монах Соба. – Смотри-ка, столько купался и еще не сдох! Не попадайся на глаза другим буракади – они распнут тебя на кресте, как демона!

Для Биру оставалось загадкой, зачем Соба дурачится всякий раз, как речь заходит о нынешней цели Шогу. Собе явно не нравилось происходящее, хоть прямо он этого и не заявлял. Хицу оставлял его шутки без внимания, пока Соба не затыкался сам. Вот и теперь: поняв, что никто не собирается с ним собачиться, Соба с досадой покряхтел и умолк. Биру прочистил горло – сколько еще должно пройти лет, чтобы он перестал робеть перед Хицу? – и принялся рассказывать, ради чего едва не сварился заживо:

– Десять лет назад, когда Укири стала частью Гирады, из гирадийского городка Сутэ в Оцу направили Аяшике. В Сутэ он был помощником помощника старшего дознавателя тамошней мати-бугё, мелким чинушей, и вез с собой какие-то бумаги. Но оказалось, что кроме бумаг у Аяшике есть кое-что еще: он снабдил дзито такими знаниями, что тот сумел вскрыть несколько заговоров среди самураев и навести порядок. Аяшике щедро отблагодарили и оставили работать в мати-бугё Оцу. Потом грянула Вторая Бойня Сестер, Укири снова отделилась от Гирады, дзито снова присягнул Укири, но Аяшике оставили на посту.

Шогу знали эту историю, но Биру никто не перебивал. Казалось важным проговорить все заново, чтобы сложить с теми сведениями, что Биру раздобыл.

– А до Оцу что было?

– Вроде ничего особенного. Ни семьи, ни владений, скромное жалованье. Когда его перевели в Оцу, в Сутэ никто его и не хватился. Тогда люди пытались вернуть себе жизнь после войны, честно стать частью Гирады, и на таких, как Аяшике, всем было плевать. Никто и не задумался, откуда он столько знал о Гираде и ее высокопоставленных лицах.

– Хороши укирийские мати-бугё, – фыркнула Хока, – не знают толком, кто на них работает!

– Какой он сейчас? – спросил Соба.

Биру помолчал, раздумывая.

– Такой, как мы и думали. Трусливый. Гнусный. Причем дела у него идут не слишком хорошо – говорят, Аяшике теряет хватку. Он в основном занимается бумагами, время от времени ловит лазутчиц Гирады, выдающих себя за дзёро, или выдает дзёро за лазутчиц, когда ловить некого. Молодые чинуши и мати-бугё его теснят, но Тайро пока не гонит – все еще благодарен за «подарок» десятилетней давности, ну или боится, что Аяшике продаст и его со всеми потрохами. Аяшике побаиваются, но не уважают. Кроме как по службе никому нет до него дела, а сам он не привлекает лишнего внимания. Семьи и друзей у него нет, только пара громил и мальчишка-слуга. Он, говорят, трясется за свое здоровье, постоянно ходит по знахарям, при этом время от времени напивается, как свинья. Кстати, с саке у него какая-то мутная история: кажется, Аяшике тайно его перепродает, но больше я ничего не разузнал.

– Жизнь обыкновенного чинуши, – сказал Дзие, не пряча презрения.

– Не совсем. Последнюю пару лет он правда ведет себя тихо. Но раньше… Например, лет пять назад он, как обычно, «проверял» новых дзёро. Одна из них показалась ему лазутчицей. Наверное, она пыталась сопротивляться, когда ее арестовывали, потому что Аяшике вышел из себя и вместо того, чтобы отдать ее мати-бугё, забрал себе. Мучил. А потом убил… Тело скормил свиньям и гордо рассказывал об этом по всему городу, чтобы припугнуть предателей. Все с позволения Тайро. Той девочке было одиннадцать лет.

Шогу было не удивить зверствами. Но над руинами храма повисла давящая тишина, затих лес с его духами, и даже Соба не вставил своего вездесущего слова.

– Хорошо! – Голос Хицу, бодрый и веселый, словно не об убийстве ребенка шла речь, разорвал молчание.

Встрял и Соба, чтобы окончательно прогнать мрачное затишье:

– И все это ты узнал от дочки Тайро? Только потому, что ты белый буракади? Я был уверен, что эта затея провалится! О женщины…

– Я, к твоему сведению, и пальцем ее не тронул! Мы молились… Но твоя правда – я сам не думал, что она расскажет мне все это так быстро и так подробно. Считай, первому встречному.

– Э, к чему скромность! Встречу было не так-то просто устроить! – веско сказал Соба. – Знаешь, как я уговаривал богов, чтобы в Оцу оказалась хоть одна последовательница вашего Единого Бога, да еще и болтливая, и чтобы ты так легко пробрался в ее, кхм-кхм, часовню…

– Как он выглядит сейчас? – перебил Хицу. – Опиши до последней мелочи!

Биру прикрыл глаза, мысленно переносясь в пар бани.

– Вот тут он сходство с обычным чинушей теряет. Он не похож ни на кого из вас, и из горожан выделяется. Зато похож на тех, кто живет на северных островах…

– Айнэ? – весело подсказал Хицу.

– Да. Огромный, с меня ростом, если не выше. Обрюзглый и жирный, но раньше был крепким – руки у него большие и сильные. Очень волосат – я такого никогда не видел на Острове. Грудь, живот, пах – все в волосах, как у зверя! Лицом выбрит, но мне кажется, бриться ему приходится каждый день. Глаза злобные, голос сильный, не мямлит, даже когда говорит вежливо. Но…

– Но? – Хицу поторопил его: Биру замялся, прежде чем признаться:

– Прости, Хицу. Мне не показалось, что он похож на великого воина.

Хицу замер и сник, но буракади вдруг ухмыльнулся и сам подался к господину:

– Зато я рассмотрел другое. То, что он прятал так отчаянно, что даже не приветствовал меня как надо. – Биру поднял кулак с выпяченным средним пальцем, чтобы всем было видно: – На правой руке у него нет среднего пальца!

Звонкий, как птичий посвист, смешок Хицу разлился над храмом.

– Попался, паскуда, – вторил Соба.

– Теперь сомнений нет, – подытожил Дзие.

Взгляды всех Шогу застыли на Хицу. Тот поерзал, сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс, но заговорил спокойно:

– Выспитесь, а завтра действуем.

– Думаешь, он будет готов?

– Если верить тому, что ты рассказал, он с самого рассвета кинется выяснять, кто ты такой и кто твой господин. Аяшике не сможет спокойно жить, зная, что что-то ускользнуло из-под его носа. Готовьтесь!

Шогу принялись укладываться на циновку. Все они уже давно мечтали убраться из Оцу и вернуться к привычной жизни, в которой каждый рассвет мог оказаться последним и места промедлению не было. Биру перевел дух. Волнение не отпускало, как всегда перед важными днями.

– Биру, ты все сделал безупречно, – раздался шепот Хицу над его ухом, снова заставив сердце биться быстрее.

– Я мог сделать лучше. Что, если…

Он не озвучил сомнения, но Хицу услышал их своим особенным слухом, которому не требовались голоса и звуки. Хицу пожал его плечо – у гирадийцев не принято было прикасаться друг к другу, но для Биру он делал исключение, – давая понять: он не принял бы решение, если бы не был уверен. За все годы, что Биру был одним из Шогу, Хицу еще ни разу не ошибся.

Рассвет долгожданного дня наступит совсем скоро. Казалось, само солнце спешит скорее подняться, чтобы осветить для Хицу поле боя.

* * *

– Простите, Аяшике-сан, – бубнил писец, не поднимая глаз, – но Тайро-сан не ждет никаких гостей. Более того, он еще не вернулся из Сутэ, и было бы неучтиво приглашать кого-то в дом, в котором нет хозяина.

– Он возвращается сегодня, насколько мне известно. Возможно, гости прибыли раньше, чем рассчитывали. Не держать же их у ворот?

– Как я уже сказал, – надавил писец, с трудом сдерживая раздражение, – никаких гостей в Оцу не ожидается до празднования цветения сакуры.

Аяшике видел, как утолщаются линии на выводимом секретарем письме. Еще мгновение – и с кисти сорвется в убористые столбцы огромная клякса. С писцом Тайро отношения у Аяшике уже давно были неважные: старая крыса воротила от него нос, как от какого-то чистильщика могильных камней.

– Простите, что лезу с непрошеным советом, Аяшике-сан, – зашамкал секретарь, – но почему бы вам не обратиться с этим к привратникам? Если в городе какие-то гости, о которых неизвестно даже, кхм-кхм, с вашими связями… – «И ты туда же. Сговорились они все, что ли?» – …то уж стражи-то должны знать. Стены Оцу все помнят. У стен, в отличие от людей, острый слух и долгая память…

«Ах ты, старая плесень! Совсем страх потерял? Забыл, с кем говоришь! Тайро об этом узнает! А пока, гниль, ты еще можешь принести извинения и уйти отсюда без этой кисточки в своей заднице!» Аяшике стоило огромных трудов сдержать эти и прочие малоприятные слова.

– Память есть не только у стен, Годзаэмон-сан. – Аяшике приблизился; его дыхание коснулось рябых щек писца, и щеки дрогнули. – Люди тоже помнят разное. Например, истории о несчастных отцах, которых боги за какие-то проступки наказали гулящими дочерьми и сыновьями-пьяницами…

Щетинки кисточки сжались, выпуская на бумагу жирную черную каплю. Письмо было испорчено, но секретарь так и не поднял глаз. Мучительно медленно он отложил кисть, смял лист и бросил в угол, куда за ним резво кинулся слуга. Затем старик сложил руки у лица, поклонился и отчеканил:

– Простите меня, Аяшике-сан. Я поделился всем, что знаю сам.


– Дерьмо!

Аяшике в ярости вытоптал какой-то вялый куст. Это не помогло; тогда он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, и туман ярости наконец спал. Кто-то из самураев Тайро когда-то сказал, что так приводят себя в чувство воины перед битвой. Аяшике воином не был, но то, что его ждало, было хуже битвы. Опасения подтверждались.

Первое: кажется, Тайро действительно отодвигает Аяшике от дел. Второе: узнавать о «гостях» придется самому. Конечно, успокаивал себя Аяшике, он быстро разузнает, что за господа являются в Оцу с буракади и позволяют ему купаться вместе с приличными людьми. Тогда Тайро вспомнит, кто служит ему по-настоящему уже десять долгих лет. Не крысы с кисточками, а старый добрый Аяшике. Нет, не время нежиться и лениться, пока по Оцу разгуливает тануки знает кто! Аяшике защитит свой город и честь господина, как делал всегда!

Воодушевление длилось недолго: привратники и несшие дозор мати-бугё не слышали ни о каких гостях и при слове «буракади» посмотрели на Аяшике как на безумного. Оцу не покидал никто, кроме младшей дочки Тайро, блаженной дуры, поклонявшейся Единому Богу рыбоглазых и ездившей в часовню за городом. А у начальников стражи спрашивать и не стоило, раз с Аяшике действительно решили не считаться.

Потом Аяшике заглянул к маме-сан. Не все гости Оцу тут же неслись к дзёро, но старая ведьма была падка на слухи. Выслушав долгие благодарности за то, что накануне раскрыл лазутчицу, Аяшике задал вопрос о буракади. Мама-сан растерянно захлопала глазами: мол, я бы знала, да разве от меня укроется? – и все в таком духе. Пока они говорили, Аяшике осенило:

– Сансукэ! – Память на имена у Аяшике была отменная. – Банщик, который вчера готовил мне купальни! Где он сейчас?

– До вечерних купаний ему разрешили отдохнуть, – удивленно отозвалась мама-сан. – Вы и тот буракади ушли поздно, а сегодня возвращается Тайро-сан со своими самураями. Сансукэ у нас, как вы знаете, лучший…

– Мне нужно знать, где он живет, – решительно перебил Аяшике и, спохватившись, быстро поклонился. – Мама-сан, если вы мне скажете, о, это будет неоценимой наградой за мой скромный многолетний вклад в ваше заведение.

Она почувствовала в его «любезности» нажим и выдала банщика. Странно, как Аяшике сразу не пришло в голову: банщик явно что-то знал о «гостях»… А может, прав Тайро: Аяшике стареет. Лет пять назад он сразу кинулся бы на поиски Сансукэ и не выставлял себя болваном перед привратниками…

Аяшике разыскал слуг и приказал им немедля бежать с ним к морю – искать лачугу банщика. Проходя мимо здания мати-бугё, он замер, словно на шею набросили невидимую удавку. К позорному столбу была привязана маленькая шлюха, которую он поймал накануне. Он уже и забыл, что с его собственной подачи Тайро разрешил ставить такие столбы, чтобы заявить об отсутствии пощады к преступникам. Видимо, за ночь ее уже успели допросить: обнаженные ягодицы усиливали пурпурные синяки. Округлые щечки, которые ему так хотелось вчера потрогать, покрывала грязь, волосы свалялись, словно девушку волокли по земле. Он отвернулся, но недостаточно быстро, и успел заметить, как из окровавленного рта шпионки вылетело хриплое проклятие.

Юки – вспыхнуло, отозвавшись странной тоской, ее имя. Аяшике ускорил шаг, так что слуги теперь едва поспевали за хозяином. Хотя до темноты было еще далеко, он чувствовал, как ночной ужас с его муравьями и видениями смыкается на горле. И не было времени отогнать морок.

«Это не мое тело!» – забилось в голове так явно, словно кто-то говорил прямо в ухо.


То, что Аяшике звал «Демоном», жило в нем уже десять лет. Бывали дни, когда навязчивого голоса не было слышно, но стоило Аяшике потерять бдительность, испугаться или перепить, как Демон, ликуя, вонзал в него свои когти. Верным предвестником было гадкое ощущение, что под кожу запустили муравьев. Если саке, бане или Игураси не удавалось их «прогнать», то появлялась удушающая тяжесть в груди, затем животный ужас без причины, а после приходил и Демон.

Аяшике не помнил, как вышло, что в нем поселилась эта дрянь. Кажется, он носил ее еще до переезда в Оцу, но думать о той, прошлой жизни было верным способом разбудить Демона – замкнутый круг. Он исходил всех лекарей и колдунов Оцу и окрестностей, уверенный, что какой-то недоброжелатель – а таких он нажил немало – навел на него порчу. Свой недуг Аяшике описывал так: существо, которое никак не может покинуть его тело и портит жизнь нытьем, нагоняет тревогу и душит. Три десятка обрядов, изнурительные посты, молитвы Гаркану и всем богам, все мыслимые зелья и лекарства себя не окупили – саке по-прежнему справлялось лучше, но тоже не безупречно. Работа мати-бугё не была простой, и какое-то время Аяшике думал, что все беды от нее. Но когда он лежал почти всю зиму дома, сраженный хворью, Демон терзал его с особым удовольствием.

Аяшике чувствовал себя роженицей, которая никак не может разрешиться от бремени. Когда-то он пытался расспросить Демона, узнать, что сделать, чтобы тот убрался ко всем ёкаям. Но Демон, укоряя, твердил лишь одно: «Это не мое тело!» Вот и теперь: взгляд Юки напомнил Демону, что пора воззвать к совести. Впрочем, последней у Аяшике уже давно не было: когда нужно было выбирать между добродетелью и спокойствием, он не раздумывал ни мгновения.

А все потому, что Аяшике простодушно любил жизнь. То, что помогало поддерживать ее в достатке и удобстве, он рассматривал как великое благо, а все, что мешало, – как высшее зло. И совесть, и Демон были, безусловно, таким злом.

Сладкий И вдруг остановился как вкопанный, и Аяшике, погруженный в свои мысли, влетел в его спину.

– Ты ходить умеешь, блевота ты тупоголовая? – заорал Аяшике и пнул слугу в голень. – Чего встал?

– Мы пришли, Аяшике-сан, – Сладкий И отозвался невозмутимо: к оскорблениям хозяина он уже давно привык. Оми махнул рукой в сторону одинокого домика, умостившегося под скалой. Кажется, в округе не было ни души.

Чесотка прекратилась, Демон затих, Аяшике быстро зашагал к домику. Запах дыма проступил сквозь запах морской соли – не осталось сомнений, что дома Сансукэ, потому что семьи у старика нет. Сейчас все станет известно про этого буракади, а потом будет ясно, что делать…

Не тратя усилий на вежливость, Аяшике отодвинул входные сёдзи и сразу увидел перед собой банщика. Аяшике открыл было рот, чтобы объясниться, и вдруг до него дошло, что сидит банщик скрючившись, лицо его перекошено ужасом и страданием, а поднятые в мольбе руки дрожат. Аяшике быстро обвел взглядом дом. Сансукэ был один. Никакого оружия при нем не было, никакой крови на кимоно, и все же…

– Что с тобой? – настороженно спросил Аяшике.

– Простите меня, Аяшике-сан! – взвыл Сансукэ. – Простите!

За спиной раздался крик, затем звуки возни, еще один крик, топот ног. Аяшике обернулся и попятился, в тупом ужасе наблюдая, как Оми оседает на землю. Одетый в черное воин – шиноби? – рывком вытянул из его живота танто, и Оми рухнул, сжимая в руках собственные внутренности. Сладкий И успел отскочить и выхватить нож, но за его спиной уже выросли две, нет, три новые тени. Взвизгнул рассеченный воздух. Голова Сладкого И покатилась по земле. Его спокойные глаза послали хозяину последний взгляд, не успев расшириться от ужаса перед смертью.

Эти двое были с Аяшике последние шесть лет. Раньше его окружало больше слуг, но других он распустил, не поскупившись на плату за молчание. Оми и Сладкий И долго доказывали свою преданность. Они любили жизнь. Знали, что он любит ее так же сильно, и потому честно работали, не задавая вопросов. И вот куда эта верность их привела…

«Игураси!»

Мучительно долгие мгновения понадобились ему, чтобы рассмотреть, как скрывается в чаще леса соломенная шляпа Игураси. Один из шиноби, самый худой и быстрый, бросился следом. «Беги, беги, беги!» – выл Аяшике про себя. Самому ему бежать было некуда: трое чужаков с клинками, обагренными кровью его слуг, преградили путь.

– Что вам нужно? – сдавленное горло выпустило слова с огромным трудом. Убийцы молчали, и Аяшике снова прохрипел: – Вы хоть знаете, кто я такой? Вы ответите мне и Тайро-сан за моих слуг, собачьи отродья!

– Нам нужен ты, – ответил один. Его глаза – единственное, что не скрывала черная ткань, – смеялись. Другой чужак, верзила, снял с пояса веревку.

«Неужели Тайро решил убрать меня… вот так? – думал Аяшике, пока здоровяк подходил ближе. – Меня, самого верного слугу, – зарубить, как свинью! Меня, за все, что я для него делал?»

– Отведите меня к Тайро! Я заслужил поговорить с ним. Пусть объяснит мне сам…

– Протяни руки, – приказал главарь с улыбающимися глазами, опуская танто.

Аяшике послушно вытянул руки в его сторону. Веревка легла на запястья. Значит, они не убьют его здесь и отведут к Тайро. «Вы и так прожили на своей службе дольше, чем кто-либо, – думал Аяшике, глядя на последние судороги Оми в луже крови. – Тайро что-то не так понял, но мы поговорим, и он поймет, что ошибся. Это все старая плесень, писец, наплел ему про меня…»

Верзила потянул веревку, поднимая Аяшике на ноги.

«Они не убьют меня здесь».

– Если вздумаешь кричать, я отрежу тебе палец и заткну им, – предупредил вожак. – Тебе такое не впервой, но ты, надеюсь, помнишь, как это неприятно.

– Делай, что велят, – подтвердил верзила рычащим голосом, и Аяшике застыл. Не только огромный рост отличал этого чужака от остальных. На Аяшике смотрели круглые, бледные, как талый снег, глаза.

Буракади из купальни.

Аяшике завопил так громко, как только мог.

А затем лишь успел увидеть, как Буракади-О но Биру дернулся, что-то черное полетело в лицо, вспышка боли в виске – и все исчезло.


Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:


«Последние сто лет на Острове не прекращаются войны.

До этого Богоспасаемым Островом многие века правили сёгуны – короли всех королей, называемых даймё.

Сто лет назад сёгун Тахекиро умер, не оставив наследника, и начались бесконечные войны между провинциями. Гирада – самая крупная и могущественная из них – постоянно пыталась присоединить к себе Укири, но по сей день тщетно.

Пятнадцать лет назад даймё Гирады Райко Кэнтаро – дальний родственник Тахекиро – провозгласил себя сёгуном и объявил Укири войну, которую теперь называют Бойней Сестер. Говорят, Райко помогали ёкаи и даже божества Острова, и потому спустя пять лет даймё Укири, потерпев сокрушительное поражение, присягнули ему на верность.

Но Райко не суждено было править: и двух лет не прошло, как укирийцы устроили заговор против сёгуна и развязали Вторую Бойню Сестер. Сёгун пал, его род был казнен, Гирада заключила с Укири унизительный мир, а земли между ними, которые не выбрали, к какой провинции хотят присоединиться, в народе прозвали Землями Раздора. По сей день Земли Раздора воюют с Укири, которая хочет прибрать их к рукам. Ослабленная Гирада втайне помогает Землям Раздора, но в открытую не поддерживает – совет даймё не хочет новой Бойни. Впрочем, судя по тому, что говорят гирадийцы, война неизбежна…»

## Глава 3. Позор Белого Дракона


Манехиро было не привыкать к тяжести церемониального доспеха, но водрузив на голову шлем, он постоял, привыкая к весу одеяния. В последнее время даже кимоно казалось ему тяжелым. Да и нагим Манехиро чувствовал себя так, словно само небо вдавливает его в землю.

Мир сузился: с обеих сторон взор ограничили пластины шлема, сверху – его козырек, а маска скрыла лицо до самых глаз. Кабаньи клыки, торчавшие изо рта маски, отрезали от мира еще два куска. Но у этих шор был смысл: Манехиро, как все Вепри, должен смотреть только вперед, расчищая дорогу господину и ни на что не отвлекаясь.

Предки глядели на последнего в роду со свитков, развешанных в токономе. Каждый Вепрь выводил своей рукой послание потомкам, и через эти послания взирали на Манехиро все те, кто дал ему жизнь, привел под небо Гаркана… заключил в тюрьму. Самые старые письмена потускнели от времени. Их наречия были Манехиро неизвестны. Лишь со слов отца он знал, что писали те, кто и помыслить не мог, как будет рушиться и дробиться Земля Гаркана. Затем возникнут Гирада и Укири; Гирада будет побеждать, Укири подчинится, но перед перемирием две сестры будут жечь друг друга, резать и топить в крови.

«Что сказал бы ты, предок, если бы увидел, куда я сейчас иду и для чего?»

Манехиро уставился на самый свежий свиток, спрятавшийся за икебаной. Послание на нем было выведено неровно, словно свиным копытом. Слова, которые складывались из черт, – глупость отрока:


«Не всегда слава древа – в его семени.

Бывает, что в корнях.

Наше умерло».


Это все, что он сумел сочинить накануне. Манехиро казалось, будто он похоронил себя: изречение живого среди изречений мертвых уже не имело жизни.

«Это не мой дух».

– Тихо, – пробормотал Манехиро.

Осталось последнее: перед Манехиро стояли, прислоненные к токономе, два лука. Один – простой, потертый, но выдержавший последнюю, самую кровавую битву. Второй – богато украшенный, со свежей тетивой и плечами в виде драконьих рогов. Лук, подаренный Кадзуро, куда лучше подошел бы его церемониальному доспеху и празднику. Но для того, что задумал Манехиро, он не годился. Кадзуро мертв, но Манехиро не имеет права позорить его память. С другой стороны, Кадзуро мертв, а этот лук – единственное, что от него осталось…

Если полагается носить две катаны, то почему бы ему, великому лучнику, не иметь и пару луков? Да и разве решится кто-то, кроме сёгуна, возразить Вепрю Иношиши?


Площадь у Синего Замка города Одэ – столицы Гирады – утопала в цветах. От пестрых нарядов и отблесков на доспехах рябило в глазах. Семья сёгуна, все даймё Гирады, высокопоставленные чиновники и их слуги расположились на помосте, пока выстроенные рядами самураи ждали приказов. Горожане толпились на улицах, прилегавших к площади, а стражи гоняли нищих и калек, чьи глаза не заслужили подобное зрелище.

Это была вторая годовщина перемирия Гирады с Укири. Сёгун, не жалея средств, убеждал народ в том, что Гирада обошлась малой кровью. И все же первое празднование победы даже неискушенным людям показалось скромным. Израненные самураи состязались, стараясь не опозорить господ. Год выдался неурожайным, ни о каких пирах не было и речи. Глашатаи надрывали глотки: не можешь усладить глаза и утробы – сокруши слух.

В этом году сёгун приказал устроить самое пышное празднество, на какое хватало казны. Вечером обещали фейерверк; несколько огромных бумажных драконов ждали своего часа за помостами; в столицу съехались славные самураи, защитившие в войне единство Острова. Неважно, что многим из них недостает рук и ног, а маски скрывают обезображенные лица, главное – дух, главное – чтобы биение сердец заглушило даже грохот тайко. И чтобы даймё Укири, которые тоже были здесь, но сидели чуть в стороне от сёгуна и даймё Гирады, усвоили раз и навсегда: Гирада непобедима. Две сестры слились неразрывно. Белый Дракон – единственный и истинный сёгун. И только под его мудрой рукой Богоспасаемый Остров восстанет, как во времена Ста Тысяч Великих Рассветов, когда сами боги прислуживали людям…

На площади перед сёгуном и его приближенными стояли лучшие из самураев. Загремели барабаны тайко. Манехиро стоял в первом ряду, прямо напротив сёгуна. Тот был облачен в белый с золотым доспех, его кабуто напоминал драконью голову. Взгляд сёгуна коснулся Манехиро, словно острие катаны. Настоящие катаны в следующий миг выскользнули из ножен и заблестели на солнце. Самураи исторгли из глоток громовое приветствие и взмахнули мечами, словно не сотни, а один искусный мечник, воплощенный сразу во многих телах. Белые лепестки сыпались с неба, как последние снежные хлопья. Толпа простолюдинов разразилась воплями восторга, перекрывшими даже гром барабанов. Стража не торопилась усмирять зрителей. Веера в руках жен сёгуна и даймё подрагивали, временами открывая улыбки и черненые зубы.

Никогда еще Манехиро не доводилось видеть такого торжества. И ни одно из виденных им торжеств не было так сильно пропитано горечью. Больше всего на свете хотелось зажмуриться, закрыть уши и сбежать с сияющей площади в грязную толпу самых презренных… Но Вепрь Иношиши, самый верный слуга Белого Дракона – не заслуживавший чести находиться перед ним, – должен смотреть только вперед.

– Представление! – возвестил глашатай. Тайко затихли. Сёгун поднялся, самураи склонились в поклоне. Доспех снова давил Манехиро к земле: на миг он засомневался, что сможет разогнуться.

«Скоро!» – раздалось в его голове, и это единственное слово вернуло телу силу. Да, скоро. Самураи явят воинские навыки и в очередной раз покажут укирийцам, что их поражение было неизбежным.

На площади остались только прославленные лучники, и Манехиро был в их числе. Как Вепрь, он должен был в совершенстве владеть всеми видами оружия, но в стрельбе ему не было равных с детства. «Оружие труса», – некстати раздался в голове голос Кадзуро.

– Становитесь напротив своих противников!

Соревновались по двое, гирадиец против укирийца, и проявлять умения полагалось бескровно. Бойня осталась позади. Гирада и Укири теперь были одним целым. Достойный враг – не меньшее благо, чем достойный друг. А если этот враг становится братом – и вовсе высший дар богов.

Глядя на соперника, Манехиро не был уверен в этой мудрости.

Он выступал первым: кому, как не Вепрю, защищать честь Белого Дракона? Сам он думал о себе скромнее: с ним вместе воевали многие, кого он назвал бы достойнее себя. А уж если бы Кадзуро не нашел свою нелепую смерть…

– К черте!

Кадзуро, а не Манехиро, должен был стоять на песке рядом с героем Укири – лучником Кимо. Кадзуро, а не Манехиро, должен был праздновать победу в знаменитом алом доспехе. А затем и занять свое истинное место – место сёгуна вслед за Белым Драконом.

– Снимите доспех!

Слуга развязал тесемки, снял с Манехиро шлем, кабанью маску, доспех и накинул на плечи церемониальное хоро – полагалось иметь только лук, колчан и танто за поясом. Манехиро подставил вспотевшее лицо весенней свежести. Он обещал себе напитываться простыми радостями перед этим днем: лепестками, сыплющимися с сакур, дуновением ветра, всем, что мог почувствовать, – но обещания не сдержал. Тяжесть в груди и ком в горле – ощущения упрямого тела – оказывались сильнее желания насладиться красотой.

– У вас два лука, Манехиро-сама? – растерянно спросил слуга.

– Забери этот. – Манехиро отдал ему лук Кадзуро, нежно проведя кончиками пальцев по резному рогу.

– Приготовиться!

Прежде чем отвернуться, Манехиро посмотрел на помост и против воли поймал взгляд шурина сёгуна. Даймё Цуда Нагара, человек загадочный и переменчивый, смотрел в его сторону со змеиной насмешкой. Не сразу Манехиро понял, что насмешка обращена не ему, а укирийскому лучнику рядом. Белый Дракон, которому шурин что-то прошептал на ухо, не сдержал ухмылки. Все, что видел сегодня Манехиро, заставляло его желать развязки еще сильнее, хотя он думал, что сильнее желать нельзя.

Кимо, укирийский лучник, не смотрел на зрителей. В войну его стрелы сразили не одну сотню гирадийцев. За ним охотились по всему Острову, и ни одна охота не увенчалась успехом. Кимо сам попал в ловушку, приехав на пепелище родной деревни. Сейчас он стоял прямо, несмотря на то что на ступнях у него не было пальцев, как во рту не было ни единого зуба: гирадийцы не сразу простили злодеяния его лука.

«Скоро».

Впереди ждало три испытания. Первое было самым простым – выбить мишень в виде подвешенного к перекладине чучела. «Неужели сейчас?» – малодушно спросил себя Манехиро. Хоть чучело висело далеко и раскачивалось на ветру, задача для таких лучников, как он и Кимо, казалась слишком простой.

– Гирада! Гирада! – раздавалось в толпе, нарастая, а затем к нему добавилось: – Слава сёгуну! Смерть предателям!

Когда прозвучал удар гонга, Кимо выстрелил первым: Манехиро отвлекли назойливые мысли. Его стрела запоздала, но прошла сквозь голову чучела, разорвав ее на кусочки, а стрела Кимо даже не коснулась цели.

Толпа снова взорвалась криками, но Манехиро мысленно проклинал себя. Он против воли выстрелил безупречно. Умели ли его руки промахиваться вообще? А вот Кимо, который невозмутимо стоял под градом насмешек, промахнулся намеренно. Манехиро был в этом уверен: подбить надо было не просто чучело, а соломенного тигра – покровителя Укири.

Началось второе состязание. Слуга долго бегал у помоста сёгуна и вдоль рядов самураев, показывая новые мишени – две монеты с отверстиями.

«Сейчас».

– Манехиро!

Он обернулся: Белый Дракон поднялся с места и послал ему гордый взгляд, а самураи Гирады принялись выкрикивать имя Иношиши. Кимо по-прежнему стойко терпел унижение. «Что, – подумал вдруг Манехиро, – если он замышляет то же, что и я?..»

Монеты взлетели в воздух, тетивы спустили стрелы со слаженным щелчком. Стрелы воткнулись в дощатую преграду, поставленную, чтобы стрелы не ранили зрителей, и на обеих было нанизано по две монеты. Нет, у Кимо не было никакого замысла – он просто промахнулся в первый раз…

– Манехиро! Манехиро!

– Вепрь Иношиши!

– Герой Гирады!

От собственного имени звенело в ушах. Но ликование толпы лишь росло. Вепрь, самурай, каких давно не видывала Гирада, славный духом и телом… Казалось, Манехиро Иношиши затмил всех собравшихся, даже сёгуна. Конечно, так чествовать будут всех самураев-гирадийцев, а те до самой ночи будут унижать укирийцев. Как, должно быть, укирийцев сжигают сейчас гнев и стыд, с каким упреком взирают на них духи предков… Но их даймё малодушно присягнули сёгуну, поэтому унижение теперь будет следовать за проигравшими по пятам, как боль преследует Манехиро. Во снах. В болезни. С женщинами. Вина, давящая сильнее любого доспеха…

Вопли затихли, когда на площадь вышел слуга с коробочкой в руках и начал последнее испытание. Коробочка открылась, и тысячи глаз наблюдали, как оттуда выпорхнула бабочка пенной зари. Хрупкая, но стремительная, бабочка металась из стороны в сторону, словно стесняясь толпы, и даже глаза Манехиро едва поспевали за ней. Окрас у бабочки был особенный: золотой с фиолетовым.

Совсем как знамя Укири с золотым тигром на фиолетовом поле.

«Неужели за все, что сделали для тебя Драконы, ты отплатишь так?» – кольнуло малодушие. «Неужели мало того унижения, которым уже заплатила Укири?» – ответила горечь.

Кимо тоже медлил, но рот его кривился в немом проклятии. Манехиро вскинул лук. Бабочка порхала уже под кроной раскидистой сакуры, скоро она потеряется в снегопаде лепестков. Щелкнула тетива – Кимо выстрелил. Бабочка метнулась, но стрела лишь разрезала воздух у ее крыла. Подбитая и оглушенная, бабочка стала не быстрее лепестка, падающего на землю в безветрие.

«Сейчас».

Все свое существо Манехиро превратил в выстрел. Насладился резью в пальцах, касанием оперения о щеку и щелчком тетивы – в последний раз… Стрела пролетела так далеко от бабочки, что даже не потревожила ее, и воткнулась в ствол сакуры. Бабочка растворилась в кроне.

Это видели все, и по площади разлилась оглушающая тишина.

Манехиро, сжираемый тысячами взглядов, отбросил лук и зашагал в сторону сёгуна и даймё. Мгновение назад он ощущал каждую жилу; теперь тело онемело. К помосту принесли чужие ноги. Чужие колени опустились на песок, чужая голова свесилась на чужую грудь, и голос, не похожий на его собственный, произнес то, что так давно рвалось наружу:

– Я подвел тебя, мой господин!

Зашуршали шепотки, послышался шорох богатых одеяний. Манехиро вытащил из-за пояса ножны с танто и положил перед собой, затем стянул с себя хоро и остался в одном кимоно. В животе жалобно заурчало, словно тело пыталось сопротивляться уму, но Манехиро обнажил клинок, поднял голову и посмотрел прямо на Белого Дракона:

– Я опозорил тебя при всех твоих вассалах! Выбери того, кто поможет мне искупить этот позор кровью… – Дыхание перехватило: Манехиро вдруг увидел свитки своих предков в токономе. Нет, даже если его дом со всеми свитками будет сожжен, даже если исчезнет любая память о Вепрях, – он должен это сказать: – А если решишь, что я не заслуживаю этой чести, так тому и быть.

Страшные слова принесли вдруг спокойствие. Он справился, и остался последний, самый простой и долгожданный шаг. Ни шепотки, ни восковое лицо сёгуна, ни красота неба Манехиро больше не волновали. Скоро и этого тела с его памятью не будет. Ничего не будет. Благо – в пустоте, как учил Гаркан.

– Встань, Манехиро!

Он медлил, не понимая, слышится ли этот голос ему в посмертии или наяву. Но танто был все еще зажат в руке, не резал внутренности – голос подчинил себе все, даже волю Манехиро. Двое самураев рывком подняли его на ноги. Сёгун улыбался. Он что-то приказал, но Манехиро не разобрал слов: так сильно билась в висках кровь.

Манехиро оттащили с площади, затем долго куда-то волокли, а он лишь смотрел на свои спотыкающиеся ноги, оглушенный, как бабочка стрелой укирийца. Площадь с ее уродливым торжеством осталась далеко позади. Там же остались и лук, и танто, которому не дали напиться крови, и долгожданный миг.

Манехиро связали, бросили в каком-то доме и оставили в одиночестве. Темнота помогла успокоиться и вспомнить: то, что он совершил на площади, стало единственным правильным поступком за всю его жизнь. И последствия будут именно такими, как он задумывал: позор, смерть и вечное забвение.


Связанный Манехиро стоял на коленях и ждал. Давно отгремели взрывы фейерверков и праздничный шум – спустилась ночь. Теперь он мог предаться горю или счастливым воспоминаниям, но из чувств осталась лишь боль в связанных конечностях, а из воспоминаний – только сегодняшний позор. Целый год Манехиро мечтал об этом дне, но в его голове все заканчивалось болью и пустотой, а никак не пленом в чужом доме.

«Ничто никогда не шло, как ты хотел. Пора привыкнуть, хотя теперь уже неважно. Ничто не важно. Позор и смерть. Позор и смерть. Позор и смерть».

Тьма расступилась: кто-то отодвинул сёдзи, впустив свет фонарей с улицы, и зажег несколько свечей. Вошел человек. Разрезал путы. Прежде чем взглянуть на пришедшего, Манехиро распрямил спину. Он хотел встретить Белого Дракона достойно и не умножать унижение, которое причинил уже сполна.

Все та же улыбка, еще более мягкая в тусклых отблесках свечей.

– Манехиро, – пробормотал сёгун без угрозы, – зачем?..

– Я промахнулся, мой господин. Мои руки дрогнули. Я подвел тебя…

– Э-хе-хе, – прокряхтел сёгун совсем простодушно, словно обыкновенный человек. – Я знаю тебя еще с тех пор, как ты носил детское имя и ни на шаг не отходил от моего сына. Я сам учил тебя стрелять из лука, разве ты забыл, Манемару? И я научил тебя безупречно. Ты никогда не промахивался.

– Прости, мой господин, но ты был со мной не всегда. Я промахивался не раз, промахнулся и теперь, и горе мне – этому суждено было случиться перед тобой и твоими союзниками. Прошу, дай мне умереть. Я не заслуживаю ни одного твоего слова…

Белый Дракон вынул из-за пояса танто и обнажил клинок, но передавать его Вепрю не спешил. «Нет, он не даст мне легкой смерти». Словно услышав, сёгун положил клинок обратно в ножны.

– Я знаю, почему ты это сделал, – промолвил он. – Твоя жизнь принадлежит мне, поэтому ты не мог забрать ее сам. И ты сделал так, чтобы ее забрал я.

Сердца людей сёгун читал, как свитки.

– Манехиро. – Дракон положил руки на плечи Вепрю, презрев все правила и приличия. – Я не заберу твою жизнь. И я не разрешаю тебе самому забрать ее.

– Что?..

– Я потерял слишком многих за эти годы. Я обменял их жизни на единую Гираду, даже жизнь моего сына. Я больше не могу терять верных людей. А тем более – тебя.

Руки сёгуна соскользнули с плеч Вепря, и тот едва не завалился вперед. Дракон никогда не тратил лишних слов, да и все уже было сказано. «Неужели, Манехиро, ты правда думал, что сможешь обхитришь сёгуна Гирады и Укири, Белого Дракона, великого Райко? Неужели ты настолько туп и самодоволен?» От осознания хотелось выхватить танто из рук сёгуна и завершить начатое… но сёгун прав: это ему принадлежит жизнь Манехиро.

Он должен был спорить или благодарить, но сумел лишь произнести:

– Что со мной будет?

– Я знаю, что твоя душа давно больна. Я исцелю ее. Ты снова станешь моим верным Вепрем и будешь служить Гираде еще многие годы.

– Но я опозорил тебя. Я больше не могу служить тебе. Я обязан понести наказание…

– Твой недуг – уже наказание.

– Твои люди должны это увидеть, иначе они решат, что ты слаб, мой господин. Я ослабил тебя, я должен заплатить…

– Что ты любишь больше всего на свете?

То, что любил Манехиро, развеяли пеплом над Синим Замком. Все остальное казалось теперь ничтожным. Были еще два имени, но произнести их – значит опозорить сёгуна вновь… Манехиро тер руки, пальцы, покрытые мозолями от тетивы и рукояти меча, и вдруг его осенило:

– Я люблю стрелять из лука.

Белый Дракон кивнул, и снова заблестел его обнаженный клинок. Манехиро склонил голову, сжал правую руку в кулак и, оттопырив средний палец, протянул вперед, к сёгуну.

Танто рассек воздух.

На лицо Манехиро брызнула кровь, но он не опустил руки и не издал ни звука. Отрубленный палец отскочил от пола и покатился к ногам сёгуна.


Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:


«Райко Кэнтаро, последний сёгун Земли Гаркана, был легендарным правителем.

Им гордились и подданные, и враги – в этом проклятом краю считается, что, посылая достойного врага, боги признают могущество человека. Райко водил дружбу с ёкаями и до Бойни Сестер приложил немало усилий, чтобы внести в сосуществование людей и тварей Изнанки порядок и закон. Он был первым из всех даймё, кто принял нас, бракадийцев. Он верил, что сможет объединить Земли Гаркана, и ради мечты не останавливался ни перед чем – но удача предала его.

Когда началась Вторая Бойня Сестер, Райко был сломлен. Его единственный сын, Кадзуро, пал еще в Первой Бойне. А перед Второй при загадочных обстоятельствах погибла и жена Кадзуро. Осады Синего Замка сёгун не пережил: он и его супруга лишили себя жизни, поняв, что наступление укирийцев не отбить. Укирийцы казнили всех наложниц и детей Кадзуро прямо в Замке, не пощадив даже младенцев. Так прославленный род Белого Дракона исчез навсегда, оставив лишь великую несбывшуюся мечту…»

## Глава 4. Танцы лжецов


Аяшике разбудила боль. Болели запястья и лодыжки, болел бок, на котором он лежал, болел висок. Но хуже всего болел обрубок среднего пальца. Уродливый пенек тревожил редко, но из всех недугов, не считая Демона, этот Аяшике ненавидел больше всего. Он нащупал обрубок левой рукой, благо запястья были связаны друг с другом, и сжал, надеясь, что это заставит боль уйти…

И тут до него дошло: он, Аяшике, лежит связанный на полу чужого дома! В голове все смешалось. Вместо того чтобы вспомнить, как оказался в таком положении, Аяшике вспомнил, что только что ему снился долгий и бесконечно печальный сон. Но подробностей в памяти уже не осталось – все сгинуло, кроме тоски и разочарования. Там, во сне, его будто бы лишили давно заслуженного покоя. Такие видения – ярче, чем явь – посещали Аяшике часто и всякий раз ускользали, как только он открывал глаза.

Впрочем, что бы во сне ни происходило, оно закончилось, а вот злоключения Аяшике только начинались. Наконец он осознал, что его слуг убили, его самого схватили какие-то ублюдки, среди которых – тот рыбоглазый из купален, и даже покровительство Тайро их не испугало. А может, они и есть люди Тайро, нанятые, чтобы тихо избавиться от старого дознавателя. Какой жалкий конец…

«Но Игураси удалось сбежать», – вспомнил Аяшике, и смешанная со злостью надежда заставила его открыть глаза и сесть на колени.

Эти болваны-похитители не придумали ничего лучше, чем оставить его в доме банщика. Снаружи было серо, но светло – должно быть, шел дождь. Понять, сколько Аяшике здесь пролежал, не получилось бы. Где же они? Почему не увели его из города или, если нападение – дело рук Тайро, не потащили к нему на допрос?

Ладно – если он не придумает, как избавиться от веревок, то получит ответы не так, как хотелось бы: уж он-то знал, какие искусные пыточные ожидают предателей Оцу. Аяшике извивался в путах, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь. С удивлением он отметил, что удар, которым буракади его вырубил, был мягким, почти заботливым, – Аяшике даже ничего не разбил.

– Мерзкое чучело, – рычал Аяшике себе под нос, – я натяну твою лошадиную морду тебе на задницу и брошу твои кишки карпам в саду Тайро, а самому Тайро отрежу его маленький вялый…

– Что?

Сёдзи отворились, и вошел один из убийц.

– Нос, – осторожно закончил Аяшике.

Лицо похитителя по-прежнему скрывала повязка, но это точно был не буракади – тот огромный, а этот обычного роста и телосложения. И не главарь: глаза были немолодые, без всякого веселья – обманчивое спокойствие змеи. Мужчина сел перед Аяшике и коротко поклонился. Аяшике решил на всякий случай поклониться в ответ.

– Если ты скажешь то, что мне нужно, я сниму веревки. Можешь называть меня Дзие. – Голос у Дзие был спокойный, под стать взгляду. Аяшике умел многое понять о человеке по голосу, но против Дзие оказался бессилен. – Давай без криков, обмана и борьбы, просто поговорим. Мы на равных здесь.

«Только что-то я не вижу веревок на твоих руках и ногах, равный», – едва не брякнул Аяшике. Дзие спустил повязку. Лицо у него оказалось самое обычное, определить нрав было сложно, но кое-что Аяшике считал без труда: Дзие был ронином. Самураи и горожане не носили таких усов и бородок, а асигару – наемники из простого люда – не следили за волосами.

– Будем отвечать на вопросы друг друга по очереди.

– Хорошо. Что вы сделали с банщиком? Убили?

– Нет. Сансукэ отправился в город, чтобы заняться своим делом – топить воду для гостей купальни.

«Главный предатель все это время был прямо у меня под носом! Грел мне воду!» Аяшике, миг назад озабоченный лишь выживанием, почувствовал, как злоба застилает взор.

– Моя очередь, – сказал Дзие. – Как твое имя?

– Сутэ но Аяшике.

– Другое имя.

– Детское?

– Нет. То, что у тебя было до Сутэ но Аяшике.

– Не понимаю.

– Тогда детское.

– Разве не моя очередь задавать вопросы?

Дзие кивнул, и Аяшике бросил:

– Кто вы?

– Шогу.

Ответ оглушил, как удар гонга над ухом. Аяшике слыхал о них, и о многих других ронинских бандах – в последнее время их было как грязи. Но Шогу, пожалуй, стали известнее прочих.

Слухи о Шогу пришли из Земель Раздора – мятежных провинций, за которые уже восемь лет вяло боролись, не вступая в новую войну, Укири и Гирада. Шогу – «кухонная утварь», вот прозвище-то, – были гирадийцами, потерявшими своих господ во Второй Бойне Сестер, но Аяшике слыхал и другое. В отличие от банд, которые занимались грабежом или делали грязные дела за высоких господ, Шогу нарекли себя гонцами справедливости, возникали из ниоткуда, чтобы вынести кому-то, кто им не нравился, суровый приговор, и снова исчезали. Любопытно, какой даймё им платит? Иначе и быть не могло: ясное дело, что каждого воина добродетели направляет чья-то щедрая рука. О, каким же Аяшике был дураком! Он мог бы сейчас знать хотя бы имена главарей, – а банда была большой, в сто ублюдков, – и уже наплел бы этому Дзие все что угодно, и был бы свободен…

– Как твое имя? – снова спросил Дзие.

– Сутэ но Аяшике, – упрямо ответил Аяшике. – Что вам от меня нужно?

– Этого я не скажу, пока ты не назовешь свое истинное имя.

– Я же уже сказал! Сутэ но Аяшике – мое единственное имя!

– Тогда скажи детское.

– Я не помню его.

– Ты врешь.

Дзие поднялся и повязал тряпку вокруг головы Аяшике. Тот закусил кляп, решив не сопротивляться: мало ли что придет в голову Шогу?

– Я приду снова, и ты скажешь мне свое имя.


Время тянулось медленно. Аяшике пытался судорожно припомнить что-нибудь еще о Шогу, но нет, в последний раз, когда Сладкий И рассказывал о бандах, Аяшике стремительно вливал в себя саке вместе с Оми… Что же бандиты сделали с телами его слуг? Дождик давно стал ливнем, который смыл следы и кровь – какая удача для Шогу.