Анима Вита
Таниэль Ло

© Таниэль Ло, 2026

ISBN 978-5-0069-2971-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Конец августа. Воздух еще теплый, но в нем уже висит легкая, едва уловимая прохлада, а пахнет медью опавших листьев и влажной землей. Такси, хрустя гравием, остановилось перед высокими чугунными воротами. На них, переплетаясь с коваными виноградными лозами, виднелась вычурная надпись: «Анима Вита».

Я расплатилась с водителем, и машина, развернувшись, скрылась за поворотом лесной дороги, оставив меня в звенящей тишине. Шелест листьев и отдаленный крик птицы только подчеркивали ее. Посмотрела вниз: в руках бессознательно сжимался лист плотной бумаги с элегантным, но потрепанным временем логотипом юридической конторы. И то самое письмо, приложенное к сухому языку завещания.

«Дорогая моя,

Если ты читаешь эти строки, значит, любопытство перевесило здравый смысл. И это хорошо. «Анима Вита» – не просто клочок земли. Это дыхание. Это договор. Месяц, который ты здесь проведешь, – не формальность. Это испытание и для тебя, и для этого места. Ухаживай за моими питомцами. Слушай лес. Не ищи магии – позволь ей найти тебя.

Дом и все в нем – в твоем распоряжении. Дмитрий, смотритель, поможет, но не жди от него восторгов. Он предан «Анима Вите» больше, чем любой родственник, включая меня.

С любовью,

Маргарита.»

«Отказаться – значит лишиться наследства полностью», – пробормотала я, подняв глаза на ворота. – Что ж, тетушка Маргарита. Раз зовешь в свою игру – попробуем».

Детство и отрочество я проводила у бабушки в деревне – это запахи сена, руки в земле, возня с дворовыми псами и овцами, которых я помогала пасти. В детстве я умела читать предгрозовое небо и знала все земляничные поляны. А потом выросла и словно обменяла бескрайние поля на бесконечные коридоры, а тревожность моя превратилась в старого друга – надоевшего, но привычного.

И вдруг – раз! – посреди этого замкнутого круга мне предлагают на месяц поселиться в частном заповеднике где-то в глуши. От одной фразы повеяло не просто возвращением в детство, а тайной, старыми деньгами и сложной смесью запахов – лаванды из сада, воска для паркета и чего-то дикого, звериного, что будило во мне давно забытый инстинкт.

Я оторвала глаза от письма. За воротами тянулась ухоженная гравийная дорожка, ведущая к каменному одноэтажному особняку в стиле модерн. Дом казался приземистым и основательным, будто уютно врос в землю под массивной крышей из тёмного шифера. Он выглядел старым, но не заброшенным: чистые окна, аккуратные ставни, по стенам вился дикий виноград. Слева виднелись крыши вольеров, справа поблескивала на солнце стеклянная стена теплицы. А за домом начинался густой, чуть холмистый лес, уходящий к синеве дальних гор.

Прежде чем я успела найти звонок или калитку, скрипнула тяжелая дубовая дверь особняка. На крыльцо вышел мужчина.

Он будто сошел с обложки журнала о суровой романтике дикой природы. Высокий, в поношенной темной фланелевой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Джинсы, заправленные в прочные ботинки. Резкие черты лица, напряженный квадратный подбородок с легкой щетиной, а глаза цвета молодой хвои в утренней мгле хранили безмолвие глухих мест и тайную, звериную жизнь. И эти глаза сейчас изучали меня с верхней ступени крыльца – без явной враждебности, но с такой плотной настороженностью, что мне стало не по себе.

«Черт, – мелькнула в голове оторопелая мысль. – А ведь тетя Марго могла бы и предупредить, что сторож здесь – это… вот это вот всё».

Когда он спускался по ступеням, движения его были уверенными и экономными, как у хищника. В нескольких шагах от меня, по другую сторону ворот, он замер.

– Дмитрий, – коротко представился он голосом низким и немного хрипловатым. Он не протянул руку, лишь кивнул в сторону моего чемодана. – Маргарита писала, что вы приедете. Времени на раскачку нет. Кормление через час. Пойдемте, покажу, где будете жить.

Его взгляд скользнул по моему городскому пальто и аккуратной обуви, и в уголке рта дрогнула едва заметная, скептическая складка. Он ждал моей реакции, первого слова или действия в этом новом, странном мире.

Я нарочито медленно осмотрела его с ног до головы и в конце уперлась взглядом прямо в его глаза.

– Добрый день, Дмитрий, рада знакомству. Доехала хорошо, спасибо. Правда, немного устала. О, как мило с вашей стороны – сразу к делу. Ну что ж, показывайте, где я буду жить, я вам, конечно, очень признательна, – выдала я саркастичным тоном.

Уголок его рта дёрнулся, но не в улыбку. Скорее, мелькнуло мимолётное выражение того, что он меня раскусил и оценил мою дерзость. Холодная зелень его глаз оставалась непроницаемой.

– Добрым день не выдался, – парировал он сухо, глядя на тяжёлые облака, собиравшиеся над лесом. – И знакомство – не праздник. Признательность приберегите. Она вам ещё понадобится.

Он повернулся спиной, демонстрируя, что разговор окончен, и толкнул массивную створку ворот. Чугун скрипнул, но поддался легко. – Идёмте. Не забудьте ваш багаж.

Дмитрий не предложил помочь с чемоданом, а просто пошёл вперёд по гравийной дорожке, явно ожидая, что я последую за ним. Его широкая спина в потёртой ткани была немым укором моей якобы городской изнеженности.

По пути он бросал короткие, выжатые из себя пояснения, не оборачиваясь:

– Главный дом. Кухня, библиотека, ваша комната с восточной стороны. Горячая вода есть, но котёл капризный. По хозяйственным вопросам – к Виктории. Она здесь смотрит за домом. Вольеры слева – там Лира и другие. Справа теплица и аптекарский сад, за ними смотрит Лука, ветеринар. С ними познакомитесь позже.

Я молча кивала его спине, пытаясь и запомнить маршрут, и унять внутреннее разражение. Что он себе позволяет – разговаривать со мной, как с новобранцем на плацу? Но гнев мой начал тлеть, уступая место другому, куда более досадному наблюдению: я не могла оторвать глаз от его спины. Широкая, ровная спина под грубой фланелью, с четким силуэтом лопаток. И плечи… Боже, какие плечи. Не те, что качают в зале до абсурда, а эти – естественные, мощные, созданные не для зеркала, а для настоящей работы.

На крыльце он наконец остановился и обернулся, оценивая, поспеваю ли я.

– Правила простые. На территорию заповедника – только с моим разрешением. В лес в одиночку – не ходить. Животных не дразнить, не кормить с руки без инструктажа. Вопросы?

Пока он говорил, с карниза дома сорвалась тень и плавно спикировала, усевшись на старую чугунную решётку фонаря рядом со мной. Это был крупный чёрный ворон. Его перья отливали не синевой, а были точно полированное столовое серебро. Он склонил голову набок и одним блестящим глазом пристально уставился на меня. В клюве он сжимал что-то мелкое и поблёскивающее.

Дмитрий взглянул на птицу, и на его лице мелькнуло что-то похожее на досаду.

– Корбен. Не обращайте внимания. – Но в его тоне сквозила странная, почти уважительная интонация.

Ворон каркнул один раз и бросил к моим ногам маленький предмет. Им оказался старинный, позеленевший обломок часовой пружины. Затем он взмахнул крыльями и исчез за углом дома.

Я наклонилась, подобрала находку, выпрямилась и сказала:

– Вопросов – бездна, но они подождут, пока я не дойду до туалета. Благодарю за подробный инструктаж.

С этими словами я взяла чемодан и прошла мимо него в дом, слегка задев его плечом.

Моё плечо лишь коснулось его руки, но я почувствовала, как напряглись мышцы под грубой тканью. Он не отшатнулся, но резко шагнул в сторону, пропуская меня; его взгляд стал ещё холоднее, если это было возможно.

Острая, почти физическая волна стыда ударила в виски. Боже, что я делаю? Я пытаюсь его дразнить, как школьница? Но вместе со стыдом пробежал и другой, странный ток – осознание его силы, скрытой под рубашкой, и его мгновенной, сдержанной реакции. Он отпрянул, будто я обожгла его. Или боится прикосновений? «Ого», – снова мелькнула в голове горько-ироничная мысль. – С таким-то запалом. Жаль, что направлен он явно не в ту сторону».

– Комната – в конце коридора направо, – бросил он мне вслед, не двигаясь с места. Голос прозвучал ровно, но с явственным раздражением. – Ключ в замке. Санузел – через холл.

Я прошла по длинному коридору, чувствуя на спине его пристальный взгляд. В воздухе витал запах старого дерева, воска и сухих трав.

Комната оказалась просторной, но аскетичной. Высокий потолок, паркетный пол, скрипящий под ногами. Большое окно выходило на восток – на поляну перед лесом. Простая кровать с плетёным изголовьем, комод, письменный стол и стул. На столе стояла пустая ваза и лежала стопка чистого белья. Всё было чисто, но без излишеств.

Пока я осматривалась, взгляд зацепился за овальное зеркало в тёмной деревянной раме над комодом. Из любопытства, а может, чтобы убедиться, что я всё ещё здесь после этого сумасшедшего дня, я подошла ближе.

Из зеркала на меня смотрела уставшая женщина с лицом, которое я в шутку называла «слишком обычным для запоминания». Каштановые волосы, непослушно рассыпавшиеся по плечам после дороги, оттеняли городскую бледность кожи – печальный контраст с загаром моих деревенских лет. Карие глаза – не бездонные и загадочные, как в романах, а просто карие, сейчас оттенённые синевой недосыпа под ними. Единственное, что мне в себе нравилось – это скулы, острые, несмотря на всю мою любовь к пицце. «Хорошо хоть, губы не обкусаны», – мелькнула следующая мысль. В целом – лицо сотрудницы офиса, слегка потерявшейся в чужой сказке. Я скривилась своему отражению. «Ну что, наследница? Поехали?»

Отвернувшись от зеркала, я услышала, как в открытое окно вплывают звуки: отдалённый хриплый рык (возможно, Лира), спокойный мужской голос, что-то напевающий (скорее всего, тот самый Лука), и безостановочный шелест листвы.

В руке я всё ещё сжимала обломок от часов, подаренную вороном. На латунной поверхности, под слоем патины, можно было разглядеть тонкую гравировку – не цифры, а скорее, запутанный, похожий на лабиринт узор.

Через минут десять, когда я уже успела сходить в санузел (старомодный, но с работающей сантехникой) и немного прийти в себя, из глубины дома донёсся чёткий, негромкий голос Дмитрия:

– Через пятнадцать минут у основного вольера. Не опаздывайте. Лира не любит, когда сдвигают график.

В его тоне не было и намёка на приглашение. Это был приказ.

Я возмущённо закатила глаза – благо, он этого не видел – и открыла чемодан. Его скепсис при встрече я тогда оставила без комментариев, но сейчас решила ответить иначе. Бабушка учила меня главному: если предстоит работа – выгляди и веди себя соответственно.

Я переоделась в плотные разношенные джинсы, старую майку и накинула чёрную толстовку с молнией. На спине у неё белела саркастичная надпись «Live sucks, but I suck better». Надела прочные ботинки на высокой шнуровке, завязала волосы в пучок и спустилась вниз.

На полпути по коридору мне послышался лёгкий скрип половицы сзади. Обернувшись, я никого не увидела, но из тени мелькнул чёрный с серебром хвост, скрывшийся за углом. Корбен, похоже, следил за мной.

Глава 2

В холле пахло свежесваренным кофе. Дверь на кухню была приоткрыта, и оттуда доносилось лёгкое позвякивание посуды.

Дмитрий ждал у открытой входной двери, прислонившись к косяку и глядя в сторону леса. Услышав мои шаги, он обернулся. Его взгляд, оценивающий и быстрый, скользнул по моему новому облику – поношенным джинсам, вызывающей толстовке, практичным ботинкам. Брови на секунду поползли вверх, но не от одобрения, а скорее от удивления. Он заметил разницу: это была не просто смена одежды, а перевоплощение в кого-то практичного и… знакомого. Скептическая складка у рта никуда не делась, но в его взгляде появилась тень оценки, сменившая презрительное безразличие.

«Ну что, взял на заметку? – пронеслось у меня в голове со смесью злорадства и странного волнения. Мне удалось его удивить. Маленькая победа. Но почему, чёрт возьми, этот его медленный, изучающий взгляд заставил кровь прилить к щекам? Это же просто взгляд. Хотя, глядя на эти скулы и эту упрямую линию подбородка, легко забыть о простоте».

– Быстро, – констатировал он, и в одном этом слове читалось лёгкое разочарование. Он явно ожидал задержки. Моя готовность оказалась неожиданным ходом, слегка обезоруживающим.

Он молча кивнул в сторону тропинки, ведущей к вольерам, и пошёл вперёд, но на этот раз не так стремительно, позволяя мне идти рядом. Говорить он начал снова, и его тон стал чуть менее отстранённым, более деловым.

– Основной наш резидент – Лира. Кавказская рысь. Самостоятельная, умная. Сегодня её осмотр. Нужно будет зайти в вольер, дать ей обнюхать вас, пока я буду проверять лапы и состояние шерсти. Стоять нужно спокойно, не смотреть ей прямо в глаза долго, но и не отворачиваться. Дышите ровно. Она почувствует, если вы боитесь.

Он бросил на меня быстрый взгляд, как бы проверяя мою реакцию на эту информацию.

Мы подошли к просторному, огороженному высоким сетчатым забором вольеру с деревьями, валунами и небольшим ручьём. В тени одного из валунов, сливаясь с камнем и тенями, лежала крупная кошка. Её мех был дымчато-серым с тёмными пятнами, а когда она медленно подняла голову, меня пронзили два горящих диска янтаря. Взгляд был осознающим, невероятно живым и умным, полным дикой, первозданной сосредоточенности.

Лира встала, потянулась с неспешной, царственной грацией и, не сводя с меня золотистого взгляда, сделала несколько бесшумных шагов в нашу сторону, остановившись в метре от сетки. Она обнюхала воздух, её широкие кисточки на ушах дрогнули.

Я села на землю по-турецки перед входом в вольер и протянула руку к сетке на достаточном расстоянии, чтобы она могла её понюхать, но не достать сквозь ячейки.

– Привет, моя хорошая девочка, – сказала я ласково. – Какая ты красавица.

Дмитрий замер. Он уже начал было поворачивать ключ в замке вольера, но моё движение остановило его. Резко обернулся, в его глазах вспыхнула тревога – не за меня, а за животное, за нарушение протокола.

Но, прежде чем он успел что-то сказать, произошло неожиданное.

Лира медленно приблизилась к сетке. Её могучие лапы ступали бесшумно. Она склонила голову и несколько раз глубоко, шумно втянула воздух, обнюхивая мою ладонь. Её янтарные глаза сузились, изучая меня. Затем она издала низкий, хриплый звук, нечто среднее между мурлыканьем и урчанием, и… легонько, почти вежливо, потёрлась щекой о сетку в том месте, где находилась моя рука. Это был жест признания, приветствия.

Дмитрий выдохнул. Выражение глаз сменилось глубочайшим изумлением. Он молча наблюдал несколько секунд, его суровое лицо было обескуражено.

– Она… так не делает с новыми, – наконец проговорил он, и голос звучал приглушённо, почти для себя. – Обычно уходит вглубь вольера и наблюдает из тени. Неделями.

Что-то внутри меня ёкнуло и распрямилось одновременно. Это было больше, чем просто «быстро». Это было… признание. От него. От человека, чьё одобрение, как я с досадой осознала, почему-то уже начало что-то значить.

Он снова посмотрел на меня, и теперь в его взгляде читалось не просто оценка, а зарождающееся любопытство. Медленно повернул ключ, приоткрыл калитку, но не вошёл, а знаком велел мне оставаться на месте.

– Лира, иди сюда, девочка, – позвал он спокойно, но уверенно.

Рысь, бросив на меня последний проницательный взгляд, развернулась и грациозной рысью подбежала к Дмитрию, позволяя ему провести быстрый осмотр лап. Он работал быстро и профессионально, его большие руки были неожиданно нежны.

Я замерла, наблюдая. Эти самые руки, которые казались созданными для тяжёлой работы, сейчас двигались с хирургической точностью и осторожностью. Контраст был ошеломляющим. В голове, вопреки всему, пронеслось: «Боже, если бы эти руки…» Мысль оборвалась, недодуманная, но от этого ещё более жгучей. Я резко отвела взгляд.

Проверяя, он сказал, не глядя на меня:

– Вы её не дразнили едой. Не пытались установить зрительный контакт. Вы… сели. Снизились до её уровня. И говорили. Голосом… – Он запнулся, подбирая слово. – В котором не было страха. Было уважение.

Закончив осмотр, он отпустил Лиру. Та, сделав круг по вольеру, снова вернулась к сетке напротив меня и улеглась неподалёку, просто наблюдая.

Дмитрий вышел, запер калитку и вытер руки о брюки. Он стоял, глядя на меня сверху вниз, и я снова чувствовала его пристальный взгляд.

– Откуда вы знали, как это сделать? – спросил он прямо. Вопрос прозвучал не как выпад, а как искреннее желание понять.

– Я люблю животных, – просто ответила я, пожимая плечами. – А они любят меня.

Поднялась, отряхнула джинсы.

– В городе я волонтёрю в приютах для бездомных, – добавила чуть тише. Я сказала это почти невзначай, не ожидая реакции. Просто чтобы заполнить паузу. И чтобы он, может быть, понял, что я не совсем та беспомощная горожанка, за которую он меня принял.

Дмитрий молча слушал. Не ответил, лишь кивнул. Но это был уже другой кивок – не формальный, а означающий, что информация принята к сведению и что-то в его внутренней картине мира сдвинулось.

– Хорошее дело, – наконец произнёс он, и его голос потерял часть ледяной хрипоты. Пробившаяся сквозь лёд теплота в этих двух словах согрела меня куда сильнее, чем утреннее солнце. – Но здесь… они другие. Не бездомные. Они – хранители.

Он посмотрел на Лиру, которая, лёжа, медленно виляла кончиком хвоста, словно слушала наш разговор.

И в этот момент я увидела его не сторожа, не надзирателя, а человека, для которого это место – не работа. Это было что-то священное. Что-то личное. И он только что приоткрыл мне дверь в это своё святилище. Острая, почти болезненная волна нежности смешалась с непонятной грустью. Он был таким красивым, когда говорил о своём деле. Таким цельным. И таким… недосягаемо одиноким в этой своей роли хранителя хранителей. Мне вдруг дико захотелось сказать что-то, что стёрло бы эту печаль с его лица. Но я лишь молча кивнула, понимая, что любые слова сейчас будут лишними.

– Идёмте. – прервал паузу Дмитрий. – Покажу остальных. И познакомлю с Лукой. Он отвечает за их здоровье.

Смотритель повёл меня дальше по тропинке. В следующих вольерах я увидела не менее удивительных созданий: лису с шерстью цвета осенней меди и невероятно умным взглядом; пару енотов, чьи «маски» на мордах были не чёрными, а серебристо-серыми – они деловито что-то мыли в тазу с водой, косясь на меня; сову с перьями, отливавшими бронзой, которая сидела совершенно неподвижно, хотя я чувствовала её всевидящее внимание.

Неожиданно Дмитрий остановился и, не глядя на меня, произнёс:

– Толстовка. «Live sucks…»

Он сделал паузу, и я увидела, как его плечи слегка вздрогнули. Он… смеялся? Нет, это было скорее тихое фырканье, сдержанный, внутренний звук.

– Нагло, – констатировал он, и в его тоне впервые за всё время прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего одобрение. Или, по крайней мере, признание моей дерзости.

Тропинка вывела к небольшому уютному зданию, похожему на лабораторию с большими окнами. Из открытой двери, поверх звуков Вивальди, донёсся приятный баритон, напевавший в такт. В дверном проёме появился молодой человек в очках и светлом халате, на котором красовалось несколько ярких пятен, похожих на следы от маркеров. Увидев нас, он широко улыбнулся, но его взгляд на миг задержался на неподвижной фигуре Дмитрия, будто проверяя, можно ли.

– А, компания! – воскликнул он, и в голосе прозвучала неподдельная, слегка торопливая радость. – Я думал, ты, Дмитрий, как всегда, в гордом одиночестве патрулируешь. Лука, – представился он, уже обращаясь ко мне и вытирая руки о халат, прежде чем протянуть одну из них. – Рад познакомиться! Наконец-то живое лицо вместо чёрно-белой фотографии из дела.

Поток его дружелюбия был таким неожиданным, что я на секунду растерялась. После поведения Дмитрия это было как глоток горячего чая в стужу. Я почти физически ощутила, как разжимаются сжатые внутри меня тиски напряжения. «Ну вот, – с облегчением подумала я, – хоть кто-то здесь нормальный».

Его рукопожатие было тёплым и энергичным, а взгляд, скользнув по моей толстовке, заискрился весёлым озорством.

– И со вкусом, я смотрю! – Он одобрительно хмыкнул.

Я невольно рассмеялась, и этот смех прозвучал искренне и легко. Но тут же, боковым зрением, заметила фигуру Дмитрия. И этот мимолётный контраст пронзил меня странной мыслью: Лука был как солнечный луч – приятный, тёплый, но… простой. В нём не было той магнетической, опасной глубины, того напряжения тишины, которое исходило от человека, стоящего позади. И почему-то, даже дыша свободнее рядом с Лукой, я не смогла отвести внутренний взгляд от этой разницы.

Дмитрий, стоя чуть поодаль, скрестил руки на груди. Его лицо окаменело.

Неужели мой смех, моё расслабление его раздражают? Или он просто ревнует к вниманию? Последняя мысль была такой нелепой и такой заманчивой, что я едва не фыркнула. «Нет, Аня, не надейся. Он просто охраняет свой распорядок дня от вторжения шумных элементов». Но даже эта трезвая мысль не могла заглушить зарождающееся чувство: мне почему-то хотелось, чтобы и на его каменном лице появилась хоть тень живой реакции. Чтобы это была моя заслуга.

– Аня, – улыбнулась я в ответ, подхватывая его лёгкий тон.

– Аня! Отлично. Ну что, как вам наша обитель? Лира не напугала? Она у нас дама с характером, – продолжал Лука, словно боясь, что наступит пауза.

– Характер – это когда рычат и шипят, – тихо сказал Дмитрий, всё так же глядя в сторону. – А она села и слушала.

Лука лишь махнул рукой.

– Вижу, вижу, контакт налажен! Лира – наш лучший диагност. Если она приняла, значит, с душой у вас всё в порядке. В отличие от некоторых, – он уже не так уверенно подмигнул в сторону смотрителя.

Дмитрий фыркнул и отвернулся, делая вид, что с необычайным интересом изучает ветку ближайшего дерева.

– Проходите, проходите, – Лука жестом пригласил меня в здание. – У меня как раз перерыв на кофе. Покажу нашу мини-лабораторию, расскажу, кто чем болеет, а главное – кто у нас тут самый большой воришка и баловник.

Внутри пахло антисептиком, свежей травой и кофе. На столе стояла кружка с паром, вокруг в идеальном, но своеобразном порядке были разложены медицинские инструменты, стопки бумаг и несколько странных предметов: сушёные растения, пучки перьев, небольшой сверкающий камушек.

Атмосфера здесь была другой – учёной, немного безумной, но открытой. Лука сыпал фактами и шутками, и я кивала, стараясь вникнуть. Но часть моего внимания, словно компасная стрелка, упрямо отклонялась назад, к двери.

Пока Лука что-то оживлённо рассказывал о системе вакцинации, Дмитрий не пошёл за нами внутрь. Он остался снаружи, прислонившись к косяку двери, в полосе солнечного света и теней. Он не вмешивался, не уходил, но его молчаливое присутствие было ощутимым, как тихая, настороженная тень на пороге двух миров.

Внезапно в открытое окно влетела чёрная вспышка. Корбен уселся на подоконник, каркнул один раз – требовательно – и уставился на Луку, а точнее, на банку с печеньем на столе.

– А вот и наш пернатый налоговик! – засмеялся Лука. – Корбен, старина, сегодня твоя доля уже выдана!

Но он всё же достал печенье и протянул ворону. Тот ловко взял угощение, однако вместо того чтобы улететь, повернул голову и уставился прямо на меня. В его чёрном, как смоль, глазу, казалось, мелькнула искра понимания. Он что-то пробормотал себе под клюв, бросил оценивающий взгляд на стол и… выронил из когтя на подоконник маленький, гладкий, тёмно-синий камешек, похожий на отполированное речное стекло. Затем, хлопнув крыльями, исчез.

Лука покачал головой, улыбаясь, и поднял камушек.

– А вам он тоже «подарок» принёс? У него мания – обменивать блестяшки на еду. А этот камушек… вы знаете, он похож на те, что находят у ручья в глубине леса. В том самом месте, куда Маргарита ходила медитировать.

При упоминании «глубины леса» Дмитрий, стоявший в дверях, резко оттолкнулся от косяка. Его лицо застыло.

Глава 3

– Лука, – его голос прозвучал резко, как щелчок бича. – Хватит. Не надо пустых сказок.

Дмитрий перевёл тяжёлый взгляд на меня.

– Анна, через час – вечерний обход и раздача кормов. Будьте у основного сарая.

Слова Луки и резкая реакция Дмитрия сработали как химическая реакция. Во мне что-то щёлкнуло. Это была не просто тайна – это была его тайна. И его желание её скрыть делало её в тысячу раз притягательнее. Моё сердце забилось чаще, но уже не от страха, а от азарта.

– Медитация? – я тут же ухватилась за слова Луки, подстёгнутая реакцией Дмитрия. – У ручья? Звучит потрясающе. – Я не смогла сдержать любопытства. – Лука, у меня как раз есть свободный час. Не покажете?

Лицо Луки озарилось, но ветеринар тут же бросил быстрый, опасливый взгляд на дверь. Дмитрий сделал шаг вперёд, и его тень накрыла порог, словно преграждая путь.

– Анна, это не место для… медитаций новичков, – произнёс он, и его голос понизился, наливаясь не просто предупреждением, а сдерживаемым напряжением. – Тропа сложная. Местами опасная. И это не входит в ваши обязанности.

Но Лука, подхваченный моим энтузиазмом и явно желая поддеть коллегу, не удержался.

– О, Дмитрий, не драматизируй! Тропа-то как раз живописная. Маргарита часами там пропадала, говорила, что там «тишина по-настоящему говорит». А ручей и правда особенный – вода такая чистая, будто светится изнутри. И камни все такие, гладкие…

Он понизил голос, делая вид, что делится большой тайной:

– Говорят, если загадать желание у самого большого валуна, где растёт серебристый мох, оно обязательно сбудется. Конечно, если лес тебя примет.

– Лука. – Его имя прозвучало не как выстрел, а как низкий, зловещий раскат перед грозой. Дмитрий переступил порог, казалось, поглотил собой всё свободное пространство, свет и воздух. Он встал между нами, отрезая Луку от меня, и его зелёные глаза стали плоскими и мёртвыми, как лёд на глубокой воде.

В комнате вдруг стало нечем дышать. Не от страха – от осознания его мощи. Вот он какой, когда его по-настоящему заденут. Не просто суровый, а первозданный, стихийный. И чёрт побери, это было одновременно жутко и невероятно сексуально. Я чувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Ты здесь не экскурсовод. У тебя отчёты по анализам не сданы. А вы, – он повернулся ко мне, и его взгляд стал острым, как лезвие, – займитесь расписанием кормления. Документы в библиотеке на столе. Всё остальное – не сейчас. И точно не по вашему желанию.

Он говорил так, будто я не человек, а непослушный механизм, который надо починить. А я смотрела на его сведённые скулы и думала, как бы хотелось стереть с его лица это выражение абсолютного, непоколебимого контроля.

В его тоне не было места для дискуссий. Лука вздохнул, театрально подняв руки в знак капитуляции, но в уголках его глаз всё ещё прятались искорки непослушания.

Внезапно снаружи, с крыши, раздалось громкое, настойчивое карканье. Корбен, похоже, не улетел далеко. Он каркал снова и снова, ритмично, словно высмеивая эту сцену.

Дмитрий резко втянул воздух, стиснув челюсти. Раздражение исходило от него волнами.

– Расписание. Библиотека. Через час – у сарая. Ясно? – Он смотрел прямо на меня, требуя не согласия, а безоговорочного подчинения. Воздух в комнате стал густым, наэлектризованным этим молчаливым поединком.

– Есть! – Я выпрямилась, изобразив преувеличенную военную выправку. – Приказ принят к неукоснительному исполнению, господин смотритель! – Я отсалютовала двумя пальцами к виску.

Лука фыркнул, но тут же закашлялся в кулак, увидев, как в глазах Дмитрия вспыхнул короткий, опасный огонёк.

Дмитрий лишь сузил глаза. Моя выходка его не развеселила – он увидел в ней не покорность, а очередную дерзость, насмешку над его авторитетом.

– Хорошо, – отрезал он, и это короткое слово прозвучало как щелчок капкана. Повернувшись на каблуках, он вышел, грубо хлопнув дверью с такой силой, что задрожали не только стёкла, но и инструменты на столе Луки. Через мгновение снаружи донёсся его сдавленный, яростный окрик, обращённый к ворону: «Корбен, прочь с дороги!». Последовал громкий шум взмахов крыльев и тяжёлых, быстрых шагов, раскатывавшихся по гравию.

Я стояла, слушая, как его шаги стихают. Дверь всё ещё вибрировала. «Вау, – выдохнула я наконец, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Ты влипла, Аня. Влипла по уши». Но в этом не было сожаления. Было дикое, ликующее возбуждение. Он вышел из себя. Из-за меня. И теперь между нами была не просто стена непонимания, а трещина, в которую можно было заглянуть. И я обязательно загляну.

Лука выдохнул, снимая очки и протирая их краем халата.

– Фух. Наш грозный страж порядка сегодня в ударе. Вы уж не обижайтесь на него, Аня. Он просто… чересчур серьёзно относится ко всему, что связано с Маргаритой и этим местом. Лес, тот ручей… для него это не прогулочная зона. Там слишком много… странного случалось.

Он подошёл к окну, убедился, что Дмитрий скрылся из виду, и повернулся ко мне. На лице застыла смесь озадаченности и неподдельного любопытства.

– Но вот что интересно… Вы так живо загорелись при упоминании леса. Обычно люди после такого разноса Дмитрия отступают. Или пугаются. А вы – будто нарочно лезете на рожон. Почему? – Молодой человек ждал не просто ответа – а ключа ко мне.

– Я просто очень любопытная, – снова пожала я плечами, но мой голос звучал тихо и серьёзно. – Лука, а про какие именно странности вы говорили?

Лука прикусил губу, ещё раз бросив взгляд на дверь. Он явно метался между желанием наконец-то поделиться и осторожностью перед гневом Дмитрия.

– Странности… – начал он осторожно, понизив голос почти до шёпота и придвинулся ближе. – Ну, например, то, как животные здесь себя ведут. Вы же видели Корбена. Он не просто умный. Он… понимает суть вещей. Приносит именно то, что имеет смысл для того, кому предназначается.

– А Лира… она не просто рысь. Она как-то… чувствует суть. Намерения. Болезнь. Тревогу. Однажды она три дня не отходила от вольера с молодым оленем, хотя тот выглядел абсолютно здоровым. На четвёртый день у него начался сепсис от скрытой инфекции. Мы успели. Она нас предупредила, когда мы ещё ничего не видели.

Лука подошёл к столу и взял в руки тот самый тёмно-синий камешек.

– А это… такие камни находят только у того ручья. Их приносят барсуки, находят в корнях деревьев после урагана. И они всегда тёплые. Совсем чуть-чуть. Независимо от того, лежат ли они на солнце или в тени. Попробуйте.

Он протянул мне камешек. Он был невероятно гладким, будто отполированным за тысячу лет, и от его поверхности исходила едва уловимая, постоянная, живая теплота – как от тела спящего зверя, а не от камня. Тепло было внутри, а не снаружи.

– Дмитрий считает, что туда ходить нельзя. Что Маргарита что-то там… поддерживала в равновесии. И что теперь это его забота. А я… я учёный. Мне интересно. Но я и побаиваюсь. Потому что иногда, в полнолуние или перед большой грозой, оттуда доносятся… звуки. Не звериные. Скорее… как эхо далёкого хрустального звона. Или шёпот на языке, которого ты не знаешь, но почему-то чувствуешь.

Он вздрогнул, словно очнувшись, и поспешно вернул камешек на подоконник.

– Вот. Теперь вы знаете всё, что и я., и, пожалуйста, ни слова Дмитрию. Он и так считает меня легкомысленным выскочкой.

– Договорились, – я заговорщически подмигнула. – Мне пора в дом разбираться с бумагами, но я очень надеюсь, что мы с вами скоро выпьем… чаю за прекрасное знакомство.

Лука расплылся в широкой, сияющей улыбке.

– Это было бы чудесно! – воскликнул он, но тут же приглушил голос и оглянулся. – У меня как раз есть новый травяной сбор, очень успокаивающий. Или кофе, если предпочитаете. Я живу в домике у теплицы. Заходите как-нибудь вечером, когда наш страж порядка отправится на ночной дозор.

Он дружелюбно кивнул, и я уловила в его взгляде настоящую радость – от того, что нашёл здесь союзника по любопытству.

Глава 4

Покинув лабораторию, я направилась к дому. По пути я заметила Дмитрия. Смотритель стоял спиной ко мне у дальнего вольера, что-то сосредоточенно записывая в блокнот. Его поза была напряжённой, собранной, как у хищника, замершего перед прыжком. Он не обернулся, но, кажется, почувствовал мой взгляд на себе: спина стала ещё прямее, а плечи будто окаменели.

Библиотека оказалась просторной комнатой с высоким потолком. Войдя в её прохладный полумрак, напоённый тишиной, я обнаружила, что на огромном дубовом столе действительно лежала папка с расписанием. Рядом стоял тяжёлый канделябр, а на столешнице, будто нарочно для гостя, лежала открытая, потрёпанная книга с закладкой. Дневник Маргариты. Воздух здесь пах не только старыми книгами, но и слабым, горьковатым ароматом лаванды и полыни. Сушёные пучки висели у камина, словно обереги.

На открытой странице почерк был нервным, торопливым:

«…Корбен принёс сегодня осколок зеркала. В нём отражалось не моё лицо, а огни в глубине Порога. Они становятся ярче. Тишина за Аркой гудит, как натянутая струна. Боровичок предупреждал, но я должна держать линию. Д. помогает, но он не верит. Он только служит. Чтобы верить, нужно увидеть. Или услышать Шёпот. Я боюсь за него. За всех…»

Далее шли несколько строк, тщательно зачёркнутых чёрными, яростными штрихами, поверх которых было выведено крупно и чётко, будто ножом:

«НЕ ИДТИ К АРКЕ В ОДИНОЧКУ».

Пока я вчитывалась в эти строки, пытаясь разобрать хоть одно слово под кляксами, снаружи, в синеве наступающего вечера, раздался мягкий шорох крыльев. На дубовый подоконник библиотеки бесшумно сел Корбен. Он не каркал, а лишь постучал клювом по стеклу – один раз, чётко. В его клюве на этот раз ничего не было. Он смотрел на меня, затем медленно, почти торжественно повернул голову в сторону леса – туда, где, по словам Луки, находился ручей – и снова уставился на меня своим чёрным, бездонным глазом. В нём не было угрозы. Было терпеливое ожидание и знание. Потом он каркнул – одиноким, чистым звуком, который разрезал тишину комнаты, – и растворился в сгущающихся сумерках.

В этот момент из глубины дома, словно в ответ на этот звук, послышались тяжёлые, неумолимые шаги. Дмитрий вернулся. Через мгновение его голос, приглушённый расстоянием, но отчётливый, донёсся из прихожей:

– Через пятнадцать минут у сарая. Возьмите фонарь. Не опаздывайте.

Сделав мысленную заметку вернуться к дневнику, я вышла из дома и нашла Дмитрия в небольшом сарае рядом с кухонным крыльцом. Помещение было забито мешками с кормом, вёдрами, инструментами и густо пахло зерном, сушёными травами и кожей. Он стоял спиной к двери, бесшумно раскладывая что-то по металлическим мискам.

Я замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. И снова – эта его спина. Та самая. Теперь, в слабом свете, пробивающемся сквозь пыльное окно, она казалась ещё массивнее. Он двигался в этой тесноте с грацией большого зверя в своей берлоге.

Он не обернулся на звук шагов, но его движения стали чуть резче, точнее, как будто он почувствовал моё присутствие кожей.

– Расписание изучили? – спросил он, всё так же не глядя на меня, будто разговор вёл с пустым пространством.

Он расставил миски в безупречный ряд на широкой деревянной лавке. В каждой лежал разный корм: свежие мясные кусочки, специальные гранулы, смесь зерна и нарезанных овощей.

– Это для хищников: Лира, лис Освальд. Это для енотов и барсука. Это для птиц и грызунов из теплицы. Разносим по точкам. Моя половина – левая сторона территории. Ваша – правая, вокруг дома и теплицы. Вопросы?

Наконец смотритель повернулся. В жёлтом свете единственной лампочки его лицо выглядело усталым, но собранным. Его взгляд упал на меня, пробежался по моей рабочей одежде, оценивающе задержался на ботинках и остановился на лице. В его глазах не было прежней ледяной стены, но в них стояла глухая, непробиваемая серьёзность, как у человека, который несёт на плечах что-то очень тяжёлое.

Он протянул мне два фонаря: один обычный электрический, другой – старомодный, керосиновый, с зелёным стеклом.

– Электрический – для маршрута. Этот, – он указал на керосиновый, – для енотов. Они его обожают. Включают и выключают, как игрушку. Не дайте разбить.

В его тоне, когда он говорил о енотах, промелькнула тень сдержанной нежности, тут же схлынувшая, словно ему было стыдно за эту слабость.

– Начнём. Проведу вас по точкам первый раз.

Дмитрий взял свои миски и вышел в наступающие синие сумерки. Воздух стал колючим от ночной сырости, пахло прелой листвой и далёким дымком. На небе проступали первые звёзды.

Пока я шла за ним к первой точке – небольшому домику для енотов, – он внезапно, не замедляя шага, бросил через плечо:

– Библиотека. Вы там были. Видели дневник. – Это было не вопросом, а тяжёлым, плоским утверждением. Он ждал моей реакции.

– Была, – коротко подтвердила я, подбирая темп.

Он резко остановился, его широкая спина стала неподвижной глыбой на фоне темнеющего леса. Потом он поставил миску на землю у входа в вольер и, наконец, повернулся ко мне. В жёлтом свете фонаря его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева, а в глубине глаз тлели две крошечные точки отражённого пламени.

– Маргарита была… не от мира сего, – произнёс он наконец, и его голос, обычно такой ровный, надломился, обнажив что-то сырое и болезненное. – Она видела сквозь вещи. И знала то, чего знать не должна была. То, что она писала… это не бред. Это предупреждения.

Он замолчал, прислушиваясь к шорохам внутри домика, откуда уже доносилось нетерпеливое сопение и цоканье когтей.

– Она оставила это здесь не просто так. Она хотела, чтобы кто-то… увидел. Или взял ношу. Я охраняю территорию. Слежу за порядком. Но её работа… её знание… – Он с силой провёл ладонью по лицу, смазывая в темноте черты усталости и боли. – Это другая глубина. И другая опасность. Лука прав, рассказывая о странностях. Но он не видит всей картины. Он восхищается чудесами. Я же видел… цену.

Он посмотрел прямо на меня, и в этот миг его взгляд был лишён всей привычной суровости. В нём читалось голое, беззащитное предупреждение, почти мольба.

– Поэтому я и говорю – не ходите в лес. Особенно туда. Это не просто место силы. Это… Порог. И он не всегда закрыт.

Я встретила его взгляд, в котором была только правда. И страх за меня. Я стояла перед ним, сжимая в руках фонари, и понимала, что проиграла. Не ему. Себе. Потому что теперь, после того как он показал мне эту свою изнанку, я уже не смогу смотреть на него как на препятствие или как на красивую игрушку. Он стал реальностью. Сложной, травмированной, несущей на себе чужую ношу.

В этот момент из домика высунулась любопытная мордочка с серебристой маской. Енот, начисто проигнорировав Дмитрия, устремился прямо ко мне и, усевшись на задние лапы, уставился на керосиновый фонарь, издавая щёлкающие звуки нетерпения.

Дмитрий, словно очнувшись от тяжёлого сна, кивнул на миску.

– Пора. Кладите. Но отойдите сразу. Они выпросят ещё, но порция – закон. И… – он сделал паузу, и его голос стал тише, но чётче, – спасибо, что не стали отпираться насчёт дневника.

Он сказал это с неожиданной, суровой прямотой, прежде чем развернуться и уйти в темноту по направлению к своим точкам. Его фигура растворилась в ночи, но тяжесть его слов осталась висеть в прохладном воздухе, смешиваясь с шорохом листьев и жадным хрустом енотов, принявшихся за ужин.

Я присела на корточки перед вольером, поставив фонарь рядом.

– Привет, разбойники! – сказала я тихо, чтобы не спугнуть. – Я Аня. Теперь буду вас кормить… ну, если этот бука… – я кивнула в сторону, куда скрылся Дмитрий, – будет не против моих методов.

Енотов было двое. Они на секунду замерли, переставая жевать, и уставились на меня своими блестящими глазками. Их серебристые «маски» делали выражения их мордочек невероятно живыми. Один, чуть смелее, осторожно подкрался ближе, вытянул мокрый нос и шумно, деловито обнюхал воздух. Второй остался у миски, но и его взгляд не отрывался от меня.

Смелый енот, похоже, вынес вердикт «не опасно». Он издал короткий, довольный треск и внезапно потянул лапку не к еде, а к шнурку моего ботинка, осторожно теребя его, будто проверяя качество плетения. Второй, ободрённый, подошёл и, усевшись на задние лапы, принялся старательно «умывать» мордочку, поглядывая на меня между пальцев – классический енотовый жест, который мог означать что угодно: от нервозности до высшей степени заинтересованности.

Они явно реагировали на мой голос и спокойную позу. Ни один даже не попытался выхватить миску или проявить агрессию. Они вели себя скорее как любознательные, немного вороватые, но в целом дружелюбные дети.

В этот момент из-за угла теплицы появился Лука. Он нёс какую-то картонную коробку, но, увидев меня сидящей на земле в окружении енотов, остановился как вкопанный, и его лицо расплылось в широкой, светящейся улыбке.

– Ну надо же, вас уже приняли в банду! – тихо рассмеялся он, чтобы не спугнуть зверьков. – Знакомьтесь: это Сява (он кивнул на того, что теребил шнурок) и Царапка (это про «умывающегося»). Наши главные баламуты и инспекторы по новому оборудованию. Осторожнее, Сява сейчас, наверное, оценивает, можно ли развязать этот шнурок и включить его в свою сокровищницу.

Поставив коробку на землю и присев на корточки поодаль, ветеринар наблюдал за этой немой сценой знакомства с явным удовольствием.

– Дмитрий, конечно, бука. Но он прав в главном: с лесной тропой не шутят. Я рад, что вы не сбежали после его рычания. Значит, вы тут надолго?

Пока я общалась с Лукой и енотами, я заметила в темноте, у самого края леса за теплицей, две слабо светящиеся точки. Жёлтые, неяркие, как тлеющие угли. Это были глаза. Не совы и не лисы. Они были слишком низко над землёй и смотрели слишком пристально и осознанно, не моргая.

– Лука, – тихо позвала я, не отводя взгляда. – Смотри. Там кто-то есть.

Через мгновение я разглядела тяжёлую, приземистую фигуру, слившуюся с тенью у самых деревьев. Существо не двигалось, не дышало. Оно просто было – твёрдый, тёмный комок ночи, который наблюдает. Затем, не издав ни звука, не шелохнувшись, оно плавно развернулось и бесшумно, с достоинством ушло в лес, растворившись в чёрном провале между стволами. Его появление и исчезновение были настолько намеренными, исполненными какого-то древнего ритуала, что по спине пробежали мурашки.

– А, это он, – тихо сказал Лука, проследив за моим взглядом. – Не бойся. Это Боровичок.

– Кто? – обернулась я к нему, всё ещё чувствуя на коже холодок.

– Старый барсук. Дикий. Не из наших вольеров. Он живёт в глубине, но здесь, на опушке, у него… дозор. – Лука говорил с непривычной для него серьёзностью и почтительностью, без тени улыбки. – Маргарита говорила, что он здесь старше всех. Хранитель. Если он вышел и показался – это неспроста. Значит, он тебя увидел. Или лес через него смотрит.

Я снова вгляделась в темноту, но там теперь не было ничего, кроме непроглядного ночного мрака. Ощущение не покидало: меня только что оценивал кто-то древний, абсолютно иной, не подчиняющийся нашим законам.

– И что, он часто так… является? – спросила я, возвращаясь к енотам, которые, похоже, вообще не заметили появления барсука.

– Новым – всегда, – кивнул Лука. – Но просто так, из праздного любопытства, к самому дому он не выходит. Значит, ты привлекла его внимание. Это хороший знак. Хотя… да, жутковатый.

Он помолчал, а затем, словно спохватившись, добавил уже своим обычным, более весёлым тоном:

– Но не вздумай его кормить или пытаться погладить. Он – не питомец. Он… судья. Сам решает, приблизиться или нет. Обычно – нет.

Я кивнула, всё ещё под впечатлением. Ощущение того взгляда – тяжёлого, измеряющего – всё ещё висело на мне, как роса.

– Сява и Царапка, – ласково повторила я, наклоняясь к енотам, чтобы отвлечься. – Очень рада знакомству.

Я раздала им положенные порции и осталась наблюдать, как они едят. Сява и Царапка с энтузиазмом набросились на миски. Царапка, более методичная, периодически откладывала самый лакомый кусочек в сторону, «полоскала» его в воображаемой воде, а потом съедала. Сява поглощал всё подряд, но в процессе успевал подойти и ткнуть мокрым носом мне в колено, словно говоря: «Ещё!» или «Спасибо».

Лука, наблюдая за этой сценой, улыбался.

– Они оба – спасённые. Маргарита подобрала их ещё слепыми комочками у дороги. Говорила, что у них в глазах «искра человеческой проказливости». И, кажется, она была права. – Он поднялся. – Мне пора, эксперименты с витаминными добавками ждут. Но помни про чай! Моя дверь всегда открыта.

Он ушёл, оставив меня с енотами и нарастающим гулом ночи. Когда миски опустели, Сява и Царапка не разбежались. Они уселись рядом, почти касаясь меня боками, и принялись за тщательный туалет: вылизывать лапы, умываться, бросая на меня довольные взгляды. Они явно решили, что я теперь часть их вечернего ритуала.

Внезапно оба енота в унисон замерли, как по команде. Уши встали дыбом, носы задрожали, улавливая незнакомый запах или звук. Они смотрели не на меня, а в сторону леса, туда, где скрылся Боровичок. Даже их расслабленная игривость в миг испарилась, сменившись глубокой, первобытной настороженностью.

Сверху, с ветки старого дуба, донёсся тихий, хриплый скрип – почти шёпот. Корбен сидел там, неотличимый от сучьев, и наблюдал. Затем он спланировал вниз и, усевшись на забор теплицы, принялся что-то перебирать в лапе.

Глава 5

В этот момент с другой стороны территории, из темноты, материализовался Дмитрий, закончивший обход. Луч его фонаря выхватил из мрака меня, сидящую с двумя притихшими енотами, и ворона с его сокровищем. Он замер в нескольких шагах, становясь частью ночного пейзажа.

– Всё в порядке? – голос смотрителя в звенящей тишине прозвучал резче, чем он, видимо, планировал. Еноты вздрогнули, но не бросились врассыпную, а лишь прильнули ко мне, как к укрытию.

Его взгляд скользнул от меня к Корбену и замершему в клюве металлическому блеску, потом вернулся ко мне. В свете фонаря на лице мужчины читалась сложная гамма: привычная настороженность, глубокая усталость, въевшаяся в черты, и что-то ещё… досада или едва заметный проблеск того, что его уверенность в моей «непригодности» дала трещину.

– Лира спит. Освальд съел всё. Пора закрывать территорию, – произнёс он, но не сделал ни шага вперёд, не проявил нетерпения. Он давал мне время.

Он давал мне время. Не торопил. Не приказывал. Это была такая маленькая, такая невероятная уступка после дня сплошных приказов. Меня переполнила странная, щемящая благодарность. Он видел этот момент – мой мир с его подопечными – и уважал его достаточно, чтобы не врываться. Впервые за сегодня между нами не было войны. Была только ночь, тишина и это хрупкое перемирие.

Я протянула енотам правую и левую руку, ладонями вверх.

– Спокойной ночи, разбойники. До завтра.

Сява осторожно ткнул своим влажным, тёплым носом в мою ладонь, а потом быстро, стеснительно лизнул пальцы, оставив липкий след. Царапка действовала церемоннее: она медленно, с достоинством положила свою цепкую лапку мне на руку, посмотрела прямо в глаза и издала короткий, мурлыкающий треск, больше похожий на птичье чириканье.

Затем, словно по незримому сигналу, они развернулись и понеслись к своему домику, оглянувшись на пороге одним последним, быстрым взглядом, прежде чем скрыться внутри.

Сверху раздался громкий, металлический щелчок клювом. Корбен, казалось, ждал именно этого момента. Сорвавшись с забора камнем вниз, он пролетел так низко, что от взмаха его крыльев повеяло холодом, и выронил мне под ноги маленький блестящий предмет. Старинный ключик, потускневший от времени. Он упал на мягкую траву беззвучно.

Не успела я пошевельнуться, как ворон взмыл вверх и растворился в чёрном провале открытого окна библиотеки.

Дмитрий наблюдал за всей этой сценой в гробовом молчании. И лишь когда Корбен исчез, тяжело, с придыханием выдохнул.

– Он вас отметил, – произнёс он, и в его сдавленном голосе не было уже ни злобы, ни раздражения. Лишь констатация факта. – И звери… приняли. Быстрее, чем я рассчитывал.

Дима сделал несколько шагов вперёд, и луч фонаря поймал в траве тусклый блеск ключика.

– Это от её шкатулки. Той, что в библиотеке, на камине.

В его словах было лишь тёмное, непонятное даже ему самому уважение. К выбору птицы. Или к тому, что та разглядела во мне.

Он наклонился – медленно, почти церемонно – поднял ключик и протянул его мне. В жёстком свете фонаря его пальцы, грубые и исчерченные шрамами, на удивление казались бережными.

Я не сразу взяла ключ. Сначала посмотрела на его руку, которая протягивала мне крошечный, ржавый кусочек металла с осторожностью, будто это была святыня. Контраст сводил с ума. Во мне снова вспыхнуло то чувство – желание коснуться не ключа, а этих шрамов. Спросить, откуда они. Понять, какую боль он нёс.

– Берите. Но… – голос его дрогнул, – откройте шкатулку завтра. При солнце. Всё, что связано с её личными вещами… несёт отпечаток. Может ударить.

Он отвёл взгляд, уставившись в непроглядную темень леса.

– Идёмте. Провожу вас до дома. Ночь здесь… меняет свойства после заката.

Его слова прозвучали не как приказ. Это была немая договорённость, ритуал, установленный после дня испытаний. Он отступил на шаг, давая мне пройти первой, и приготовился идти следом, освещая мой путь в тёмном, беззвёздном теперь дворе.

И пока я шла вперёд, чувствуя его свет на своей спине, а его шаги – в нескольких сантиметрах за спиной, я ощущала странную безопасность. Ту самую, что исходила от хищника, который решил, что ты – не добыча.

– Дмитрий, вы живёте в доме? – спросила я в тишине.

Позади меня он на секунду споткнулся о невидимый камень. Фонарь в его руке дрогнул, и тени заметались вокруг нас.

– Нет, – ответил он после тяжёлой паузы, и его голос в темноте прозвучал приглушённо, будто из-под земли. – Живу в старой сторожке у дальнего входа, на краю заповедника. Там, где начинается настоящий лес.

Он сделал ещё несколько шагов, и я почувствовала, как его присутствие сзади стало осязаемо ближе, будто сама ночь сгущалась вокруг, заставляя его держаться ближе.

Он был так близко, что я почти чувствовала тепло его дыхания на затылке. Его голос, низкий и приглушённый в темноте, обволакивал меня, смешиваясь с запахом хвои и влажной земли. Это было невыносимо интимно. В этой тесноте, под давлением ночи и его откровения, все мои дневные мысли превратились во что-то тихое и серьёзное.

– Маргарита настаивала, чтобы кто-то был там. На самой кромке. Чтобы слушать. И предупреждать, если… проснётся. – Он произнёс это так, будто «что-то» было совершенно конкретной, неоспоримой угрозой.

Мы подошли к крыльцу главного дома.

Дмитрий остановился у нижней ступеньки, не пересекая символическую черту. Его лицо в жёлтом свете фонаря было похоже на маску, вырезанную из дерева долгими годами молчаливого дозора.

– Не забудьте запереть дверь на ночь, – сказал он, и фраза прозвучала как инструкция, но подтекст был ясен: «Берегите себя».

– Завтра в семь – завтрак на кухне. Затем уборка вольеров.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как он с трудом подбирает слова.

– И… спасибо. За енотов. Вы справились как надо. – Дмитрий кивнул мне, и это был первый искренний, не прикрытый броней жест, который я от него видела.

Что-то внутри меня дрогнуло и разлилось тёплой, щемящей волной.

Прежде чем я нашла слова, он уже развернулся. Свет его фонаря поплыл в темноту, становясь всё меньше и туманнее, пока не превратился в одинокую, жёлтую звезду, уплывающую в сторону того самого края леса – к его сторожке на границе с тишиной, которая, возможно, и была тем самым «чем-то».

Дом встретил меня глухой, поглотившей все звуки тишиной и запахом старого дерева. На дубовом столе в прихожей лежала записка, написанная аккуратным почерком: «Аня, в холодильнике жаркое. Разогрейте в микроволновке. Чайник на плите. – В.» Виктория, та самая местная помощница, уже успела позаботиться, словно невидимый добрый дух.

Подходя к своей комнате, я заметила, что дверь в библиотеку приоткрыта. Внутри, на спинке кресла у камина, сидел Корбен. Он дремал, спрятав клюв под крыло, но один глаз, чёрный и блестящий, приоткрыл щелочку и неотрывно проследил за мной, пока я проходила мимо.

Свернув в библиотеку вместо того, чтобы идти в спальню, и опустилась в кресло напротив ворона.

За окном ночь стояла безлунная, но невероятно звёздная. И где-то вдали, в той стороне, куда скрылся Дмитрий, на самой границе леса и неба, на мгновение проступило слабое зеленоватое мерцание. Словно гигантский светлячок – но слишком большой и двигавшийся неестественно. Оно вспыхнуло и погасло, будто кто-то на миг приоткрыл и захлопнул дверь в другой мир.

– Я думаю, ты знаешь здесь больше всех, – прошептала я, не глядя на птицу, а скорее в темноту комнаты.

Корбен медленно повернул голову, вынимая клюв из-под крыла. Его чёрный глаз, поймавший тусклый свет из коридора, казался провалом в иное измерение. Ворон не каркал, не двигался. Он просто ждал.

Затем Корбен тихо щёлкнул клювом – сухо и чётко, будто щёлкнул замок. Спустился с подлокотника и, переваливаясь, направился к каминной полке. Там, среди книг и засушенных растений, стояла небольшая деревянная шкатулка с перламутровой инкрустацией. Замок на ней был старинный, сложный.

Ворон ткнул клювом в крышку, потом повернул голову. Его взгляд говорил яснее слов: «Ну?»

И в этот момент из сада донёсся мягкий, но настойчивый скрежет – будто лопата втыкается в землю. Или когти скребут камень? Звук оборвался так же внезапно, как начался.

Корбен насторожился, взъерошив перья. Он испустил низкое, гортанное ворчание – скорее хищника, чем птицы – и замер, вслушиваясь в тишину, снова опустившуюся на дом. Его внимание разрывалось между мной, шкатулкой и тем, что скрывалось за окном.

– Там опасно? – осторожно спросила я, кивнув в тёмный сад.

Корбен медленно, почти по-человечески, кивнул в ответ. Один раз, чётко. Его блестящий глаз сузился.

Затем он издал тихое, булькающее карканье, полное тревоги, и взметнулся с полки, устроившись на верхней раме того самого окна. Прижался к стеклу, вытянул шею, вглядываясь во тьму. Тело напряглось, словно пружина.

Снаружи больше не было света. Зато теперь я слышала другой звук – не скрежет, а тихое, едва уловимое шуршание по опавшим листьям. Оно двигалось вокруг дома, неторопливо, по кругу, будто что-то большое и тяжёлое обходило территорию. Шуршание доносилось то с одной стороны, то с другой.

Корбен повернул голову, чтобы посмотреть на меня – неестественным, птичьим движением на все сто восемьдесят градусов. В его взгляде читалась не паника, а высокая бдительность, словно он стоял на страже. Он каркнул снова, но на этот раз звук был тихим и направленным, будто он пытался мне что-то сказать, не привлекая внимания того, что снаружи.

Затем спустился обратно к шкатулке и снова ткнул в неё клювом – настойчиво, словно говоря: ответы здесь, внутри, а не там, в непроглядной, шуршащей темноте.

– Хорошо… – выдохнула я. – Хорошо… – Конечно, я нервничала. Но интерес был сильнее.

Встала, взяла шкатулку в руки и опустилась обратно в кресло, включив лампу.

– Ты побудешь со мной, пока я буду открывать?

Корбен каркнул один раз – коротко, утвердительно – и перелетел с полки на подлокотник. Устроился там, прижимаясь тёплым боком к моей руке. Его перья пахли дождём, лесом и чем-то металлическим, вроде старых монет.

Ворон сидел неподвижно, наблюдая за моими руками, а затем перевёл пристальный взгляд на окно, продолжая стоять на часах. Его присутствие удивительно успокаивало, несмотря на всю странность ситуации.

В свете лампы шкатулка казалась ещё старше и загадочнее. Перламутр переливался радужными отсветами. Я вставила ключик в замысловатый замок. Он вошёл идеально, и его движение завершилось тихим, финальным щелчком – будто последний штифт встал на место. Когда я повернула ключ, механизм издал мелодичный, высокий звон – совсем не похожий на звук обычной пружины.

Крышка шкатулки приоткрылась легко. Внутри не было ни драгоценностей, ни денег. Там лежали:

Несколько пожелтевших фотографий: молодая Маргарита стояла у той самой каменной арки в лесу, но на снимке арка выглядела новой, почти отполированной, а из её проёма лился мягкий, необъяснимый свет. Рядом – тёмный, размытый силуэт, похожий на человека, но с неестественно длинными конечностями.

Свёрнутый в трубочку листок с тем же знакомым почерком. Краткая запись: «Они не приходят, чтобы причинить вред. Они приходят, потому что граница истончается. Камень-сердце укажет путь, когда придёт время. Доверяйте Боровичку. Слушайте Корбена. И пусть Дмитрий охраняет порог – это его долг и его боль. Простите меня за то, что вовлекла вас всех».

Со дна шкатулки, освобождённый от шелковых покровов, на свет появился странный свисток из тёмной, почти чёрной кости, испещрённой резьбой в виде птичьего клина. К его изголовью была привязана короткая верёвочка из мягкой, потемневшей кожи – ровно такой длины, чтобы свободно лежать у горла. Она висела безвольно, ожидая, когда её снова поднимут и наденут.

И, наконец, поверх всего, словно его только что положили, – маленький, идеально круглый камешек цвета тёмного янтаря.

Я взяла его. Он был тёплым, почти горячим на ощупь, и пульсировал в ладони едва уловимым ритмом, будто живое сердце.

В тот миг, когда мои пальцы сомкнулись вокруг камня, Корбен издал тихое, одобрительное воркование. А снаружи, в саду, шуршание внезапно стихло. Воцарилась полная, гнетущая тишина.

В этой новой, давящей тишине раздался новый звук: тихий, но настойчивый скребок где-то вдалеке, в стороне моей спальни. Один раз. Пауза. Ещё два. Будто кто-то вежливо, но настойчиво просил впустить.

И тут звук сместился. Послышались шаги – нет, не шаги, а тихое, тяжёлое волочение по коридору. И новый скребок – уже в дверь гостиной, соседнюю с библиотекой. Оно приближалось.

Глава 6

Я надела свисток на шею и спрятала его под футболку, а камень с запиской сунула в карман.

– Корбен. Мы откроем?

Ворон отрицательно мотнул головой, его перья топорщились. Он издал резкое, шипящее карканье, полное тревоги, и взметнулся, приземлившись на пол прямо перед дверью – преграждая путь физически, расправив крылья. Чёрный глаз его горел в свете лампы, крича без слов: «НЕТ».

Скребок повторился. На этот раз громче, нетерпеливее. За ним последовал тихий, глубокий вздох, просочившийся по деревянным стенам старого дома – звук, который не могло издать ни одно известное мне животное.

Корбен, не сводя с меня глаз, потянулся клювом и выдернул из-под моей руки одну из фотографий – ту самую, с Маргаритой у арки и странным силуэтом. Он бросил её передо мной на открытую страницу дневника. Мой взгляд упал на другую запись, ранее не замеченную:

«Если ночью постучат – не отвечай. Если заскребут – не открывай. Это не враг. Это страж порога, который заблудился. Он ищет путь домой, но его время ещё не пришло. Его голос может увести за грань. Дай ему знак, что ты не добыча. Знак огня. Или знак музыки из НЕ ОТСЮДА».

Корбен посмотрел на скрытый под тканью свисток, затем на окно – и снова на меня. Словно говорил: «Вот он, знак. Но будь осторожна».

Осторожно подойдя к двери и сев на пол по-турецки прямо перед ней, я заговорила.

– Я не пущу тебя сюда, – мой голос звучал тихо, спокойно, но ласково. – Тебе сюда нельзя. Но я помогу. Как только пойму как.

Достала свисток, прижала его к губам и замерла, прислушиваясь.

Скрежет прекратился мгновенно. За дверью воцарилась абсолютная, густая тишина – она казалась даже громче любого звука.

А затем я услышала лёгкий, скользящий шорох – будто огромное, тяжёлое тело присело или прижалось к дереву с другой стороны. Его сопровождал тихий, вибрирующий гул, похожий на кошачье мурлыканье, но гораздо ниже и сложнее. Словно звучал целый орган из каменных труб где-то в глубине.

Это не был звук агрессии. Это был звук… внимания. Ожидания. Существо за дверью замерло и слушало.

Корбен медленно, одобрительно кивнул. Напряжение спадало. Он смотрел на свисток в моих руках, а затем на дверь, словно давая разрешение.

Воздух в комнате стал плотным, заряженным ожиданием. Инстинктивно поняла: звук свистка будет не обычным. Он станет ключом, сигналом, мелодией для того, что ждёт по ту сторону не только двери, но и привычной реальности. Тихий гул за дверью лился непрерывно, превращаясь в терпеливый, почти гипнотический фон.

Тем же ласковым голосом сказала:

– А теперь, хороший мой, тебе надо уйти. Пока рано тебе здесь быть.

Глубокий вдох – и я дунула в свисток.

Звука не было.

Вместо звука из свистка вырвалась… волна тишины – осязаемой, густой – разошлась от меня, и мир на мгновение потерял все шумы: тиканье часов, скрип дерева, даже собственное дыхание. Я видела, как перья Корбена вздымались от этого беззвучного импульса.

За дверью вибрирующий гул оборвался. Раздался один-единственный звук: тихий, почти благодарный щелчок, похожий на смыкающиеся каменные плиты.

Затем – лёгкий, удаляющийся шорох по полу коридора. Он становился всё тише, пока не стих совсем. Давление присутствия за дверью исчезло, оставив после себя лишь ночную прохладу и запах старого дома.

Корбен тяжело вздохнул (или это было похоже на вздох) и подошёл ко мне, тычется клювом в свисток, а затем ласково, почти нежно – в мою руку. Его чёрный глаз смотрел на меня с немым вопросом и, казалось, глубоким уважением.

И тут из прихожей донёсся громкий стук в парадную дверь. Тяжёлый, решительный. И голос Дмитрия, напряжённый до предела, но сдержанный:

– Аня! У вас всё в порядке? Откройте!

Он, должно быть, бежал сюда от сторожки – его дыхание было слышно даже сквозь толстую дверь. Корбен каркнул один раз, коротко и успокаивающе, в сторону коридора – словно говорил: «Всё кончено. Можно выходить».

– Сейчас! – крикнула я в сторону входа и повернулась к Корбену. – Спасибо. Если бы я была тут одна… – Голос мой оборвался. В голове пронеслось: «А если бы не он… не они оба. Этот ворон и… этот человек за дверью». Мысль, что Дмитрий мчался сюда, услышав шум, заставила сердце сжаться странным, тёплым спазмом. – Можно тебя погладить?

Корбен замер, его блестящий глаз изучал мою протянутую руку. Затем медленно, почти церемонно, наклонил голову, подставляя затылок – там перья особенно гладкие и переливчатые. Это не просто разрешение. Это был жест доверия.

Пальцы коснулись перьев, и я почувствовала неожиданное тепло и лёгкое потрескивание, будто от кошачьей шерсти в сухой день, но более глубокое, вибрирующее. Он издал тихое, гортанное воркование, почти мурлыканье.

Из прихожей – ещё один, более настойчивый стук. – Аня! – Голос Дмитрия был полон тревоги, уже на грани паники.

Корбен, прервав момент, осторожно отстранился и кивнул в сторону выхода: иди, открывай. Сам взметнулся на высокую спинку кресла у камина (или: на верхнюю полку книжного шкафа), чтобы наблюдать оттуда, слившись с тенью.

Я прошла в прихожую и открыла тяжёлую дверь. На пороге – Дмитрий. Без куртки, в растянутой футболке, дышал часто, будто только что бежал. Лицо бледное, глаза широко раскрыты, мелькали, выхватывая меня, коридор, пространство над головой. В одной руке он сжимал не фонарь, а увесистую железную кочергу, словно дубину.

Убедившись, что я цела и вроде невредима, он резко выдохнул, плечи опустились. Но напряжение не отпускало.

– Что случилось? – выпалил он, шагнув внутрь без приглашения и тут же начав шарить взглядом по прихожей, вглядываясь в углы. – Я… почувствовал. На границе. Волну. Тишину. А потом… отлив. Это было здесь. У дома. У тебя.

Он обернулся, и теперь в его глазах, помимо тревоги, читался неподдельный ужас, смешанный с изумлением.

– Что ты сделала? – спросил он почти шёпотом, и взгляд его упал на тонкую верёвочку, выглядывавшую из-под ворота моей футболки. Он узнал материал. Лицо исказилось. – Ты открыла шкатулку. И… использовала ЭТО?

И тут во мне что-то сорвалось. Я внезапно для себя (да и для него) жутко психанула.

– Знаешь что… – мой голос понизился почти до рычания. – Это ты. – я ткнула пальцем ему в грудь. – ТЫ должен объяснить мне, что здесь, чёрт возьми, только что происходило!

Схватив его за плечо, я затащила в дом и толкнула в сторону кухни.

– Корбен! – крикнула я, повысив голос. – Присоединяйся к разговору! Будь добр!

Кажется, мой взрыв парализовал Дмитрия. Он позволил схватить и толкать себя, не сопротивляясь, глаза округлились от шока. Обычно такая дерзость вызвала бы мгновенную, жёсткую реакцию, но сейчас в нём читалась лишь глубокая растерянность и, возможно, вина.

Я втолкнула его на кухню. Снаружи, из коридора, донёсся лёгкий шорох крыльев – Корбен влетел в дверной проём и сел на верх кухонного шкафа, откуда ему было видно всё, как судье на трибуне. Его взгляд был серьёзен и непреклонен.

Дмитрий, опершись о стол, смотрел то на меня, то на ворона. Дышал тяжело, но уже не от бега, а от нахлынувших эмоций.

– Ты права, – хрипло сказал он наконец, опустив голову. – Я должен был… предупредить. Объяснить. Но я думал, если ты не будешь знать, не станешь лезть, всё останется спокойно. Ошибся. Ошибался с самого твоего приезда.

Он поднял на меня взгляд, и в его зелёных глазах не осталось и намёка на холод или превосходство. Только усталость, ответственность и страх.

– То, что стучалось… это Страж Порога. Не животное. Не призрак. Существо из… из-за Арки. Оно появляется, когда граница истончается. Обычно просто бродит по лесу, не подходя близко. Но сегодня… подошло к дому. К тебе. Такого ещё не было.

Он бросил взгляд на свисток у меня на груди.

– А это… Свисток Призыва и Отказа. Маргарита сделала его из… из кости того же Стража, что погиб на этой стороне, защищая границу. Его звук – не для наших ушей. Это сигнал на их языке. Команда. Просьба. Ты… ты велела ему уйти. И он послушался. – В его голосе прозвучало невероятное изумление. – Я чувствовал эту команду за километр. Она была… чистой. Без страха.

Он отвёл взгляд, сжимая кулаки.

– Я охраняю границу от нашего мира. От глупцов, охотников, любопытных. Но я не могу командовать ими. Я только… сдерживаю. А ты… за один день… – Он не договорил, взгляд его снова впился в меня. – Что ты за женщина, Аня? И что Маргарита в тебе увидела?

Пока он говорил, я действовала на автомате, не в силах остановиться. Достала чайник, налила воду, поставила на огонь. Заварила целый чайник крепкого чая. Метнулась к полкам, лихорадочно открывая одну за другой в поисках сладкого. Мне срочно нужен был источник серотонина, пока от пережитого не накрыло истерикой.

Мои действия, резкие и механические, казались единственной нитью, что ещё связывала меня с реальностью. Звяканье посуды, лязг открывающихся полок – всё это заполняло тяжёлое молчание.

Корбен следил за мной с полки, поворачивая голову с каждым моим движением. Он тихо щёлкал клювом, когда я встряхивала пустую сахарницу.

Дмитрий молча наблюдал. Он не пытался остановить меня или помочь. Он понимал, что мне нужно это делать. Его собственное дыхание постепенно выравнивалось.

В глубине одной из полок, за банкой с гречкой, я нашла жестяную коробку с потускневшей этикеткой. Внутри – печенье с шоколадом… Сойдёт.

Чайник начал тихо петь. Я поставила на стол две чашки, не спрашивая. Мои руки слегка дрожали, когда я насыпала заварку.

Дмитрий медленно пододвинул ко мне по столу найденную мной коробку с печеньем и сказал, глядя на пар, поднимающийся из носика чайника.

– Я не хотел, чтобы ты столкнулась с этим так скоро. Хотел… защитить. И это место, и тебя. Это был плохой расчёт. Прости.

Последнее слово далось ему с трудом, но прозвучало искренне. Он ждал, когда я налью чай; его большие, иссечённые шрамами руки лежали на столе ладонями вверх – жест уязвимости и открытости – немыслимый для него ещё несколько часов назад.

Корбен спустился с полки и уселся на спинку свободного стула, завершая странное, но уже не враждебное трио за кухонным столом в предрассветные часы.

Глава 7

Я налила чай и села напротив Дмитрия.

– Тебе можно печенье? – спросила я у ворона. – Или свою порцию уже съел?

Корбен прокаркал один раз – звук был явно обиженный и полный достоинства. Он важно вытянул шею и смотрел на меня так, будто я оскорбила всё его воронье племя разом.

Дмитрий не сдержал короткий, хриплый выдох, который почти можно было принять за смешок. Уголки его рта дрогнули.

– Он терпеть не может, когда его считают обычной птицей, – пояснил он, и в его тоне, к моему удивлению, прозвучала тёплая, почти отеческая снисходительность. – Свою «порцию» он, скорее всего, выменял у Луки ещё днём на какую-нибудь блестяшку. Но… печенье, особенно ванильное, уважает. Только не крошите.

Как будто подтверждая его слова, Корбен спрыгнул со спинки стула на сиденье и устроился с невозмутимым видом короля, ожидающего подачки. Его чёрный глаз пристально следил за движением моей руки к коробке.

Дмитрий взял свою чашку, обжигая пальцы, но не отодвигая её.

– Спасибо, – тихо сказал он, глядя на пар. – За чай. И за… то, что не сбежала, крича после всего этого.

Он сделал глоток, поморщился от горячего, и по его лицу постепенно разошлись последние следы паники.

– Значит, ты теперь в курсе. Полном. И у тебя есть… инструменты Маргариты. – Он кивнул на свисток. – И её доверие, если Корбен тебе их принёс. Что… что ты собираешься делать?

В его голосе не было прежнего приказа или недоверия. Был вопрос, уважение к её выбору и глубокая, усталая готовность принять его, каким бы он ни был.

– В курсе? – мой голос сорвался на визг, но я себя остановила. Закрыла глаза и сделала несколько вдохов-выдохов. – Я не понимаю ничего… Есть это место. Здесь живут чудесные животные. Дальше – лес. В лесу – арка. За аркой – существа, которые зовутся Стражи. Маргарита – моя дальняя, незнакомая родственница – была «хранительницей» чего?! Арки? Стражей? Ткань между мирами истончается? Из-за чего? Как это остановить? Что произойдёт, если не остановить? Кто эти стражи?

Каждый мой вопрос бил, как удар хлыста. Дмитрий вздрагивал. Он поставил чашку на стол с таким звоном, что чай расплескался.

– Хранительницей… равновесия, – выдавил он, снова сжимая кулаки, но теперь не в гневе, а в отчаянной попытке собрать мысли. – Не Арки. Не Стражей. А самого факта, что эта щель между мирами… существует. Она должна быть тонкой, как паутина. Через неё должно просачиваться только… магия. Та самая «мягкая», что делает животных умнее, камни тёплыми, а тишину – говорящей.

Он поднял на меня взгляд, полный муки.

– Но что-то пошло не так. Либо на той стороне, либо здесь. Граница истончается, становится хрупкой. Сквозь неё начинает просачиваться не только энергия, но и… сущности. Стражи – они как пограничники. Со своей стороны. Они не злые. Они просто… другие. И они тоже обеспокоены. То, что пришло к твоей двери – оно не было агрессивным. Оно было… потерянным. Искало точку опоры в нашем мире, которая держится крепче.

Он посмотрел на Корбена, ища помощи. Ворон медленно кивнул, будто подтверждая его слова.

– Почему это происходит? Я не знаю! – голос Дмитрия сорвался. – Маргарита пыталась выяснить. В её дневниках есть намёки… на нарушение баланса где-то далеко отсюда. На «глухой гул в земле», который начался несколько лет назад. Возможно, виноваты мы сами. Люди. Наша… слепота. Наше стремление всё разорвать и застроить.

Он сделал глубокий вдох.

– Что будет, если не остановить? Граница разорвётся. И тогда пройдёт не один потерянный Страж. Пройдёт… всё, что есть по ту сторону. А мы не знаем, что это. Маргарита боялась, что это поглотит наш мир. Или смешает с их миром в один кошмарный хаос. А остановить… для этого нужно понять причину. И, возможно, пройти на ту сторону, чтобы устранить её там. Но это… – Он замолчал.

Корбен отозвался – низко и печально. Ворон смотрел на меня, потом на свисток у меня на груди, и в его взгляде читался немой вопрос: «Ты готова? Ты – новая хранительница?»

Дмитрий последовал его взгляду.

– Она выбрала тебя, Аня. Не меня, не Луку. Дальнюю родственницу из города. В этом должен быть смысл.

– Ну просто праздник, – промолвила я. – Какая удача. – С иронией вздохнула и уронила голову на стол. – Ладно, – сказала после паузы. – Надо лечь спать… Завтра после обхода кто-то из вас… – я перевела взгляд с Корбена на Дмитрия, – проводит меня к Арке.

Дмитрий вскочил так резко, что стул с грохотом рухнул на пол.

– НЕТ! – его голос прогремел, полный первобытного страха. Он ударил ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. – Это не обсуждается! Ты не понимаешь! Один неверный шаг, один взгляд не туда – и ты можешь сойти с ума. Или просто не вернуться, раствориться в том тумане, что висит у порога! Маргарита годами готовилась, прежде чем подойти к ней вплотную!

Его дыхание участилось, глаза побелели от ужаса. Он смотрел на меня не как на союзника, а как на безумца, рвущегося в пропасть.

Корбен, напротив, не шелохнулся. Он сидел на стуле, и его чёрный, непроницаемый взгляд переходил с разъярённого Дмитрия на меня, склонившуюся над столом. Затем он медленно, очень медленно, кивнул. Один раз. Чётко.

Этот кивок словно обезоружил Дмитрия. Он замер, уставившись на птицу.

– Ты… ты согласен с ней? – его голос стал хриплым шёпотом. – Ты хочешь её погубить?

Корбен издал нетерпеливое карканье и взметнулся, приземлившись на плечо Дмитрия, несмотря на его напряжение. Он ткнул клювом ему в висок, потом в сторону окна, за которым начинался лес, а затем – в мою сторону. Это был сложный, почти красноречивый жест: «Она не Маргарита. Она другая. И время другое. Ждать нельзя».

Дмитрий закрыл глаза, его лицо исказилось внутренней борьбой. Когда он открыл их снова, в них читалась не победа, а капитуляция перед чем-то большим, чем его собственный страх.

– Чёрт возьми, – выдохнул он. – Хорошо. Но не завтра. Послезавтра. Мы с Корбеном проводим тебя только до поляны. Ни шага дальше. Мой долг – охранять периметр с этой стороны. Если что-то пойдёт не так… – Он не договорил. – Мы будем с тобой. Но на самой поляне… дальше ты пойдёшь одна. Или с Корбеном, если он решит подлететь ближе. Но Аня… – он взглянул на меня, и голос его дрогнул, – пожалуйста. Будь осторожна. Как никогда в жизни.

Он отстранился, снял Корбена с плеча и осторожно поставил на стол. Его движение было нежным, полным глубокой связи между ними.

– А теперь… спать. Я останусь в доме на ночь. В гостиной. – Он сказал это не как предложение, а как решение. Он больше не позволил бы мне быть одной в эту ночь.

Корбен, получив своё, клюнул последнее печенье и, взмахнув крыльями, улетел вглубь дома, по направлению к библиотеке, видимо, на свой привычный пост.

Я осталась на кухне с Дмитрием, который молча поднял стул и принялся собирать чашки, его спина была по-прежнему напряжена, но уже не казалась враждебной. Предрассветная синева начинала размывать черноту за окном. Самая долгая ночь в моей жизни подходила к концу.

– Во сколько обход? – зевнула я. – Наверное, нет смысла уже ложиться? Может, кофе?

Уголок рта Дмитрия снова дёрнулся. На этот раз это была точно почти-улыбка, сбитая с толку моей способностью думать о бытовых вещах после всего, что произошло.

– В семь, – сказал он, моя чашку с неожиданной тщательностью. – Спать, наверное, и правда нет смысла. Но телевизора здесь нет. Антенну сорвало штормом два года назад, а чинить… как-то руки не доходили.

Он поставил чистую чашку на сушилку и повернулся, опершись о раковину.

– Кофе… кофе есть. Крепкий. Маргарита любила варить его в турке, с кардамоном. Если хотите, могу… сделать.

Это мирное, почти домашнее предложение звучало от него странно, но искренне. Он явно пытался найти какую-то нормальность в этом безумном утре.

– Хочу, – кивнула я. – И мы, кажется, уже перешли на «ты». – Я устало улыбнулась. – Странно переходить обратно.

Дмитрий замер с туркой в руке. Он не повернулся, но я видела, как покраснели кончики его ушей.

Кончики ушей. Боже, это было невыносимо мило. Я чуть не фыркнула, но сдержалась. Нельзя было спугнуть.

– Странно, – согласился он, тихо и почти для себя. – Давай на «ты». Здесь формальности всё равно давно никто не соблюдал. Даже она, Маргарита, со всеми на «ты»… была.

В предрассветном свете, лившемся в окно, Дмитрий выглядел иначе – моложе, без своей обычной брони из суровости. И когда аромат кофе с кардамоном начал заполнять кухню, а за окном просыпались первые птицы, я поняла: этот странный, страшный и чудесный мир «Анима Вита» стал моим. И предстоящий поход к Арке – не просто любопытство. Это был долг. И выбор.

Он ловко снял турку с огня, дал кофе осесть и налил в две маленькие глиняные чашки. Аромат был пряным, глубоким, согревающим. Поставил одну передо мной.

– Ты… – он заколебался, держа свою чашку, – не передумала? Насчёт Арки. Ещё есть время сказать «нет». Никто не осудит. – Он говорил это, глядя на пар, но в его голосе слышалась надежда, что я передумаю, и страх, что я этого не сделаю.

Корбен с карниза тихо, предостерегающе каркнул, будто напоминая Дмитрию о данном слове. Но и в его взгляде, когда он переводил его на меня, читался вопрос. Он не стал бы меня торопить, но ему нужно было знать моё решение сейчас, до того как мир окончательно проснётся и начнётся рутина, которая могла всё затянуть.

– А у меня есть выбор? – устало спросила я в ответ. – Судя по сегодняшнему – нет… А есть ещё что-нибудь сладкое? – жалобно добавила я. – Что-то типа шоколада?

Дмитрий опустил взгляд, признавая правду моих слов. Выбора в классическом понимании у меня действительно не оставалось.

– Есть, – тихо сказал он, отворачиваясь к шкафчику. Он достал оттуда плитку горького шоколада с орешками в бумажной обёртке. – Маргарита всегда держала запас.

Он положил плитку передо мной на стол. Его движения были замедленными, обдуманными.

– Ты права. Выбора нет. Точнее, он был в самом начале – принять наследство или отказаться. Ты сделала свой выбор тогда. И теперь «Анима Вита»… и то, что за ней, – твоя ответственность. Как и она стала моей, когда я согласился остаться здесь после неё.

Он сел напротив, его большие руки обхватили чашку, будто пытаясь согреться.

– Но есть выбор в том, как это делать. Можно бояться и отгораживаться, как я пытался. Можно сгореть от любопытства, как Лука, но не подойти к сути. А можно… попытаться понять. И действовать. Я… я буду на этой стороне. Буду охранять подходы. Помогать, чем смогу. – Он поднял на меня взгляд, и в нём больше не было борьбы, только твёрдая, принятая решимость. – Но идти к Арке, стоять перед ней… эту часть пути ты должна пройти сама.

Корбен тихо спрыгнул со спинки стула и уселся на стол рядом с шоколадом. Он не пытался его взять. Он просто сидел там, как живой талисман, связывающий меня, Дмитрия и наследие Маргариты в этой тихой кухне на рассвете.

– Спасибо, – тихо сказала я. – Что ещё делала Маргарита?

Дмитрий откинулся на спинку стула, его взгляд потерялся где-то в прошлом. Аромат кофе и тишина располагали к воспоминаниям.

– Она… слушала, – начал он медленно. – Не только животных. Маргарита могла часами сидеть у старого дуба на опушке или у ручья, просто слушая ветер, шелест листьев, журчание воды. Говорила, что в них есть узор, послание. Она вела дневники не только о событиях, но и об этих… узорах. Пыталась их расшифровать.