# Портал в её сердце

Егор Филиппов

Аделина привыкла решать задачи: сложные уравнения, дефицит времени, забота о семье. Но главная головоломка начинается, когда в её жизни появляются двое. Один красивый и пугающе настойчивый коллега, который смотрит так, будто видит её насквозь. Второй строгий преподаватель, чьё равнодушие внезапно сменяется странной, пугающей заботой.

Вскоре Аделина узнает правду: её мир лишь ширма для древней войны между светом и тьмой. А её собственная душа главный приз в игре, правил которой она не знает.

Кому верить, когда враг умеет быть неотразимым, а спаситель скрывает больше, чем говорит? И что останется от упорядоченного мира инженера, когда в нём воцарится магия?

## АКТ 1

### Глава 1. Тройка, кексы и ледяные глаза

Тройка.

Красная, жирная, беспощадная, она красовалась в электронной зачётке на экране телефона, пока Аделина вприпрыжку спускалась по мокрым ступеням главного корпуса института. Дождь только что закончился, оставив после себя ноябрьскую слякоть и ощущение промозглой тоски. Но эта цифра, казалось, горела ярче любой неоновой вывески.

«Поверхностный анализ, Герасимова. Острый ум – не синоним глубины понимания. Исправить.»

Голос Дмитрия Орлова, преподавателя философии, низкий и бескомпромиссный, звучал у неё в голове, заглушая даже шум Садового кольца. Она почти бежала, на ходу застёгивая неудобный, но тёплый пуховик поверх формы кафе «Корица» – белая блузка и чёрный жилет. Рыжие волосы, выбившиеся из хвоста, лезли в глаза, заставляя постоянно щуриться. Веснушки поблекли на красном от холода лице.

«Исправить. Легко сказать. Когда исправлять? Между дифференциальными уравнениями и сменой? Между звонком маме и проверкой уроков у брата?»

Мысленно она уже составляла список: купить лекарства, заскочить домой, отдать маме часть денег, наскоро перекусить и – бежать на смену. Вечность в метро. Её жизнь давно напоминала сложное инженерное уравнение, где все переменные – время, деньги, силы – стремились к нулю.

Кафе «Корица» пряталось в арке старого дома недалеко от Чистых прудов. Уютное заведение с запахом корицы, имбиря и дорогого кофе. Аделина ворвалась внутрь, едва не сбив с ног пару влюблённых студентов.

– Жива! – крикнула она в сторону барной стойки, сбрасывая пуховик за угол и мгновенно оказываясь на маленькой кухне.

– Уже начала паниковать, – без эмоций ответила Лена, высокая брюнетка с идельным макияжем, разбирающая посудомойку. – Тесто в холодильнике. Крем тоже. Клиенты уже спрашивают про праздничные капкейки.

– Пятнадцать минут, – выдохнула Аделина, уже моя руки и включая духовку.

Её мир сузился до миксеров, кондитерских мешков и таймера на телефоне. Здесь царил порядок. Точные пропорции, конкретные температуры, предсказуемый результат. В отличие от философии, где какой-то Орлов мог влепить тройку только за то, что у неё не было времени копаться в «экзистенциальных безднах Камю». Она взбивала заварной крем, яростно думая о его каменном лице, густых бровях и взгляде, который видел не ответ, а саму суть её усталости. «Острый ум». Да, спасибо, кэп.

Ловкими, привычными движениями она наполнила два противня бумажными формочками, выдавила на каждую идеальную шапку ванильного крема, посыпала их золотистыми блёстками и тёртой апельсиновой цедрой.

– Красота, – проворчала Лена, заглянув на кухню. – Выкладывай, я ставлю на витрину. И смени блузку, на тебе вся мука осталась.

Аделина кивнула. Пока капкейки украшали витрину, она сбегала в крошечную подсобку, где висела её запасная форма. Переодеваясь, она поймала своё отражение в потёртом зеркале: уставшие глаза цвета горького шоколада, сбившиеся рыжие пряди, упрямо сжатые губы. «Пробивная», – говорила мама. Иногда Аделина чувствовала себя не человеком, а тараном, который должен пробивать стены обстоятельств день за днём.

Вернувшись в зал, она на мгновение застыла, наблюдая, как первые посетители покупают её капкейки. Маленькая девочка с восторгом тянула маму за руку к витрине. На секунду в груди потеплело. Это был её маленький, сладкий вклад в чужую радость. Структурированный, предсказуемый и очень нужный.

Именно в этот момент её пронзило странное, ледяное ощущение в районе лопаток. Чувство пристального, неотрывного взгляда. Она резко обернулась.

В кафе было человек десять. Студент с ноутбуком, две подруги, оживлённо болтающие, пожилая пара, мужчина в дорогом пальто. Никто не смотрел на неё. Только тени от пылающего камина в дальнем углу плясали на стенах, становясь на миг неестественно длинными и извивающимися. Аделина сдержала вздох. Нервы. Или глюки от недосыпа. Или все сразу. Она потёрла виски.

– Адель, не стой столбом, – окликнула её Лена. – Помоги с этим заказом на четыре капучино.

Работа поглотила её снова, как водоворот. Она взбивала молоко, ставила чашки, улыбалась клиентам автоматической, профессиональной улыбкой. Но чувство тревоги не уходило. Оно висело где-то на периферии сознания, холодным комком.

Через два часа, когда наконец настало короткое мгновение затишья, дядя Саша, владелец кафе, дородный мужчина с грустными глазами, вышел из своего кабинета. Он выглядел необычно озабоченным.

– Народ, внимание на минуту, – он хлопнул в ладоши. Лена и Аделина переглянулись. – У нас пополнение. Старый бариста Витя, как вы знаете, укатил в Питер. Но мы не останемся без любимого кофе! Встречайте, Марк. Опытный, с рекомендациями. Надеюсь, вольётся в коллектив.

Из-за спины дяди Саши вышел он.

Блондин. Не просто блондин, а с такими локонами, словно он только что сошёл с рекламы дорогого шампуня. Высокий, в чёрной футболке, слегка натянутой на рельефную грудь, и простых джинсах, которые сидели на нём так, будто были сшиты на заказ. В одном ухе поблёскивала небольшая серебряная серьга. Но главной деталью, привлекающей внимание, были его глаза. Ледяные, синие, невероятно яркие. Он слегка улыбнулся, кивнул Лене, и его взгляд скользнул к Аделине.

И остановился.

Улыбка не исчезла, но в ней появилось что-то… заинтересованное. Оценивающее. Не как мужчина смотрит на женщину. Скорее, как гурман – на изысканное и сложное блюдо. Взгляд был настолько прямым, настолько цепким, что Аделина физически почувствовала его на своей коже. Тот самый холодок между лопаток вспыхнул с новой силой.

– Всем привет, – сказал Марк. Голос у него был приятный, бархатный, с лёгкой хрипотцой. – Рад предстоящей совместной работе. Надеюсь, не подведу.

Он протянул руку Лене, потом Аделине. Его пальцы были длинными, цепкими, на ощупь – прохладными. Она машинально пожала их, пытаясь вернуть себе способность мыслить.

– Аделина, – выдавила она.

– Красивое имя, – он не отпускал её руку ещё долю секунды. Его глаза, казалось, изучали каждую её веснушку. – И, судя по этим шедеврам, – он кивнул на витрину с капкейками, – золотые руки.

– Спасибо, – она отдернула руку, чувствуя себя неловко. Его внимание было приятным, но слишком интенсивным. Как луч прожектора в тёмной комнате.

– Ну, отлично, – просигналил дядя Саша. – Марк, Лена тебе всё покажет. Адель, беги, у тебя, кажется, смена кончается.

Аделина кивнула, с облегчением отступая к подсобке. За спиной она слышала, как Марк что-то тихо и остроумно говорит Лене, и её кокетливый смех. Она быстро собрала вещи, натянула пуховик. Ей нужно было бежать. К брату, к маме, к учебникам.

Проходя мимо барной стойки, где Марк уже ловко изучал кофемашину, она невольно подняла глаза.

Он смотрел прямо на неё. И эта его улыбка… теперь она казалась не просто заинтересованной. В ней читалась уверенность хищника, который только что высмотрел свою цель. Его синие глаза в полумраке кафе светились странным, почти фосфоресцирующим холодным блеском.

– До завтра, Аделина, – сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая насмешка.

Она выскочила на холодную московскую улицу, глотнув воздуха, от которого шёл пар. Сердце почему-то бешено колотилось. Не от бега. От этого взгляда.

«Тройка, недосып и новенький с синдромом бога», – прошипела она себе под нос, укутываясь поглубже в шарф и направляясь к метро. Но по спине, будто по живому, ползло стойкое, неприятное ощущение.

Вдруг эти ледяные глаза видят в ней что-то, чего не видит она сама?

## Глава 2. Кофе, крем и холодные пальцы

Марк не работал – он ставил шоу.

Аделина наблюдала за этим, скрываясь за стойкой с кофемашиной, пока готовила новую партию заварного крема. Он ловил каждое пожелание клиента с полувзгляда, превращал заказ из невнятного «какой-нибудь эспрессо с пенкой» в маленькое произведение искусства с сердечком из корицы и намёком на кардамон. Он шутил с пожилой парой так, что те уходили, держась за руки и смеясь. Он выслушал десятиминутную историю студентки о несносном преподавателе и выдал ей капучино с рисунком в виде злого смайлика, вызвав у неё слёзы умиления. Кафе «Корица» за два часа работы наполнилось обожающей его публикой.

И это бесило больше всего.

Аделина с силой давила на кондитерский мешок, выводя на капкейк идеальную розочку. Её мир точных расчётов и предсказуемого результата, где ценилось содержание, а не показуха, трещал по швам. Он был… слишком. Слишком красив, слишком обаятелен, слишком лёгок. Как будто пришёл не на работу, а на кастинг в фильм про идеального баристу.

– Скучаешь? – его голос прозвучал прямо над её ухом.

Она вздрогнула, едва не испортив розочку. Марк стоял в проёме между залом и кухней, опираясь о косяк. В его синих глазах плескалась откровенная насмешка.

– У меня работа, – отрезала она, не отрываясь от капкейков. – В отличие от некоторых, кто только и делает, что флиртует с клиентами.

– Ой, – он притворно оскорбился, прижимая руку к груди. Толстовка с капюшоном, накинутая поверх футболки, расстегнулась, открыв ключицы и намёк на рельеф ниже. – Это не флирт. Это клиентоориентированность. Ты попробуй. Улыбнись хоть раз тому бородатому хипстеру у окна, а то он пятый час сидит над одним латте и выглядит так, как будто мир ему должен.

Аделина невольно скосила глаза в сторону окна. Действительно, угрюмый тип в очках и с бородой уныло смотрел в экран макбука. Она фыркнула.

– Может, у него дедлайн. Или девушка ушла. Не все должны светиться, как новогодняя ёлка.

Марк рассмеялся. Звук был неожиданно искренним и тёплым, что контрастировало с его насмешливым поведением и ледяным взглядом.

– Ёлка. Мне нравится. Я ещё и игрушки повешу. Ладно, не буду мешать твоему священнодействию. Только вот что… – он сделал шаг вперёд, на кухню, и его взгляд упал на открытый блокнот Аделины, где она вела расчёты на новую партию бисквита. – Ты тут муку граммами расписала, а про разрыхлитель забыла. Или ты принципиально готовишь кирпичи?

Она замерла. Глаза пробежали по столбцам цифр. Чёрт. Она действительно забыла внести разрыхлитель в общую массу сухих ингредиентов. Из-за этого пропорция влажной и сухой части съедет, бисквит будет плотным, тяжёлым.

Жар ударил ей в лицо. От досады и оттого, что этот… этот шоумен заметил её ошибку.

– Я… – начала она, но голос предательски дрогнул.

– Спокойно, – он перебил её, уже листая блокнот. Его палец, длинный, с аккуратно подстриженным ногтем, ткнул в другую цифру. – И вот тут. Ты увеличила количество яиц на треть, потому что делаешь большую партию, да? Но сахар-то оставила по старому рецепту. Будет недослащённо. Фи, Аделина.

Он говорил не злорадно, а как коллега, констатирующий факт. Или как наставник, отчитывающий новичка. И от этого было ещё обиднее.

– У меня нет времени всё сто раз перепроверять, – выпалила она, хватая блокнот. – У меня лекции, семья, а не только капкейки.

Марк посмотрел на неё. Насмешка в его глазах угасла, сменившись любопытством.

– Значит, ты не только кондитер. Интересно. Ладно, давай исправим. – Он взял карандаш, который она держала в рыжем хвосте. Прикосновение его пальцев к её волосам было мимолётным, но она снова почувствовала тот странный холодок. – Вот так, – он быстро исправил цифры, его почерк был размашистым, уверенным. – И добавь щепотку соли к сухим ингредиентам. Выделит вкус ванили. Это секрет от моей бабушки, она готовила самые вкусные в мире пирожные.

Он протянул блокнот. Аделина взяла его, их пальцы соприкоснулись. Снова тот самый холод. Предложить ему, что ли, перчатки…

– Зачем? – спросила она, глядя на исправления.

– Чтобы капкейки были идеальными, – пожал он плечами. – Я люблю, когда всё идеально. И когда красивые девушки не хмурятся из-за такой ерунды, как граммы разрыхлителя.

Он повернулся и исчез в зале, оставив после себя лёгкий шлейф чего-то холодного и пряного, как горный воздух в мороз.

Аделина стояла, сжимая блокнот. В груди бушевал странный коктейль из злости, благодарности и непонятного интереса. Он был наглый, самоуверенный, невыносимый. Но он был прав. И он помог ей. Не насмехался, не рассказал дяде Саше, а просто помог. К собственному неудовольствию, она вынуждена была признаться, что ей нравились его шутки.

Она глубоко вздохнула и принялась заново пересчитывать ингредиенты, уже с его поправками. Уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке, а раздражение сменилось спокойствием и уверенностью в том, что капкейки выйдут отменными.

Рабочий день катился к концу. Вечерний наплыв схлынул. Лена ушла пораньше, сославшись на свидание. В кафе остались они вдвоём с Марком – он вытирал столики, она мыла посуду на кухне. Тишина была напряжённой, но уже не враждебной.

– Так кто ты, когда не делаешь кирпичи из бисквита? – раздался его голос. Марк стоял в дверях, держа в руках поднос с грязными чашками.

– Студентка, – коротко ответила Аделина, включая горячую воду.

– О! Умница. На кого учишься?

– Инженер. Будущий.

Он свистнул, поставив поднос на стол.

– Серьёзно. Не каждый день встречаешь кондитера-инженера. Должно быть, интересно – с одной стороны, творчество, с другой – сухие цифры.

Его формулировка задела её за живое. Именно так она сама это воспринимала.

– Цифры – они и в творчестве есть, – сказала она, не оборачиваясь. – Без них ничего не получится. Только хаос.

– А ты не любишь хаос, – констатировал он. Не вопрос, а утверждение.

– Ненавижу.

– Понятно, – в его голосе снова зазвучала усмешка. – А я, знаешь, обожаю. Хаос – это свобода. Возможность всё переиграть, сделать по-своему. Снести все эти… правила.

Он подошёл ближе, взяв со стола сухое полотенце, чтобы вытереть уже чистые бокалы. Они стояли теперь бок о бок у раковины. Она чувствовала его присутствие всем телом – высокого, уверенного, излучающего эту странную, холодную энергию.

– Правила существуют не просто так, – возразила она. – Они – каркас. Без каркаса всё развалится.

– Или обретёт новую, более интересную форму, – парировал он. – Ты когда-нибудь пробовала сделать что-то, просто потому что захотелось? Не считая граммы, не думая о результате?

Аделина задумалась. Последний раз она делала что-то просто так… в детстве. До того, как отец ушёл, а брат заболел. До того, как она надела этот панцирь ответственности.

– Нет времени, – честно выдохнула она.

– Жаль, – сказал он тихо. – Тебе бы это пошло на пользу. Разморозить это своё… инженерное сердечко.

Она обернулась, чтобы ответить что-то колкое, но слова застряли в горле. Он стоял очень близко. Его синие глаза в свете кухонной лампы казались бездонными. В них не было насмешки сейчас. Было что-то другое. Жажда?

– Тебе… – он поднял руку, будто собираясь поправить прядь у её лица, но в последний момент опустил. – На тебе мука. Опять.

Она автоматически провела рукой по щеке.

– Работа такая, – пробормотала она, отступая на шаг. Дистанция была необходима. От него исходила какая-то магнитная сила, которая тянула её нарушить свои же правила.

– Смена кончилась, – сказал Марк, словно очнувшись. Его лицо снова осветила привычная лёгкая улыбка. – Позволь проводить? Вечером тут не очень безопасно.

– Я привыкла, – автоматически отказалась она, снимая фартук.

– Ты такая неприступная, – он покачал головой, но не настаивал. – Ладно. Тогда до завтра, инженер.

Он повернулся и пошёл в подсобку за своими вещами. Аделина, уже в куртке, вышла в зал. Она торопилась – нужно было зайти в аптеку по пути.

Марк вышел следом, натягивая чёрную косуху. Они молча прошли к выходу. Он открыл перед ней дверь, галантно пропуская вперёд.

– Спасибо, – пробормотала она, выходя на холодный воздух.

– Всегда пожалуйста, – ответил он.

И в этот момент, проходя мимо, его рука «случайно» задела её руку. Не мимолётно, а полно, пальцы скользнули по её запястью.

Ледяной укол пронзил кожу и пробежал по венам до самого локтя. Она вздрогнула и отшатнулась.

Марк замер, его лицо на миг стало непроницаемым. А потом он улыбнулся, виновато подняв руки.

– Ой, нечаянно. Прости.

Он поправил воротник косухи, и движение было резким. Полы куртки разошлись шире.

И Аделина увидела.

На смуглой коже его груди, прямо над сердцем, из-под выреза майки выбивалась татуировка. Не простой рисунок. Это был дракон. Извивающийся, с острыми чешуйками и крыльями. И самое жуткое – в тусклом свете уличного фонаря и мигающей неоновой вывески соседнего магазина тени играли так, что казалось… чешуя шевельнулась. Будто тёмные линии татуировки на секунду ожили и принялись извиваться под кожей.

Она застыла, вглядываясь, не веря своим глазам.

Марк поймал её взгляд. Его улыбка не исчезла, но в ней появилось что-то опасное, предупреждающее.

– Красиво, да? – спросил он, намеренно медленно застёгивая куртку, скрывая татуировку. – Люблю мифологию. Спокойной ночи, Аделина. Сладких снов.

Он кивнул и, не дожидаясь ответа, зашагал в противоположную сторону, быстро растворившись в вечерней толпе.

Аделина стояла на месте, ощущая холодное пятно на запястье, где касались его пальцы, и перед глазами у неё стояло изображение того дракона. Шевелящегося. Живого.

Это был не бред. Это было что-то другое. Что-то невозможное.

И это «что-то» теперь работало с ней в одной кофейне.

## Глава 3. Дрожь согласия и шёпот тени

Дракон шевелился. Он извивался за закрытыми веками, когда Аделина пыталась заснуть. Его тень скользила по стене её комнаты, когда свет фар проезжающей машины пробивался сквозь жалюзи. Она видела его в узорах на пенке капучино, который сама же взбивала, и в завитках пара над чашкой чая. И каждый раз за этим видением возникали ледяные синие глаза и насмешливый, оценивающий взгляд.

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Марк продолжал своё победное шествие по кафе «Корица» и, казалось, по её мыслям. Он был безупречен. И невыносим. Он продолжал помогать ей – то незаметно поправит рецепт, то принесёт стакан воды, когда она, забывшись, целый час не отрывалась от замеса теста. Он шутил, и его шутки заставляли её невольно улыбаться. Он смотрел на неё, и этот взгляд уже не просто оценивал – он изучал. Как сложную механическую систему, которую нужно разобрать, чтобы понять принцип работы.

Аделина сопротивлялась. Она углублялась в конспекты по сопромату, зубрила формулы, пыталась заполнить каждую минуту, чтобы не оставалось времени на дурацкие фантазии о татуировках, которые двигаются, о ледяных глазах. Это был глюк. Усталость. Стресс. Что угодно, только не… не то, о чём начинала шептать какая-то тёмная, иррациональная часть её сознания.

Вечерняя смена подходила к концу. Дождь, моросивший весь день, превратился в холодную изморось, затянувшую Москву в серую, промозглую вуаль. Аделина вытирала последний столик у окна, наблюдая, как за стеклом мелькают огни машин и спешащие, сгорбленные фигуры прохожих. Её тело ныло от усталости, а в голове стоял гул – остатки лекции по теоретической механике спорили с необходимостью завтра сдать чертёж.

Она вздрогнула, когда дверь в подсобку открылась, и вышел Марк. Он был уже в своей чёрной косухе, накинутый на плечи шарф скрывал нижнюю часть лица. Но глаза по-прежнему сияли тем же холодным, живым светом.

– Засиделась, – констатировал он, в голосе послышалась привычная насмешка.

– Прибираюсь, – отозвалась она, отводя взгляд к тряпке в руках.

– Уже всё прибрано. Давно. – Он сделал несколько шагов в её сторону. Его ботинки, тяжёлые и потертые, постукивали по деревянному полу. – Ты чего бежишь от меня, инженер?

Вопрос был задан прямо, без обычной шутливой обёртки. Аделина почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Я ни от кого не бегу. У меня учёба, работа…

– Семья, да, знаю, – перебил он, махнув рукой. – Вечный бег по кругу. Как белка в колесе. Не надоело?

– Не у всех есть выбор, – резко сказала она, бросая тряпку в ведро. – Не всем дано быть свободными художниками… или кем ты там себя считаешь.

Он рассмеялся, но в смехе не было веселья.

– Свободным? О, если бы. – Он на мгновение задумался, и в его глазах впервые мелькнула тень чего-то настоящего – усталости, раздражения. – У всех свои клетки, Аделина. Просто стены у них разные. Одни из долга, другие… из иных материалов.

Он подошёл так близко, что она снова почувствовала тот холодный, пряный запах. Горный воздух и что-то металлическое.

– Послушай, – вдруг тихо произнес он, и его голос приобрёл неожиданную, почти искреннюю нотку. – Я, наверное, веду себя как навязчивый идиот. Прости. Просто… ты не похожа на всех здесь. На этих кукол, которые только и думают, как выложить очередную пафосную историю, и новых кроссовках. В тебе есть стержень. Сейчас встретить таких – настоящая редкость. Ты мне… интересна.

Аделина смотрела на него, пытаясь понять, где кончается игра и начинается правда. Его слова били точно в цель, льстили той части её, которая гордилась своей силой, своим «стержнем».

– Что ты хочешь? – спросила она прямо, глядя ему в глаза.

– Хочу предложить тебе передышку, – ответил он так же прямо. – От этого колеса. Сегодня. Сейчас. Пойдём в кино. На что-нибудь громкое и бессмысленное, где не нужно думать о формулах и капкейках. Просто два часа тишины в темноте и взрывов на экране.

Он помолчал, изучая её лицо.

– Я, конечно, понимаю, что это нарушение всех твоих правил. Спонтанность. Хаос. Но иногда, инженер, нужно дать системе перегрузиться.

Сердце Аделины заколотилось где-то в горле. Всё в ней кричало «нет». Это опасно. Это глупо. Это шаг в неизвестность, в тот самый хаос, который она так презирала.

Но другая часть – уставшая, измотанная, задыхающаяся от рутины – отчаянно хотела сказать «да». Хотела этих двух часов в темноте, где не нужно быть сильной, ответственной, пробивной Аделиной. Где можно просто быть. Рядом с кем-то, кто смотрит на неё не как на работницу или студентку, а как на девушку.

Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

– Ладно, – выдохнула она, и это слово прозвучало как обвал. Как падение стены. – Только в кино. И только потому, что у меня действительно болит голова от интегралов.

Марк улыбнулся. На этот раз улыбка была довольной, словно он только что выиграл маленькую, но важную битву.

– Отлично, – сказал он. – Тогда одевайся. Я знаю одно место, где показывают старые боевики на большом экране. Идеальная терапия от интегралов.

Они вышли на улицу. Холодный воздух обжёг лицо. Марк не предлагал руку, не пытался сократить дистанцию. Он просто шёл рядом, и его присутствие отчего-то действовало на нее успокаивающе.

– Почему кино? – спросила она через несколько минут, пробираясь сквозь толпу к метро. – Почему не кафе, не бар? Ты же там свой.

– В кафе и баре я на работе, – ответил он. – Там я – Марк-бариста, душка компании. В темноте кинотеатра можно быть просто Марком. Или никем. Что, кстати, иногда гораздо приятнее. А тебе? Тебе, наверное, постоянно приходится быть Аделиной-студенткой, Аделиной-сестрой, Аделиной-кондитером. Никогда не хотелось стать никем?

Вопрос застал её врасплох. Она думала об этом. Часто.

– Я… я не знаю, кто я, если не это всё, – честно призналась она.

– Вот видишь, – кивнул он. – Поэтому мы и идём в кино. Там, в темноте, можно примерить на себя любую роль. Или сбросить все сразу.

Они спустились в метро, в гуле подземки продолжили разговор. И это был уже не флирт и не перепалка. Это было настоящее фехтование умов.

Он говорил о силе, которая рождается из хаоса, о красоте непредсказуемости, о том, что самые прочные конструкции – те, что умеют гнуться под напором стихии. Он цитировал ницшеанские идеи о сверхчеловеке так легко, будто говорил о погоде.

Она парировала, говоря о красоте порядка, о прогрессе, который рождается из расчёта, о том, что цель оправдывает дисциплину. Она приводила примеры великих инженерных сооружений, которые стояли века именно благодаря жёстким законам физики и математики.

Он смеялся над её «рабством у цифр». Она упрекала его в «романтизации разрушения». Искры летели невидимым фонтаном. И это было… захватывающе. Никто – ни однокурсники, ни преподаватели – никогда не говорил с ней на таком уровне. Он видел мир иначе, радикально иначе, но его видение было подкреплено острым, неглупым умом.

«Первая встреча с искрой», – пронеслось в её голове где-то на задворках сознания, пока они выходили на станции у кинотеатра. Но она тут же отогнала эту мысль. Это не искра. Это интеллектуальное противостояние. Не более.

Кинотеатр оказался маленьким, артхаусным, с бархатными креслами и запахом старой пыли. Шёл какой-то японский анимационный фильм – не бессмысленный боевик, а мрачная, философская история о тени и свете. Марк выбрал места на последнем ряду.

Темнота поглотила их. На экране мелькали причудливые образы, звучала странная музыка. Аделина сидела, стараясь дышать ровно. Его плечо находилось в сантиметрах от её плеча. Он не двигался, не пытался коснуться её. Он просто смотрел на экран, и в свете от проектора его профиль казался высеченным из мрамора – острый, красивый, отстранённый.

И здесь, в темноте, глядя на экран, где герой боролся со своей собственной тенью, Аделина вдруг с ужасной ясностью поняла: она боится. Но боится не Марка. Она боится этого странного притяжения. Боится того, что в его мире хаоса и силы есть что-то, что отзывается в ней самой – в той части, которую она годами запирала под семью замками. Части, которая могла бы быть свободной.

Фильм закончился. Они вышли на пустынную, тёмную улицу. Было поздно.

– Ну что? – спросил Марк, закуривая. Пламя зажигалки осветило его лицо на миг, и в его глазах вспыхнул отражённый огонёк. – Интегралы отступили?

– Отступили, – честно сказала Аделина. Она чувствовала себя опустошённой и… чистой. Как после грозы. – Спасибо. Это было… приятно, вот так отвлечься от рутины.

– На то и расчёт, – он улыбнулся, выпуская струйку дыма. – Мне по пути. Провожу?

– Нет! – ответила она слишком быстро и, видя, как брови Марка поползли вверх, добавила мягче: – Спасибо, но мне нужно в другую сторону.

Он кивнул, не настаивая.

– Понимаю. До завтра, тогда. На работе. – Он сделал шаг назад, потом ещё один. – И, Аделина… не думай слишком много. Иногда лучше просто довериться своим чувствам.

Он развернулся и зашагал прочь, бесследно растворившись в ночи.

Аделина стояла на месте, пытаясь собрать в кучу свои расползающиеся мысли и чувства. Потом, вздохнув, она двинулась в сторону своего дома, сворачивая в короткую, плохо освещённую проходную арку, через которую всегда сокращала путь.

Она уже прошла половину пути, как вдруг что-то почувствовала. Ощущение, что за спиной не просто пустота. Что-то тёплое, влажное и тяжёлое дышало ей в затылок. Она обернулась.

Арка была пуста. На другом конце мерцал одинокий фонарь. Но на стене, по которой она только что прошла, лежала тень. Не её тень. Её тень была впереди, растянутая светом фонаря. Эта же была позади. Густая, чёрная, как ядовитый отвар. И у неё не было чёткой формы. Она была похожа на кляксу, на лужу растекшейся темноты. И она двигалась. Медленно, ползком, сокращая расстояние между ней и Аделиной.

Ледяной ужас, первобытный и всесокрушающий, сковал её на месте. Это не было похоже на страх перед экзаменом или болезнью брата. Это был страх перед чем-то абсолютно иным, чуждым, злым.

Тень дёрнулась, поползла быстрее.

Аделина выдохнула и рванула с места, вылетев из арки на освещённую улицу. Она бежала, не оглядываясь, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Она добежала до своего дома, подлетела к подъезду и, дрожащими руками, стала нажимать код домофона.

Только когда дверь захлопнулась за её спиной, она рискнула взглянуть на улицу через стекло.

На тротуаре, прямо под фонарём, лежала обычная тень от дерева. Ничего больше.

Она прислонилась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь в коленях. Это был стресс. Галлюцинация. Последствия странного вечера и переутомления.

Но где-то глубоко внутри, там, где жила та самая, запертая часть её, знавшая о живых драконах, шептала другое.

## Глава 4. Зеркальный кошмар и стальное перо

Её преследовали её же отражения.

Она бежала по бесконечному лабиринту, стены которого были сплошными зеркалами от пола до потолка. Свет исходил отовсюду и ниоткуда, холодный, безжалостный. Её собственное лицо, искажённое ужасом, мелькало справа, слева, впереди, сзади. Она то щурилась, то раскрывала глаза, силясь разглядеть хоть что-то сквозь этот ослепляющий свет. Она бежала, и сотни Аделин бежали вместе с ней, создавая какофонию шлепающих шагов.

Но что-то было не так.

Там, в глубине зеркал, её отражения начинали меняться. Одна Аделина улыбалась – неестественно широко, почти до ушей, и в её глазах не было ничего, кроме пустоты. Другая плакала кровавыми слезами, оставляя алые полосы на щеках. Третья медленно, с хрустом, поворачивала голову на 180 градусов. Четвёртая просто стояла и смотрела на неё с холодным, посторонним любопытством, будто изучала насекомое.

«Это не я!» – хотела закричать Аделина, но звук застревал в горле, вырываясь лишь хриплым шёпотом.

– Кто же, если не ты? – прошелестел голос. Он был многоголосым, как эхо, и принадлежал сразу всем искажённым отражениям. – Все твои страхи. Все твои «а что, если». Все возможности, которые ты задавила своими правилами. Мы и есть ты, инженер.

Она прижала ладони к ушам, но голос звучал у неё внутри черепа. Она рванула в боковой проход, но он заканчивался тупиком, и там её ждало самое страшное отражение. Оно было идеальным. Собранным, спокойным, с гладкими волосами и уверенным взглядом. Оно держало в руках диплом с отличием и улыбалось с холодным, бездушным триумфом. Успешная Аделина. Та, которой она должна стать, но боится, что не сможет. И от этого образа веяло такой леденящей пустотой, что стало страшнее, чем от плачущих кровью копий.

– Выбирай, – засмеялись хором зеркала. – Какая ты настоящая? Истеричка? Чудовище? Или бездушная машина?

Лабиринт дрогнул. Зеркала пошли трещинами, но за ними была не стена, а густая, бархатная тьма. И из этой тьмы, мягко, почти ласково, прозвучал знакомый голос.

– Зачем выбирать? Они все прекрасны. Каждая – потенциал. Каждая – сила.

Из мрака вышел Марк. Но не тот, что работал в кафе. Он был облачён в нечто тёмное и струящееся, его синие глаза горели, как два холодных факела. Дракон на его груди не просто шевелился – он выполз из-под ткани, маленькая, живая тень, и обвился вокруг его шеи, взирая на Аделину с пристальным вниманием.

– Видишь? – Марк протянул руку, и все искажённые Аделины в зеркалах потянулись к нему, как растения к свету. – Всё это можно упорядочить. Объединить. Сделать совершенным оружием. Ты же любишь порядок. Дай мне свою растерянность, свои страхи, свою грязную, живую, неправильную сущность… и я сделаю из них шедевр.

Его пальцы почти коснулись её лица. От них веяло не холодом, а жгучим, обжигающим льдом абсолютного нуля.

– Нет, – прошептала она, отступая. Спиной она уперлась в зеркало, и отражение-машина обняло её сзади, смеясь искусственным скрипучим смехом.

– Да, – настаивал Марк, и его улыбка стала широкой, неестественной, растягиваясь до висков. – Твоя душа… она так ярко светится среди этой серой массы. Такой сочный, спелый плод. Просто позволь мне…

Он наклонился. Его губы были уже в сантиметрах от её губ. В них был не поцелуй, а обещание поглощения. Полного, окончательного.

В этот момент где-то на окраине кошмара грохнуло.

Глухой, раскатистый, всесокрушающий звук. Он сотряс лабиринт, зеркала посыпались осколками, которые стремительно испарялись в воздухе. Марк вздрогнул и отпрянул с гримасой ярости и… страха?

Грохот повторился. Ближе. Реальнее.

Аделина вырвалась из ледяных объятий своего «идеального» я и побежала на звук, спотыкаясь об осколки несуществующих зеркал. Тьма за Марком сгущалась, пытаясь поглотить её, но грохот был сильнее.

Третий раскат.

Аделина открыла глаза.

Она лежала в своей комнате, прижавшись к стене. Одеяло было сброшено на пол. Простыня под ней промокла насквозь от холодного пота. Сердце колотилось так, будто пыталось сбежать из груди. Горло было сжато тисками, и она с трудом глотала воздух, чувствуя вкус металла на языке.

За окном, раздирая ночную тишину спального района, бушевала гроза. Свет молнии на миг осветил комнату, выхватив знакомые очертания: стол с книгами, стул, плакат с фигуристкой. Вслед за вспышкой пришёл грохот. Тот самый. Гром. Её детский, панический, необъяснимый страх.

Она вжалась в подушку, зажмурившись, пытаясь стать маленькой, невидимой. В девять лет, во время такой же грозы, отец ушёл из дома и не вернулся. С тех пор раскаты грома звучали для неё как звук ломающейся жизни, как предвестник катастрофы.

Сейчас к этому страху добавился новый, более чёткий ужас. Отголоски кошмара цеплялись за сознание, как холодные щупальца. Она чувствовала на своей коже призрачное прикосновение Марка, видела эти холодные, горящие глаза. «Твоя душа… она так ярко светится».

Это был сон. Только сон. Стресс, переутомление, просмотр странного фильма. Логика, её верная служанка, пыталась навести порядок в хаосе. Но дрожь в руках не унималась.

Она пролежала так, пока гроза не отползла на окраины города, оставив после себя лишь тихий стук дождя по стеклу. Спать больше не хотелось. Она встала, накинула халат и пошла на кухню, чтобы вскипятить чайник. В полумраке кухни её отражение в окне было бледным, измученным пятном. Она быстро отвернулась.

Утром она выглядела, как после тяжёлой болезни. Тени под глазами, бледность, руки слегка дрожали. Мама, занятая сбором брата в школу, лишь беспокойно спросила: «Не заболела?» Аделина покачала головой, сделав глоток слишком крепкого кофе. Ей нужно было в институт. На лекцию. На ту самую, по философии.

Мир за окном автобуса казался плоским и нереальным, словно декорацией. Люди спешили по своим делам, и никому не было дела до её ночного кошмара. Это успокаивало. Нормальность была лучшим лекарством.

В здании института пахло старыми книгами, мелом и сыростью. Аделина, опустив голову, пробиралась по коридору к аудитории, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Она была погружена в себя, в тяжёлую вату отчаяния и страха, которая обволакивала её сознание.

И потому она не увидела его, пока не врезалась в него на полном ходу.

Резкий удар плечом о что-то твёрдое, но упругое, заставил ее очнуться от тяжелых раздумий. Она отшатнулась, едва не уронив папку с чертежами.

– Осторожнее, – раздался спокойный, низкий голос.

Она подняла глаза и застыла.

Дмитрий Орлов. Его тёмные, почти чёрные глаза смотрели на неё из-под густых бровей не со строгостью, а с молчаливым вопросом. Он был в своём обычном тёмно-сером пиджаке, белой рубашке без галстука. В руках стопка книг и старый кожаный планшет.

– Простите, – автоматически пробормотала Аделина, чувствуя, как жар стыда заливает её щёки. Она попыталась обойти его, но он не сдвинулся с места, продолжая изучать её лицо.

– Герасимова, – сказал он, и в его голосе прозвучала не преподавательская сухость, а что-то иное. – Вы в порядке?

Вопрос был задан тихо, почти приватно, несмотря на шумящий вокруг поток студентов.

– Да, конечно, – она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой, натянутой. – Просто не выспалась.

Он молчал несколько секунд. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по её лицу, задержался на синяках под глазами, на слишком бледных губах, на чуть дрожащих пальцах, сжимающих папку.

– Не похоже на простой недосып, – произнёс он наконец. Его тон был всё так же ровным, но в нём появилась капля… настороженности? Нет, больше. Бдительности. Как у человека, который привык оценивать угрозы. – У вас что-то случилось?

Эти слова, произнесённые не формально, а с искренней, хотя и сдержанной заинтересованностью, пронзили её. После холодного, всепоглощающего внимания Марка, этот строгий, но человечный вопрос был как глоток чистого воздуха. Слёзы, которых не было даже в кошмаре, подступили к горлу.

– Нет, – выдохнула она, отчаянно сдерживаясь. – Просто… тяжёлая ночь.

Он кивнул, как будто это объясняло всё. И, что удивительно, в его глазах она прочитала понимание. Не просто вежливое сочувствие, а глубокое, выстраданное знание о том, что такое «тяжёлые ночи».

– Иногда мир… показывает свои иные грани, – сказал он загадочно, и его взгляд на мгновение стал отстранённым, будто он видел не коридор института, а что-то другое. – Важно не поддаваться страху. Страх – плохой советчик. И ещё худший хозяин.

Он произнёс это с такой убеждённостью, словно сам не раз боролся с этим хозяином и побеждал. В нём была сила, тихая, не кричащая, но несокрушимая. Совершенно иная, чем яркая, хаотичная сила Марка.

– Я… постараюсь, – прошептала Аделина.

– Хорошо, – он снова стал преподавателем. – Тогда не опаздывайте на лекцию. Сегодня будем говорить о стоицизме. Умении принимать удары судьбы. Возможно, вам будет полезно.

Он сделал шаг в сторону, давая ей пройти. И в этот момент, поворачиваясь, его планшет дрогнул в руке, край застёжки зацепился за пряжку ремня. Из-под папки с бумагами выскользнул небольшой предмет и со звонким, металлическим звоном упал на каменный пол.

Аделина инстинктивно опустила взгляд.

На полу, у её ног, лежало перо. Но не птичье. Оно было длиной с ладонь, идеальной, обтекаемой формы, словно выточенное из цельного куска металла. Материал был тускло-серым, но с внутренним, глубоким отливом, напоминавшим сталь, закалённую в особом пламени. При свете люминесцентных ламп оно не блестело, но, казалось, поглощало свет вокруг себя, а затем мягко излучало его изнутри – тусклое, тёплое, золотистое сияние. На самом остове пера был выгравирован сложный, витиеватый узор, похожий на стилизованные крылья.

Она никогда не видела ничего подобного. Это было красиво и выглядело совершенно чужеродно в этой будничной обстановке.

Дима кивнул ей и быстрыми, уверенными шагами направился к своей аудитории, скрывшись за углом. Аделина только открыла рот, чтобы предупредить о потере, но Димы уже нигде не было.

Она так и осталась стоять посреди коридора. В ушах ещё звучали раскаты грома, перед глазами стояли искажённые отражения из кошмара, а на ладони, казалось, ещё чувствовался призрачный холодок от металлического пера, которое светилось изнутри.

Кошмар, гром, живой дракон, преследующая тень, и теперь – светящееся перо у строгого преподавателя философии.

## Глава 5. Гром, поцелуй и стальной голос

Перо лежало в самом низу её рюкзака, завёрнутое в бумажную салфетку, словно опасная улика. Аделина чувствовала его присутствие, как фантомную конечность – холодное, тяжёлое, чужеродное. Каждый раз, наклоняясь за учебником, она краем глаза видела свёрток и вздрагивала. Она не знала, почему не выбросила его и почему не вернула Диме. Что-то внутри – не логика, а тёмный, инстинктивный шепоток – удерживало её. Словно это перо было частью какого-то пазла, который не давал ей покоя.

И единственным лучом в этом мраке по-прежнему оставался Марк. Противоречивый, настойчивый, пугающий, но… живой. Он не спрашивал о её плохом виде, просто поставил перед ней на кухне кафе чашку какао с зефиром и сказал: «Это лекарство от любых проблем. Проверено». И ушёл, не дожидаясь ответа.

Он звал её снова. Спустя три дня. На фильм. Настоящий, весёлый, про супергероев. «Никакой философии, сплошные взрывы и здоровый цинизм», – пообещал он в сообщении. И Аделина, измученная собственными мыслями и тенью, которая мерещилась теперь в каждом углу, согласилась. Ей нужна была передышка. Нормальность. Или иллюзия нормальности.

Встречались они у входа в большой, безликий мультиплекс в центре. Марк ждал её, прислонившись к стене. В тёмной куртке, с выгоревшими на солнце прядями в волосах, он выглядел как модель из рекламы чего-то дорогого и опасного. Увидев её, он улыбнулся, и эта улыбка была такой же ослепительной и притягательной, как и всегда.

– Драматический вид тебе идёт, – сказал он вместо приветствия, проводя пальцем по её щеке, где лежала тень от бессонницы. Прикосновение было быстрым, холодным, и Аделина едва заметно вздрогнула. – Но сегодня мы его смоем попкорном и спецэффектами.

Всё было… почти идеально. Он купил билеты, огромное ведро попкорна, две колы. Был галантен: пропускал вперёд, держал дверь, шутил. В темноте зала его плечо иногда касалось её плеча, и Аделина пыталась убедить себя, что это приятно. Что этот холодок, исходящий от него, – просто кондиционер.

Но постепенно галантность начала приобретать оттенок настойчивости. Его рука, лежавшая на подлокотнике, всё чаще «случайно» касалась её руки. Во время смешной сцены он повернулся к ней, и его взгляд задержался на её губах дольше, чем следовало. Он наклонялся, чтобы что-то прошептать на ухо, и его дыхание пахло мятой и чем-то горьковатым, металлическим. Его прикосновения уже не казались случайными – они были целеустремлёнными, изучающими, будто он проверял границы дозволенного.