24 миллиметра
Крах структуры в соснах Академгородка
Владислава Артемьева

© Владислава Артемьева, 2026

ISBN 978-5-0069-2884-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Новосибирский Академгородок всегда был местом, где границы между дисциплинами стирались так же легко, как утренняя дымка над Обским морем. Здесь, в тени реликтовых сосен, соседствуют фундаментальная физика и глубокая психология, холодные алгоритмы Технопарка и живая ткань медицинских институтов. К 2030 году эта экосистема превратилась в единую «архитектуру разума», где ГНЦ ВБ «Вектор», НГУ и ЦКБ СО РАН на Пирогова стали не просто аббревиатурами на карте, а символами национальной гордости – форпостами в битве человечества против хаоса энтропии.

В этом мире, защищенном мощью сибирской науки, успешный архитектор систем Андрей Воронцов жил в иллюзии абсолютной безопасности. Он верил, что любой сбой можно исправить патчем, а любую атаку – отбить брандмауэром. К набиравшей популярность в то время тактильной терапии он относился с вежливым, профессиональным скепсисом. Работа Владиславы Артемьевой «Сила прикосновений», обосновавшаяся в их доме благодаря Марине, была для него скорее поводом для ироничных споров о «сенсорном оверлоаде» и «настройке пользовательских интерфейсов».

История, запечатленная на этих страницах, – это ода человеческому духу и профессионализму ученых. Все упоминаемые медицинские протоколы будущего, технологии «Вектора» и алгоритмы реабилитации в ЦКБ являются художественной интерпретацией научных достижений. Мы представляем Академгородок 2030 года как идеальное пространство мысли, столкнувшееся с древнейшим, примитивным врагом.

Бешенство (Rabies) – вирус, который не знает пощады и движется по нервным волокнам со скоростью двадцать четыре миллиметра в сутки. Этот неумолимый марш смерти по телу интеллектуала – удар по самому понятию контроля. Когда кожа из инструмента любви превращается в проводник пытки, а «Сила прикосновений» становится недостижимой роскошью, в дело вступают те, для кого спасение структуры личности является священным долгом.

Это хроника столкновения цифрового порядка и биологического безумия. Путь из разрушенных коридоров «Речушки» в стерильное бессмертие Кольцово. Попытка осознать, что происходит в ту секунду, когда мозг уже победил вирус, но биология отказывается выполнять код возврата к жизни.

Звук сосновой иглы

Андрей всегда считал, что тишина имеет свою архитектуру. В Академгородке она была многослойной, как хорошо написанный программный код. Нижний уровень – фоновое гудение далёкой котельной и шёпот земли под корнями реликтовых сосен. Средний – звук его собственного дыхания и сопение Марины. Верхний – прозрачный, почти ультразвуковой швах сосновых игл о стекло.

Он проснулся в шесть сорок две. Не от звонка будильника – тот был настроен на семь утра и звучал как нарастающее пение лесных птиц, – а от внутреннего сигнала. Биологический таймер Андрея работал с прецизионной точностью серверных часов в дата-центре. В его мире опаздывать на встречу или проснуться позже намеченного было признаком «плохого кода» личности.

Андрей не спешил открывать глаза. Ещё несколько минут он позволял тактильным ощущениям собирать его реальность. Это была его утренняя диагностика системы.

Правая рука лежала на тяжёлом пододеяльнике из варёного льна. Он помнил, как они с Мариной выбирали этот комплект в маленьком крафтовом ателье. Марина тогда долго смеялась, зарываясь лицом в образцы тканей, а Андрей серьёзно щупал волокно. Для него лён был «честным» материалом. В отличие от синтетики, которая пыталась казаться шёлком или хлопком, лён был именно тем, чем являлся: грубоватым, неоднородным, холодным на ощупь, но быстро забирающим человеческое тепло.

Под пальцами чувствовалось переплетение нитей – крошечные узелки, едва заметные шероховатости. Каждое такое касание было для него подтверждением: я здесь, я существую, мой мир материален и качественен.

Марина пошевелилась рядом. Она пахла ночным покоем – специфическим, тёплым ароматом, который бывает когда запах кожи смешивается с тонкой нотой цветочного кондиционера для волос. Её пятка коснулась его голени. Кожа у Марины была гладкой и всегда чуть более горячей, чем его собственная.

В их отношениях тактильность была отдельным языком. Марина могла ничего не говорить после работы, просто клала ладонь ему на затылок, когда он сидел за монитором, и Андрей чувствовал, как сгустившееся в голове напряжение от тысячи строк кода начинает медленно стекать вниз, в плечи, в землю. Он называл это «сбросом статики».

На тумбочке рядом с кроватью стояла колонка-информер. Марина настояла на том, чтобы по утрам в их доме звучала музыка «смысловых состояний». Сегодня она выбрала сет от Lena Vienna – какой-то специальный тактильный поток, предназначенный для «мягкого входа в день».

Андрей прислушался. Из динамиков доносилось что-то неуловимое: звук, похожий на шелест шелковой ленты, которую тянут по лакированному дереву, мягкий перебор акустической гитары и странные вибрации, которые, казалось, ощущались не ушами, а поверхностью кожи. Это была та самая «музыка для обниманий». Раньше он иронизировал над увлечением Марины психоакустикой и теорией прикосновений, но сейчас поймал себя на мысли, что этот фон действительно выстраивает пространство вокруг него более гармонично. Вибрации низких частот едва заметно резонировали с грудной клеткой, создавая иллюзию присутствия кого-то очень нежного и безопасного прямо в воздухе спальни.

– Ты уже не спишь, – пробормотала Марина, не открывая глаз. Её голос был хриплым и уютным. – Опять анализируешь частоты?

– Я анализирую входящий поток данных, – Андрей улыбнулся в потолок. – Твоя Лена сегодня особенно настойчива. Кажется, я физически чувствую этот звук за вторым шейным позвонком.

– Это тактильная терапия, Воронцов. Тебе, с твоим бетонным логическим панцирем, это полезно. Она говорит, что музыка – это прикосновение на расстоянии. Представь, что тебя обнимает звук.

Андрей фыркнул, но осторожно вытянул руку и провел ладонью по волосам Марины. Они были густыми и слегка спутавшимися за ночь – живой, тёплый хаос.

– Я предпочитаю классический интерфейс «кожа к коже», – ответил он.

Он встал. Паркет из цельного дуба ответил ему привычной твердостью. Андрей не любил тапочки – они мешали чувствовать температуру дома. Пол в спальне был прохладным, а в коридоре, ближе к кухне, на него уже падали косые полосы утреннего солнца, прогревая дерево до температуры тела.

Он прошел на кухню, совершая каждое движение экономно и точно. Архитектура его движений соответствовала архитектуре его жилья. Никаких лишних вещей. Минимум декора. Большое панорамное окно выходило прямо в лес, и сейчас, в середине весны, сосны казались особенно яркими, почти нарисованными.

Кухня была его лабораторией. Тяжелая медная кофемашина – почти промышленная, без всяких капсул и дешевых кнопок. Процесс приготовления кофе для Андрея был ритуалом калибровки реальности. Он взвесил зерна на ювелирных весах. Двадцать два грамма. Кения Кириньяга. Обработка мытая. Кислотность – семь по десятибалльной шкале.

Пока ручная кофемолка с приятным хрустом перемалывала твердые зерна, Андрей смотрел на свои руки. У него были длинные, узкие кисти – пальцы пианиста или хирурга, но на деле – архитектора высоконагруженных систем. Эти руки могли печатать со скоростью триста знаков в минуту, выстраивая невидимые города из цифр. Они были его инструментом контроля над миром.

Он насыпал молотый кофе в холдер, ощущая его тепло и аромат – терпкий, с нотками смородины и жжёного сахара. Андрей на мгновение замер, наслаждаясь моментом абсолютной статики. В этот момент его жизнь была идеальной системой. Сбалансированной, защищенной, предсказуемой. У него была лучшая работа в Технопарке, у него была Марина, у него было безупречное здоровье и счет в банке, гарантирующий безопасность в любом из возможных сценариев.

– Андрей! – крикнула Марина из ванной через шум воды. – Ты не забыл, что тебе сегодня в «Речушку»? Ты взял плотную куртку?

– Взял, – отозвался он, хотя куртка еще висела в шкафу.

– Возьми плотную! Там битое стекло и бог знает что ещё. И… ты скачал тот трек от Виенны, который я просила? Для дороги. Он помогает сосредоточиться на ощущениях тела, чтобы ты не ушел в свои цифры окончательно.

– Скачал, – соврал Андрей, хотя на самом деле планировал слушать в машине технический подкаст о распределенных базах данных.

Он сделал первый глоток. Горячая жидкость обожгла язык – резкий, чистый вкус. Сигнал от рецепторов прошел в мозг мгновенно, доставляя удовольствие. Андрей еще не знал, что его мозг, этот сложнейший и самый совершенный суперкомпьютер в мире, уже отмечен. Что где-то в тридцати километрах отсюда, в заброшенном подвале среди сырых кирпичей, его уже ждет «ошибка исполнения», которая не поддается дебаггингу.

В эту секунду он был богом своей вселенной. Он был системным архитектором. И он не верил в баги, которые нельзя исправить.

Андрей перенёс чашку кофе к своему рабочему столу. Если спальня была территорией Марины – с её мягкими пледами, хаотично разбросанными книгами по ботанике и аромапалочками, то кабинет был его личным сервером.

Стол из массива дуба, настолько тяжёлый, что его вносили четверо грузчиков, стоял в эркере, лицом к соснам. Никаких лишних проводов – всё спрятано в кабель-каналы, выточенные в самой древесине. Его монитор – сверхширокий изогнутый экран – светился ровным молочно-белым светом. Для Андрея этот экран был не просто устройством вывода информации, он был окном в ту самую реальность, где всё подчинялось законам логики, а не случайности.

Он опустился в своё кресло. Оно было подогнано под изгибы его позвоночника с такой точностью, что Андрей порой переставал его чувствовать. Ему нравилось это состояние – «отсутствие тела». Когда твой разум работает на полную мощность, физическая оболочка должна быть максимально незаметной, бесшумной, послушной. Она не должна отвлекать.

Он открыл консоль управления проектами. Всплывающие уведомления – ровные, аккуратные блоки текста. Архитектура новой облачной системы для крупнейшей телеком-компании. Сотни тысяч запросов в секунду. Андрей смотрел на дерево зависимостей и видел в нём красоту, сравнимую с геометрией сосновой ветки за окном, только лишенную энтропии.

На краю стола лежала визитка, которую вчера принесла Марина. Небольшой плотный прямоугольник из дизайнерской бумаги с тиснением: «Lena Vienna. Тактильная музыка & Звуковая терапия». Андрей задумчиво провёл по буквам подушечкой большого пальца. Тиснение было глубоким, качественным. Даже здесь ощущался этот подход – воздействовать через прикосновение.

Он вспомнил вечер, когда Марина притащила его на концерт-перформанс этой Лены в лофте Академпарка. Андрей шёл туда с выражением вежливого скептицизма, ожидая «нью-эйдж» завываний. Но всё оказалось иначе.

Зал был погружён в мягкий сумрак. Слушателям предлагалось не просто сидеть на стульях, а располагаться на огромных мешках, обтянутых материалом, напоминающим на ощупь человеческую кожу. Звук не доносился из колонок – он транслировался через специальные вибропанели, вмонтированные в эти «облака». Лена Виенна играла что-то на грани слышимости – сочетание акустических обертонов и глубокого баса, который заставлял грудную клетку резонировать.

Андрей тогда впервые почувствовал, как музыка может физически трогать. Не уши, а поверхность рук, шею, затылок. Лена назвала это «обнимающим звуком». «Звук – это механическое колебание среды, – думал он тогда, закрыв глаза. – Если частота подобрана верно, она способна калибровать наши биологические настройки». Ему понравилось, как эта музыка «чистит» мысли, убирая лишние шумы, как дефрагментация диска.

Он отложил визитку и вернулся к монитору. Сегодня ему нужно было проверить протоколы безопасности данных.

Для него Академгородок всегда был живым воплощением такой «безопасной сети». Советская утопия, где ученые в 60-х создали систему, в которой интеллект был высшей валютой. Ему нравилась идеализированность этого места: здесь в супермаркетах можно было встретить людей, которые спорят о квантовой запутанности, выбирая молоко. Здесь всё было «пропитано смыслом».

Андрей бросил взгляд в окно. На другой стороне Морского проспекта сквозь утреннюю дымку проглядывал корпус одного из НИИ. Здания здесь строились с расчётом на вечность, но так, чтобы не мешать лесу. Он представил, как в эти минуты сотни его коллег так же садятся за столы, открывают ноутбуки и начинают вплетать свои идеи в глобальную ткань информационного мира. Кольцово, где находился «Вектор», было чуть дальше, но Андрей воспринимал его как часть этой же единой нейронной сети региона. Там, за гермодверями, в стерильном молчании, кипела работа другого порядка – работа по сдерживанию первородного хаоса биологии.

Он гордился этим соседством. Для него это было гарантией того, что цивилизация – это не хрупкая пленка на воде, а мощный, глубоко эшелонированный проект.

Андрей открыл почту. Одно из сообщений было от куратора проекта «Речушка». «Андрей, ждем подтверждения времени. Нужно пройти по периметру главного корпуса и подвалов. Возможны проблемы с освещением и мусором, лазер может выдавать помехи от пыли».

– Проблемы, – вслух повторил он. – Проблемы – это просто неправильно выбранный метод измерения.

Он почувствовал легкую гордость. В то время как другие видели в старой, разрушенной Речушке только тлен и сырость, он видел массив данных. Ему нравилась задача оцифровать хаос. Сделать заброшенный, задыхающийся от лесной плесени остов санатория послушной 3D-моделью. Зафиксировать каждое прикосновение времени к лепнине, превратив его в миллионы математических точек. Это был его способ побеждать энтропию.

– Андрей, ты обедал? – Марина заглянула в кабинет. Она уже переоделась в рабочую куртку – на локте красовалось свежее пятно от земли.

– Ещё нет, – он глянул на часы. Час пятнадцать. Почти четыре часа пролетели незаметно, растворенные в цифрах.

– Спустись на землю, пожалуйста. Я сделала салат. С кедровыми орешками, – она подошла к нему и легонько ущипнула за ухо. Это было её фирменное «прерывание процесса». – Ты выглядишь слишком умным. Это вредно для метаболизма.

Андрей откинулся в кресле, глядя на неё снизу вверх. Марина в этот момент была самой настоящей деталью его мира. Улыбающаяся, тёплая, чуть растрепанная.

– Знаешь, я вчера дослушал тот цикл Виенны, – признался он. – Там в конце был фрагмент, где звук превращается в пульсацию, похожую на сердцебиение. Я поймал себя на том, что синхронизировал с ней дыхание.

Марина просияла: – Вот видишь! Даже в тебе можно найти что-то человеческое. Тело помнит больше, чем мозг, Воронцов. Помни об этом, когда будешь бродить среди своих заброшенных колонн.

Она поцеловала его в макушку и упорхнула на кухню.

Андрей провел ладонью по столу, ощущая тепло дерева, которое нагрело солнце. Он чувствовал себя абсолютно живым. Каждая его клетка, каждый рецептор работали в штатном режиме. Его тело было отлаженной машиной, настроенной на успех, долголетие и контроль.

В его идеализированном Академгородке просто не могло существовать ошибки, которую нельзя было бы вырезать или переписать. Безумие, грязь и нелепость смерти были вынесены за скобки его бытия.

Он еще не понимал, что приглашение в Речушку – это не приглашение к работе. Это приглашение к началу конца его «архитектуры».

Он закрыл крышку ноутбука с тихим, благородным щелчком.

Обед на веранде их дома всегда был временем «заземления». Марина расстелила на грубом деревянном столе льняную салфетку, на которой лежала книга. Та самая, с лаконичной обложкой, которая за последние месяцы стала в их кругу чем-то вроде манифеста нового гуманизма.

Андрей взял её в руки, пока Марина накладывала салат. Владислава Артемьева. «Сила прикосновений».

Он пролистал несколько страниц, ощущая подушечками пальцев приятную тяжесть качественной бумаги. Книга была издана ещё в апреле 2025-го, и с тех пор Марина часто цитировала из неё отрывки. Для него, человека цифры, идеи Артемьевой о том, что прикосновение – это базовый протокол доверия между биологическими объектами, звучали логично, хотя и излишне поэтично.

– Помнишь, что она пишет во второй главе? – Марина кивнула на книгу, садясь напротив. – Что мы начинаем умирать в тот момент, когда перестаём ощущать границы своего тела через контакт с другим. Без тактильности мозг теряет карту реальности. Он начинает выдумывать мир сам, и это начало безумия.

Андрей усмехнулся, глядя на ровные строчки текста. – Хорошая метафора. Для айтишника это звучит как «потеря сигнала от периферийных устройств». Если драйверы рук и ног не присылают отчёт в ядро системы, ядро начинает выдавать ошибки.

– Ты неисправим, Воронцов, – вздохнула она, но в её глазах светилась нежность. – Но Артемьева пишет о душе, а не о драйверах. О том, что тепло ладони может купировать панику быстрее, чем любой транквилизатор. Ты завтра в этих своих руинах хотя бы иногда снимай перчатки. Потрогай камни. Почувствуй, что они всё ещё здесь, а не просто точки в твоём сканере.

Андрей положил книгу на край стола. Он ценил этот интеллектуальный уют. В Академгородке было модно быть глубоким, модно было читать о тактильности, слушать медитативную музыку и верить в то, что разум и чувства – это две стороны одной идеально спроектированной медали.

После обеда он решил всё же доехать до Технопарка. Ему нужно было забрать обновлённые линзы для оптического дальномера.

Он вырулил на дорогу, ведущую через Золотую долину. Весенний Академгородок был окутан нежной дымкой – пыльца сосен ещё не пожелтела, но воздух уже дрожал от предвкушения лета. Стеклянные башни-близнецы Технопарка, те самые «Гуси», возникли перед ним как символ незыблемого прогресса. Андрей проехал через КПП, и шлагбаум послушно взмыл вверх, считав его номер. Система узнала своего.

В холле играла едва слышная инструментальная музыка. Андрей зашёл в лифт, обшитый шлифованным алюминием. Металл был холодным, стерильным, внушающим уверенность в чистоте и порядке. На пятнадцатом этаже его встретил аромат дорогого кофе и озона – так пахнет современный успех.

– Андрей Сергеевич, линзы откалиброваны, – лаборант в белом халате передал ему кейс. – Точность до полумиллиметра. Даже в пыли Речушки вы получите идеальную картинку.

– Благодарю, – Андрей принял кейс. Его вес был приятным, сбалансированным.

Он ненадолго задержался у панорамного окна. Отсюда, с высоты, Академгородок казался безупречной микросхемой, вживленной в тело вековой тайги. Где-то там, на горизонте, угадывались очертания Кольцово и башни «Вектора». Этот вид всегда наполнял его гордостью. Они – люди разума – приручили эту глушь, подчинили её коду, линзам и микроскопам.

Андрей чувствовал себя на вершине этой пищевой цепи. Он был создателем структур. И завтра он сделает ещё одну – превратит распадающуюся материю старого санатория в чистую цифровую вечность.

Вечер дома прошёл в приятной полудреме. Они с Мариной лежали на диване, и из колонки снова лилась мелодия Лены Виенны – её новый проект, в котором звук переплетался с вибрациями, предназначенными специально для того, чтобы расслабить блуждающий нерв. Андрей почти физически чувствовал, как звуковые волны проходят сквозь ткань его домашней рубашки, мягко касаясь кожи груди и живота.

– Представь, что мы – это просто информация, упакованная в углерод, – тихо сказал он, перебирая пальцы Марины. В сущности, всё это – один и тот же код стремления к порядку.

Марина прижалась к нему плотнее. Её тепло было последним и самым важным фактом этого дня. – Спи, архитектор. Завтра твой код встретится с дикой природой. Надеюсь, ты её не слишком сильно разочаруешь своей правильностью.

Он уснул мгновенно. Сон его был глубоким и прозрачным, без сновидений – идеальное состояние «ожидания», когда система находится в спящем режиме, готовая по первому сигналу включиться на полную мощность.

Андрей Воронцов спал в своей чистой, сосновой, защищённой квартире, не зная, что это последняя ночь в его жизни, когда прикосновение любимого человека кажется ему благословением, а не электрическим ударом в самое сердце обнажённого мозга.

Программа была запущена. До входа в систему «Речушка» оставалось немного.

Системная логика

Утро в Академгородке всегда казалось Андрею чуть более осознанным, чем в остальном мире. Пока Новосибирск задыхался в утренних пробках и суете полуторамиллионника, здесь, за завесой сосен, время текло иначе. Это была медленная, упорядоченная работа нейронов огромного коллективного мозга.

Андрей вел свою машину по Морскому проспекту. Он любил этот отрезок пути: советские дома, в которых когда-то жили академики-основатели, мелькали слева, а справа тянулась бесконечная лесная полоса. В это время года, когда снег уже сошел, но листва еще только готовилась взорваться зеленью, Академ обнажал свою истинную структуру. Он был похож на идеально спроектированный микрочип, впаянный в органическую материю.

На светофоре у Дома Ученых Андрей на мгновение отвлекся от дороги. У обочины двое молодых ребят – явно студенты НГУ – эмоционально спорили, разложив на скамейке чертежи. Мимо на велосипеде проехал седой мужчина в старомодном берете; Андрей узнал в нем профессора из Института ядерной физики. Этот город не требовал от тебя статусности или броских машин. Он требовал от тебя только одного – ясности мысли.

Андрей прикоснулся пальцами к рулевому колесу, обшитому мягкой кожей наппа. На мгновение он закрыл глаза, впитывая тактильную отдачу от автомобиля. «Система стабильна, – подумал он. – Синхронизация завершена».

«Гуси» – две футуристические башни Технопарка – выросли перед ним внезапно. Оранжевое стекло и наклонные линии конструкций резали небо. Это здание было для Андрея местом силы. Он припарковался на своем именном месте, вышел из машины и на секунду замер, подставив лицо прохладному ветру. Ветер пах хвоей, влажной землей и немного – металлом от строительных работ неподалеку.

– Доброе утро, Андрей Сергеевич, – охранник на входе приветствовал его с тем особым почтением, которое проявляют к людям, понимающим, как устроена изнанка этого мира.

– Доброе, Николай, – Андрей кивнул, прикладывая ладонь к биометрическому считывателю.

Прохлада стекла сканера на доли секунды соединилась с кожей его ладони. Сеть мгновенно распознала его папиллярный узор, сопоставила его с цифровым двойником в базе данных и с тихим, едва слышным щелчком разблокировала турникет. Это было безупречное прикосновение технологий – невидимое, точное, гарантирующее безопасность. Андрей всегда испытывал эстетическое удовольствие от этого процесса. Идентификация личности через физический контакт – высшая точка доверия к системе.

Лифт поднял его на одиннадцатый этаж. В опенспейсе его команды было тихо. Здесь работали «ночники», те, кто предпочитал кодить в сумерках, и их тихий шепот клавиатур напоминал дождь, шуршащий по листве.

На рабочем столе Андрея лежал конверт – заказ, который он оформил неделю назад. Это был специальный тираж нового аудиовизуального сета от Lena Vienna, оформленный как арт-объект. Он обещал сделать Марине сюрприз. Андрей открыл конверт и вытащил приятную на ощупь карту из черного бархатистого картона. В центре была впаяна стеклянная флешка в виде кристалла.

Он вспомнил недавний эфир Лены, где она рассказывала о своем новом проекте «Акустика близости». «Звук не должен просто звучать, – говорила она своим глубоким, спокойным контральто, – он должен проникать под эпидермис. Музыка – это способ коснуться человека там, куда не дотянутся руки».

Андрей улыбнулся. Эти идеи создавали в его доме удивительную атмосферу теплоты. Он провел пальцем по стеклянной поверхности кристалла. Сегодня вечером они с Мариной протестируют этот звук. Это будет своего рода подготовка, сеанс расслабления перед завтрашним выездом в «Речушку».

Но сейчас его ждало кое-что другое.

Он сел в свое кресло и активировал три огромных монитора. На них развернулась бесконечная, многослойная карта новой системы управления данными. Это был его личный Эверест. На нижнем уровне – сотни баз данных, на верхнем – интерфейсы, с которыми будут взаимодействовать люди.

Андрей погрузился в работу.

В какой-то момент он обнаружил «затык» – аномальную задержку в передаче пакетов данных, которую никто не мог локализовать. Обычный архитектор начал бы менять алгоритмы или увеличивать мощности серверов. Но Андрей работал иначе. Он закрыл глаза, представляя систему как физическое пространство.

Для него эти миллионы связей были ощутимыми. Он словно просовывал руки в холодное месиво цифрового потока, пытаясь нащупать «узел», заусенцу, шероховатость. Он чувствовал сопротивление данных. Его пальцы, привыкшие к качественным текстурам в реальной жизни, здесь, в виртуальности, обладали какой-то фантастической гиперчувствительностью.

«Вот оно», – подумал он.

В одном из сегментов распределенного реестра образовалась логическая петля – микроскопическая, изящная, почти красивая в своей непредсказуемости. Она заставляла систему бесконечно возвращаться к одному и тому же запросу, создавая информационный «тромб».

Андрей открыл терминал и короткими, хлесткими командами начал вырезать эту аномалию. Его руки летали над клавиатурой. Это был танец разума, чистая, дистиллированная компетенция. Он не просто правил код – он выправлял архитектуру бытия, убирая из нее ошибку, которая мешала порядку торжествовать.

В этот момент его мозг работал на 100%. Нейроны посылали миллиарды импульсов, ацетилхолиновые мостики в синапсах работали безупречно. Его биологическая сеть была в идеальном тонусе.

– Блестяще, – прошептал он сам себе, когда монитор мигнул зеленым. Задержка упала до нуля. Поток пошел плавно.

Он откинулся на спинку кресла, чувствуя приятное опустошение.

«Всё под контролем, – мелькнула мысль. – Мир податлив, если ты знаешь, на какие точки нужно нажать».

Андрей бросил взгляд на кейс со сканером, стоящий в углу. Завтра он поедет в «Речушку» и так же легко наведет порядок в хаосе ее руин. Оцифрует их, подчинит логике, сделает частью системы.

Он еще не знал, что биология – это не код, который можно переписать. И что завтрашняя ошибка, которую он подцепит в подвалах заброшенного санатория, не даст ему второго шанса на дебаггинг.

Но сейчас, в стерильной и мощной тишине «Гусей», он чувствовал себя неуязвимым. Архитектором, для которого нет неразрешимых задач.

Рабочий день в Технопарке подошел к концу. Андрей запер кейс с откалиброванным сканером, бросил последний взгляд на чистые графики мониторов и вышел из кабинета. В холле он столкнулся с Кириллом, своим ведущим разработчиком, который выглядел так, будто не спал трое суток (что, скорее всего, было правдой).

– Андрей Сергеевич, вы завтра в «Речушку»? – Кирилл привалился к косяку. – Там, говорят, подвалы совсем печальные. Сырость, плесень… Берегите легкие. Наши предки знали толк в архитектуре, но не знали толк в гидроизоляции.

– Прорвемся, Кир. Для хорошей модели нужна не только красивая лепнина, но и честный скелет из гнилых кирпичей, – Андрей похлопал парня по плечу.

Кирилл почувствовал твердость его руки. Для команды Андрей был скалой. Человеком, у которого в голове встроен идеальный уровень и бесконечный запас логических схем.

Андрей ехал домой через вечерний Академгородок, погруженный в глубокие, длинные тени сосен. Вдоль дороги начали зажигаться фонари – их желтый свет на фоне синих сумерек создавал атмосферу уютной киберпанк-деревни. Он чувствовал приятное предвкушение: подарок для Марины лежал на пассажирском сиденье.

Дома было тепло. Запах домашней еды смешивался с ароматом свежего лемонграсса – Марина зажгла диффузор.

– Ну что, Архитектор, победил свои баги? – Марина встретила его на пороге, забирая пиджак.

– Система работает как часы, – улыбнулся он. – И в честь этого… закрой глаза.

Он вложил ей в ладони ту самую карту из бархатного картона со встроенным стеклянным кристаллом. Марина ахнула, коснувшись пальцами ворсистой поверхности упаковки.

– О-о… Это же спецсерия Лены Виенны! Та самая, я думала их уже не достать! Андрей, ты – гений поиска артефактов.

Они расположились в гостиной. Пока заваривался вечерний чай, Марина вставила флешку в медиасистему. Комнату наполнил густой, вибрирующий звук – «Музыка для объятий». Это была композиция, построенная на частотах, которые резонируют с кожей. Казалось, воздух в квартире стал плотнее, как будто стены начали дышать.

Андрей уселся на диван, подтянув Марину к себе. Она положила голову ему на плечо.

– Хорошая штука, – нехотя признал он. – Хоть и чертовски пафосно упакована. Но всё равно, если честно, мне больше по душе Артемьева с её книгой. Там хотя бы база есть – биология, нейронные связи, эволюция прикосновений. А эта твоя Лена Виенна – ну, маркетинг для тонко чувствующих душ. Обёртка, Марина. Псевдоним какой-то слишком… сценический.

Марина на мгновение замерла. Затем в тишине комнаты раздался её короткий, звонкий смешок. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза с выражением непередаваемого восторга.

– Воронцов, ты сейчас серьезно?

– Абсолютно. Артемьева – ученый, исследователь, структурный мыслитель. Я её уважаю за ясность метода. А Лена Виенна… Ну, играет она красиво, трогает правильно, но это всё-таки другое. Куда этой твоей «Виенне» до масштаба Артемьевой! Та в книге о тактильности вскрывает саму суть нашего вида, а Виенна просто гладит нас звуком по шерстке. Я бы даже сказал, Артемьева слишком умна, чтобы заниматься подобной «эзотерикой».

Марина уже не просто смеялась, она буквально сползала с дивана от хохота.

– Боже, Андрей! Мой великий системный аналитик… Ты пропустил самый главный системный лог! – Она выхватила со стола книгу «Сила прикосновений» и сунула ему под нос. – Ты вообще аннотацию читал? Или только главы по биохимии сканировал?

Андрей недоуменно нахмурился: – Читал… Артемьева Владислава… Подожди. К чему ты клонишь?

– Дурында ты моя структурная! – Марина сквозь смех ткнула пальцем в заднюю сторону обложки. – Лена Виенна – это музыкальный псевдоним Владиславы Артемьевой! Это один и тот же человек! Она сама создает звуковые ландшафты к своим книгам. Это единая мультимодальная концепция прикосновений – от текста до вибрации звука.

Андрей несколько секунд молчал. Его мозг, привыкший к четкому разделению объектов в базе данных на «научные» и «художественные», на мгновение завис. Образовался логический конфликт.

– Погоди, – наконец выдавил он. – То есть женщина, которая так детально описала роль ацетилхолина в тактильном восприятии… Она же сочинила этот набор низкочастотных гулов, под который мы сейчас лежим?

– Да, Архитектор! – Марина триумфально обняла его. – Ты попался в её сети с двух сторон. Мозг проглотил книгу, а тело сдалось её музыке. Система взломана по обоим каналам.

– Хитрый код, – признал Андрей, чувствуя, как у него теплеют уши. Ему стало и смешно, и почему-то немного неуютно от того, как легко он был «вычислен» чужим интеллектом. – Везде она нас окружила. Но, должен признать, стратегия продвижения у неё безупречная. Удар в логику и удар в эмоцию. Полный охват целевой аудитории.

– Ну слава богу, одобрил, – Марина шутливо хлопнула его по ладони. – Слушай свою «Артемьеву-Виенну» и расслабляйся. Тебе завтра нужны стальные нервы и максимальная концентрация. Обещаешь, что будешь там аккуратен? В этой Речушке.

Андрей притянул её обратно, вдыхая запах её волос. Музыка пульсировала под их кожей, создавая иллюзию абсолютного единения.

– Обещаю. Там всего лишь стены, Марина. Мёртвые камни, которые я скоро превращу в упорядоченную таблицу значений. Что может случиться в обычном заброшенном подвале двадцать пять лет спустя?

Марина не ответила. Она только крепче сжала его пальцы, словно её «внутренняя Артемьева» подала сигнал о потере контроля, который Андрей своим аналитическим разумом еще не мог считать.

В этот вечер они заснули под «Музыку для объятий». Это была последняя ночь идеальной гармонии в его доме. Завтра Андрей поедет в «Речушку». Завтра его «кожа к коже» с миром перестанет быть нежностью. Но пока он спал, и тихий шелест сосен Академгородка охранял его право на покой.

Программа выходила на финишную прямую перед запуском критической ошибки.

Оцифровка праха

Дорога к Речушке была похожа на медленное стирание данных.

Чем дальше Андрей отъезжал от глянцевого, высокотехнологичного Кольцово и выверенного до миллиметра Академгородка, тем сильнее менялась картинка за стеклом автомобиля. Исчезал ровный асфальт, уступая место разбитой трассе с заплатками, на которых машина подпрыгивала, заставляя дорогое оборудование в багажнике глухо побрякивать в чехлах. Сосны, бывшие в Академе символом порядка, здесь превращались в дремучий, неуправляемый лес.

Андрей включил ту самую музыку Лены Виенны. Теперь, зная, что за этим псевдонимом стоит автор «Силы прикосновений», он слушал звук иначе – он пытался вычленить структуру. Низкие частоты резонировали с приборной панелью, и он на мгновение позволил себе отпустить контроль, чувствуя, как вибрация передается через педаль газа в стопу, а затем – по голени вверх. «Музыка как касание, – подумал он. – Владислава знала, что делала. Она задействует самый глубокий интерфейс – осязание».

Санаторий возник внезапно, словно вырезанная из старой кинопленки декорация. Огромные белые колонны сталинского ампира проглядывали сквозь частокол облетевших весенних деревьев. Когда-то здесь отдыхала элита, здесь лечили сердца и восстанавливали нервы. Теперь Речушка сама напоминала больной, полумертвый организм, выставленный на обозрение лесу.

Андрей припарковался у поваленных кованых ворот. Он вышел из машины, и первым, что его встретило, был запах. Это не был аромат сосен Академа. Это был густой, сладковатый запах влажного кирпича, гниющей листвы и старой штукатурки. Запах энтропии.

Он открыл багажник и начал методично выгружать оборудование. Его движения были прецизионно точными. Он надел рабочую куртку – плотный мембранный материал, защищающий от ветра и сырости, – и перчатки из тонкой, но прочной замши. Эти перчатки были его «второй кожей», слоем, который позволял чувствовать инструменты, но защищал от нечистот внешнего мира.

– Ну что, красавица, посмотрим, как ты устроена, – негромко сказал он, глядя на главный корпус.

Его команда уже была там. Кирилл и двое лаборантов со штативами возились у центрального входа. – Андрей Сергеевич, тут всё хуже, чем на гугл-картах, – крикнул Кирилл, вытирая руки от рыжей пыли. – Перекрытия гуляют, подвал подтоплен. LiDAR может сбоить из-за пара, там тепло и дикая влажность.

– Поэтому мы здесь, Кир, – Андрей подошел к ним, неся основной кейс с лазерным сканером. – Ваша задача – внешний периметр. Я пойду внутрь, пройдусь по центральной оси и спущусь в подвалы. Мне нужна осевая линия здания. Если мы зафиксируем «позвоночник», остальное мясо нарастим в облаке.

Он вошел под своды портала. Внутри санаторий поражал масштабом упадка. Огромная лестница, когда-то устланная ковровыми дорожками, теперь была завалена кусками обвалившейся лепнины. С потолка свисали полосы дранки, похожие на обрывки бинтов на гигантском трупе.

Андрей установил штатив в центре вестибюля. Его лазерный сканер – прибор стоимостью в несколько миллионов – начал свое вращение. Невидимый глазу луч миллионы раз в секунду касался поверхностей: каждой трещины на пилястре, каждого пятна плесени, каждой щербины на паркете.

В голове Андрея эта сцена рисовалась в цифрах. Миллиарды точек. Информационное поле. Он закрыл глаза, слушая мерное гудение прибора. «Сила прикосновений», – всплыло в уме. Сканер «трогал» здание светом, переводя его разруху в упорядоченную таблицу координат. Это была высшая форма контроля – подчинить хаос распада цифровой вечности.

– Уровень один зафиксирован, – пробормотал Андрей, глядя на экран планшета. – Пойдем глубже.

Он начал спуск по боковой лестнице, ведущей в хозяйственные блоки. Свет здесь становился скудным, пыльным. Ступеньки под ногами ощущались подозрительно мягкими – бетон под слоем наносов превращался в подобие мха.

На каждом пролете он замирал. Он слышал капель где-то в глубине труб. Слышал шорох мусора под порывами ветра, гуляющего по пустым коридорам. Речушка словно сопротивлялась его оцифровке. Она была слишком органической в своем тлене. Плесень на стенах образовывала сложные узоры, напоминающие нейронные сети.

Андрей включил фонарь на шлеме. Мощный светодиодный луч разрезал темноту. Он увидел проход в технический подвал – там, согласно чертежам, находилась силовая установка и узел управления вентиляцией. Его интересовала геометрия этих помещений: если он поймет, как здание «дышало» раньше, он сможет смоделировать потоки воздуха для будущего проекта реконструкции.

– Посмотрим на твои потроха, – прошептал он, ступая в темноту подвала.

Он не чувствовал страха. Андрей верил в расчеты, в прочные ботинки и в свой фонарь. Но где-то в подкорке, на уровне того самого «блуждающего нерва», о котором говорила Виенна, начало нарастать беспокойство. Это было не психологическое чувство – это было физическое ощущение чужеродности среды. Воздух здесь был слишком тяжелым, перенасыщенным частицами пыли, которые, казалось, оседали на языке со вкусом железа.

Он сделал еще десять шагов по узкому коридору. Здесь LiDAR начал капризничать – зеркальная поверхность лужи на полу отражала луч, создавая артефакты в облаке точек. Андрей опустился на одно колено, чтобы подрегулировать угол сканирования.

Его перчатка коснулась сырой, холодной стены. Сквозь замшу он почувствовал, насколько здание живое в своей смерти. Кирпич был мокрым, слизистым.

В этот момент за его спиной, в темноте за углом технической ниши, раздался звук. Не капель. Не осыпающаяся штукатурка.

Это был шорох живой плоти о бетон. Быстрый, нервный, рваный ритм.

Андрей резко повернул голову, луч фонаря мазнул по обрывку ржавой трубы и уперся в старый мусоросборник. На мгновение ему показалось, что из темноты на него смотрят – не глаза, а само воплощение нелепого, дезориентированного ужаса.

– Кто здесь? – голос Андрея прозвучал слишком громко, разрушая хрупкое равновесие этого подземелья.

Тишина в ответ стала еще плотнее. Но система контроля уже выдала первый критический сигнал: «Вторжение». Андрей еще не знал, что его системный анализ в этот раз будет бессилен против той древней программы, которая только что пришла в движение в трех метрах от него.

Подвал «Речушки» жил по своим законам, далёким от архитектурной логики. Здесь, внизу, время не просто остановилось – оно закольцевалось, превратившись в тяжёлую взвесь из испарений и затхлости. Фонарь Андрея выхватывал из темноты фрагменты труб, обмотанных истлевшей стекловатой, которая в луче света казалась седой шерстью какого-то вымершего зверя.

Андрей поставил штатив. Лазерный сканер привычно загудел, запуская вращение зеркальной призмы. Но на этот раз звук был иным. В гулком, замкнутом пространстве подвала акустика была нарушена: звук не улетал в пустоту, а возвращался, разбиваясь о бетонные ниши, создавая хаотичные отражения.

Планшет в его руках моргнул. Программный интерфейс, обычно безупречный, выдал предупреждение: «Низкое качество сигнала. Помехи на линии сканирования».

– Ну же, не капризничай, – прошептал Андрей, касаясь экрана. Его палец в замшевой перчатке скользил по стеклу.

Он нахмурился. Что-то мешало лучу. В узком техническом коридоре, куда вела ржавая гермодверь, висела какая-то странная дымка. Андрей решил подойти ближе. Он шагнул за порог, чувствуя, как под подошвами дорогих треккинговых ботинок хрустит не то сухая извёстка, не то кости мелких грызунов.

Воздух здесь был еще плотнее. Он пах аммиаком и чем-то старым, органическим. Андрей поднял фонарь выше. Свет ударил в угол, где из-под потолка свисали кабели связи – его коллеги-связисты прошлого тянули их здесь десятилетия назад.

И тогда он увидел это.

В углу, зацепившись за обрывок старой оплетки, висело нечто бурое. Поначалу Андрей принял это за сгусток грязи или забытую ветошь, но существо пошевелилось. Кожаная ночница – маленькая летучая мышь, весом от силы в двадцать граммов. В свете диода её крылья казались сделанными из пересушенной бумаги, обтянутой вокруг острых костей.

Существо выглядело жалко. Оно не спало – оно находилось в состоянии странного, патологического напряжения. Его мордочка была влажной, рот приоткрыт, а крошечные глаза-бусины отражали свет фонаря с каким-то мутным, бессмысленным остервенением. Мышь издала тихий, дребезжащий звук, похожий на скрежет металла по стеклу.

Андрей, будучи человеком рациональным, испытал не страх, а брезгливое любопытство. Биологический маркер – если существо выглядит больным и не прячется при свете, значит, его внутренняя система навигации разрушена.

– Эй, бедолага, – сказал Андрей, сокращая дистанцию.

Ему нужно было убрать это препятствие. Зверёк висел прямо на осевой линии сканирования. Любое его движение создавало «шум» в облаке точек, превращая четкую стену в расплывчатое пятно.

Андрей протянул руку. Он действовал уверенно, как человек, привыкший управлять любой средой. На нем были плотные перчатки, рукава куртки затянуты – он чувствовал себя защищенным своей технологичной броней. Он просто хотел легонько подтолкнуть мышь в сторону, чтобы та перелетела в глубину подвала.

Всё произошло слишком быстро для человеческого восприятия, но для его мозга, привыкшего раскладывать процессы на микросекунды, это выглядело как замедленная съёмка.

Его пальцы коснулись существа. На мгновение он почувствовал под замшей перчатки нечто немыслимо горячее – температура тела больной мыши была запредельной. Мышь не улетела. Она среагировала не как животное, а как сжатая пружина, лишенная инстинкта самосохранения.

Резкий рывок. Мелькание перепончатых крыльев.

Андрей инстинктивно отдернул руку, но в этот момент существо совершило невозможное: оно буквально вгрызлось в край его указательного пальца. Укус не был глубоким – маленькие, острые зубы прошли сквозь швы на кончике замшевой перчатки, там, где соединялись слои материала.

Короткий укол. Почти незаметный. Как будто его ужалил комар или он случайно коснулся кончика иглы.

– Чёрт! – Андрей стряхнул зверька.

Мышь упала на бетонный пол, странно извиваясь. Она не пыталась уползти. Она просто лежала в луче его фонаря, дёргая лапами и издавая тот же ржавый скрежет, пока не затихла в какой-то неестественной, выгнутой позе.

Андрей стоял в тишине подвала, тяжело дыша. Его сердце билось ровно – его архитектура стрессоустойчивости пока справлялась. Он поднял руку к лицу и стащил перчатку.

На кончике указательного пальца выступила крошечная, не больше бисеринки, капля крови.

Это было нелепо. Он, элита Технопарка, человек, ворочающий миллионными бюджетами и строящий системы завтрашнего дня, стоит в вонючем подвале заброшенного санатория и смотрит на царапину, нанесенную какой-то помирающей летучей мышью.

– Бред, – прошептал он.

Андрей достал из кармана антисептик – он всегда носил его с собой в таких поездках. Он щедро залил палец прозрачной жидкостью. Спирт обжег крохотную ранку, и это физическое ощущение вернуло ему чувство контроля. Ранка была настолько мала, что спустя десять секунд он уже с трудом мог её найти.

Он посмотрел на дохлую мышь. «Просто природа, – подумал он. – Дикая, глупая, умирающая природа».

Он снова надел перчатку. Планшет на штативе успокаивающе мигнул: «Помехи устранены. Сканирование продолжается».

Для Андрея инцидент был исчерпан. Система восстановила работу. Он потратил на это ровно две минуты сорок пять секунд – ничтожная погрешность в его графике.

Он не знал, что за эти две минуты миллионы крошечных, похожих на пули вирионов – биологический код, отточенный миллионами лет эволюции – уже нашли ацетилхолиновые рецепторы в его мышечных клетках. Что они, как крошечные диверсанты в ночном порту, начали искать входы в периферические нервные окончания.

Код начал загрузку. Бесшумную. Неотвратимую.

Андрей закончил сканирование коридора, сложил штатив и пошел к выходу. Поднимаясь по лестнице из подвала на свет весеннего дня, он чувствовал себя победителем. Речушка была оцифрована. Он победил её хаос своим светом и своим вниманием.

Выйдя на свежий воздух, он с удовольствием вдохнул запах хвои, который здесь, у поверхности, снова напоминал ему о доме и об Академгородке. Палец под перчаткой немного зудел – то ли от спирта, то ли от замши, – но Андрей уже выбросил этот эпизод из головы.

Ему предстояло ещё много работы. И вечером он обещал Марине послушать ту самую запись Лены Виенны до конца.

– Как успехи, Андрей Сергеевич? – Кирилл подошёл к нему, щурясь от солнца. – Всё по плану, Кир. Центральный узел зафиксирован. Можем сворачиваться. Здесь больше делать нечего.

Андрей подошел к машине, чувствуя приятную усталость профессионала. Он нажал на кнопку брелока, и его автомобиль ответил дружелюбным писком. В этом мире технологий, структуры и логики всё было на своих местах.

Он захлопнул дверь, отрезая себя от сырости Речушки. Навигатор привычно высветил путь домой: 34 минуты до Академгородка.

Он не подозревал, что его персональное время теперь отсчитывается иначе – в миллиметрах за сутки. 24 миллиметра. Такова скорость восхождения смерти по его нервным волокнам.

Обратный путь в Академгородок казался Андрею переходом через фильтр очистки. Чем ближе он подъезжал к институтам, тем ярче становился свет, тем четче – линии дорожной разметки. Он ехал в своем герметичном коконе из кожи и стали, слушая, как двигатель ровно перебирает обороты.

На сиденье рядом лежал планшет с терабайтами «облака точек». Теперь Речушка была не опасным рушащимся монстром, а послушным цифровым архивом. Он победил её, запер в таблицу, и это чувство возвращало ему душевное равновесие.

Указательный палец на правой руке слегка саднило. Это не была боль в привычном понимании, скорее – назойливый шум в канале связи. Словно палец непрерывно посылал отчет: «Внимание, зафиксировано постороннее воздействие на слой эпидермиса».

Андрей бросил взгляд на руку. Царапина была практически невидимой, спирт подсушил кожу вокруг ранки. Он вспомнил утренний диалог о книге Владиславы Артемьевой. Улыбнулся. Ему вдруг захотелось открыть её и найти точное определение того, что он сейчас чувствовал.

«Сила прикосновений» лежала дома на тумбочке, как своего рода оракул. Андрей припарковал машину во дворе, окруженном соснами. Здесь воздух был другим – стерильным, успокаивающим.

Поднимаясь в квартиру, он зашел в ванную и еще раз, на всякий случай, вымыл руки с двойной порцией дегтярного мыла. Запах дегтя – резкий, природный, почти медицинский – перекрыл в его сознании запах подвальной сырости.

– Ну как съездил? Живой? – Марина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.

– Живой. И почти не запачкался, – Андрей подошел к ней и обнял, на мгновение зарываясь лицом в её волосы. Сейчас он остро нуждался в этом «сбросе статики». – Речушка – это черная дыра. Но я выкачал из нее всё, что нужно.

– Ты выглядишь напряженным, – Марина отстранилась и внимательно посмотрела на него. – Покажи руки. Обещал же, что будешь осторожен.

Андрей помедлил долю секунды. Его аналитический ум оценивал риски: если он расскажет про мышь, Марина начнет паниковать, потащит его в больницу, он потеряет завтрашний день на бессмысленные анализы и очереди. «Система не нуждается в избыточном вмешательстве при минимальном сбое», – решил он.

– Всё в порядке, Марина. Пару раз зацепился за штукатурку, мелочи.

Он спрятал руки в карманы куртки. Ложь была незначительной, технологической – как маскировка незначительного бага в интерфейсе, который не влияет на функциональность всей программы.

– Давай слушать Лену Виенну, – предложил он, чтобы перевести тему. – Тот трек, который про сосредоточение на теле. После подвалов мне нужно… пересобраться.

Они устроились в гостиной. В этот раз звук «Музыки для обниманий» ощущался иначе. Вибрации низких частот, которые обычно его убаюкивали, теперь вызывали легкое покалывание в правой руке. Каждый раз, когда музыкальный паттерн пульсировал, кончик его пальца отзывался синхронно.

Тем временем, глубоко внутри его тела, скрытый от самого современного медицинского сканера, происходил процесс, который был совсем не «доброй тактильностью».

Вирионы вируса, те самые маленькие, смертоносные «пули» в оболочке из липидов, уже не просто плавали в месте укуса. Они использовали ацетилхолиновые рецепторы Андрея – те самые химические «двери», через которые его мозг управлял его телом – как точки доступа. Вирус подобрал ключи.

С точки зрения молекулярной биологии это было красиво. Вирусные частицы захватывали транспортные белки внутри нервных клеток. Они «оседлали» белки-моторы – динеины, которые обычно возят полезные вещества от периферии к центру клетки.

Это было движение по высокоскоростной магистрали. Без остановок. Без опознавательных знаков для иммунной системы.

Сегодня вирус прошел первые пять миллиметров его нервного волокна. Андрей пил чай с лимоном, слушал Лену Виенну и чувствовал себя хозяином судьбы. Его мозг, вершина эволюции, еще не подозревал, что по его собственным линиям электропередач уже летит чужеродный код, цель которого – полная перезагрузка системы. И что «стоп-крана» у этой системы нет.

– О чем ты думаешь? – тихо спросила Марина, заметив, что он слишком долго смотрит на одну точку на стене.

– О точности, – ответил Андрей. – О том, как важно не пропускать ошибки на раннем этапе.

Он крепко сжал её ладонь своей правой рукой. Кожа Марины была прохладной. Его ладонь – слишком горячей.

Это был первый незаметный симптом, но для Андрея он стал лишь очередным фактом приятного вечернего тепла. Система была еще стабильна. Но её таймер уже начал обратный отсчет.

Нулевая стадия

Андрей лежал, глядя на то, как пылинки танцуют в луче света, и ощущал своё тело как безупречный механизм. После поездки в Речушку прошло двое суток, и за это время его организм, казалось, совершил полный цикл обновления. Тот микроскопический инцидент в подвале – нелепая летучая мышь, острый укол зубов, паника секундного свойства – теперь казался Андрею досадным помеховым шумом, который он успешно отфильтровал. Он поднял правую руку и посмотрел на указательный палец. Кожа была абсолютно гладкой. Розовое пятно исчезло, не оставив даже намёка на шрам. «Регенерация по высшему классу», – подумал он с мимолётным удовлетворением.

Его взгляд упал на простыни. Он остро и почти болезненно наслаждался их текстурой – это был стопроцентный длинноволокнистый хлопок плотного плетения. Андрей чувствовал этот танец: прохлада ткани, её сопротивление, едва уловимый аромат свежести. Он ощущал себя творцом, который сам выбрал каждую деталь своего окружения, и теперь это окружение отвечало ему взаимностью.

На кухне его ждала Марина. Она стояла у окна в длинной шёлковой рубашке, и её фигура в контровом свете казалась вырезанной из тёмной бумаги. – Доброе утро, – сказала она, не оборачиваясь, лишь по движению воздуха угадав его присутствие. – Ты сегодня какой-то… особенно тихий. Обычно в тебе слышна работа кулеров, а сегодня – полная тишина.

– Режим энергосбережения в ожидании большого пуска, – отозвался Андрей, подходя к ней сзади и обнимая за плечи. Контраст текстур был его наркотиком: грубая хлопковая ткань его пижамы против холодного, текучего шёлка её рубашки, а под этим шёлком – тёплая, живая кожа, пульсирующая жизнью. Это было самое сильное «тактильное событие» дня. Андрей закрыл глаза, впитывая этот момент. Он был на вершине контроля. Он владел информацией, он владел ресурсами, он владел своим телом.

В этот самый миг, пока он наслаждался близостью, глубоко в его правом предплечье происходила тихая революция. Миллионы вирусных копий уже не плавали в межклеточном пространстве – они осели в аксонах нервов, отвечающих за чувствительность и движение. Вирусные капсиды, эти идеальные белковые пули, двигались внутри нервного волокна, используя динеиновые моторы клетки. Они поднимались вверх со скоростью двенадцати миллиметров в сутки. Пятьсот микрометров в час. Почти незаметный, но неумолимый марш смерти по нейронным магистралям. Код вируса не нуждался в уведомлениях. Он просто исполнялся.

Андрей взял чашку чая, но прежде чем сделать глоток, его взгляд снова упал на «Силу прикосновений», лежавшую на краю стола. Он бережно перевернул страницу, на которой остановился вчера ночью.

– Слушай, Марина, – он поднял глаза на жену. – Я тут вчера дочитал главу о влиянии тактильности на автономную нервную систему. Удивительно, как Артемьева связывает кожные рецепторы с внутренними органами. Там целый раздел посвящен тому, как нежные прикосновения снижают уровень кортизола и помогают в лечении СРК.

Марина замерла с чайником в руке. Тема синдрома раздраженного кишечника была для неё «тихим проклятием» последних лет – следствием бесконечных дедлайнов и ландшафтных проектов.

– Серьезно? Про СРК? – она недоверчиво прищурилась. – Я два раза её читала, как я могла это пропустить? Я думала, там больше про психологию, про нежность, про… ну, метафизику контакта.

Андрей иронично усмехнулся, постукивая длинным пальцем по строчкам книги.

– Это потому, что ты ищешь в тексте чувства, а я – алгоритм. Она там пишет: мозг, лишенный правильных сигналов от рецепторов, начинает терять калибровку внутренних систем. В какой-то момент, если тело не получает подтверждения реальности через касания, мозг начинает имитировать реальность, создавая своего рода сенсорные галлюцинации. В моей сфере это называется «синтетическими данными». Если входящего сигнала нет – система генерирует шум, чтобы заполнить пустоту.

Марина подошла ближе, заглядывая в книгу через его плечо. – И правда… Она говорила о тактильной депривации, приводящей к психосоматическим болезням. Боже, Андрей, ты единственный человек, который может найти рецепт от моего живота в книге по философии чувств.

– Это значит, – он притянул её к себе, чувствуя под пальцами тонкий шёлк её рубашки и то самое, уже пугающе острое тепло её тела, – что нам стоит быть более тактильными. Чисто в медицинских целях. Тебе – для снижения стресса, мне – чтобы моя «операционка» не начала выдавать синтетический мусор вместо реальности.

Марина засмеялась, прижимаясь к нему. – Какой же ты дурында со своими терминами, Воронцов. Но спасибо. Надо будет перечитать внимательнее. Артемьева всё-таки глубже, чем кажется на первый взгляд, да?

– Оболочка всегда обманчива, – Андрей поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос. – Важна структура, которая под ней.

Он выпустил её из объятий, не подозревая, насколько пророческими были его слова о галлюцинациях. Вирус внутри него уже готовил свои «синтетические данные». Его нервные окончания, пораженные белками бешенства, вот-вот должны были начать транслировать в мозг чудовищный, искаженный шум, который его разум, обученный структурировать хаос, сначала примет за новую, более высокую форму реальности.

Предложение Андрея «стать более тактильными» теперь висело в воздухе как горькая, невидимая ловушка. Ибо скоро любое его касание к Марине, любое подтверждение того, что они реальны, станет для него физической детонацией, разрушающей последние связи с миром разума.

– Ты слишком много думаешь о данных, Андрей, – Марина коснулась его плеча. – Иногда прикосновение – это просто прикосновение. Без слоев логики.

Он накрыл её руку своей. Кожа была тёплой, почти горячей. И снова – этот электрический разряд, это мимолётное, но мощное усиление чувствительности. Ему на мгновение показалось, что он чувствует пульсацию её капилляров.

«Слишком остро», – пронеслось в голове, но он тут же задвинул это ощущение в архив.

В этот самый час вирус бешенства, преодолевший первый крупный узел периферической нервной системы, уже находился на магистральном пути к спинному мозгу. Вирионы использовали ретроградный транспорт внутри аксонов со скоростью около миллиметра в час. Это был тихий, методичный захват «информационных линий» организма. Пока Андрей анализировал структуру заброшенных колонн в «Речушке», вирус анализировал структуру его собственных нервных окончаний. Каждая синаптическая щель была для него открытыми воротами, каждый нейрон – серверной, которую нужно было взломать.

Ирония заключалась в том, что на этой стадии вирус вызывает состояние, похожее на гиперстимуляцию. Андрей чувствовал себя «заряженным» именно потому, что вирус начал изменять электролитный баланс в его клетках, подстегивая проводимость нервных путей. Он принимал начало разрушения за эволюцию.

– Ладно, – сказал Андрей, отставляя чай. – Пора в «Гуси». У меня сегодня встреча с инвесторами проекта ревитализации. Нужно показать им, что «Речушка» может снова стать центром силы.

– Обещай, что не будешь там перенапрягаться, – Марина смотрела на него с легкой тревогой, которую она сама не могла объяснить. – У тебя глаза… слишком яркие сегодня. Как будто ты выпил ведро кофе.

– Это драйв, Марина. Чистый творческий драйв.

Он вышел из дома, и весенний воздух Академгородка ударил ему в ноздри сотнями запахов – влажной хвои, бензина, прелых листьев и чей-то дорогой парфюмерии. Раньше он не различал их в такой палитре. Мир словно выкрутил регуляторы «насыщенность» и «контраст» на максимум.

Сев в машину, Андрей снова включил музыку Lena Vienna. Звук обрушился на него лавиной. Вибрации сабвуфера отдавались в позвоночнике так отчетливо, что он на мгновение потерял ориентацию в пространстве. Он прибавил громкость. Ему хотелось больше этого «тактильного звука», больше ощущений.

Машина плавно тронулась. Дорога до Технопарка казалась ему коротким полетом через цифровую матрицу. Всё было на своих местах. Всё подчинялось его воле. Он чувствовал себя абсолютно живым. Самым живым в этом тихом, сонном городке ученых.

Он не знал, что «Нулевая стадия» – это всего лишь штиль перед биологическим штормом, который не оставит камня на камне от его структуры. Что это чувство могущества – лишь последний подарок умирающей нервной системы.

Технопарк в этот день казался Андрею декорацией к фильму о безупречном будущем. Оранжевое стекло башен «Гусей» отражало небо с такой резкостью, что линии казались прочерченными лазером. Андрей шел по холлу, и его шаги по полированному граниту отдавались в ушах сухим, четким ритмом.

Он чувствовал себя необычайно легким. Каждое движение – поворот головы, нажатие кнопки лифта, даже простое моргание – приносило странное, почти физическое удовольствие. В своей книге Владислава Артемьева писала о том, насколько критична сенсорная наполненность для правильной работы всех систем организма, от иммунитета до психики. Андрей думал об этом, глядя на свое отражение в зеркальной стене лифта. «Мы – существа, рожденные для контакта, – размышлял он. – Но мы заменили контакт симулякрами. Возможно, мой нынешний подъем – это просто запоздалый ответ системы на качественный отдых и правильные сенсорные стимулы последних дней».

Он зашел в конференц-зал. Инвесторы и ведущие инженеры уже ждали его.

– Андрей Сергеевич, мы посмотрели превью облака точек, – начал один из партнеров. – Детализация впечатляет. Но есть вопрос по срокам обработки подвальных помещений. Там же хаос. Как вы планируете структурировать эти руины?

Андрей подошел к экрану. В этот момент он ощутил, что свет проектора кажется ему избыточным – слишком ярким, слишком «белым». На мгновение в глазах мелькнула острая вспышка, но он тут же взял себя в руки.

– Хаоса не существует, – спокойно ответил он, и его голос прозвучал удивительно резонирующе, заставив присутствующих примолкнуть. – Есть только недостаточный уровень анализа. То, что вы называете руинами «Речушки», для системы является лишь набором координат. Я настроил алгоритм так, что он восстанавливает геометрию стен по уцелевшим фрагментам. Мы не просто оцифровали здание. Мы сняли его «тактильный отпечаток».

Он говорил долго, вдохновенно, и коллеги смотрели на него с невольным восхищением. В его логике не было ни единого шва. Мозг Андрея сейчас работал в режиме гиперпроводимости. Он связывал разрозненные данные в стройные теории быстрее, чем когда-либо.

Ни один из врачей – даже лучших в Кольцово – на этой стадии не обнаружил бы в нем ничего странного. Но если бы кто-то мог заглянуть под оболочку его периферических нервов, он увидел бы пугающую картину. Вирус уже не просто «ехал» по нервам – он начал свою тихую интеграцию. Он не разрушал клетки – пока нет. Он заставлял их работать интенсивнее. Нейроны под воздействием вируса начинают посылать импульсы с повышенной частотой. Это и есть та самая ложная «сверхсила», которую чувствует зараженный в последние мирные дни. Организм буквально горит ярче перед тем, как погаснуть.

Завершив встречу, Андрей почувствовал не усталость, а какой-то зудящий, электрический азарт. Он решил пройтись по Технопарку пешком, вместо того чтобы сразу сесть в машину.

На открытой террасе между башнями дул весенний ветер. Андрей замер. Ощущение воздуха на лице стало почти невыносимо детальным. Он чувствовал каждое движение молекул, холодную влажность потока, мельчайшие частицы пыльцы. В книге «Сила прикосновений» много внимания уделялось тому, как современный мир погружает нас в тактильную депривацию – мы не чувствуем ветра, мы не чувствуем текстур, мы живем в пластиковых коконах. И Андрей, наслаждаясь этим острым приливом чувств, думал: «Владислава права. Мы слепы и глухи в своей безопасности. Нужно просто позволить себе ощущать мир на полной громкости».

Он заехал в кафе – популярное место среди ученых Академа. За соседним столиком обсуждали потепление климата в Новосибирске и чем это нам в дальнейшем грозит. Андрей прислушивался, и его слух тоже казался ему сверхъестественно чутким – он различал звон чайной ложечки о блюдце на другом конце зала как удар колокола.

«Надо будет купить Марине новый аудио-комплекс, – отметил он про себя. – Качество звука сейчас критически важно».

Он вернулся домой, когда солнце уже начало садиться за соснами, окрашивая лес в багровые и золотые тона. Марина была в саду – она подрезала какие-то кусты, и её движения в вечернем свете казались Андрею танцем.

– Ты сегодня светишься, – сказала она, встречая его у порога. Она потянулась, чтобы поцеловать его, и Андрей на секунду отшатнулся. Это был первый микро-звонок. Импульс от её касания к его щеке показался ему слишком резким, почти как обжегший кожу ток. Но он тут же улыбнулся и обнял её в ответ, гася это чувство.

– Удачный день, Марина. Я чувствую, что мы на пороге чего-то по-настоящему масштабного. У меня такое ощущение, что я наконец-то вижу мир таким, какой он есть – во всей его сложности и взаимосвязанности.

Вечером они сидели в тишине. Андрей не хотел включать свет – даже мягкий свет лампы казался ему теперь излишне агрессивным. Они слушали, как за окном шумит лес. Внутри него уже затихала Нулевая стадия.

Вирус вошел в дорсальные корешки спинного мозга. Он достиг «главного сервера» организма. Путь наверх, к стволу головного мозга, к лимбической системе, теперь был открыт и свободен. Пакеты данных со смертью были загружены на 80%.

– Завтра будет еще лучший день, – прошептал Андрей, засыпая.

Он спал глубоко, но его сон уже был наполнен странными, фрактальными узорами, которые его мозг пытался интерпретировать как программный код, не понимая, что это – шум распадающейся операционной системы.

Завтра он проснется в другой реальности. Мир Нулевой стадии, мир безупречного порядка и контроля, остался в прошлом.

Впереди было Трение Реальности.

Трение реальности

Первое системное предупреждение пришло не в виде боли, а в виде нарушения текстуры. Прошло ровно двенадцать дней после поездки в «Речушку». Это был обычный четверг, один из тех прозрачных весенних дней в Академгородке, когда воздух кажется настолько разреженным и чистым, что мысли должны летать в нём беспрепятственно, как пакеты данных по оптоволокну.

Андрей сидел за своим дубовым столом, работая над финальным рендерингом модели санатория. Его правая рука привычно лежала на мыши, левая – на клавиатуре. И именно в этот момент он почувствовал трение.

Сначала он подумал, что под подушечку указательного пальца попала соринка или мелкая фракция пыли. Он машинально провел пальцем по поверхности мыши, но ощущение не исчезло. Это не был зуд. Это было странное, электрическое чувство «несоответствия». Словно поверхность манипулятора, которую он до этого считал идеально гладкой, внезапно покрылась микроскопическими иглами. Сигнал от кожи в мозг шел с искажением, словно в канал связи подмешали белый шум.

Андрей поднял руку и внимательно осмотрел указательный палец. Ничего. Идеально чистая, здоровая кожа. Но как только он снова коснулся стола, ощущение повторилось. Теперь оно начало подниматься выше, к суставам. Это было похоже на то, как если бы по нервам пропустили слабый переменный ток.

«Фантомная гиперчувствительность», – поставил он диагноз сам себе. Андрей решил, что он просто перегрузил свои «входящие порты» работой над детализированной моделью «Речушки».

Он встал, чтобы сделать перерыв, и тут же заметил ещё одну странность. Звук его собственных шагов показался ему неоправданно громким. Мягкое соприкосновение домашних туфель с паркетом отозвалось в ушах сухим, колючим щелчком.

Мир вокруг словно стал «шершавым». Это и было то самое Трение Реальности – момент, когда интерфейс между его разумом и физическим пространством начал давать сбои.

– Андрей, ты идёшь обедать? – голос Марины из кухни прозвучал неожиданно резко. Обычно он воспринимал её голос как обволакивающий, тёплый поток, но сейчас звуковые волны словно физически толкнули его в барабанные перепонки.

– Да, сейчас, – ответил он, стараясь не выказать раздражения. Раздражение было новой, незнакомой эмоцией. В системе его личности гнев всегда считался неэффективным расходом ресурсов, но сегодня он ощущал, как внутри нарастает какое-то беспричинное, горячее напряжение.

В это же самое время, под его кожей, за завесой из мышц и фасций, происходило событие фундаментального масштаба. Код вируса бешенства успешно завершил транзит по периферии. Вирионы достигли дорсальных корешков спинного мозга – это были входные шлюзы «центрального процессора».

Биологически это выглядело как захват стратегического узла. Вирус внедрился в тела нейронов ганглиев спинного мозга. Он не просто присутствовал – он начал масштабную переконфигурацию клетки. Вместо того чтобы синтезировать нейромедиаторы для нормальной связи, нейрон по приказу вирусного РНК начал штамповать копии белка «динеина», превращая всё внутреннее пространство клетки в бесконечную конвейерную ленту.

Микроскопический хаос отражался в макромире Андрея как странное «дребезжание» чувств. Группы нейронов, пораженные вирусом, начали посылать в мозг ложные сигналы боли и дискомфорта – это была парестезия, классический признак входа болезни в активную фазу. Но Андрей, ослепленный своим интеллектом и верой в контроль, интерпретировал это как «напряжение архитектора».

Он вошел на кухню. Свет, падающий на стол через сосны, показался ему слепящим. Он зажмурился.

– Тебе плохо? – Марина сразу почувствовала неладное. Её тактильная интуиция, отточенная книгами Артемьевой, сработала мгновенно. Она подошла и положила ладонь ему на предплечье.

Прикосновение обожгло его. Это не было жаром – это было ощущение слишком сильного контакта. Словно она коснулась не кожи, а обнаженного нерва. Андрей непроизвольно дернул рукой.

– Просто… голова тяжелая, – выдавил он. – Солнце сегодня какое-то ядовитое. Ты замечала, как изменился спектр?

Марина нахмурилась. Она смотрела на него так, словно видела в его глазах программную ошибку, которую она не знает, как исправить. – Спектр? Андрей, обычный солнечный день. Сходи приляг, может, у тебя давление? Давай я тебе голову помассирую, как вчера обсуждали – тактильная разгрузка…

– Не надо, – отрезал он быстрее, чем успел подумать. – Не прикасайся сейчас ко мне, ладно? Мне нужно просто… снизить уровень сигнала. Уйти в безопасный режим.

Марина обиженно отступила. Андрей видел, как на её лице отразилась боль от его резкости, но он не мог заставить себя извиниться. Внутри него уже начиналась «информационная буря». Чувство «трения» распространялось по всему телу. Одежда казалась наждачной бумагой, воздух – плотным и тяжелым киселем.

Он пошел в спальню, задернул шторы, погружая комнату в сумрак. Тишина Академгородка теперь не казалась ему архитектурной – она казалась давящей, напряженной, беременной каким-то страшным звуком.

Андрей лег на кровать. Ему казалось, что он слышит, как кровь шумит в его сосудах. Тик-тик-тик. Биологические часы ускорялись.

Вирус в этот момент совершил финальный бросок – он вошел в ствол головного мозга. Путь к лимбической системе – зоне чувств, страха и агрессии – был преодолен. Дебаггинг был официально невозможен. Система начала разрушать саму себя, думая, что пытается адаптироваться к сверхмощному внешнему стимулу.

Андрей лежал в темноте, а по его коже бегал тот самый зуд – первый привет от нелепой мыши из «Речушки», который он по-прежнему принимал за обычное переутомление великого ума.

Послеобеденное время в Технопарке обычно было самым продуктивным, но сегодня пространство внутри «Гусей» казалось Андрею наэлектризованным. Он сидел в своём кабинете, уставившись в монитор, но вместо привычного комфорта от работы с данными ощущал нарастающее давление в висках. Каждое мерцание экрана, каждая микроскопическая задержка курсора отзывались в его теле как физический толчок.

– Андрей Сергеевич, мы получили ответ от инвесторов по «Речушке», – в дверях появился Кирилл. – Они хотят дополнить модель акустическими характеристиками залов…

– Хватит! – Андрей почти выкрикнул это слово. Он сам удивился резкости своего голоса, который прозвучал как лязг металла.

Кирилл замер, не решаясь войти. – Что-то не так?

Андрей потер переносицу. Ему казалось, что лампы дневного света над головой не просто светят, а гудят с частотой, пронзающей череп. – Просто… слишком много звуков, Кирилл. Закрой дверь. Снаружи. И попроси всех не шуметь. Я пытаюсь поймать ошибку в расчётах.

Когда дверь закрылась, Андрей откинулся в кресле. Его кожа под рубашкой горела. Он расстегнул воротник, но легче не стало. Ему отчаянно хотелось «заземлиться», коснуться чего-то прохладного и стабильного, но как только его ладони коснулись полированного дерева стола, по ним пробежал разряд, от которого пальцы судорожно подогнулись.

Это было тотальное предательство интерфейса. Система «Андрей Воронцов», всегда гордившаяся своей пропускной способностью, теперь захлёбывалась от входящего трафика. Любой стимул – дуновение воздуха от вентилятора, тиканье часов, свет – превращался в атаку.

В это время на микроуровне, в самом центре его существа, разворачивалась финальная фаза экспансии. Вирус бешенства не просто размножался. Он достиг коры головного мозга и гиппокампа. Но самой страшной его целью стал ствол мозга – отдел, контролирующий базовые функции: дыхание, глотание, реакцию на свет.

Вирионы облепили нейроны, словно саранча – колосья. Белки вируса перехватили управление ионными каналами. Калий и натрий больше не подчинялись нуждам организма – они стали частью чужого алгоритма. Возбуждение передавалось от клетки к клетке лавинообразно, без пауз, без торможения. Тело Андрея вошло в режим экстремального разгона, который мозг пока еще пытался маскировать под «интеллектуальный азарт» или «нервное истощение».

Он встал и подошёл к окну, надеясь, что вид соснового леса Академгородка его успокоит. Но даже зелень хвои сегодня казалась агрессивно-яркой.

В углу рабочего стола лежала всё та же флешка – стеклянный кристалл Лены Виенны. Андрей потянулся к нему, движимый инстинктивной потребностью включить музыку, которую Марина называла «обнимающей». Если тактильность кожи была нарушена, может быть, «тактильность звука» сможет восстановить баланс?

Он дрожащими пальцами вставил флешку. Музыка наполнила кабинет.

В первые секунды низкие частоты действительно сработали как анестезия. Глубокие, обволакивающие звуки Виенны были сконструированы так, чтобы резонировать с ритмами тела. Андрей прикрыл глаза. В этом был парадокс: теории Артемьевой, воплощённые в звуковых ландшафтах её альтер-эго, были рассчитаны на лечение, на возвращение человека к истокам чувствования. Но сейчас эта «звуковая нежность» вступила в резонанс с его аномально взвинченными нервами.

То, что должно было убаюкивать, начало его взрывать.

Вибрация баса, обычно едва ощутимая кожей, стала восприниматься им как удары кувалды по оголённому спинному мозгу. Каждый «так» мелодии вызывал у него непроизвольный тик в плече. Звук Виенны – её музыка близости – превратился для Андрея в инструмент физического давления. Ему казалось, что воздух в комнате стал плотным, как бетон, и этот бетон пытается его раздавить.

Он смахнул флешку со стола. Звук оборвался с резким щелчком, который полоснул его по слуху, словно бритва.

В кабинете воцарилась тишина, но она была еще страшнее. В ней он отчетливо слышал бешеный ритм своего сердца – 110 ударов в минуту в состоянии покоя. Его вегетативная нервная система пошла в разнос.

«Ошибка дескриптора. Несовместимость устройств», – мелькнуло в голове, по привычке выдающей айтишные метафоры.

Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Странное ощущение: вроде бы сухость, но одновременно и избыток вязкой слюны. Он сглотнул. Движение горла было не плавным, а рваным, как если бы мышцы на мгновение забыли, как работать вместе.

«Переработал. Просто переработал. Нужно уйти отсюда. В Речушке я подцепил какую-то инфекцию. Плесень. Споры грибка. Это аллергия на плесень», – он лихорадочно выстраивал линию психологической защиты, вытесняя мысль о той нелепой мыши на периферию сознания.

Он собрал вещи, двигаясь резко и неэстетично – в противовес своему обычному спокойному стилю. В лифте Технопарка он прижался лбом к холодному металлу. Металл обжёг его холодом, и это на секунду принесло ясность.

– Вы в порядке, Андрей? – спросила коллега, зашедшая на пятом этаже. Он не ответил. Он просто смотрел на её руку, лежащую на поручне – кожаная сумка, небрежный жест. Ему хотелось закричать: «Не шевелись! От твоего движения больно моему зрению!».

Он вылетел из здания, сел в машину и рванул с места, нарушая тишину Академа визгом шин. Ему нужно было домой. К Марине. Туда, где безопасно. Где сосны и книги должны были защитить его от того, что мир стал «шершавым».

Он ещё не осознавал, что «безопасных мест» больше не существует. Весь его мир превратился в территорию трения. Каждая молекула кислорода, которой он дышал, теперь вступала в конфликт с его пораженной нервной системой.

Его «операционная система» начала разрушаться, не успев даже выдать финальный отчет о сбое.

Разгон процессора

На следующее утро Андрей проснулся не от шороха сосен, а от мощного внутреннего толчка, словно его нервная система получила прямой разряд от мощного аккумулятора. Состояние «трения», мучившее его накануне, не исчезло бесследно, но странным образом трансформировалось. Чувствительность больше не причиняла боли; она превратилась в сверхпроводимость.

Он соскочил с кровати – движение было таким стремительным, что он едва не потерял равновесие. Мышцы звенели. Он ощущал каждый пучок волокон, каждую связку, словно его тело превратилось в идеально настроенный струнный инструмент. Андрей подошел к окну и замер. Солнце, поднимавшееся над Академгородком, заливало комнату таким ярким светом, что цвета казались не просто насыщенными – они кричали. Зелень сосен за стеклом приобрела изумрудную, фрактальную четкость. Он видел каждую ворсинку на занавеске, каждую пылинку в луче света, и его мозг обрабатывал эту лавину информации с пугающей легкостью.

«Вот оно, – подумал Андрей, и эта мысль отозвалась в нем сладким электрическим ознобом. – Интеллектуальный пик. Предел калибровки».

На микроуровне, скрытом под куполом черепной коробки, происходила катастрофическая имитация эволюции. Вирус бешенства захватил лимбическую систему и теперь методично «выкручивал» настройки гиппокампа и миндалевидного тела на максимум. Биологически это напоминало короткое замыкание в цепях управления эмоциями и вниманием. Вирионы блокировали ингибиторы – естественные «тормоза» мозга. Ацетилхолин и дофамин выбрасывались в синаптические щели в дозах, граничащих с летальными. Организм Андрея работал в режиме критического перегрева, но из-за нарушения обратной связи мозг интерпретировал этот хаос как состояние божественного озарения. Это был классический разгон – повышение тактовой частоты перед тем, как материнская плата начнет плавиться.