Сергей Стариди
Алая охра

Глава 1. Серый грунт

Шесть тридцать.

Телефон на тумбочке не зазвонил, а завибрировал, царапая полированное дерево. Звук был похож на жужжание жирной осенней мухи, бьющейся в стекло. Ольга открыла глаза, и реальность тут же навалилась на нее бетонной плитой. Потолок. Трещина в углу, похожая на варикозную вену. Люстра с одним перегоревшим плафоном, который Вася обещал заменить еще в ноябре. Сейчас был февраль.

Она не встала сразу. Лежала, слушая, как в трубах за стеной шумит вода – соседи сверху уже смывали с себя сон. Ее собственное тело казалось чужим, тяжелым, набитым мокрой ватой. Спина ныла. Ноги гудели, хотя она еще не сделала ни шагу.

– М-м-м… – глухо простонал Василий рядом, переворачиваясь на другой бок. Он натянул одеяло на голову, отгораживаясь от мира еще на десять минут. Ему можно. Ему на работу к девяти. Ей – в свою персональную каторгу – прямо сейчас.

Ольга спустила ноги на пол. Холодный ламинат обжечь ступни не смог – кожа на пятках огрубела, как и душа. Халат. Махровый, некогда персиковый, теперь цвета застиранной тряпки. Она ненавидела этот халат, но надевала каждое утро, как униформу заключенного.

Кухня встретила ее запахом вчерашней жареной рыбы и затхлости. Форточка была закрыта – Вася боялся сквозняков. Ольга щелкнула выключателем. Свет ударил по глазам, выхватывая гору немытой с вечера посуды в раковине. «Я же просила мальчиков загрузить посудомойку», – вялая мысль, лишенная злости. Просто констатация факта. Никто ее не слышал. Никто никогда ее не слышал.

Она двигалась на автопилоте. Турка на плиту. Две ложки кофе – самого дешевого, «по акции», потому что на хорошем Вася экономил («Кофе и кофе, Оль, какая разница?»). Кастрюля. Молоко. Овсянка.

В семь ноль-ноль кухня наполнилась звуками. Хлопанье дверей, топот.

– Мам! Где мои черные джинсы?! – голос старшего, четырнадцатилетнего Антона, ломался, звучал требовательно и визгливо.

– Ма-ам, я не буду кашу, она с комками! – это младший, Пашка. Двенадцать лет, а капризы как у пятилетки.

Ольга помешивала кашу. Ложка скребла по дну кастрюли. Скрииип. Скрииип.

– Джинсы в глажке, на стуле, – крикнула она в коридор. Голос был сиплым, непроснувшимся.

– Там их нет! – вопль полный трагедии.

– Посмотри лучше.

Она выключила газ. Каша все-таки пригорела. Тонкая струйка горелого запаха ввинтилась в нос, смешиваясь с ароматом дешевого кофе. Ольга застыла, глядя на пузырящееся серое месиво. Ей захотелось взять эту кастрюлю и швырнуть ее в стену. Чтобы горячая каша стекла по дорогим моющимся обоям, которые выбирал Василий. Чтобы хоть что-то нарушило этот сценарий.

Но она просто взяла половник.

На кухню вплыл Василий. Он уже был в рубашке и трусах – брюки он надевал в последнюю очередь, чтобы не помять. Живот нависал над резинкой семейников, волосатые ноги казались неестественно бледными. Он не посмотрел на нее. Он вообще редко смотрел на что-то, кроме экрана своего смартфона.

– Доброе утро, – сказала Ольга.

– Угу, – буркнул он, не отрываясь от ленты новостей. Большой палец ритмично гладил экран. Свайп вверх. Свайп вверх.

Она поставила перед ним тарелку. Он механически зачерпнул ложку, отправил в рот, поморщился, но промолчал. Ему было все равно, что есть. Главное – топливо.

Влетели дети. Шум, возня, тычки локтями.

– Пап, дай денег на обед, я карту дома забыл, – Антон навис над столом. Василий молча полез в кошелек, лежащий на подоконнике, вытащил купюру, кинул на стол. Не глядя на сына. Не спрашивая, как дела.

– Оль, кофе где? – Василий постучал пальцем по пустой чашке.

Ольга повернулась к плите. Внутри нее, где-то в районе солнечного сплетения, образовалась пустота. Черная дыра, которая засасывала все эмоции. Она чувствовала себя бытовым прибором. Кофеваркой. Посудомойкой. Мультиваркой с функцией «жена». А у каждой техники есть гарантийный срок, и у нее он, похоже, истекает.

– Твоя рубашка, Вась, – она протянула ему выглаженную с вечера голубую сорочку.

– Воротник плохо отпарила, – заметил он вскользь, даже не прикоснувшись к ткани. – Ладно, сойдет. Времени нет переделывать.

Они ушли в семь сорок пять. Хлопнула тяжелая входная дверь, отрезая шум и хаос. Наступила тишина. Ольга осталась стоять посреди кухни. На столе – грязные тарелки с остатками засохшей овсянки, крошки хлеба, лужица пролитого чая. В воздухе висел запах чужих сборов, чужой жизни, в которой для нее было место только в титрах мелким шрифтом: «Обслуживающий персонал».

Она подошла к окну. Серый февральский двор. Серые машины. Серые люди, спешащие в метро. Она поднесла руку к лицу и понюхала запястье. От нее пахло пригоревшим молоком и «Фейри». Не женщиной. Не собой. Она была просто функцией. И функция начала давать сбой.

Щелчок замка в ванной прозвучал как выстрел в тишине пустой квартиры. Ольга прислонилась лбом к прохладной плитке, закрыла глаза и выдохнула. Этот звук – щелчок металлического язычка – был единственной границей между ней и остальным миром. Между Ольгой-женщиной и Ольгой-функцией.

Она медленно стянула халат. Он упал к ногам бесформенной серой кучей, похожей на сброшенную шкуру больного животного. Ночная сорочка полетела следом.

Ольга шагнула в душевую кабину и с остервенением выкрутила кран с горячей водой на максимум. Почти кипяток. Ей нужно было смыть с себя этот день, который еще толком не начался. Смыть запах подгоревшей каши, въевшийся в волосы. Смыть липкое ощущение чужих взглядов, скользнувших по ней утром, как по пустому месту. Смыть с себя «маму» и «жену».

Вода ударила в плечи, обожгла кожу, заставила задохнуться. Пар мгновенно заполнил тесную кабину, превращая её в турецкую баню. Ольга стояла, уперевшись руками в мокрую стену, и смотрела, как вода, смешиваясь с дешевым гелем для душа – приторно-сладким, «ванильным», который так нравился детям, – стекает по животу в слив. Розовая пена. Грязь. Усталость.

Она взяла жесткую мочалку и начала тереть кожу. Сильно. До красноты. До боли. Будто хотела содрать верхний слой эпидермиса, на котором были записаны все обиды и недосказанности последних лет. Ей хотелось почувствовать себя живой. Пусть через боль, но живой.

Через десять минут она выключила воду. Тишина вернулась, но теперь она была влажной и тяжелой.

Ольга вышла на коврик. Зеркало запотело, скрывая отражение. Она провела ладонью по стеклу, оставляя мокрый след, в котором проступило лицо.

Чужое лицо.

Она приблизилась вплотную. Тридцать пять. Морщинки в уголках глаз – «гусиные лапки», как писали в глянцевых журналах. Но это были не следы смеха. Это были трещины от постоянного прищура, от попытки разглядеть будущее, которого не было. Кожа бледная, почти прозрачная, с синевой под глазами.

Ольга опустила взгляд ниже. Грудь. Еще высокая, но уже потерявшая ту упругую дерзость, что была десять лет назад. Двое детей. Два кормления. Гравитация и время брали свое, медленно, но верно вытачивая из девушки «женщину средних лет». На животе – тонкие белые шрамы растяжек, похожие на следы от когтей хищника. Память о том, как её тело растягивалось, чтобы дать жизнь другим.

Она провела мокрой ладонью по груди. Сосок затвердел от холода и прикосновения, но внутри ничего не ёкнуло. Никакой искры. Тело реагировало механически, как лягушачья лапка под током.

– Ты кто? – прошептала она своему отражению. Губы в зеркале беззвучно шевельнулись в ответ.

Ольга скользнула рукой ниже, к животу, к бедрам. Кожа была горячей после душа, распаренной. Она закрыла глаза, пытаясь представить не свою руку. Руку Василия? Нет, Василий давно не касался её так. Его прикосновения были либо случайными, либо хозяйскими – похлопать по заднице, проходя мимо, как по крупу лошади.

Она попыталась представить кого-то другого. Абстрактного мужчину. Сильного. Того, кто смотрел бы на неё не как на мебель, а как на добычу. Как на мясо.

Пальцы скользнули между ног. Там было сухо. Пустыня.

Она попробовала погладить себя, вызвать хоть каплю желания, хоть тень той страсти, которая когда-то заставляла её кусать губы до крови. Но в голове, как назойливая реклама, всплыл список дел: «Купить порошок. Встретить Пашку у школы. Разморозить курицу. Позвонить маме».

Рука замерла. Курица. Черт, она забыла достать курицу из морозилки.

Желание, так и не родившись, умерло, задушенное бытом. Ольга отдернула руку, словно обожглась. Ей стало противно. Стоять тут, голой, мокрой, жалкой, и пытаться выдавить из себя оргазм, пока в холодильнике лежит каменная курица.

– Дура, – сказала она громко, глядя себе в глаза.

Она резко отвернулась от зеркала. Схватила полотенце и начала вытираться – грубо, быстро, без нежности. Вытерла волосы, замотала их в тюрбан. Натянула трусы – простые, хлопковые, «удобные». Сверху надела домашние леггинсы с вытянутыми коленками и футболку мужа, которую он собирался выбросить.

Магия исчезла. Женщина в зеркале пропала. Осталась домохозяйка.

Она открыла дверь ванной. В коридоре запищала стиральная машина, требуя внимания. – Иду, – крикнула Ольга пустоте. – Иду, уже иду.

Одиннадцать вечера.

В спальне работал телевизор – бубнил какой-то сериал про ментов, создавая иллюзию жизни. Василий лежал на спине, подмяв под себя две подушки. В свете экрана его лицо казалось синим, восковым.

Ольга вошла в комнату, уже смыв косметику. Она посмотрела на мужа. Тридцать восемь лет. Всего тридцать восемь. Но с этой сутулой спиной, с этим расплывшимся животом, который, как дрожжевое тесто, вываливался из-под резинки трусов, ему можно было дать все пятьдесят.

Вася не был плохим. Он не пил запойно, не бил её, приносил зарплату пятого и девятнатцатого. Он любил сыновей – по-своему, покупая им дорогие гаджеты, чтобы откупиться от разговоров по душам. Он «старался». Но это старание высосало из него всё мужское. Осталась только функция «добытчик».

– Вась, выключишь? – спросила Ольга, ныряя под одеяло.

– Угу, ща, погоду гляну, – пробормотал он, не отрываясь от телефона.

Ольга легла на самый край, спиной к нему. Она надеялась, что он уснет. Обычно так и было: телефон падал из рук, начинался храп. Но сегодня была пятница. День, отмеченный в его внутреннем календаре красным маркером. День «супружеского долга».

Она почувствовала, как матрас прогнулся. Василий заворочался, убирая телефон на тумбочку. Тяжелое дыхание – смесь усталости, зубной пасты и съеденных на ужин котлет – коснулось её шеи.

– Оль… ты спишь? – его рука, тяжелая и горячая, легла ей на бедро.

Ольга сжалась. Ей хотелось сказать: «Да, я сплю. Я умерла. Меня нет». Но она знала, что отказ обидит его. Он начнет нудить, спрашивать, что не так, вздыхать, как побитый пес. Проще было согласиться. Быстрее.

– Нет, не сплю, – отозвалась она, поворачиваясь к нему.

Он навис над ней. Громада. В полумраке его живот касался её живота раньше, чем губы. От него пахло потом – тем специфическим, кислым запахом офисного работника, который двенадцать часов сидел в синтетическом кресле. Тестостерон давно покинул это тело, уступив место кортизолу и холестерину.

Поцелуй был мокрым и каким-то виноватым. Губы Василия были мягкими, рыхлыми. Он не целовал, он причмокивал, словно пробовал суп.

Ольга закрыла глаза. «Думай о море. Думай о ремонте на кухне. Думай о чем угодно».

Его рука неуклюже скользнула ей под сорочку. Пальцы, привыкшие стучать по клавиатуре, были грубыми, но лишенными силы. Он помял её грудь, словно проверял спелость дыни на рынке. Механически. Без страсти. Просто, потому что так положено перед «основным актом».

– Ты сегодня красивая… – пропыхтел он ей в ухо. Это была ложь. В темноте он не видел ничего, кроме силуэта. Это была заученная фраза, скрипт.

Потом началось само действие. Это было похоже на работу старого, ржавого поршня. Вася двигался тяжело, сбиваясь с ритма. Его одышка заполняла комнату. Ольга чувствовала на себе его вес, его липкую кожу, его живот, который шлепал о её лобок с каждым движением. В этом не было ни грамма эротики. Это была физкультура для инвалидов.

У него были проблемы с эрекцией – уже давно. Вялая плоть, которую он пытался навязать ей как доказательство своей мужественности. Ольга знала, что ей нужно помочь. Не ему – себе. Чтобы это быстрее закончилось.

Она начала двигаться навстречу, имитируя страсть.

– Ох… да, Вася… – её голос звучал фальшиво в её собственных ушах, но он не слышал фальши. Он принял это за чистую монету. Ускорился, сопя, как паровоз на подъеме. Капли его пота падали ей на лицо. Она терпела, стараясь не вытираться, чтобы не сбить его настрой.

Еще минута этой возни. Скрип кровати. Тяжелый стон, больше похожий на стон человека, разгрузившего вагон угля. Василий обмяк, навалившись на неё всей тушей.

Ольга лежала, придавленная, глядя в потолок. В темноте мигал красный огонек телевизора. Раз-два-три.

– Фух… – выдохнул Василий, скатываясь с неё. – Хорошо…

Он был доволен. Галочка поставлена. Долг выполнен. Он мужчина. Через тридцать секунд он уже храпел. Глубоко, с присвистом.

Ольга осторожно, стараясь не разбудить это большое теплое животное, выбралась из-под одеяла. Ноги дрожали, но не от удовольствия, а от напряжения. Между ног было липко и противно.

Она пошла в ванную. Включила воду, чтобы заглушить шум своих мыслей. Села на край ванны и посмотрела на свои руки. Они тряслись. Это был не секс. Это было использование. Она была просто резиновой куклой с функцией подогрева и голосового сопровождения.

Вася – хороший парень. Он старается. Но в этот момент Ольга ненавидела его так сильно, что ей захотелось кричать. Или взять бритву мужа и провести по венам. Или… или найти кого-то, кто заставит её почувствовать себя не функцией, а живой плотью.

Она вытерлась, надела трусы и вернулась в спальню. Легла на самый край, максимально далеко от храпящего мужа. Достала телефон. В списке контактов нашла «Инга (мама Ромы)». Палец завис над кнопкой вызова. Два часа ночи. Звонить нельзя. Но она открыла мессенджер и написала: «Привет. Ты говорила про какой-то клуб. Это еще в силе?»

Сообщение улетело. Галочка стала двойной. Прочитано. Инга не спала. «Конечно, милая. Завтра в два в кафе. Расскажу».

Ольга заблокировала экран. Сердце стучало в горле. Она только что сделала шаг в пропасть. И, господи, как же ей этого хотелось.

Глава 2. Яркое пятно

Кафе «Моне» находилось в том самом районе, куда Ольга выбиралась раз в полгода – погулять с детьми в парке и купить мороженое в стаканчике. Здесь пахло деньгами. Витрины бутиков сияли, отражая серую московскую слякоть и превращая её в арт-объект. Люди здесь ходили иначе – не сутулились под тяжестью пакетов из «Пятерочки», а несли себя как драгоценные вазы.

Ольга чувствовала себя здесь чужой. Её пуховик, купленный три года назад на распродаже, казался слишком объемным и нелепым среди элегантных пальто и шуб. Она одернула рукав, пытаясь скрыть катышки на свитере, и толкнула тяжелую стеклянную дверь.

Инга уже была там. Она сидела у окна, и солнечный луч, пробившийся сквозь февральские тучи, падал прямо на неё, создавая эффект нимба. Но это был не свет святости. Это был софит, подсвечивающий хищную, уверенную в себе красоту.

Инге было тридцать пять, как и Ольге. Но выглядела она так, словно заключила сделку с дьяволом. Идеальная кожа, ни намека на поры или морщины. Волосы – тяжелый, блестящий шелк цвета воронова крыла. Ярко-красная помада, которая на любой другой смотрелась бы вульгарно, на ней выглядела как боевая раскраска амазонки.

– Оля! – Инга помахала рукой. На запястье блеснул золотой браслет – тонкий, но явно стоящий как зарплата Василия за два месяца.

Ольга подошла, чувствуя себя серой мышью, выползшей на свет.

– Привет, Инга. Извини, я опоздала, автобус…

– Тсс, – Инга приложила палец к губам. Ноготь был длинным, острым, покрытым лаком цвета спелой вишни. – Никаких оправданий. Ты здесь. Это главное. Садись.

Ольга опустилась в мягкое кресло. Оно было слишком глубоким, неудобным. Она сразу почувствовала себя маленькой и беззащитной.

– Я заказала тебе латте на миндальном, – сказала Инга, придвигая к ней чашку. – И круассан. Ты выглядишь так, будто тебе срочно нужен эндорфин. Или переливание крови.

Ольга криво улыбнулась.

– Спасибо. Просто… ночь была тяжелая. Вася храпел, мелкий кашлял…

– Оставь их за дверью, – жестко перебила Инга. Голос её изменился. Из щебечущего стал низким, бархатным. – Сейчас есть только ты. Посмотри на меня, Оль.

Ольга подняла глаза. Взгляд Инги был цепким, сканирующим. Она смотрела не на лицо, а сквозь него. В самую душу, где копилась черная, липкая тоска.

– Ты умираешь, подруга, – сказала Инга спокойно, словно ставила диагноз. – Я вижу это. Твоя энергия на нуле. Ты как выжатый лимон, из которого пытаются выдавить еще каплю сока для семейного борща.

Ольга хотела возразить, сказать, что всё нормально, все так живут. Но слова застряли в горле. Инга говорила правду. Жестокую, голую правду.

– Я… я просто устала, Инга. Это пройдет. Отпуск у Васи скоро…

– Отпуск? – Инга рассмеялась. Смех был красивым, но холодным, как звон хрусталя. – Турция? «Все включено»? Где ты будешь так же бегать за детьми с кремом от загара, а Вася будет пить пиво у бассейна и пялиться на аниматоров? Это не отдых, Оля. Это смена декораций в твоей тюрьме.

Ольга опустила голову. Щеки горели.

– А что ты предлагаешь? Бросить всё? Уйти?

– Зачем бросать? – Инга наклонилась через стол. Её духи – сложный, тяжелый аромат мускуса и чего-то сладкого, дурманящего – окутали Ольгу. – Нужно просто… вспомнить, кто ты. Не «мама». Не «жена». А Женщина. Самка. Богиня.

Инга накрыла руку Ольги своей ладонью. Её кожа была горячей, сухой. Ольга почувствовала странный электрический разряд. Неприятный, но будоражащий.

– Я нашла место, Оль. Место силы. Это не фитнес и не эти идиотские женские круги с макраме. Это… это Храм. Храм тела и духа. Там мы сбрасываем кожу. Там мы становимся настоящими.

– Клуб? – переспросила Ольга, вспоминая свое ночное смс. – Ты говорила про бодиарт…

– Это только форма, – Инга понизила голос до шепота. – Марк… он Гений. Он видит тебя. Не твою одежду, не твои социальные роли. Он видит твою суть. Он достает её наружу через краску, через движение. Ты даже не представляешь, сколько в тебе огня, Оля. Он просто завален пеплом бытовухи.

Ольга завороженно смотрела на красные губы подруги. Слова проникали в мозг, как иголки. Ей хотелось этого. Хотелось, чтобы кто-то увидел в ней огонь. Не посудомойку, а огонь.

– Но это… это дорого, наверное? – сработал привычный рефлекс экономии.

– Первое занятие – бесплатно. Это дар, – Инга сжала её руку чуть сильнее. Когти слегка впились в кожу. – Подарок от меня. Я хочу, чтобы ты просто попробовала. Один вдох свободы. Если не понравится – уйдешь. Никто тебя не держит.

Инга отпустила руку и откинулась на спинку кресла, снова превращаясь в светскую львицу.

– Но ты не уйдешь, – добавила она с уверенностью змеи, гипнотизирующей кролика. – Потому что ты голодная, Оля. Я вижу этот голод в твоих глазах. Ты хочешь жрать жизнь, а тебе дают только объедки.

Ольга молчала. Круассан на тарелке казался пластиковым. Латте остыл. Внутри неё боролись страх и дикое, почти животное любопытство.

– Где и когда? – спросила она тихо.

Улыбка Инги стала шире. В ней не было радости. В ней было торжество.

– Сегодня. В семь. Я заеду. И Оль… – она подмигнула. – Надень то белье. То, которое ты купила пять лет назад и так ни разу не надела. Марк любит, когда мы готовы.

Квартира встретила Ольгу привычным запахом пыли, нагретой батареями, и звуками компьютерной стрелялки, доносившимися из гостиной.

Ольга зашла в спальню и плотно прикрыла дверь. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она чувствовала себя шпионом, проникшим на вражескую территорию, хотя это была ее спальня, ее кровать, ее шкаф.

Она открыла нижний ящик комода. Там, в самом углу, под стопкой теплых колготок и «красных трусов на удачу», лежал тот самый комплект. Черное кружево. Бирка все еще болталась на лямке бюстгальтера. «La Perla». Подделка, конечно, купленная пять лет назад в приступе безумного оптимизма после прочтения какой-то статьи о том, как вернуть страсть в брак.

Ольга сняла домашнюю одежду. Кожа покрылась мурашками. Она надела комплект. Кружево кололось. Оно казалось чужеродным, слишком откровенным для этого серого, унылого интерьера. В зеркале отразилась женщина, которая пыталась играть роль вамп, но глаза выдавали испуганного зверька. Грудь в пуш-апе выглядела вызывающе, трусики врезались в бедра.

– Господи, что я делаю… – прошептала она.

Ей стало стыдно. Стыдно перед детьми, которые сидели в соседней комнате. Стыдно перед самой собой. Но тут же в памяти всплыл голос Инги: «Ты гниешь заживо, Оля».

Она быстро, словно пряча улики преступления, натянула поверх белья плотные джинсы и свитер «оверсайз». Скрыла все. Замуровала женщину обратно в кокон домохозяйки. Сверху – тот самый пуховик.

Теперь самое сложное. Разговор.

Ольга вышла в коридор. Ноги были ватными. Она репетировала эту ложь всю дорогу домой. «Курсы живописи». Звучит интеллигентно, безопасно и достаточно скучно, чтобы Вася не стал вникать.

Она заглянула в гостиную. Василий сидел на диване в позе эмбриона-переростка. Ноутбук на животе, наушники на голове, в руке – геймпад. На экране кто-то кого-то убивал. Вспышки взрывов отражались в его очках.

Ольга подошла ближе и тронула его за плечо. Он дернулся, сдвинул наушник с одного уха. Лицо недовольное – его оторвали от важной миссии по спасению мира.

– Чего? – спросил он, не ставя игру на паузу.

– Вась, я… я ухожу, – голос Ольги дрогнул, но она постаралась придать ему твердость.

– Куда? – он скосил глаза на время в углу экрана. Семь вечера. Непорядок. Обычно в это время она гремела кастрюлями.

– Я записалась на курсы. Современное искусство. Живопись, – выпалила она. – Инга посоветовала. Сказала, мне полезно… для нервов.

Ольга замерла, ожидая вопросов. «Какие курсы? Почему так поздно? С кем? А как же ужин?» Она ждала ревности. Или хотя бы удивления. Она хотела, чтобы он сказал: «Оль, ты с ума сошла? Сиди дома, я без тебя не могу».

Василий почесал нос, не отрываясь от монитора.

– А, рисовать… – протянул он. – Это платно? У нас кредит за машину, ты помнишь?

– Первое занятие бесплатно, – быстро сказала Ольга. – Пробное.

– Ну ладно. А жрать что?

Внутри Ольги что-то оборвалось. Тонкая нить надежды, которая еще держала её здесь, лопнула с сухим треском.

– Котлеты в холодильнике. Макароны в кастрюле. Разогреешь детям.

– Угу, – он вернул наушник на место. – Долго не шатайся там. Ключи возьми, я могу уснуть.

И всё. Он снова погрузился в виртуальный мир. Его не интересовало, куда идет его жена в кружевном белье под свитером. Его не волновало, с кем она будет. Главное – котлеты на месте, и бюджет не пострадал.

Ольга стояла еще секунду, глядя на его сутулую спину. Ей хотелось крикнуть: «Вася, посмотри на меня! Я ухожу в ночь, к чужим людям, в место, о котором ничего не знаю! Я надела кружевное белье не для тебя! Останови меня! Спроси хоть что-нибудь!»

Но он нажал кнопку на геймпаде, и на экране взорвался танк.

– Пока, Вася, – сказала она в пустоту.

Она вышла в прихожую, обулась, накинула капюшон. Щелчок замка входной двери прозвучал иначе, чем утром. Утром это был звук тюремной камеры. Сейчас это был звук открывающегося шлюза.

На улице уже стояла черная машина Инги. Фары хищно разрезали темноту двора. Ольга глубоко вдохнула морозный воздух. В нем пахло бензином и свободой. Горькой, опасной свободой.

Она пошла к машине, чувствуя, как кружево натирает кожу. Теперь это не раздражало. Теперь это напоминало: она живая. И она готова играть.

В салоне «Инфинити» пахло дорогой кожей и тем же сладким, дурманящим парфюмом, что и от самой Инги. Ольга опустилась на пассажирское сиденье, чувствуя, как мягкое кресло обнимает её, словно кокон. Здесь было тихо. Шум города остался снаружи, за тонированными стеклами.

– Пристегнись, – бросила Инга, не поворачивая головы. – Мы опаздываем. Марк не любит, когда нарушают ритм.

Машина рванула с места так резко, что Ольгу вжало в спинку. Город за окном превратился в смазанную полосу огней. Они летели по проспекту, игнорируя камеры. Инга вела агрессивно, уверенно, одной рукой придерживая руль, другой – меняя трек на сенсорной панели. Заиграла музыка – тягучая, ритмичная электроника, от которой вибрировало в груди. Басы били прямо в солнечное сплетение.

Ольга посмотрела на подругу. В полумраке салона профиль Инги казался высеченным из камня. Жесткая линия челюсти, хищный прищур. Она была похожа на валькирию, несущуюся в бой. Или на Харона, перевозящего душу через Стикс.

– Куда мы едем? – спросил Ольга, когда они свернули с освещенного проспекта в сторону промзоны. Фонари здесь горели через один, а снег на обочинах был черным от копоти.

– Туда, где нас никто не найдет, – усмехнулась Инга. – В «Арт-Синтез». Это старый цех. Раньше там делали какие-то детали для станков. Теперь там делают новых людей.

Ольга поежилась. Пейзаж за окном становился все мрачнее. Бетонные заборы с колючей проволокой, остовы брошенных грузовиков, трубы, изрыгающие белый пар в черное небо. Это место не вязалось со словом «искусство». Это место подходило для бандитских разборок или съемок фильмов ужасов.

– Ты уверена, что это… безопасно? – голос Ольги дрогнул. Кружевное белье под одеждой вдруг показалось ей не символом свободы, а мишенью.

– Безопасность – это иллюзия, Оля, – философски заметила Инга, сворачивая в узкий переулок между двумя кирпичными ангарами. – Твоя квартира с ипотекой – вот где настоящая опасность. Опасность сгнить заживо. А здесь… здесь просто риск. Риск почувствовать себя живой.

Машина резко затормозила перед высокими глухими воротами. Никакой вывески. Никаких неоновых огней. Только старый кирпич и ржавый металл. Но перед воротами стояли машины. И какие. Черный «Гелендваген», хищный спортивный «Порше», пара представительских седанов с номерами, которые Ольга видела только в новостях.

– Приехали, – Инга заглушила мотор. Тишина навалилась мгновенно.

– Здесь? – Ольга недоверчиво посмотрела на темное здание. – Похоже на заброшенный завод.

– Внешность обманчива. Внутри – другой мир. Выходи.

Ольга вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, пробираясь под пуховик. Где-то вдалеке лаяли собаки. Ей стало страшно. По-настоящему. Захотелось прыгнуть обратно в машину, попросить Ингу отвезти её домой, к храпящему Васе и грязной посуде. Там было плохо, но там было понятно.

Инга обошла машину и взяла её под локоть. Хватка была железной.

– Не дрейфь. Первый шаг всегда самый трудный.

Они подошли к неприметной железной двери в стене. Инга нажала кнопку домофона. Камера над дверью мигнула красным глазом.

– Свои, – коротко бросила Инга.

Щелкнул магнитный замок. Дверь приоткрылась, выпуская наружу полоску теплого, красноватого света.

– Иди, – Инга подтолкнула её в спину.

– Инга, я… я не готова, – прошептала Ольга, упираясь ногами в асфальт.

Подруга наклонилась к её уху. Её горячее дыхание обожгло кожу.

– Ты готова, Оля. Ты готовилась к этому всю свою серую жизнь. Просто доверься потоку. И помни: что происходит в «Синтезе», остается в «Синтезе».

Инга распахнула дверь шире. Изнутри пахнуло благовониями – сандалом, миррой и чем-то сладким, приторным. Запахом греха. Ольга сделала шаг. Дверь за ней захлопнулась, отрезая путь назад. Темнота промзоны осталась снаружи. Внутри начиналась другая темнота.

Глава 3. Анатомия тени

Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за спиной, отсекая промозглый ветер и запах гари промзоны. Щелкнул магнитный замок, и наступила тишина.

Но это была не та мертвая, ватная тишина, что висела в спальне Ольги по ночам. Нет. Это была тишина натянутой струны. Вибрирующая. Живая.

Первое, что ударило в нос – запах. Густой, сложный коктейль, от которого мгновенно закружилась голова. Пахло скипидаром и дорогим лаком для волос, сладковатым дымом сандаловых палочек и чем-то еще… чем-то животным. Мускусом? Потом? Свежей краской? Этот запах проникал в легкие, вытесняя серый московский смог, и заставлял сердце биться чуть быстрее.

– Снимай куртку, – шепнула Инга, стягивая с плеч свое роскошное пальто и бросая его на руки возникшему из полумрака гардеробщику – бесшумному парню в черной футболке.

Ольга послушно расстегнула молнию пуховика. Ей вдруг стало неловко за свой старый свитер, за джинсы с вытянутыми коленками. Здесь, в этом странном, теплом полумраке, её одежда казалась грубой, уродливой скорлупой.

Они прошли через узкий коридор, обитый черным бархатом, и вышли в основной зал.

Ольга замерла. Рот приоткрылся сам собой.

Это был огромный лофт – бывший цех, сохранивший свои кирпичные стены и бетонные балки под потолком. Но теперь это пространство напоминало не завод, а храм неизвестного, пугающего божества. Окна были завешаны плотной тканью, не пропускающей ни луча уличного света. Единственными источниками освещения были мощные прожекторы и софиты на штативах, расставленные в хаотичном, на первый взгляд, порядке.

Лучи света прорезали темноту, выхватывая из неё странные фигуры.

– Что это?.. – выдохнула Ольга, не в силах отвести взгляд.

По всему залу, на высоких деревянных подиумах, стояли люди. Нет, не люди. Статуи. Ольга сделала шаг ближе, щурясь от яркого света.

На ближайшем подиуме застыла девушка. Она стояла на одной ноге, выгнув спину дугой, запрокинув голову назад так, что казалось, позвоночник вот-вот хрустнет. Её тело было полностью покрыто слоем серебряной краски. Она блестела в лучах софитов, как отлитая из ртути. Ни одежды, ни белья. Только серебро, залившее каждый изгиб, каждый волосок, превратившее живую плоть в холодный металл.

Ольга смотрела на её грудь – неподвижную, словно легкие перестали качать воздух. Смотрела на напряженные мышцы бедер, на пальцы рук, скрюченные в причудливом жесте.

– Живые картины, – пояснила Инга, беря Ольгу под локоть. – Они стоят так уже сорок минут. Это практика «Статика». Полный контроль над телом. Отказ от эго. Ты перестаешь быть Машей или Леной. Ты становишься формой. Смыслом.

Чуть дальше, в глубине зала, на крутящемся подиуме сидели двое. Мужчина и женщина. Они сплелись в сложный узел, напоминающий борьбу или объятие. Их тела были вымазаны густой, жирной глиной охристого цвета. Они выглядели как первобытные идолы, вылепленные из грязи и крови.

Ольга почувствовала, как к щекам прилила краска. Это было откровенно. Слишком откровенно. Она видела их гениталии, скрытые лишь слоем грязи, видела, как плотно прижаты их тела. Но в этом не было пошлости – по крайней мере, так ей казалось сейчас. Это было величественно. Пугающе.

– Им… не больно? – спросила Ольга. Она заметила, как дрожит мышца на ноге у «серебряной» девушки.

– Искусство требует жертв, – равнодушно бросила Инга. – Боль очищает. Через боль они выходят за пределы своих маленьких, скучных жизней. Посмотри на их лица. Видишь страдание? Нет. Там экстаз.

Ольга вгляделась. Лица моделей были масками. Глаза закрыты или устремлены в пустоту. Никаких эмоций. Только транс.

Вдруг тишину нарушил тихий, но отчетливый звук. Вззззт. Ольга вздрогнула и огляделась. В углу, на массивном штативе, стояла камера. Объектив – длинный, дорогой, похожий на дуло снайперской винтовки – медленно повернулся, следуя за движением света. Красный огонек записи мигнул в темноте, как недобрый глаз.

– Зачем здесь камеры? – Ольга почувствовала укол тревоги.

– Фиксация, – успокоила Инга, увлекая её дальше, в центр зала. – Перфоманс умирает в ту секунду, когда заканчивается. Марк сохраняет его. Мы создаем видео-арт. Это для закрытых выставок. Берлин, Нью-Йорк… Ты же понимаешь.

Ольга кивнула, хотя ничего не понимала. Слова «Берлин» и «Нью-Йорк» действовали гипнотически. Если это для выставок, значит, это не стыдно. Значит, это культура.

Она огляделась еще раз. Камер было много. Они прятались в тени, за балками, на уровне глаз и под потолком. Зал простреливался насквозь. Любое движение, любой вздох фиксировались на цифру.

– Здесь красиво… – прошептала Ольга, окончательно попадая под магию света и странных поз. Ей вдруг захотелось сбросить свой колючий свитер. Здесь, среди этих блестящих, совершенных тел, она чувствовала себя тяжелой, неуклюжей, лишней.

– Это только начало, – улыбнулась Инга. Улыбка была такой же хищной, как у камеры. – Идем. Мастер ждет.

Они прошли в самую глубину зала, туда, где свет прожекторов сгущался в ослепительно-белое пятно.

В центре этого светового круга стоял мужчина. Он стоял спиной к ним, склонившись над юношей, который сидел на коленях, уткнувшись лбом в пол – в позе абсолютного подчинения или молитвы.

Мужчина был одет во все черное: простая водолазка, обтягивающая сухую, жилистую фигуру, и свободные брюки. Его седые волосы были коротко острижены, открывая мощную, волевую шею.

– Выше лопатки, – произнес он. Голос был тихим, ровным, лишенным эмоций, но от него по спине Ольги пробежал холодок. – Ты не мешок с картошкой, Даниил. Ты – Атлант, держащий небо. Дай мне напряжение.

Он положил ладонь на спину юноши. Рука была крупной, с длинными пальцами пианиста или душителя. Ольга увидела, как он с силой нажал большим пальцем куда-то в районе позвоночника модели. Юноша судорожно втянул воздух, его мышцы дернулись, кожа на спине натянулась, как на барабане. – Вот так, – удовлетворенно кивнул мужчина. – Замри. Не дыши. Камера пишет дыхание.

Он выпрямился и повернулся к ним.

Ольга невольно сделала шаг назад, прячась за плечо Инги. Марку было около пятидесяти. Но возраст не сделал его дряхлым, он лишь высушил его, убрав всё лишнее. Лицо с резкими скулами, глубокие носогубные складки, тонкие губы. Но главными были глаза. Они были светлыми, почти прозрачными. Взгляд не человека, а рептилии. Немигающий, холодный, проникающий сквозь одежду и кожу прямо в костный мозг.

– Марк, – мягко позвала Инга. В её голосе, обычно таком уверенном, сейчас звучало подобострастие. – Я привела её. Это Ольга.

Марк не улыбнулся. Он вообще не изменился в лице. Он просто перевел взгляд с модели на Ольгу. В его руках была тряпка, перепачканная чем-то бурым – глиной или краской цвета свернувшейся крови. Он медленно вытирал пальцы, не отрывая взгляда от гостьи.

Ольга почувствовала себя бабочкой, приколотой булавкой к бархату. Ей захотелось оправдаться за свой пуховик, за немытую голову, за всю свою жизнь.

– Здравствуйте… – выдавила она, чувствуя, как предательски дрожит голос.

Марк молчал. Он подошел ближе. От него пахло дорогим табаком и резко – химическим растворителем. Запах власти и искусства. Он остановился в полуметре от неё. Слишком близко для незнакомца. Нарушение интимной зоны. Но он сделал это так естественно, словно имел на это право.

– Ольга… – произнес он, словно пробовал имя на вкус. – Святая. Великая. Хм.

Он протянул руку, но не для пожатия. Его пальцы, еще хранящие следы бурой краски, зависли в сантиметре от её лица. Он словно очерчивал контур её скулы, не касаясь кожи. Ольга замерла, боясь вдохнуть. Воздух между его пальцами и её щекой наэлектризовался.

– Хорошая лепка, – сказал он, обращаясь не к ней, а к Инге. – Скулы высокие. Шея длинная. Но… Он поморщился, словно увидел брак на дорогой вазе. – …слишком много мусора.

– Мусора? – переспросила Ольга, обиженно моргнув.

– Социального шлака, – пояснил Марк, наконец опустив руку. – Ты зажата, Ольга. Твои плечи каменные – ты несешь на них груз, который тебе не принадлежит. Твой взгляд бегает – ты ищешь одобрения. Ты боишься, что я увижу твою пустоту.

Ольга вспыхнула. Гнев смешался со стыдом.

– Я не пустая, – тихо сказала она. – У меня… семья. Дети.

– Это функции, – отрезал Марк. Жестко. Как скальпелем. – Это твои роли. «Мать», «Жена», «Посудомойка». А где ты? Где та девочка, которая хотела летать? Она умерла? Или просто спит под слоем жира и быта?

Он попал в точку. Больно. Прямо в центр той черной дыры, что ныла у неё в груди каждое утро. Марк увидел, что попал. Его губы дрогнули в едва заметной усмешке.

– Я не хочу тебя обидеть, – его голос стал мягче, обволакивающим, гипнотическим. – Я хочу тебя спасти. Я вижу материал. Я вижу глину, из которой можно вылепить шедевр. Но глина должна быть податливой. Глина должна забыть, что она была грязью под ногами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.