# Игра за гранью реальности

Дара Фокс

Кирилл, заядлый геймер, исчезает в реальном мире после покупки таинственной игры «Хроносфера». Его девушка Лера, далёкая от виртуальных миров, понимает: чтобы спасти любимого, ей придётся сделать немыслимое — погрузиться в ту же игру. Согласившись на опасные условия системы, она становится Лирой, Хранительницей Времени, в жестоком и прекрасном мире, где стирается грань между игрой и реальностью. Ей предстоит пройти все испытания, найти союзников среди таких же потерянных душ и разгадать тайну главного врага, пожирающего жизни игроков. Но самое трудное — найти самого Кирилла, прежде чем его личность растворится в цифровом потоке навсегда. Это история о любви, жертве и о том, что ради спасения другого человека иногда нужно перестать быть просто зрителем и стать героем.

## Глава 1. Пропавший игрок

Лера верила, что может описать Кирилла с закрытыми глазами. Не по фотографии, а по совокупности мелких, живых сигналов, из которых складывалась его сущность. Это был запах: стойкие ноты недорогого, но бодрящего одеколона, въевшаяся пыль системника с подогревом и едва уловимый, сладковатый аромат чипсов, который, казалось, намертво пристал к клавиатуре. Это был звук: быстрая, дробная трескотня механических клавиш, перемежающаяся то радостным возгласом, то раздражённым мычанием, а потом – гулкий щелчок игрового кресла, когда он, откинувшись, делал паузу, чтобы обдумать виртуальную стратегию.

И, конечно, вид. Особенно этот его вихор – непослушная прядка тёмных волос на макушке, которая торчала, как антенна. И самое главное – его лицо в моменты триумфа. Глаза, обычно задумчивые, расширялись и начинали буквально излучать синеву экрана, губы растягивались в беззастенчивую, почти мальчишескую ухмылку, на щеках появлялись ямочки. В такие моменты он выглядел на четырнадцать лет, а не на двадцать четыре.

Он был заядлым геймером. Но не просто игроком, а обитателем. Его реальность плавно перетекала из одной в другую. Завтрак мог обсуждаться параллельно с торговлей редким артефактом на внутриигровом аукционе, а планирование их совместной поездки на море – с изучением карты подземелья в новой MMORPG. Его мир был слоистым: здесь – чай, остывающий в кружке, там – зелье лечения; здесь – сквозняк из окна, там – ледяное дыхание виртуального дракона.

А Лера… Лера была его берегом. Твёрдой, надёжной почвой под ногами. Студентка-третьекурсница медицинского, которая мыслила категориями анатомических атласов, чётких графиков дежурств и приятной, предсказуемой усталостью после хорошо выполненной работы. Её мир пах антисептиком и свежезаваренным кофе, звучал размеренным голосом преподавателя и тихим перелистыванием страниц в библиотеке.

Она могла, готовя ужин, сказать, глядя в окно:

Он, не отрываясь от монитора, где его персонаж сражался с орком, отвечал:– Смотри, сирень зацвела. Прямо буйным цветом, лиловым-лиловым.

– Угу, красиво. Знаешь, а у этой сирени в игре «Эльдарские хроники» есть аналог – Древо Вечного Шёпота. Его нужно полить эльфийской росой, чтобы получить доступ к…

– …к виртуальным лепесткам, – заканчивала за него Лера, вздыхая. – Я поняла. А суп реальный есть будешь?

Или он, захлёбываясь от восторга, пытался объяснить ей сюжетный поворот в своей любимой игре:

Она, проверяя конспекты, кивала:– …и понимаешь, он был не злодеем, а жертвой проклятия самого Времени! Это же гениально! Целая философия!

– Философия – это хорошо. А помнишь философию оплаты счетов за интернет? Она гласит: нужно это сделать до пятого числа.

Он называл её «своим реалистом в квадрате». Она звала его «мой игрок номер один». Это были шутки, но в каждой шутке, как известно…

– Лер, это же не просто стрелялка! – втолковывал он ей однажды, когда она застала его за просмотром трейлера к новой игре. – Это искусство! Целые вселенные создают люди! Композиторы, дизайнеры, сценаристы! Здесь есть драма, красота, подвиги!

Она, ставя перед ним тарелку с подогретым супом (который, да, успел подохнуть), садилась напротив и брала его руку, проводя пальцем по маленькой мозоли на подушечке от мыши.

– Я верю, что это красиво. Но вселенная, – она указывала ложкой на окно, за которым медленно гас закат, окрашивая облака в персиковый, – она вот. Она вот в этом супе, который я сварила. Она в твоей маме, которая звонила, спрашивала, как ты. Она… в нас. Просто здесь битвы другие. Со скипами на экзаменах. И с боссом в виде декана.

Он сжимал её пальцы, и в его глазах на миг появлялось что-то мягкое, понимающее.

– А для меня ты и здесь герой, – отвечала она просто. – Герой моего обычного дня. Самый главный персонаж.– Я знаю. Просто… там я могу быть кем угодно. Героем.

И в этом был весь их дуэт. Он парил в цифровых небесах, а она крепко держала конец его воздушного змея, чтобы его не унесло в небытие. Это был хрупкий, но прочный баланс. Она принимала его увлечение, как принимают особенность любимого человека – чудаковатую, но свою. Он ценил её заземлённость, потому что инстинктивно чувствовал: она – его точка возвращения. Пока их миры хоть как-то соприкасались за обеденным столом, пока его смех над её шуткой был настоящим, а не записанным, всё было в порядке. Это был их союз – между полётной палубой и твёрдой землёй. И пока они находили друг друга где-то посередине, всё было хорошо.

Но равновесие – штука зыбкая. Достаточно одного неверного, слишком тяжёлого шага в сторону фантазии, чтобы доска качнулась в бездну.

Это случилось в один из тех слякотных, серых вечеров, когда дождь не лил, а висел в воздухе колючей моросью, и единственным спасением казалось домашнее тепло. Кирилл ворвался в квартиру не как обычно – не лениво шаркая ногами, а с таким порывистым сквозняком, что с вешалки упала его же старая куртка. Он дышал часто, как будто бежал, а не поднимался на лифте, и лицо его было не просто радостным – оно сияло изнутри каким-то почти мистическим воодушевлением.

– Лера! Ты не поверишь! Смотри! – выдохнул он, загораживая собой весь проход в прихожей.

В его руках, сжатая так бережно, будто это древний манускрипт, была коробка. Не яркая, не глянцевая, а та самая, что вызывает не интерес, а лёгкое подозрение. Картон темно-синего, почти чернильного цвета, матовый, шершавый на ощупь. Никаких глянцевых скриншотов, разгорячённых орков или соблазнительных эльфиек. Ни логотипа крупной студии, ни даже скромной эмблемы инди-разработчика. Только в центре, словно выдавленное холодной сваркой или процарапанное иглой по металлу, мерцало название: «ХРОНОСФЕРА». Буквы были неровными, угловатыми, и при определённом угле наклона они словно бы растворялись в фоне, а потом вновь проявлялись, холодным серебристым свечением старых часовых стрелок.

Лера, вытирая руки о полотенце (она как раз возилась с засорившимся сифоном на кухне), с любопытством приблизилась.

– Что это? Опять раритет какой-то выкопал?

– Выкопал! В самом прямом смысле! – Кирилл аккуратно поставил коробку на обеденный стол, отодвинув салфетницу. – Ты же знаешь ту «Нору», лавку в полуподвале у метро? Там старик-продавец сегодня разбирал коробки с барахлом из какого-то закрывшегося компьютерного клуба девяностых. И вот она, валялась в самом низу, в пыли. Ни цены. Я спросил. Он посмотрел на неё так, будто впервые видит, пожал плечами и сказал: «Бери за пятёрку, парень. Всё равно выброшу». ПЯТЬ КАСАРЕЙ, ЛЕР!

Он говорил, а его пальцы скользили по краям коробки, как бы ощупывая не картон, а артефакт. Лера взяла её в руки. Первое, что её поразило – вес. Коробка была неестественно тяжёлой для своих скромных размеров, будто внутри лежал не диск, а отлитый из металла кирпичик. И запах. Не просто запах старой бумаги и пыли, а что-то более глубокое: сладковатый, терпкий аромат окислившегося металла, старой радиодетали и… озона? Словно после близкой грозы.

– Выглядит… грозно, – осторожно заметила Лера, переворачивая коробку. На обороте, мелким, слепым шрифтом (буквы почти не прощупывались), был отпечатан слоган: «Почувствуй время. Стань им». Больше – ничего. Ни системных требований, ни краткого описания геймплея, ни даже предупреждения о возрасте.

– И пахнет… техногенной древностью. Ты уверен, что хочешь запускать эту штуку на своём монстре? – она кивнула в сторону его комнаты, где мерцали огоньки системного блока стоимостью в её трёхмесячную стипендию. – Мало ли что. Вирус, троян какой-нибудь… или того хуже.

– Риск – благородное дело! – парировал Кирилл, и в его глазах зажёгся тот самый азартный огонёк первооткрывателя. – Это не просто игра. Это артефакт! Понимаешь? Может, это студенческий проект какого-то гения, может, утечка из секретной лаборатории, может, вообще интерактивное искусство такое! Никаких следов в сети! Ноль информации! Я, возможно, первый, кто её запустит в этом тысячелетии!

Он уже с волшебной, почти священной торжественностью вскрыл клапаны коробки. Внутри, в чёрном пластиковом гнезде, лежал диск. Не обычный DVD в прозрачном футляре. Это был компакт-диск, но его поверхность не была зеркальной или матовой. Она переливалась всеми цветами радуги, как пятно бензина на воде, но это сияние было глубинным, хаотичным, гипнотическим. На него было страшно смотреть долго – возникало лёгкое головокружение.

– Красиво, – сдержанно признала Лера, но внутри что-то ёкнуло с неприятной нотой.

– Красиво? Это гениально! – Кирилл уже мчался к своему компьютеру, держа диск за края, как алхимик – философский камень.

Весь последующий вечер из его комнаты доносились обрывочные комментарии, смешанные с удивлёнными восклицаниями.

– Ух ты! Установщик какой-то… минималистичный. Чёрный экран, зелёный курсор. Ни тебе «Далее», ни лицензионного соглашения… О! Запрос пошёл… Доступ к полному аудиовходу и выходу? Необычно… Биометрические датчики камеры? Для сканирования выражения лица, наверное, для иммерсивности… Оригинально! Принимаю!

Лера, протирая ту же посуду, ловила себя на мысли, что слушает его не с обычной снисходительной улыбкой, а с нарастающей тревогой. Слишком уж это было похоже не на установку игры, а на заключение какого-то странного, одностороннего договора.

Наконец, он вышел. На лице – был отпечаток глубокого сосредоточения и усталости, но глаза всё так же горели.

– Всё. Железо её съело без вопросов. Запускаю через час, нужно дать системе настроиться, – он обнял её сзади, упёршись подбородком в её плечо. Его дыхание было горячим. – Не жди меня рано. Если это и вполовину так круто, как пахнет, я могу там надолго зависнуть.

Лера обернулась, положила руки ему на грудь. Она видела в его глазах ту самую бездну увлечённости, которая всегда слегка пугала её. Но сейчас пугала сильнее.

– Только… обещай вынырнуть на ужин. Я спагетти сделаю, как ты любишь. С беконом хрустящим.

Он рассмеялся, поцеловал её в лоб.

– Обещаю. Но если меня засосёт в хронопучину, считай, я в командировке на стыке пространств и времён.

– Дурак, – она улыбнулась, но улыбка получилась напряжённой. – Удачи в твоей… хроносфере, космонавт. Возвращайся целым.

Он кивнул, уже мысленно там, и скрылся за дверью своей комнаты. Лера осталась стоять на кухне, глядя на пустой дверной проём. Тишину нарушал лишь ровный гул системного блока из-за двери – звук, знакомый до боли. Но сегодня этот гул казался ей голодным. А с тёмной поверхности стола, где ещё остался лёгкий отпечаток от коробки, всё ещё тянуло холодком окисленного металла и далёкой, несуществующей грозы.

Вечер, вопреки тревожным предчувствиям, прошёл на удивление мирно. Лера, взяв себя в руки, приготовила те самые спагетти – с хрустящими ломтиками бекона, сливочно-яичным соусом и щедрой горой пармезана. Аромат чеснока и поджаренной свинины наполнил квартиру уютом, который должен был победить холодок от той странной коробки. Она накрыла стол на двоих, зажгла высокую свечу в медном подсвечнике – их общий маленький ритуал для особенных, пусть и простых, ужинов.

Из-за закрытой двери в комнату Кирилла доносилось привычное, убаюкивающее жужжание кулеров. Ни взрывов, ни эпической музыки, ни его возгласов. Тишина. Именно это и было непривычно. Обычно игра выплёскивалась в мир обрывками звуков. Сейчас же стояла мертвая, неестественная тишина, будто компьютер не работал, а затаился.

Лера поужинала одна, механически пережёвывая вкуснейшую пасту, которая казалась ей ватой. Она смотрела на пустой стул напротив, на нетронутую тарелку, где жирный соус медленно застывал в неприглядные жёлтые разводы. Обещание вынырнуть было нарушено. Она отнесла его тарелку на кухню, накрыла пищевой плёнкой и прилепила записку на холодильник магнитом в виде пиксельного сердечка: «Еда тут».

Затем она приняла долгий душ, пытаясь смыть липкое чувство беспокойства. Легла в постель. Спальня была погружена в темноту, но из-под двери в прихожую струился привычный синеватый отсвет работающего монитора из комнаты Кирилла. Этот свет всегда был для неё чем-то вроде ночника, знаком того, что он рядом, в своей стихии.

Но в ту ночь свет изменился.

Он не просто горел – он пульсировал. Нерегулярно, с судорожными всплесками. Синий сменился на ядовито-зелёный, затем на глубокий, бархатный фиолетовый, потом вспыхнул белым, таким резким, что на секунду осветил щель под дверью в спальню, будто молния. И снова – тьма, и снова – пульсация. Свет не излучался, а словно дышал, вытягивая из-за двери что-то, отчего по коже Леры побежали мурашки. Она натянула одеяло на голову, зажмурилась, пытаясь убедить себя, что это какой-то спецэффект в игре, необычная графика.

А потом звук.

Сначала – едва слышный, высокочастотный писк, будто тест сигнала. Потом он нарастал, превращаясь в пронзительный, леденящий душу звон, похожий на звук, который рождается, когда проводят влажным пальцем по краю тончайшего хрустального бокала. Но этот звон был нечистым, в нём скрежетал цифровой шум, словно под ним проигрывали на огромной скорости ленту с данными. Звук висел в воздухе, наполняя собой каждую молекулу, впиваясь в зубы, в кости черепа. Лера вжалась в матрас, застыв от животного ужаса.

И в самый пик, на самой высокой, невыносимой ноте, звук – оборвался.


Не затих, не растворился. Именно оборвался, как оборвалась бы струна, натянутая до предела. И наступила тишина. Но не та, что была до этого. Это была гулкая, абсолютная, вакуумная тишина. Исчезло даже привычное шуршание холодильника на кухне. За окном будто выключили весь город. Сердце Леры заколотилось где-то в горле, громко, глухо, как барабан в погребальной процессии.

«Кирилл?»

Её собственный шёпот прозвучал оглушительно громко в этой немоте. Ответа не последовало. Ни звука шагов, ни привычного: «Всё хорошо, просто спецэффект!»

Она сбросила одеяло. Воздух в спальне стал холодным, промозглым, будто отключили отопление. Она накинула на плечи старый, потертый халат Кирилла (его запах теперь казался призрачным, уходящим) и босыми ногами ступила на холодный ламинат.

Прихожая тонула во мраке. Только из-под двери его комнаты не пробивалось ни лучика. Эта щель, всегда светящаяся, теперь была чёрной, как смоль. Полная, беспросветная тьма оттуда казалась физически плотной, угрожающей.

– Кир, хватит дурачиться, – сказала она уже громче, и голос её дрогнул. – Это не смешно.

Она подошла к двери и провела ладонью по холодной деревянной поверхности. Ни звука. Её пальцы нащупали ручку. Она была ледяной. Лера глубоко вдохнула, собрала всю волю в кулак и нажала.

Дверь, всегда запертая изнутри в его игровые часы, с тихим щелчком поддалась.

Комната предстала перед ней в сюрреалистичном, замершем виде. Единственным источником света был гигантский изогнутый монитор, но светил он не привычным синим экраном рабочего стола. На нём застыла картина. Не видео, не игра в реальном времени, а именно застывший, невероятно детализированный кадр. Парящие острова с водопадами, низвергающимися в лазурную бездну. Древние, оплетённые сияющими бирюзовыми лозами руины. И на небе – две луны: одна холодная, серебряная, как полированный щит, другая – тёплая, медная, испещрённая тёмными кратерами. Это был пейзаж из самой смелой мечты Кирилла, воплощённый с такой фотореалистичной красотой, что от него перехватывало дыхание. Он был живым, дышащим, и в то же время абсолютно статичным, как портал в другой мир.


Но эту красоту разрезала, оскверняла, кричала о беде надпись в центре экрана. Не стилизованная под игру, а протокольная, системная, выведенная холодным, бездушным красным шрифтом, каким пишут сообщения об ошибке ядра:

text

Игрок «Кир» не отвечает.

Резервное копирование личности… 12%.

Ожидание вмешательства…

Текст мигал. Медленно, ритмично. 12%. Цифра была ледяным ножом в сердце.

Лера медленно, как в кошмарном сне, отвела взгляд от экрана.

Его не было.

Кресло перед столом – дорогое, эргономичное – было откачено назад, колесиками зацепившись за край ковра. Оно замерло в неестественной позе, будто он вскочил с него так резко, что оттолкнулся ногами. На краю стола стояла кружка с недопитым чаем, на поверхности уже образовалась маслянистая плёнка. А на коврике для мыши, рядом с бесшумно светящейся клавиатурой, валялась его гарнитура с откинутым микрофоном.

Она обвела взглядом комнату. Ни за шкафом, ни под кроватью (абсурдная мысль), ни в открытом пустом пространстве. Его нигде не было. В комнате висел только запах озона, тот самый, что исходил от коробки, но теперь он был густым, осязаемым, как после сильной грозы.

Лера не закричала сразу. Её тело онемело. Она стояла на пороге, впиваясь взглядом в пустое кресло, затем в мигающие кровавые цифры «12%», затем снова на кресло. Мозг отказывался складывать картинку в целое. Исчез. Растворился. Ушёл туда. В эту прекрасную, чужую, дьявольски притягательную вселенную на экране.

Воздух вырвался из её груди сдавленным, хриплым стоном. Потом ноги подкосились, и она схватилась за косяк двери, чтобы не упасть. Губы задрожали. И только тогда, когда её взгляд упал на его домашние тапочки, аккуратно стоящие у кровати, куда он их всегда ставил, внутри что-то надломилось.

– Кирилл… – прошептала она в гробовую, всепоглощающую тишину комнаты. И это был уже не вопрос, а признание. Признание катастрофы.

На экране красная строка мигнула ещё раз, будто сделав последнюю, равнодушную пометку. 12%. Процесс шёл. Его не было здесь. Он был там. И его время утекало, капля за цифровой каплей, в ту самую «Хроносферу».

## Глава 2. Важное решение

Первые сутки были похожи на пробуждение в чужом, слишком тихом кошмаре. Лера не спала. Она просто лежала на краю их постели, уставившись в тёмный прямоугольник окна, и слушала. Слушала тишину, которая гудела в ушах навязчивым, унизительным шумом. Раньше этот звук перекрывал стук его клавиш, гул процессора, его дыхание во сне. Теперь тишина обнажилась, стала физической – плотной, как вата, и такой же удушающей.

Её первым рациональным действием стал чай. Она встала, босыми ногами прошлепала на кухню, поставила чайник. Руки сами совершали привычные движения: ложка заварки, предварительно ополоснуть чайник кипятком. Но когда она попыталась взять две кружки – его, с надписью «Player 1», и свою, «Player 2», – пальцы не слушались. Она поставила одну, свою. Смотрела, как в ней закручивается тёмная струйка, и думала: «Он же любит, когда покрепче». И тут же, с ледяной ясностью, приходило осознание: «Его нет. Он не будет это пить». Чай стоял, остывал, покрываясь маслянистой плёнкой. Она его не выпила.

Днём включился автопилот паники. Она обзванивала всех подряд, и её голос в трубке звучал странно отстранённо, будто она диктовала симптомы редкой болезни неумелому интерну. Его мама, добрая, вечно обеспокоенная женщина, говорила: «Лерунь, не драматизируй. Он у Кузьмича завис, наверное, в играх этих своих компьютерных. Отключился ото всех. Бывало же». В её голосе не было тревоги, было раздражение на «эти его игры». Лера пыталась объяснить про коробку, про странный свет, но слышала лишь глубокий вздох: «Ну, новую игрушку купил. Играет. Мальчишки».

Его друзья-геймеры в голосовом чате хором отвечали: «Киря? А чё с ним?». Она описывала «Хроносферу». На другом конце царило недоуменное молчание, потом кто-то сказал: «Странно, ни одной ссылки, ни одной статьи. И скриншотов нет». Их любопытство было техническим, отстранённым. Никто не слышал в её голосе надлома. Для них он был просто «Кирей», который снова ушёл в раж. Они обещали «пошарить по своим каналам».

К вечеру первого дня она поняла, что до сих пор не ела. Открыла холодильник. Взгляд упал на тарелку, затянутую пищевой плёнкой, – те самые спагетти. Бекон под плёнкой покрылся белым жирным налётом, соус загустел. Она выбросила тарелку в ведро, не распечатывая. Она обещала ужин. Он не пришёл.

На второй день пришёл участковый. Невысокий, усталый мужчина в чуть помятом кителе. Он слушал её, сидя на краю дивана, и водил шариковой ручкой по блокноту.

– Совершеннолетний, – констатировал он, делая запись. – Осмотр помещения проводили? Признаков беспорядка, борьбы нет?

– Нет, только… компьютер, – начала Лера.

– Компьютер, – повторил он, и в его глазах промелькнуло то самое знакомое ей снисхождение. «Игры». – Вещи какие-то взял? Документы, деньги?

– Нет. Даже телефон дома остался. И тапочки.

– Тапочки, – участковый записал и это. – Значит, недалеко ушёл. Может, к друзьям. Может, у вас… – он взглянул на неё оценивающе, – конфликт был? Молодые люди, бывает.

«Конфликт». Лере хотелось закричать, что их конфликт – это спор о том, какой фильм смотреть, или её ворчание по поводу разбросанных носков. Не то, из-за чего исчезают.

– Нет конфликта, – тихо сказала она. – Он запустил странную игру и… исчез. Прямо из комнаты.

Участковый отложил ручку. Его лицо стало совсем официальным, закрытым.

– Видите ли, гражданка. Основания для возбуждения розыскного дела – это либо признаки преступления, либо данные, что человек мог стать жертвой несчастного случая, либо психическое заболевание. У вас что? Он сам купил диск, сам сел играть. И… пропал в игре? – Он сделал паузу, давая ей осознать абсурдность этого с точки зрения его мира, мира протоколов и статей. – Я запишу ваш вызов. Проведём проверку по больницам, моргам. Но если он сам, добровольно… понимаете? Нет причин.

После его ухода Лера села на пол в прихожей, спиной к двери, и сжала голову руками. Его слова висели в воздухе: «Нет причин». Её Кирилл растворился в щель между мирами, а система лишь пожимала плечами.

Вечером второго дня она посмотрела на его телефон, заряженный, лежащий на тумбочке. Экран был чист – ни тревожных сообщений, ни звонков. Она взяла его в руки. Пароль она знала – дата их первой встречи. Разблокировала. Фоновой картинкой было их общее фото, сделанное прошлым летом на даче. Они оба смеются, у него на макушке – тот самый вихор. Она открыла галерею, соц.сети, историю браузера. Ни намёка на «Хроносферу». Последний поисковый запрос был про «сборку нового патча для Эльдарских хроник». Обычный, живой, её Кирилл.

Она прижала тёплый корпус телефона к щеке и впервые за двое суток разрешила себе заплакать. Не истерично, а тихо, с бессильными, короткими всхлипами. Плакала над его оставленными тапочками, над остывшим чаем, над глупостью системы, над своим страхом, который теперь, после визита участкового, приобрёл новый оттенок – оттенок полного одиночества в этой битве.

Именно тогда, на грани отчаяния, её медицинский ум, закалённый в работе с кризисами и чёткими алгоритмами действий, наконец, пересилил хаотичную панику. Система (полиция, здравый смысл) не видела проблемы. Значит, нужно искать данные там, где проблема зародилась.

Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на закрытую дверь в его комнату. Та самая дверь, из-под которой три ночи назад пульсировал зловещий свет. Теперь за ней была лишь тишина и, возможно, единственная улика.

Её страх перед этой комнатой сменился холодной, сосредоточенной решимостью. Это было не чувство, а решение. Как решение взять скальпель. Страшно, но необходимо.

Завтра, с первым лучом солнца, она войдёт туда. Не как потерянная девушка, а как исследователь, ищущий источник заражения. Её пациент был в коме, и лишь его компьютер хранил электроэнцефалограмму его безумия. Пора было её считать.

Утро третьего дня началось не с солнца, а с серого, целлофанового света, наползавшего на подоконник. Лера, не спавшая и эту ночь, встретила его уже одетой в старый свитер Кирилла – толстый, пахнущий им, а не ей. Это была не сентиментальность, а доспехи. Тактильный якорь, чтобы не унесло страхом.

Она стояла перед дверью в его комнату с чашкой черного кофе, от которого во рту стояла одна горечь. Рука сама потянулась к ручке, привычным движением толкнула ее. Дверь не была заперта. Она не заперта с той ночи. Это было самым страшным – он ушел, не затворив за собой мир. Щелчок замка прозвучал негромко, но в тишине квартиры он отдался как выстрел.

Комната встретила ее мертвым, прибранным хаосом. Воздух был спертым, пах пылью, едва уловимо – остывшим металлом и пластиком. Пахло техникой, которую долго не выключали, а потом резко заглушили. Она поставила чашку на книжную полку, чтобы не пролить, и обвела взглядом пространство, как хирург оценивает операционное поле.

Первым делом – системный блок. Его ребристый черный корпус молчал. Индикатор питания не горел даже тусклым красным глазком. Она нажала кнопку. Машина ожила с тихим, деловым гулом вентиляторов, без каких-либо сбоев. Монитор вспыхнул, показав знакомый фэнтезийный пейзаж – его рабочий стол. Все выглядело чудовищно нормально.

«Начни с симптомов», – прошептала она себе, подсаживаясь к креслу. Кресло мягко подавилось под ней, приняв ее форму, но не его. Это было предательски неудобно.

Она щелкнула по меню «Пуск», открыла список программ. Искала глазами «Chronosphere», «Хроносфера», «Chrono». Ничего. Проверила панель управления, «Установку и удаление программ». Пусто. Как будто игры никогда и не было.

«Хорошо. Значит, она не оставила следов в реестре. Или оставила, но скрыла».

Ее медицинский ум включился на полную. Если болезнь не видна внешне, нужно искать в анализах, в скрытых процессах. Она открыла диспетчер задач. Десятки процессов с непонятными названиями. Она методично, строчка за строчкой, сверяла незнакомые имена с быстрым поиском в браузере на своем телефоне. Ничего подозрительного. Только стандартные службы, лаунчеры Steam, дискорда.

Она переключилась на файловый менеджер. Открыла диск (C:). Стандартный набор папок. Она включила отображение скрытых файлов и системных папок. На рабочем столе появилось несколько полупрозрачных значков, но это были просто временные файлы.

Лера закусила губу. Отчаяние снова подкатывало к горлу, но она глотнула кофе, обжигая язык. Боль вернула концентрацию.

«Если не на основном диске… Куда еще можно спрятать крошечную, но важную программу? Виртуальный диск? Загрузочный сектор?»

Она вспомнила, как Кирилл, смеясь, показывал ей когда-то «секретное отделение» в старой флешке – раздел, который был виден только при особой команде в консоли. «Для самых ценных паролей», – шутил он.

Командная строка. Администратор.

Ее пальцы, холодные и чуть дрожащие, замерли над клавиатурой. Она не была хакером. Она была студенткой-медиком. Но она умела следовать инструкциям и искать информацию. Она открыла браузер и ввела: «как найти скрытые разделы диска windows».

Через двадцать минут, перелопатив несколько форумов, она нашла команду. Черное окно консоли выплюнуло список томов. И там, среди диска C:, DVD-привода и флешки, был том. Без буквы. Размером всего 512 Мб. С файловой системой RAW – то есть, не форматированной под Windows. Словно крошечный, законсервированный кусочек чужой операционной системы встроился в его компьютер.

Сердце заколотилось чаще. Адреналин, горький и острый, прогнал остатки усталости. Она нашла, как присвоить тому букву Z:. Система на секунду задумалась, и в списке дисков появился новый – Локальный диск (Z:).

Она открыла его.

Внутри была пустота. Или почти пустота. Одна-единственная папка с названием sys_core. А в ней – три файла. Третий ДОГОВОР_ПОГРУЖЕНИЯ.chron (4 Кб)

Файл с расширением .chron. Это было оно. Пахло ловушкой.

Лера первым делом – чисто инстинктивно, как делала с конспектами лекций перед сессией, – вставила в порт свою флешку-брелок в форме капли крови (подарок на прошлый День медика). Скопировала все три файла туда. Резервная копия. Если система попытается стереть следы, у нее будет доказательство.

Только потом она открыла блокнот. Он выдал несколько строк, выровненных по центру:

text

Хроносфера. Финальная тестовая сборка.

Для активации запустите этот файл.

Все изменения необратимы.

Система не несет ответственности за потерю синхронизации с базовой реальностью.

Фраза «потеря синхронизации с базовой реальностью» заставила ее кровь похолодеть. Это был не игровой слоган. Это был техногенный диагноз.

И наконец, она дважды щелкнула по файлу .chron. Система запросила, чем открыть. Она выбрала браузер. Файл открылся не как картинка или PDF, а как интерактивная веб-страница, сверстанная в аскетичном, почти военном стиле: темно-серый фон, моноширинный шрифт, напоминающий старые терминалы. Вверху горела эмблема – три вложенные друг в друга сферы, расчерченные, как меридианы, и стрелка, замыкающая их в кольцо.

Она начала читать. Сначала бегло, схватывая суть, потом медленнее, вчитываясь в каждое слово, как в историю болезни с плохим прогнозом.

«ПРОТОКОЛ ПОЛНОГО СИНХРОНИЗАЦИОННОГО ПОГРУЖЕНИЯ».

Сухие, лишенные эмоций формулировки ударяли, как молоток по наковальне.

«Сознание Пользователя переносится… на неопределённый срок.»

«Физиологические показатели… на минимально допустимом уровне.» Что это значило? Он в коме? Его тело где-то дышит, а сознание… там?

И тогда она дошла до пункта 7.12. «Протокол Со-Погружения (Спасение)».

Текст здесь стал чуть иным. Не просто констатация, а… предложение. Ловушка с приманкой.

«Наличие эмоциональной связи (уровень «Значимый Другой»)» – эти слова обожгли ее. Система не требовала пароль или ключ. Она требовала любовь. Как самый ценный и уязвимый пропуск.

И далее – цифры. 34.7% на успех. 65.3% на небытие. Они были выведены жирным шрифтом. Это не были круглые, пугающие 1% или 50/50. Это были дробные, расчетливые проценты, выведенные какой-то бесчеловечной аналитикой. Они звучали правдивее любой патетики. Система не обещала чуда. Она предлагала риск с четко просчитанным, высоким шансом катастрофы.

Внизу страницы пульсировали две кнопки. Не графические, а текстовые, как ссылки в старой DOS-программе.

[ПРИНЯТЬ]

[ОТКЛОНИТЬ]

Курсор мыши, белый и тонкий, замер ровно посередине между ними. Лера откинулась в кресле. В ушах зазвенела тишина, но теперь это была тишина перед выбором. Она смотрела на экран, на эти лаконичные, смертоносные строчки, и ее медицинский ум уже анализировал «процент выживаемости», а сердце разрывалось на части от этих цифр.

На мониторе отражалось ее лицо – бледное, с темными кругами под глазами, но с неожиданно твердым, собранным взглядом. Она нашла улику. И улика оказалась договором с дьяволом, где ее любовь была валютой, а ее разум – ставкой.

Лера сидела неподвижно. Время в комнате сгустилось, как застывший сироп. Белый курсор на экране мигал с безучастным, метрономным ритмом, отсчитывая секунды её старой жизни.

Её взгляд скользил по цифрам: 34.7%. 65.3%. Они не были просто числами. В них была воплощена ледяная логика машины. Каждый процент – это, наверное, тысячи симуляций, запусков, тестовых «кандидатов». Почти половина из них – стёртые личности. Сознания, размазанные по цифровым стенкам этой «Хроносферы», как насекомые по лобовому стеклу. Она представила это – не боль, не страх, а просто… стирание. Как удаление файла в корзину и её очистку. Из «Леры» в «Никого». Навсегда.

Её рациональная часть, тот самый «реалист в квадрате», подняла голову и заговорила холодным, неумолимым голосом, голосом декана на сложном экзамене:

«Самоубийство. Чистой воды. Ты бросаешь всё: диплом, карьеру, маму, которая тебя вырастила, солнце, воздух, вкус настоящей еды – ради призрачного шанса менее 35%. Даже в самых рискованных операциях шанс выше. Это не геройство. Это глупость. Он сделал свой выбор, взрослый человек. Он подписал этот договор своими действиями. Ты не обязана идти за ним в эту цифровую могилу».

Она посмотрела на свои руки, лежащие на клавиатуре. Руки будущего врача. Они должны были держать скальпель, накладывать швы, спасать реальные жизни в реальном мире. Не нажимать фатальные кнопки в сюрреалистичной игре.

Девушка подняла взгляд от монитора. Комната. Его комната. В ней всё кричало о нём, но уже не как о живом, а как об экспонате музея. Пылинки танцевали в луче серого света у окна, ложась на корпус недопитой газировки с этикеткой из вселенной «Варкрафта». На стене висел постер с шутливой картой вымышленного мира, испещрённый его пометками фломастером: «Здесь дракон был непрост!», «Лут – огонь!». На книжной полке, среди томов по программированию и фэнтези, стояла глупая пластиковая фигурка, которую она подарила ему на смех – розовый пони в латах. Он поставил её на самое видное место, «для баланса вселенной», говорил он.

И тут её взгляд упал на край монитора. Туда, где он всегда лепил стикеры. Не электронные, а самые обычные, бумажные, жёлтые. На одном, уже выцветшем от времени, было её корявое «Не забудь купить молока!» и смайлик. На другом, свежем, его рукой было выведено: «Спросить у Леры насчёт отпуска в июле. ОЗЕРО! ИЛИ ГОРЫ?». Вопросительные знаки были жирными, полными ожидания.

«Значимый Другой».

Система назвала это связью. Но связь – это провода, контакты. У них было нечто иное. Это был общий язык, состоящий из полутонов, из молчаливых договорённостей. Из того, как он всегда отодвигал стакан на её сторону стола, потому что она вечно опрокидывала свой. Из того, как она знала, что его молчание во время игры – не игнор, а глубокая концентрация. Из этой дурацкой записки про отпуск, который они так и не успели спланировать.

Она подумала о том, что будет, если она нажмёт «ОТКЛОНИТЬ». Она представит себе эту жизнь. Каждое утро – просыпаться в этой тихой квартире. Видеть его пустое кресло. Проходить мимо его тапочек. Отвечать его маме: «Нет, всё ещё не нашелся». И с годами тревога превратится в горечь, горечь – в смирение, а смирение – в пустоту. Она станет тем, кто «потерял парня из-за компьютерной игры». Анекдотичной трагедией. И где-то в глубине души, всегда, будет жить вопрос: «А что, если я могла попробовать? Что, если этот жалкий процент – это и был наш шанс?»

Её медицинский ум подал новый аргумент, последний и самый страшный: «Представь, что ты видишь пациента с 34.7% шанса на выживание при операции. Ты откажешься оперировать? Ты скажешь: «Шансы малы, давайте оставим всё как есть»?»

Она – не оставила бы. Врач в ней знал, что даже один процент – это не ноль. Это – возможность. И иногда это единственное, что отделяет жизнь от смерти.

Лера глубоко вдохнула. Воздух в комнате казался жидким, её лёгкие с трудом расширялись. Она откинулась в его кресле, и механизм тихо ахнул, приняв её вес. Она закрыла глаза.

Внутри неё, как в темноте проектора, вспыхнули кадры. Не эпические. Совсем нет.

Он, весь перепачканный мукой, пытается перевернуть блин на сковороде, и тот складывается пополам с трагическим видом. Его смущённая ухмылка: «Ну, он просто хотел стать блинным чебуреком!»

Он крепко спит, положив голову ей на плечо, и тот самый вихор беззастенчиво торчит вверх, колясь ей в щёку. Его ровное, тёплое дыхание.

Его глаза в тот самый момент, когда он объяснял ей красоту виртуального мира. Не фанатичный блеск, а искреннее, почти детское восхищение, желание разделить с ней кусочек своей магии.

Она открыла глаза. По её щекам текли слёзы. Она не пыталась их смахнуть. Пусть текут. Это были последние слёзы Леры из реального мира. Слёзы по себе, по своей спокойной, понятной жизни, которую она сейчас добровольно отравляла.

Она медленно вынула флешку-каплю из порта, сжала её в кулаке. Прохладный пластик впился в ладонь. Физическое доказательство. На случай, если… если что-то останется от неё здесь.

Затем она потянулась к мышке. Курсор, этот белый, безликий указатель её судьбы, дрогнул и пополз влево. К [ПРИНЯТЬ].

Казалось, двигался не курсор, а вся комната, весь мир смещался с оси. Звуки обострились: назойливое жужжание системного блока, далёкий гул трамвая за окном, стук её собственного сердца – глухой, тяжёлый, как удары молота о землю.

Палец на левой кнопке мыши дрожал. Она приложила его, ощутила лёгкий, пружинящий ход кнопки под подушечкой. Для этого движения не нужно было силы. Нужна была вся её воля.

– Ради блинного чебурека, – хрипло прошептала она в тишину, и в уголках её рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

И нажала.

Щелчок прозвучал необычно громко, как костяшка счёт, перекинутая в последнем, решающем расчёте.

Ничего не произошло. Секунду. Две. Лера замерла, думая, что ошиблась, что файл сломан.

А потом монитор погас. Не выключился, а именно погас – свет исчез мгновенно, оставив после себя прямоугольник идеально чёрного, бархатного стекла, в котором отражалось её бледное, застывшее лицо.

Из колонок, тихо, без всякого предупреждения, полился тот самый звук. Высокочастотный, чистый, леденящий звон. Тот, что был в ту ночь. Но теперь он был не снаружи, он был внутри комнаты, внутри её черепа. Воздух затрепетал, загудел низкой обертонной нотой. На поверхности стола рядом с мышкой затряслись, затанцевали мелкие предметы – скрепка, карандаш.

Чёрный экран монитора ожил. Но не засветился. Он стал глубиной. На его поверхности, словно из бездны, проступила и закрутилась та самая «бензиновая» радуга с диска. Она была гипнотически красивой и бесконечно чужой. Цвета переливались, смещались, образовывая воронку, которая тянула взгляд внутрь.

И тогда прямо в её сознании, минуя уши, прозвучал голос. Без пола, без тембра, без эмоций. Чистая информация, введённая напрямую в мозг.

«Протокол Со-Погружения активирован. Сканирование эмоционального якоря… Обнаружено. Добро пожаловать в Хроносферу, кандидат.»

Леру охватило не падение, а чувство чудовищного вытягивания. Как будто её сущность, как нить, потянули через игольное ушко экрана. Комната поплыла, цвета поблёкли, звуки стали ватными и отдалёнными. Она видела свои руки на клавиатуре, но они казались ей чужими, кукольными.

«Поиск комплементарной роли… Анализ психотипа, привязанностей, скрытого потенциала…» – голос в голове методично докладывал, как компьютер о процессе установки.

«Роль найдена: Хранитель Времени. Начинаем синхронизацию.»

Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение ледяного ветра, дующего сквозь каждую клетку тела. Потом – давление, как на большой глубине. И наконец, боль. Острая, жгучая, будто миллионы игл впиваются одновременно в кожу, в мышцы, в кости. Она хотела закричать, но не могла. Горло было сжато.

Последнее, что она увидела в реальном мире, – это отражение своего искажённого гримасой лица в тёмном зеркале монитора. А потом отражение начало таять, растворяться в той самой радужной воронке, затягивая за собой и её саму.

Последняя мысль, отрывистая и ясная, пронеслась в тонущем сознании: «Кирилл, я иду. Держись.»

И мир взорвался светом, звуком и болью, которые уже принадлежали другому измерению. Кресло в пустой комнате тихо закачалось от внезапно исчезнувшего веса. На мониторе, в центре радужного вихря, на долю секунды мелькнула надпись: «Синхронизация… 1%». А затем экран погас окончательно, оставив после себя лишь тёплое, безжизненное стекло и гудел системный блок, будто переваривая проглоченную душу.

## Глава 3. Лира, Хранительница времени

Она не проснулась. Её вырвали.

Не из сна – из самой материи реальности, как зуб из десны, с хрустом рвущихся связей. Последним воспоминанием был щелчок мыши, холодок флешки в кулаке и черная, бархатная воронка монитора, засасывающая её отражение. Потом – не падение, а вытягивание. Ощущение, будто душу пропустили через фильтр из колючей проволоки и раскалённого песка, молекула за молекулой.

И вот – Боль. Она была не в голове и не в теле, потому что ни того, ни другого, казалось, ещё не существовало. Это была боль сборки. Боль квантов, склеивающихся в атомы, атомов – в клетки, клеток – в нервы, которые тут же, в момент создания, подали сигнал чудовищной тревоги. Звука не было. Был чистый, белый, оглушающий шум небытия, в который врывались импульсы агонии.

Потом появился ритм. Глухой, мощный, вселенский. БУМ БУМ БУМ Он исходил не извне, а изнутри того, что становилось её новым центром. Это не было биение сердца. Это был тактовый генератор реальности, и её собирали в такт ему. С каждым ударом боль становилась более структурированной: вот жгучий укол в местах будущих суставов, вот ледяная спайка вдоль позвоночника, вот мучительное растягивание чего-то в черепной коробке.

Ей захотелось вдохнуть, чтобы закричать, но легкие не слушались – их просто не было в этой сборке. Паника, чистая и дикая, металась в коконе формирующегося сознания.

И вдруг – щелчок. Тихий, сухой, как включение переключателя.

Боль не исчезла, но отступила, стала фоновой, ноющей. Появилась опора. Спина чувствовала нечто упругое, теплое и вибрирующее. Словно она лежала на груди гигантского, спящего зверя.

Глаза. Нужно открыть глаза.

Мысль была её, родная, знакомо-паническая. Исполнение – чужим, непослушным механизмом. Веки были тяжелыми, словно слеплены медом и пеплом. Она заставила их дрогнуть.

Свет. Не слепящий, а густой, маслянистый. Он лился не с неба – небо было непонятным, переливчатым полотном, где медные громады туч сталкивались с фиолетовыми прорывами чего-то, похожего на аврору. Свет исходил отовсюду: от искрящейся поверхности земли, от причудливых образований вокруг, от самой дрожащей, заряженной воздуха.

Она моргнула. Ресницы, невероятно длинные и чувствительные, задели друг о друга с шелковистым ощущением, которое она никогда раньше не испытывала. Каждое движение века было странно гиперреалистичным.

Рука. Поднять руку.

Команда была отправлена, но между мыслью и действием возникла едва уловимая, но пугающая задержка – как будто сигнал шел по спутниковой связи. Медленно, с тихим, едва слышным шелестом (это шелестела не ткань, а сама кожа о странный материал обивки её доспеха), ее конечность поднялась в поле зрения.

И Лера увидела.

Это была рука. Но не её. Совсем не её.

Кожа не привычная смуглая, с родинкой у большого пальца, а бледная, почти фарфоровая, с холодным, внутренним серебристым отсветом, будто под ней светилась луна. Ни единой родинки, ни единой царапины. Беспорочная, чужая.

При движении под определенным углом к свету на коже проступал едва видимый, изящный узор, словно морозные цветы на окне. Он не был нанесен сверху – он жил в глубине эпидермиса, мерцая тусклым бирюзовым светом. Это не было тату. Это было клеймо реальности, в которой она теперь существовала.

Пальцы – длиннее, тоньше, идеально пропорциональные, с аккуратными, перламутровыми ногтями. Кисть выглядела одновременно хрупкой и невероятно цепкой.

Рука была облачена по локоть в нечто среднее между перчаткой и легким латным наручем. Материал был темным, матовым, но при повороте в нем вспыхивали и гасли тончайшие золотые прожилки, как дорожки на микросхеме. Он не был жестким – он облегал форму, как вторая кожа, но ощущался прочнее стали.

Этот вид, эта идеальная, не принадлежащая ей красота, вызвала приступ чистейшей тошноты. Спазм прошел по новому, незнакомому желудку. Она резко попыталась сесть, и мир опрокинулся. Из горла вырвался звук – не её кашель, а хриплый, мелодичный стон. На упругую, фиолетовую «траву» перед ней брызнула струйка горьковатой, прозрачно-жемчужной жидкости. Капли, коснувшись поверхности, зашипели и испарились, оставив после себя легкий запах озона и ментола.

Она сидела, согнувшись, вдыхая воздух, который имел вкус. Сладковато-пряный, как корица и гвоздика, смешанные с холодным металлом и электрической грозой. Воздух был тяжелым, насыщенным, им было трудно дышать, как на большой высоте.

Именно в этот момент, когда её сознание уже висело на волоске от полного срыва, прямо внутри черепа, минуя уши, зазвучал ГОЛОС.

Он был лишен всего: тембра, пола, эмоций. Это был звук интерфейса, чистого цифрового протокола, превращенного в речь.

СИНХРОНИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА НА 97.3%.

Голос был не громким, но абсолютно ясным, перекрывающим все остальные ощущения.

ОСТАТОЧНЫЕ ЯВЛЕНИЯ ДИССОНАНСА – В ПРЕДЕЛАХ НОРМЫ.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ХРОНОСФЕРУ, КАНДИДАТ.

Пауза. Лера застыла, не дыша.

АКТИВАЦИЯ ИДЕНТИФИКАТОРА. ИГРОВОЕ ИМЯ: ЛИРА.

Лира. Имя ударило, как пощечина. Красивое, чуждое. Стирание началось.

КЛАСС: ХРАНИТЕЛЬ ВРЕМЕНИ.

С этими словами в её сознание, будто через открытый шлюз, хлынул новый поток. Не звуков, а ощущений. Она вдруг почувствовала своё тело как схему, как приборную панель. На периферии зрения, словно нарисованные светом на внутренней стороне стекла очков, возникли полупрозрачные индикаторы:

Полоска здоровья, наполненная едва на четверть, пульсировала тревожным бледно-зеленым.

Рядом – другая, синяя, почти пустая, с надписью «Хроноэнергия». От неё тянулось странное, тянущее чувство пустоты в районе диафрагмы.

Цифра – Уровень: 1.

И самое странное – внутри, в центре груди, там, где должно быть сердце (а оно билось, это странное, ритмичное биение-генератора), находилась пустота иного рода. Не физическая, а словно место для инструмента. Для рычага. Для той самой «способности», о которой говорил голос. Эта пустота чесалась, требовала наполнения, призывала к действию.

МИССИЯ ПЕРВИЧНОГО КОНТЕКСТА, – продолжил безличный голос, и в воздухе перед ней всплыли светящиеся строчки, наложившись на сюрреалистичный пейзаж. – ВОССТАНОВИТЬ ХОД ВРЕМЕНИ В СЕКТОРЕ «ПОГИБШИЕ САДЫ», НАРУШЕННЫЙ ЛОКАЛЬНЫМ СБОЕМ. ИСТОЧНИК СБОЯ: АНОМАЛЬНЫЕ ВРЕМЕННЫЕ ВИХРИ, ПОРОЖДЁННЫЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬЮ УЗУРПАТОРА.

ЗАГРУЗКА БАЗОВЫХ ПАРАМЕТРОВ

Текст исчез. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим, мелодичным перезвоном, доносящимся откуда-то вдалеке, и собственным неровным дыханием.

Лира (она уже с ужасом начинала принимать это имя) сидела на чужой, вибрирующей земле, в чужом, идеальном теле, и смотрела на свои не свои руки. В голове не было мыслей. Был только всепоглощающий, леденящий ужас от тотальной потери себя.

А потом, из самой глубины этого ужаса, как из-под обломков, медленно выползла одна-единственная, простая и яростная мысль. Не слово, а образ. Образ смеющихся глаз, ямочки на щеке и непослушного вихра на макушке.

Кирилл.

Имя стало якорем. Точкой опоры в этом рушащемся мире. Если она здесь, в этой иллюзии, в этой игре то где-то здесь был и он. И пока она дышит этим странным, сладким воздухом, пока видит этим чужим, острым зрением, она должна искать.

Медленно, преодолевая отторжение каждого мускула, она подняла голову и впервые осознанно оглядела мир, в который её забросили. Её взгляд был уже не паническим, а оценивающим. Взглядом попавшего в беду, который ищет первую зацепку. Пусть даже эта зацепка – в кошмарной инструкции от безумной системы.

Её первая миссия началась. Не как у героини. Как у выжившей.

Тишина после голоса системы была не просто отсутствием звука. Она была активной, густой, наполненной пульсацией самого мира. Звон в ушах отступил, сменившись на низкое, едва уловимое гудение – словно гигантский трансформатор работал где-то глубоко под этой вибрирующей землей. Лира сидела, и ее новое, незнакомое тело постепенно переставало быть просто источником боли. Оно начинало докладывать.

Она почувствовала:

Тепло доспехов на груди – не как от нагретого солнцем металла, а как ровное, внутреннее тепло, словно в латы были вплетены саморегулирующиеся углеродные нити.

Легкий, почти невесомый напор на кожу головы – там был не шлем, а что-то вроде обруча или диадемы, тонкое и прохладное.

Инерцию – когда она чуть качнулась, тело отозвалось с непривычной плавностью, но с едва заметной задержкой, как у дорогой, но перегруженной анимации. Пинг, пронеслось в ее мыслях, остатком старого знания.

Вкус на языке – тот же сладковато-металлический, что и в воздухе, но с горьковатым послевкусием страха, которое было уже чисто ее, человеческим.

Она заставила себя дышать глубже. Метод «4-7-8», которому учили для снятия панических атак. Вдох на четыре счета. Воздух обжигал ноздри холодной пряностью. Задержка на семь. В груди клокотала пустота-инструмент. Выдох на восемь. Из губ вырвалось легкое, серебристое облачко – конденсат в странной атмосфере.

С каждым циклом паника, липкая и парализующая, отступала, уступая место холодной, хирургической собранности. Это был ее профессиональный режим. Режим «на площадке, когда у пострадавшего множественные травмы». Оценить обстановку. Оценить ресурсы. Действовать.

Она медленно, с почти лабораторной тщательностью, поднялась на ноги. Мышцы отозвались легкой, приятной силой. Она была выше, чем раньше. Центр тяжести смещен. Она сделала пробный шаг, затем другой. Походка была неуверенной, но не шаткой. Тело помнило, как двигаться. Система загрузила базовый пакет моторики. От этой мысли стало еще более жутко, но и практично. Значит, не придется учиться ходить заново.

Взгляд упал на пояс. Там висели не просто предметы – висели инструменты выживания.

Хронометр. Это не были часы в привычном смысле. Это был сложный механический организм размером с ладонь, заключенный в оболочку из темного, матового металла, испещренного теми же золотыми прожилками, что и доспех. На его лицевой стороне было не один, а шесть маленьких циферблатов, и стрелки на них двигались не синхронно: некоторые ползли с черепашьей медленностью, другие подрагивали, будто в панике, третья и вовсе вращалась вспять. В центре, был все тот же символ – три сферы. Он пульсировал мягким синим светом. Лира осторожно прикоснулась к нему. Металл был живым на ощупь – не теплым, а вибрирующим с высокой частотой, отчего слегка пощипывало кончики пальцев.

Кинжал. Он висел в ножнах из того же темного материала, что и доспех. Рукоять была обмотана не кожей, а чем-то, напоминающим черный, упругий мох, который приятно пружинил в ладони. Лира взялась за рукоять. Щелчок – не громкий, а чувствительный, замкнулась микросхема. Она извлекла клинок.

Он был красив и страшен. Длиной с ее новое предплечье, изогнутый, как коготь. Материал лезвия – обсидиановая тьма, но не матовая, а глубокая, всасывающая свет. И в этой глубине, будто в далекой галактике, плавали, рождались и гасли крошечные звездочки-искры. Оно не отражало окружающий мир – оно отражало какую-то иную, внутреннюю вселенную. Левой рукой она осторожно провела пальцем в сантиметре от лезвия. Кожа на пальце заныла – не от холода, а от странного давления, будто лезвие искривляло само пространство вокруг себя.

Вы – Хранитель Времени.

Голос прозвучал снова, но на этот раз тише, как бы на втором плане, сопровождая ее осмотр.

Ваша способность – взаимодействие с временным полем в локализованном пространстве. Базовые модификации: Замедление, Ускорение, Краткая Стазис-Пауза.

Для активации необходим визуальный или мысленный фокус на цели и ментальная команда.

«Ментальная команда», – прошептала она своим новым, мелодичным голосом. Звук был чужим, но интонация – ее, полной сомнения. Она посмотрела на ближайший кристаллический «цветок», тихо звенящий на ветру (если то, что колыхалось, можно было назвать ветром). Сфокусировалась на нем. Представила, как хочет замедлить его колебания. Внутри, в той самой пустоте в груди, что-то дрогнуло, качнулась чаша весов. Она почувствовала легкий головокружительный отток – будто из нее вытянули каплю жизненной силы. Синяя полоска «Хроноэнергии» в углу дрогнула, уменьшившись на микроскопическую величину.

И цветок не изменился. Или изменился? Его звон стал чуть ниже, а движение – чуть более плавным, ленивым. Эффект был настолько мизерным, что можно было списать на воображение. Нужна практика. И, наверное, больше уровней, больше энергии, – пришла логичная мысль.

Тут же всплыло предупреждение: При полном расходе Хроноэнергии произойдёт истощение, которое приведет к временной блокировке способностей и урону по здоровью.

Спасибо, кэп, – язвительно подумала она, и это была первая мысль в этом новом сознании. Ирония вернула ей крупицу контроля.

Она повертела хронометр в руках. Один из циферблатов, самый маленький, вдруг вспыхнул мягким зеленым светом, и стрелка дрогнула, указывая в сторону, за пределы ложбины. На внутренней стороне стекла, прямо в воздухе, возникла едва видимая стрелка-указатель, парящая в метре от нее.

На панели высветилась рекомендация: найдите источник временной аномалии в данном секторе и нейтрализуйте его для стабилизации подключения и получения опыта.

«Для стабилизации подключения». Эти слова зацепились. Подключение. Как капельница. Как аппарат ИВЛ. Она здесь на «подключении». А Кирилл? Он тоже на каком-то «подключении»? Мысль о том, что он, как и она, превращен в цифровой призрак, привязанный к этой реальности, была леденящей. Но она же и давала надежду. Если есть подключение – его можно найти. Вычислить. Достучаться.

Она сунула хронометр за пояс, рядом с кинжалом. Оружие и прибор. Скальпель и стетоскоп. Да, метафора была болезненной, но понятной.

Пришло время осмотреться не как жертве, а как исследователю. «Погибшие Сады». Ирония названия была не тонкой. Место было одновременно прекрасным и мертвым. Она вышла из ложбины. Под ногами хрустело нечто, похожее на хрустальную траву – стебли ломались с тихим, чистым звуком, как сахарное стекло, и на срезе сочился тусклый, сиреневый сок. Вокруг росли не деревья, а архитектурные сооружения из живой слюды. Они ветвились, образуя своды, и с их «листьев»-пластин капала не вода, а тяжелые, медленные капли жидкого света, которые падали и рассыпались на миллионы искр, не достигнув земли.

Воздух временами сгущался. Не от влажности, а визуально. Пространство перед ней вдруг начинало дрожать, как воздух над раскаленным асфальтом, искажая видение. Проходя сквозь такую зону, она чувствовала, как ее тело на мгновение тяжелеет, а потом становится невесомым, звуки растягиваются в низкий гул, а затем проносятся, как ускоренная пленка. Это были последствия «временных вихрей». Ломтики искаженной реальности.

И именно к одному такому месту, самому густому и тревожащему, вела ее стрелка на хронометре. У подножия гигантского, мертвого кристаллического древа, чей ствол был подобен застывшему черному молнию, воздух кипел. Он не был прозрачным. Он был похож на жидкость, в которую бросили камень – круги расходились не по горизонтали, а по всем направлениям, искривляя свет. А в центре, паря в полуметре от земли, висел сгусток.

Его невозможно было описать нормальными словами. Это была не материя. Это было отверстие в логике. Оно переливалось всеми цветами, но эти цвета были больными, ядовитыми. Оно то сжималось до размеров яблока, то растягивалось в бесформенное пятно. Вокруг него, в причудливом, хаотичном балете, танцевали обломки кристаллов и комья земли. Они зависали, дёргались, проваливались в замедление, а потом взрывались бешеной скоростью, описывая невозможные траектории. Смотреть на это было физически больно – глаза отказывались фокусироваться, в висках начинала стучать кровь.

Обнаружена временная аномалия I уровня. Нейтрализация рекомендуется.

Голос был безэмоционален, но Лира почувствовала ледяной укол страха. «Нейтрализация». Как? Кинжалом? Он казался игрушкой против этой безумной, нефизической язвы на реальности.

Она подошла ближе, преодолевая сопротивление воздуха, который здесь был густым, как сироп. Внутри нее та самая «пустота-инструмент» отозвалась сильным, тянущим зудом, словно магнит, притягиваемый к другому магниту. Она инстинктивно положила руку на грудь, над этим местом.

Взаимодействие с временным полем Ментальная команда

Что, если не атаковать сгусток, а попробовать его успокоить? Как фибриллирующее сердце. Нужен не удар, а стабилизирующий импульс.

Она вытянула руку в сторону вихря, не сжимая в кулак, а раскрыв ладонь, как бы предлагая остановиться. Сфокусировалась не на хаосе, а на ритме – вернее, на его отсутствии. Представила ровную, плоскую линию. Тишину. Покой. Внутри что-то щёлкнуло, на этот раз громче. Откуда-то из глубины, через эту странную пустоту, потекла энергия. Над ее ладонью, в искаженном воздухе, возникло слабое, голубоватое сияние, похожее на свечение стабилизатора.

Она мысленно, со всей силой своего страха и решимости, толкнула это ощущение стабильности в центр аномалии.

Эффект был мгновенным и не таким, как она ожидала.

Хаотичная пляска обломков не прекратилась, а замедлилась, стала чуть более предсказуемой. Сгусток не исчез, а будто сфокусировался. Он сжался, стал ярче, и из его центра, словно злой глаз, выстрелила тонкая, искрящаяся нить энергии. Она прошила воздух и ударила Лиру прямо в нагрудник.

АЙ!

Боль была острой, электрической, но не похожей на удар током. Это было ощущение внезапного старения и младенческой слабости одновременно, упакованное в долю секунды. Синяя полоска Хроноэнергии дернулась и сократилась на заметную часть. Зеленая полоска Здоровья тоже дрогнула.

Лира отшатнулась, едва удержавшись на ногах. Ее первый «медицинский» подход дал обратный эффект. Она не успокоила аномалию. Она разозлила ее. Или привлекла ее внимание.

Внутри все кричало, чтобы она бежала. Но она уже видела – вокруг, из-за искаженного пространства за кристаллическим деревом, зашевелились тени. Аномалия была не просто опасной зоной. Она была приманкой. И на ее защиту уже выходило что-то, что чувствовало в Лире – угрозу.

Она обреченно вздохнула своим новым, мелодичным голосом и крепче сжала рукоять кинжала, звезды в лезвии вспыхнули в ответ ярче. Инструкция окончена. Пора переходить к практике. Самой опасной части.

Звук, нарушивший гулкую тишину, не был рыком или скрежетом. Это был хрустальный треск, как будто ломали огромную стеклянную спицу, и за ним – отрывистое, механическое щелканье, словно срабатывали десятки керамических затворов.

Из-за искривленного ствола дерева, прямо из дрожащей воздушной линзы, выпали они. Не вышли, не выползли. Пространство будто вывернулось наизнанку, и их вытолкнуло в реальность с противным, влажным хлопком.

Хронофаги. Система тут же наложила на них мерцающую красную рамку, а в углу зрения возник текст: Уровень угрозы: низкий/средний. Питаются энергией временных сбоев.

Слова не могли передать их сущность. Это были ходячие парадоксы. Размером с крупного пса, их тела напоминали помесь скорпиона и жука-скарабея, но собранную не из хитина, а из слоистого, полупрозрачного материала, похожего на слюду или сколотый обсидиан. Через этот панцирь просвечивали внутренности – не органы, а клубки спутанного, мерцающего света, пульсирующие в такт самой аномалии.

Но самое жуткое были их движения. Они не бежали. Они смещались. Один миг – монстр был в трех метрах, застыв в неестественной позе, его острые, шипастые лапы-клешни замерли в воздухе. Мерцание в его грудной клетке вспыхивало раз в секунду. В следующий миг – пространство дрогнуло, словко кадр в фильме пропустили, и он уже был в метре от нее, его клешня совершала уже половину режущей дуги. Движения были дерганными, прерывистыми, вырванными из потока времени. От этого глаза не могли за ними следить – только угадывать следующую точку появления по вспышке света внутри них.

Их было трое. Они окружали ее, двигаясь тактически, но их тактика была вне логики: они использовали эти микро-скачки, чтобы зайти с разных сторон, создавая ощущение, что она осаждена не тремя, а дюжиной призрачных силуэтов.

В груди у Леры все похолодело. Древний, животный инстинкт забился в ее новом горле, требуя бежать. Мышцы ног сами напряглись для прыжка. Но ноги не сдвинулись с места. Потому что в ее сознании, поверх этого примитивного страха, встал образ. Нечеткий, размытый слезами, но несокрушимо прочный. Вихор на макушке. Ямочка на щеке. Образ, ради которого она продала свою старую жизнь за шанс в 34.7%.

Если я струшу сейчас я никогда не найду его.

Мысль была тихой и абсолютно ясной. И она перекрыла страх. Страх не исчез – он превратился в горький, металлический привкус во рту, в леденящий холод в кончиках пальцев. Но он больше не управлял ею.

Первый хронофаг, тот что справа, совершил очередной скачок. Одна секунда – он был в двух метрах. Следующее мгновение – его острый, светящийся стилет-жало, выдвинувшийся из-под брюшка, был уже в полуметре от ее бедра. Он двигался с такой неестественной скоростью, что воздух свистел, искажаясь вокруг лезвия.

Мозг Лиры, уже перестроенный на мышление в категориях интерфейса и способностей, сработал быстрее сознания. Она не видела всего тела монстра. Она видела угрозу. Острие. Траекторию.

Замедлить. Только его. Только жало.

Она вцепилась взглядом в эту движущуюся точку света. Внутри, в той самой пустоте-инструменте, что-то схлопнулось, как капсула, и мощный, ледяной поток энергии рванулся по невидимым каналам к ее глазам, к ее воле. Она не крикнула, а выдохнула ментальную команду, вложив в нее всю свою концентрацию и волю: «СТОЙ!».

Эффект был не таким, как с цветком.

Мир вокруг не замедлился. Замедлилось острие. И не просто замедлилось – оно, и небольшой кусок пространства вокруг него, словно погрузилось в густейший, прозрачный мед. Движение растянулось, превратилось в тягучее, почти церемониальное скольжение. Лира могла разглядеть каждую микроскопическую трещинку на светящейся поверхности жала, вихри искаженного воздуха вокруг него. Звук его движения превратился в низкий, затяжной вой.

Но тело монстра, его инерция, оставались прежними! Получилось чудовищное, нефизическое зрелище: тварь по инерции неслась вперед, а ее смертоносное оружие почти застыло позади, будто увязнув в невидимой паутине. Сам хронофаг издал сбитый, протестующий скрежет – его внутренний ритм столкнулся с внешним принудительным порядком.

У Лиры не было времени восхищаться или ужасаться. Была лишь щель в реальности, подаренная ее способностью. В долю секунды.

Она не отпрыгнула. Она сделала то, чего никогда не сделала бы в своей старой жизни. Она бросилась вперед, подставив плечо под медленно движущееся, но все еще несущее инерцию тело чудовища. Удар пришелся вскользь, но с силой тарана. Костяная пробивная боль пронзила плечо, заставив ее взвыть. В углу зрения зеленая полоска здоровья дернулась и сократилась на солидный кусок.

Но она была внутри его периметра защиты. Под брюхом. Туда, где слюдяные пластины сходились менее плотно, и в щелях буйствовал слепящий свет.

Ее рука с кинжалом уже была на взводе. Не думая, целясь в самый большой сгусток света, она вонзила черный клинок в щель. Сопротивление было странным – не как при резке плоти или даже дерева. Это было ощущение разрезания плотного геля, наполненного статическим электричеством. Раздался не крик, а оглушительный, высокочастотный писк, похожий на звук ломающейся видеокарты. Внутренний свет хронофага вспыхнул ослепительно белым, а затем начал гаснуть, вытекать через рану черными, дымящимися каплями энергии, которые, падая на землю, прожигали в ней сипящие отверстия.

Но способность иссякла. Локальное замедление схлопнулось. Жало, набрав свою истинную скорость, дернулось и чиркнуло по ее броне на спине, высекая сноп искр и оставив глубокую царапину. Монстр, уже умирающий, отбросил ее своим судорожным движением.

Она покатилась по хрустальной траве, чувствуя, как синяя полоска Хроноэнергии опустела почти до нуля. Внутри была ужасающая пустота, хуже голода, хуже жажды. Это было чувство истощения души.

А два других хронофага, видя падение сородича, пришли в ярость. Их внутренние огни замигали в бешеном ритме. Они совершили не один, а сразу серию микро-скачков, их силуэты расплылись, создав иллюзию, что их шесть, восемь, десять. Они сходились со всех сторон, и отступать было некуда – за спиной пульсировала смертоносная аномалия.

Ускорение Мне нужно ускорить СЕБЯ!

Мысль была отчаянной и чистой. Она не могла замедлить их всех – энергии не хватит. Но если она станет быстрее Хоть на мгновение.

Собрав последние капли силы воли, она сфокусировалась не на врагах, а на себе. На своих руках, ногах, на потоке мыслей. Она представила, как время для нее должно течь быстрее. Как песчинки в часах летят вниз со скоростью пуль. Ментальный крик, полный отчаяния и ярости: «УСКОРЕНИЕ!».

И мир схлопнулся.

Звуки – скрежет, свист, ее собственное дыхание – растянулись в низкий, басовитый гуд, потом вовсе пропали. Движения хронофагов превратились в застывшие, нелепые позы: один завис в прыжке, клешни раскинуты, другой только начал поворот. Даже капли расплавленной энергии в воздухе замерли, как янтарь. Только аномалия позади все еще пульсировала, но и ее волны казались теперь ленивыми, тягучими.

А Лира Лира двигалась. Ее тело отзывалось на мысли с молниеносной, почти пугающей скоростью. Это был не бег – это было скольжение по замершему миру. Воздух сопротивлялся, как плотная вода. Каждый шаг, каждый взмах руки требовал невероятных усилий. Она чувствовала, как ее мускулы горят, как суставы стонут под непривычной нагрузкой. Это было изнурительно. Но она была быстрее времени.

Она пронеслась мимо замерших в прыжке монстров, не атакуя. У нее не было сил на удар. Ее взгляд упал на само сердце аномалии, на тот сгусток безумия. И ее аналитический ум, работавший даже в этом аду, выдал гипотезу: они питаются ее энергией. Значит, она – их источник. Убери источник.

Ее ускоренное тело, из последних сил, рвануло прямо к эпицентру искажения. Казалось, она бежит по смоле. С каждым сантиметром аномалия давила на нее все сильнее, пытаясь разорвать на атомы, замедлить, ускорить, состарить одновременно. Доспехи трещали.

Добежав, она занесла кинжал. Не для удара по сгустку. Она вонзила его с криком не в сам вихрь, а в самую плотную точку перекоса, в место, где сходились все дрожащие волны, в шов реальности.

Клинок, звезды внутри которого вспыхнули ослепительным белым светом, вошел и застрял. Не в материи. Во времени. Он стал якорем в хаосе.

И мир взорвался молчанием. Словно гигантский переключатель перевели в положение «выкл.».

Способность отключилась. Время хлынуло обратно, наверстывая упущенное, с оглушительным РОКОТОМ. Вихрь не исчез – он схлопнулся, втянувшись сам в себя, и на мгновение в воздухе повисла идеальная, черная сфера. Потом она испустила ослепительную, беззвучную вспышку, которая начисто смыла все цвета вокруг, оставив лишь черно-белое негативное изображение мира.

Ударная волна, тихая, но невероятно плотная, подняла Лиру и швырнула ее, как тряпичную куклу, на твердую землю в нескольких метрах. Боль во всем теле была всеобъемлющей. Она лежала, не в силах пошевелиться, глядя в странное небо, слушая, как в ушах звенит настоящая, физическая тишина.

Три хронофага замерли на месте. Без подпитки аномалии, их тела потеряли связующую силу. Они не упали. Они рассыпались. Как пепельные статуи под ветром. Слюдяные пластинки отслаивались и таяли в воздухе, внутренний свет гас, превращаясь в черный дымок. Через секунду от них не осталось ничего, кроме легкого запаха озона и горстки темного, похожего на стекло песка.

Тишина. Настоящая теперь. Только ее собственное хриплое, прерывистое дыхание. И тихий, навязчивый звон в ушах, медленно стихающий. Место, где бушевал вихрь, теперь было просто местом. Воздух над ним дрожал легкой рябью, которая быстро успокаивалась, как вода после брошенного камня.

На внутренней стороне ее зрения всплыл текст, холодный и безликий, но сейчас самый прекрасный на свете:

Аномалия нейтрализована.

Опыт получен. Уровень повышен.

Хроноэнергия частично восстановлена. Доступ к базовым навыкам Хранителя открыт.

Синхронизация стабилизирована до 99.1%.

Текст исчез. Синяя полоска энергии медленно, лениво поползла вверх от критической отметки. Зеленая полоса здоровья тоже начала восстанавливаться, пульсируя теплом в местах ушибов. Боль стала тупой, фоновой.

Лира с трудом поднялась на локти, потом села. Ее тело горело, но в нем также была странная, ликовашая легкость. Она сделала это. Выжила. Победила.

Она посмотрела на место битвы. На земле, там, где был эпицентр, лежал ее кинжал, черное лезвие которого теперь было матовым, звезды в нем потухли, будто уставшие. А рядом что-то блестело.

Она подползла, взяла предмет. Это был не артефакт игры в привычном смысле. Это был осколок. Примерно с половинку ладони, неправильной формы, похожий на кусочек очень старого, потемневшего от времени часового стекла. Но внутри этого стекла, будто в капсуле, вечно мерцал и переливался крошечный, самоцветный огонек – тот самый, что был в сердце аномалии, только теперь успокоенный, красивый.

Лира поднесла осколок к глазам. И замерла.

В глубине стекла, в его мерцающем свете, на долю секунды отразилось не ее новое лицо. Мелькнул знакомый абрис: смеющиеся глаза, контур ямочки на щеке, непослушная прядка волос Кирилл.

Он был здесь. Не просто в игре. Он был в самой ее ткани, в ее сбоях и артефактах. Как воспоминание, вшитое в код.

Сердце сжалось от боли и надежды так сильно, что она чуть не вскрикнула снова. Она прижала теплый осколок к груди, прямо к тому месту, где под доспехом билось ее человеческое сердце, и почувствовала, как по щекам текут слезы. На этот раз – тихие, очищающие.

Она медленно, превозмогая боль в каждом мускуле, встала на ноги. Спрятала драгоценный осколок за нагрудник, туда, где он будет греть кожу. Подняла кинжал, встряхнула его. Звезды в глубине клинка дрогнули и засветились снова, слабо, но уверенно.

Лира – Хранительница Времени, с первым шрамом на доспехах и первым трофеем у сердца – глубоко вдохнула воздух Погибших Садов и твердым шагом двинулась вперед, вглубь безумного и прекрасного мира Хроносферы. Первый бой был выигран, но её путь – только начался.


## Глава 4. Руины Забытого Города

Боль разилась по всему телу. Тупая, глухая ломота в правом плече, где клешня хронофага оставила свой синяковый автограф, и резкая, жгучая полоса вдоль спины под доспехом – царапина от жала. Каждый шаг отдавался эхом в этих свежих ранах, напоминая Лире, что её новое тело, хоть и идеальное на вид, могло чувствовать, болеть и, судя по всему, помнить боль с пугающей чёткостью.

Погибшие Сады растворились за спиной, словно мираж. Последнее, что она видела, оглянувшись, – это тихое мерцание сиреневых капель света на слюдяных ветвях, будто мир махал ей на прощание хрустальным платочком. Теперь её окружала иная реальность. Беспощадная и немая.

Она ступала по серой, как пепел, земле. Это была не почва – это была пыль, мелкая, удушающая, поднимавшаяся при каждом шаге и зависавшая в неподвижном воздухе туманцем. Она оседала на тёмные латы тонким налётом, проникала в дыхание, оставляя на языке привкус горелого камня и чего-то металлического, словно она вдыхала ржавчину веков. Под ногами то и дело хрустели осколки – не хрустальные, как в Садах, а каменные, шершавые, бесформенные. Остатки чего-то великого, что время и равнодушные катаклизмы системы превратили в мусор.

Ландшафт медленно вздымался, образуя склоны, усеянные скелетами былого величия. То, что сначала казалось причудливыми скалами, при ближайшем рассмотрении оборачивалось руинами. Гигантские, изъеденные эрозией колонны, будто чьи-то обглоданные кости, торчали из земли под неестественными углами. Стены с остатками барельефов – на них ещё можно было угадать спирали, треугольники, символы, лишённые теперь всякого смысла, – нависали над узкими проходами, грозя обвалом. Архитектура была чуждой, нечеловеческой: острые углы сочетались с плавными, застывшими волнами камня, арки были слишком высоки, а проёмы – слишком узки для кого-либо крупнее её. Это был город, построенный не для людей, а для идей, которые давно испарились.

Тишина. Это было самым тяжёлым. После звона, скрежета и рёва битвы в Садах, эта всепоглощающая немая сцена давила на уши. Она не была полной – её нарушал далёкий, леденящий вой ветра, гулявшего где-то высоко, в разломах скал и пустых глазницах окон. Но это был звук одиночества. Звук забвения. Даже её собственные шаги, приглушённые пылью, казались непозволительно громкими, кощунственными в этой гробничной ауре.

Её хронометр на поясе был единственным спутником в диалоге с миром. Он больше не тикал привычно. Его маятник замер, но маленькие циферблаты на его лицевой стороне жили своей таинственной жизнью. Один, с потрескавшимся стеклом, показывал вечную «3:47». Другой, с тончайшей паутинкой трещин, имел стрелки, которые беспрестанно дёргались взад-вперёд в пределах пяти минут. Но главный индикатор – крошечный диск в центре с тремя сферами – время от времени испускал слабую, синюю пульсацию. Каждый такой импульс отзывался лёгким щемящим чувством в груди Леры, там, где жила её странная способность. Это было похоже на эхо-пеленг. Система, или сама реальность Хроносферы, вела её, чувствуя более масштабный сбой где-то впереди.

Она шла по широкой, давно разрушенной мостовой. Гигантские плиты под ногами были сдвинуты, переломаны, будто здесь прошелся разгневанный титан. По краям, в трещинах, пробивалась не трава, а нечто вроде лишайника цвета окислившейся меди – холодного, мёртвого. Вдоль дороги стояли статуи, но они были так изувечены, что невозможно было понять, кого или что они изображали. От одной остался лишь торс и основание мощных, копытообразных ног. У другой уцелела рука, застывшая в жесте, который мог быть как благословением, так и проклятием. Каменные лица были стёрты до гладких, слепых овалов. Забвение было полным.

Воздух становился всё суше и холоднее. Запах озона, знакомый по моменту её прибытия, сменился затхлым, тяжёлым ароматом древней пыли, смешанной с едва уловимым электрическим запахом – будто где-то рядом работал гигантский, заброшенный генератор. Лира чувствовала, как её новая, чувствительная кожа под доспехами покрывается мурашками от этого холода. Она поправила плащ – тёмный, лёгкий, почти невесомый материал, который, однако, странным образом сохранял тепло её тела.

Путь привёл её на огромную, круглую площадь. Сердце города, а ныне – его пустая грудная клетка. В центре зияла чёрная дыра – воронка обрушения, уводящая в непроглядную подземную тьму. Края её были оплавлены, будто пробиты не ударом, а чудовищным жаром. От неё веяло леденящим сквозняком, пахнущим сыростью и озоном. Сильнее, чем где-либо.

А напротив, на другой стороне площади, возвышалось единственное относительно целое строение. Оно было похоже на гибрид храма, обсерватории и библиотеки. Широкие, ступенчатые стены из тёмно-серого, почти чёрного камня увенчивались частично обрушенным куполом, сквозь рваные дыры в котором виднелось блёклое небо. Фасад был украшен рядами высоких, узких арок, похожих на гигантские книжные полки, с которых давно сметили все фолианты. Центральный вход был подобен разверстой пасти – высокий, тёмный, ведущий в абсолютную черноту.

Именно туда, в эту черноту, дрогнула и замерла стрелка на хронометре Леры. Центральный диск пульсировал теперь ровно, настойчиво, как тревожный сигнал. Источник искажения был там. Не такой яростный и хаотичный, как вихрь в Садах. Этот был другим – глубинным, затяжным, словно хроническая болезнь, подтачивающая мир изнутри. Он не звал на битву. Он звал на исследование.

Лира остановилась на краю площади, прячась в тени полуразрушенной колоннады. Её раны ныли. Синяя полоска хроноэнергии в углу зрения, после короткого отдыха, едва добралась до 60%. Она не была готова к новой схватке. Но и стоять здесь, в этой давящей пустоте, было невыносимо. Каждая секунда, прожитая в этом безмолвии, казалась предательством по отношению к Кириллу. Каждая неисследованная тень могла скрывать ключ, намёк, след.

Она потрогала пальцами осколок, спрятанный за нагрудником. Он был тёплым. В его глубине, если присмотреться, мерцал тот самый самоцветный огонёк – успокоенный, но живой. Это была её частица надежды. Её доказательство, что Кирилл здесь, что он оставляет следы.

Осторожно, как хищница, Лира двинулась через площадь, стараясь ступать бесшумно. Пыль приглушала шаги. Её зрение, обострённое новым телом и напряжением, впитывало каждую деталь: трещину на плите, отсвет блёклого света на медном лишайнике, глубокую царапину на камне, оставленную чем-то огромным и когтистым.

Она подошла к зияющему входу. Холодный воздух, пахнущий старой бумагой, сырой плесенью и всё тем же холодным металлом, вырвался навстречу, обвивая её лицо. Внутри было темно, но не абсолютно. Глаза быстро адаптировались, и она увидела: бесконечные ряды пустых стеллажей, уходящих ввысь, в темноту под куполом. Они стояли, как каменные стражи, но их полки были пусты, разломаны, испещрены глубокими царапинами. Это было не хранилище, разграбленное мародёрами. Это было место, откуда вырвали саму суть – знания, смыслы, память. Оставив лишь пыль, осколки дерева и камня и всепроникающее чувство утраты.

Именно в этой гнетущей тишине библиотеки-мавзолея её слух, настроенный на малейший звук опасности, уловил нечто иное. Не вой ветра. Не скрип камня. Это было глухое, тяжёлое, ритмичное сопение. Как у спящего великана. И под него – едва слышный, почти музыкальный звон. Тонкий, хрустальный, будто кто-то очень осторожно, с почтительной нежностью, перебирает стеклянные бусы или осколки хрусталя.

Сердце Леры забилось чаще. Это не было похоже на бесформенную угрозу аномалий. Это звучало как присутствие. Разумное. Возможно, враждебное. Возможно такое же потерянное, как она.

Сделав глубокий, беззвучный вдох, чтобы унять дрожь в руках, Лира сжала рукоять кинжала. Звёзды в его глубине вспыхнули в ответ на её волнение, заливая холодным светом её пальцы. Она шагнула через порог, растворившись в тёмной пасти Забытой Библиотеки, навстречу тайне, что дышала и звенела в её сердце. Первая часть её пути в Руинах завершилась не в битве, а в тревожном, выжидательном шаге в неизвестность. Настоящее испытание было впереди.

Тьма библиотеки была не слепой, а слоистой. Глаза Леры, эти новые, странно чувствительные приборы, постепенно настраивались, вылавливая из мрака не просто очертания, а тончайшие градации теней. Воздух здесь был неподвижным, густым, как бульон, настоянный на вековой пыли. Запах старой бумаги, который она уловила снаружи, здесь раскрывался полнее – это была сложная нота: сладковатый запах тлена, сухой аромат пергамента, пыльный букет плесени и всё тот же острый, холодный металлический привкус на задней стенке горла.

Она двигалась как призрак. Её новые доспехи, к удивлению, не издавали ни единого звука. Материал, облегающий её тело, казалось, поглощал любые шорохи. Лишь подошвы её сапог из мягкой, упругой кожи чуть скрипели по мелкой каменной крошке, рассыпанной по полу. Этот скрип казался ей оглушительно громким в всепоглощающей тишине.

Зал, в который она вышла, был разительно непохож на узкие коридоры между стеллажами. Это было огромное круглое пространство под куполом, который некогда, должно быть, был украшен фресками или витражами. Теперь от него остались лишь рваные дыры, сквозь которые лились косые, пыльные столбы бледного света. Они пересекали зал, как лучи прожекторов на заброшенной сцене, выхватывая из мрака фрагменты былой роскоши: мозаичный пол, сложенный из тысяч мелких камешков, теперь потрескавшийся и засыпанный обломками; остатки галерей на втором ярусе, похожие на рёбра гигантского ископаемого; груды сгнившей древесины – всё, что осталось от массивных столов и скамей.

А в центре, в самом широком столбе света, сидело оно.

Сначала Лира приняла его за очередной обломок архитектуры – огромный, бесформенный валун, покрытый шершавой, потрескавшейся коркой, словно высохшая грязь. Но затем валун пошевелился. Медленно, тяжело, с тихим скрипом, напоминающим трение камня о камень. Это не было животным движением. Оно было геологическим, тектоническим.

Это был орк. Но её мозг, воспитанный на ярких, карикатурных образах из рассказов Кирилла, отказался принять эту реальность. Перед ней не было зелёного, гиперавторитарного громилы с кривыми клыками и топором. Перед ней был последний воин умирающего мира.

Он сидел на корточках, согнувшись, и его спина, широкая, как щит, была покрыта не доспехами в привычном смысле, а импровизированной бронёй. Толстые пластины тёмной, потрескавшейся кожи, похожей на кожу слона, были стянуты жилами и металлическими скобами. К ним были приклёпаны, привязаны и припаяны обломки: куски тёмного, матового металла, осколки того же сияющего кристалла, что был в её кинжале, рёбра каких-то механизмов, покрытые ржавчиной. Это не была броня для парада или даже для битвы. Это была броня отчаяния, собранная по крупицам, чтобы закрыть самые уязвимые места.

Его кожа была не зелёной. Она имела цвет высохшей глины после дождя – тусклый, болотно-серый, местами переходящий в грязно-коричневый. Она была покрыта сетью шрамов – не чистых, хирургических линий, а грубых, рваных полос, впадин и складок, словно его тело много раз ломали и собирали обратно. Особенно страшным был шрам, пересекавший всё лицо от левого виска через сломанный, неверно сросшийся клык и до правого уголка мощной челюсти. Он стягивал кожу, придавая лицу постоянное выражение сосредоточенной, животной боли.

Но глаза Маленькие, глубоко посаженные под мощным, нависшим надбровьем, они не горели злобой. Они светились усталой мудростью выгоревших углей. И сейчас они были прищурены не в агрессии, а в предельной концентрации. Вся его чудовищная, слоновья масса была собрана в одну точку – в его руки.

Его руки. Ладони, размером с лопату, были покрыты толстыми мозолями и старыми ожогами. Но сейчас они, эти неуклюжие на вид инструменты разрушения, двигались с гипнотической, почти ювелирной нежностью. Перед ним на разостланном потрёпанном плаще цвета запёкшейся крови были аккуратно разложены десятки, если не сотни, мелких блестящих объектов. Это были осколки. Похожие на её находку, но меньше, тусклее, более повреждённые. Одни были похожи на стёклышки, другие – на металлические щепки, третьи – на кусочки перламутра. Он перебирал их толстыми пальцами, и от их соприкосновения исходил тот самый тихий, хрустальный звон – печальная музыка в гробнице. Он не просто трогал их. Он составлял мозаику. Сложный, абстрактный узор, лишённый очевидного смысла, но явно подчинявшийся какой-то внутренней, глубоко личной логике. Он что-то собирал. Или, что более вероятно, что-то вспоминал, пытаясь сложить рассыпавшиеся картины утраченного прошлого из этих хрупких, цифровых осколков.

Над ним, в поле зрения Леры, всплыли холодные строчки системы:

Валет. Уровень 23. Класс: Страж Пустошей. Угроза: высокая. Статус: игрок.

Игрок. Слово ударило, как глоток ледяной воды. Значит, не программа. Не декорация. Значит, такой же, как она. Пленник. Жертва. Возможно, союзник. На мгновение её охватила дикая, иррациональная надежда. Может, он знает что-то? Может, видел Кирилла?

Она сделала невольный шаг вперёд, желая заговорить, нарушить этот меланхоличный ритуал. Её нога, отяжелевшая от усталости и напряжения, наступила на край отколотой плитки мозаики.

Тихий, сухой хруст прозвучал, как выстрел в соборе.

Орк вздрогнул. Не так, как вздрагивает человек – всем своим массивным телом, единым, мгновенным сжатием мышц, как сжимается перед прыжком гигантская пружина. Звон осколков прекратился. Его голова повернулась к ней не рывком, а плавным, тяжёлым поворотом башни. Глаза, полные той самой древней, выжженной тоски, нашли её в полумраке. В них не было ни страха, ни внезапной злобы. Была лишь усталая, автоматическая готовность к худшему. Готовность, отточенная тысячами встреч в этих руинах.

В одно движение, поразительное своей плавностью для такого гиганта, он сгрёб осколки в центр плаща, ловко завернул их в узел и поднялся. Казалось, поднялась не просто фигура, а часть ландшафта – скала, принимающая вертикальное положение. Пол под его ступнями, обутыми в грубые, сбитые из кожи и металла сапоги, глухо ахнул. В его правой руке, которую он до этого держал на колене, оказался не просто предмет.

Это была палица. Но не дубина. Это был инструмент выживания, ставший продолжением воли. Ручка – толстая, обмотанная просмолённой кожей и проволокой. На вершине – не симметричный металлический шар, а бесформенная, устрашающая глыба, словно собранная из обломков промышленного станка: острые, рваные края ржавого металла, впаянные в неё тускло светящиеся голубые кристаллы, тяжёлые, шипастые наросты, похожие на окаменевшие корни. Она выглядела убийственно неудобной и смертоносной. Её не украшали – её собирали для одной цели: крушить.

Он не зарычал. Не издал боевого клича. Он лишь прохрипел. Его голос был низким, подземным, он исходил не из горла, а, казалось, из самой груди, и заставлял вибрировать мельчайшие частицы пыли в воздухе:

– Уходи. Здесь нет места для таких, как ты.

Фраза прозвучала не как угроза. Это было усталое, почти милосердное предупреждение. Как бык, замечающий у своих ног котёнка, говорит ему: «Уйди, а то нечаянно раздавлю».

Лира открыла рот. Воздух, пахнущий пылью и страхом, заполнил её лёгкие. Она хотела сказать: «Я не враг». Хотела спросить: «Ты видел его? Кирилла?» Но слова застряли в горле, спутанные, беспомощные.

И в этот момент мир вокруг взорвался движением.

Это не началось с рыка или скрежета. Сначала был шелест. Тысячи крошечных, сухих шелестов, как будто кто-то рассыпал горсть гальки по листу пергамента. Потом из-под обломков, из глубоких трещин в полу, из самых тёмных щелей между камнями стен выползли они.

Песчаные бурильщики. Система тут же наложила на них мерцающие жёлтые метки. Они были размером с крупную кошку, но казались больше из-за неестественных, угловатых форм. Их тела были слеплены не из плоти, а из песка, мелкого щебня и ржавых металлических обломков, скреплённых какой-то тёмной, липкой субстанцией, похожей на засохшую смолу. У них не было глаз – лишь вибрирующие воронки на головах, улавливающие малейшее движение. Хвосты заканчивались не жалом, а стремительно вращающимися сверлами из тёмного, блестящего металла, которые жужжали тонким, противным визгом. Они двигались рывками, неловко, но с пугающей скоростью, их «панцири» поскрипывали и скребли о камень.

Их было десятки. И их «взоры»-воронки были направлены на неё. На свежий запах чужеродной жизни, на вибрацию её шагов, на слабый, но отчётливый сигнал её нездешней сущности. Они чувствовали в ней нарушителя, добычу, источник энергии.

Рой, этот скрежещущий, жужжащий поток, устремился к ней, заполняя пространство между колоннами, перекатываясь через обломки, неумолимый, как песчаная буря.

Лира инстинктивно отпрыгнула назад, спина её ударилась о холодный камень колонны. Она выставила перед собой кинжал, звёзды в его лезвии вспыхнули тревожным синим светом. Её ум лихорадочно работал: замедлить рой? Слишком большая площадь, энергия иссякнет мгновенно. Ускорить себя? Синяя полоска хроноэнергии едва перевалила за 60%, а её тело всё ещё ныло от предыдущей битвы. Паника, острая и липкая, подступила к горлу.

Первый бурильщик, проворнее других, оттолкнулся мощными задними конечностями и взмыл в прыжке. Его сверло, вращающееся с бешеной скоростью, жужжало, как разъярённая оса, и было направлено прямо в её лицо. Она увидела каждую зазубрину на его наконечнике, крошечные песчинки, слетающие с корпуса.

И тогда между ней и смертью встал он.

Валет не бросился. Он шагнул. Один тяжёлый, сокрушительный шаг, от которого плита под ним с громким КР-РАК! треснула пополам. Его движение не было быстрым. Оно было неотвратимым, как падение скалы. Палица в его руке описала короткую, уродливую дугу. В ней не было изящества фехтовальщика. Была только чистая, неоспоримая физика. Масса, помноженная на скорость, направленная в точку.

Удар пришёлся не по одному скорпиону. Он пришёлся по пространству, которое они занимали.

Раздался не хруст кости, а глухой, сухой ГРОХОТ, как будто разбили десятки глиняных горшков, набитых гвоздями и болтами. Три бурильщика в центре дуги просто исчезли, превратившись в взрывную волну песка, щебня и летящих во все стороны металлических обломков. Песчаная пыль взметнулась тучей.

Но на место уничтоженных уже лезли следующие, обходя его с флангов, пытаясь прорваться к Лире.

Валет не отступил. Он стал стеной. Его последующие движения были медленными, методичными, но абсолютно точными. Каждый взмах палицы – это расчистка сектора. Он не уклонялся от атак – когда бурильщик впивался ему хвостом-сверлом в бедро, раздавался скрежещущий звук, сверло дымилось, скользя по толстой коже и куску приклёпанной металлической пластины. Валет лишь слегка вздрагивал, и тогда его ответный удар, приходивший сверху вниз, вминал тварь в каменный пол, оставляя после себя лишь мокрое пятно песка и ржавчины.

Лира замерла, загипнотизированная этой грубой, прагматичной силой. Он не сражался. Он работал. Как лесоруб, как землекоп, как стихийное бедствие, поставленное на службу защите. В его глазах, которые она мельком видела в отблесках света от его же кристаллов, не было азарта битвы, знакомого ей по горящему взгляду Кирилла в моменты игрового триумфа. Там была лишь сосредоточенная усталость и ответственность. Как будто он защищал не случайную незнакомку, а что-то важное здесь, в этих руинах. Свой узелок с осколками? Своё тихое, печальное убежище? Сам принцип того, что ещё можно что-то охранять в этом аду?

Однако рой был многочисленным и упорным. Бурильщики, словно понимая тактику, начали растекаться, пытаясь окружить его, зайти с тыла, к Лире. Один, особенно мелкий и проворный, проскользнул в щель между его массивными ногами, его сверло, жужжа, уже целилось в её незащищённую голень.

Рефлекс сработал быстрее сознательной мысли. Лира не стала пытаться замедлить тварь целиком. Её взгляд прилип к жалу-сверлу, к его бешено вращающемуся, смертоносному движению. И мысленно, вложив в команду всю свою концентрацию и остатки сил, она толкнула в него не «стой», а «БЫСТРЕЕ!».

Не чтобы оно двигалось быстрее к ней. А чтобы оно превысило свои конструкционные лимиты. Чтобы его собственная скорость стала палачом.

Эффект был мгновенным и зрелищным. Сверло на хвосте бурильщика, и без того вращавшееся с бешеной частотой, вдруг завыло пронзительно, как сирена. Металл на его кончике сначала раскалился докрасна, потом побелел, и через долю секунды вся задняя часть твари взорвалась снопом ослепительных искр, клубком едкого дыма и брызгами раскалённого песка. Обезглавленное, обездвиженное существо рухнуло к её ногам, дымясь и потрескивая.

Валет, услышав неестественный взрыв и увидев вспышку из-за своего плеча, на мгновение отвёл взгляд от своего фронта. Его маленькие глаза мельком встретились с её взглядом. В них мелькнуло нечто – не удивление, а быстрая, профессиональная оценка. Мгновенный анализ новой переменной на поле боя. Почти незаметный, короткий кивок. Не одобрение. Констатация: «Полезный навык».

Он снова взмахнул палицей, размазав ещё двух бурильщиков по стене, и прокричал, не оборачиваясь. Его голос, перекрывающий скрежет и жужжание, прорвался к ней сквозь хаос:

– Ты, с часами! К стене! За мою спину!

Это не было просьбой или предложением. Это был приказ, выкованный в бесчисленных стычках, кристаллизованный в простейшую, эффективную тактику. Убрать слабое звено с периметра. Сузить фронт.

Лира, не раздумывая, отскочила к ближайшей каменной стене, прижавшись к ней спиной. Теперь Валет защищал не её со всех сторон, а лишь один сектор перед собой. Его задача упростилась. Палица превратилась в маятник смерти, качающийся перед ним, и ни одна тварь не могла прорваться сквозь эту стену из плоти, металла и неукротимой воли.

Последующие минуты были кровавой, методичной работой. Лира, за его широченной, израненной спиной, использовала свою способность точечно – не для убийства, а для саботажа. Она на долю секунды ускоряла ржавый шарнир в лапе бурильщика, и тот, сделав неестественно резкий бросок, промахивался и втыкался сверлом в пол. Она замедляла особенно опасный выпад, давая Валету лишнюю секунду на размах. Она не убивала – она помогала. И он, этот молчаливый гигант, принимал эту помощь как данность, без слов благодарности, но и без возражений. Это было странное, немое сотрудничество: сокрушительная сила и точечный контроль над временем.

Когда последний бурильщик рассыпался ударом палицы в кучку безвредного песка, в зале воцарилась тишина, теперь густо пропахшая гарью, ржавчиной, едким машинным маслом и чем-то сладковато-гнилостным – «кровью» этих тварей.

Валет тяжело дышал. Его могучие бока ходили ходуном. Из-под самодельных доспехов поднимался лёгкий пар – его тело выделяло тепло, как перегруженная машина. На его броне и коже дымились свежие царапины и порезы. Из некоторых сочилась не кровь красного цвета, а густая, тёмная, почти чёрная субстанция, больше похожая на отработанное машинное масло или смолу. Она медленно капала на камень, впитываясь в пыль.

Он медленно обернулся. Его взгляд, всё такой же усталый и оценивающий, скользнул по Лире, от макушки до пят, задержался на хронометре у её пояса, на дымящемся клинке в её руке. Потом он окинул взглядом зал, проверяя, не осталось ли угроз, и наконец его глаза нашли его плащ с осколками, лежащий в стороне, в безопасности.

– Спасибо, – хрипло выдохнула Лира, всё ещё не в силах полностью осознать, что только что произошло. Слова прозвучали глупо, по-детски неуместно в этом каменном аду.

Он фыркнул. Звук был похож на то, как обваливается небольшая груда щебня.

– Благодарности здесь не котируются. Выживание – да. – Он наклонился, его позвоночник хрустнул, как сухие сучья, поднял узел, бережно, почти с нежностью стряхнул с него осевшую пыль и приторочил к своему широкому ремню, рядом с парой маленьких, потрёпанных сумок. Потом поднял на неё тяжёлый взгляд. – Ты новая. Чувствуется. От тебя пахнет свежим ужасом. И временем. Особым. Не здешним.

Он говорил не о запахе в буквальном смысле. Он говорил об ауре, о сигнатуре, которую её сущность, только что вброшенная в систему, излучала в этот мир. Он, пробыв здесь так долго, научился такие вещи чувствовать. В его словах не было ни радушия, ни враждебности. Был лишь констатация факта, как диагноз.

Воздух в библиотечном зале медленно вращался в столбах света, выхватывая из мрака клубящиеся облачка пепла от уничтоженных бурильщиков. Лира, всё ещё прислонённая спиной к стене, ощущала каждую биологическую или цифровую реакцию своего нового тела: учащённый, но ровный стук в груди, лёгкую дрожь в коленях, липкий холод пота под доспехами на спине. И боль – чёткую, яркую, ставшую привычным ориентиром в этом теле.

Она наблюдала, как Валет, закончив осмотр зала, медленно, с тихим скрипом пластин, опустился на большой, плоский обломок колонны. Он поставил свою палицу рядом, и она, прислонённая к камню, выглядела не оружием, а инструментом труда, вроде лома или кирки, ожидающим следующей смены. Его движения были экономными, лишёнными суеты. Он достал из одной из сумок на поясе нечто, похожее на грубый комок засохшей смолы, отломил кусок и засунул за щёку. Его мощные челюсти медленно задвигались. Он не ел – он подпитывался. Процесс выглядел настолько механическим, что вызывал не голод, а странную жалость.

– Я ищу одного человека, – сказала Лира наконец, заставляя свой новый, мелодичный голос звучать твёрже, чем она чувствовала. Слова эхом разошлись под сводами, слишком громкие в этой тишине. – Его зовут Кир.

Валет замер. Его челюсти прекратили движение. Небольшие, умные глаза под нависшим лбом медленно поднялись и уставились на неё. В них не было ни удивления, ни любопытства. Было глубокое, беспросветное понимание, тяжёлое, как свинцовое одеяло. От этого взгляда у Леры внутри всё похолодело. Это был взгляд того, кто уже слышал такие фразы сотни раз. И видел, чем они заканчиваются.

– Все ищут кого-то здесь, – прохрипел он, и его голос показался ей ещё более усталым, чем во время боя. – Или чего-то. – Он сделал паузу, словно перебирая в памяти калейдоскоп имён и лиц, стёртых временем и системой. – «Кир» имён много. Лиц – тоже. Они стираются. Система перемалывает. Как жернова.

Последние слова он произнёс с такой плоской, лишённой эмоций уверенностью, что они прозвучали как приговор.

– Но ты помнишь своё? – спросила она, делая осторожный шаг вперёд, но сохраняя дистанцию. Её взгляд скользнул по его шрамам, импровизированной броне, по тому самому узлу с осколками. – Ты – игрок. Ты был как я? Извне?

Долгая, тягучая пауза. Валет уставился куда-то в пространство между разбитыми плитами пола, будто видел там не камень, а экран, на котором прокручивались давно утраченные кадры. Пыль кружилась в луче света над его головой, как песок в часах.

– Был, – выдохнул он наконец. Слово вышло с трудом, ржавым, как давно не открывавшаяся дверь. – Давно. Теперь я – Валет. Страж. Здесь. – Он ткнул коротким, толстым пальцем, похожим на обрубок скалы, в пыльный пол под ногами. – Три цикла сезонов по местному счёту. Может, больше. Дни сливаются. Счёт теряется.

Три года. Игровых. Этот срок повис в воздухе ледяной глыбой. Что такое три года в этой реальности? Сколько прошло в мире за стенами её квартиры, где на плите застыл остывший суп, а на холодильнике висит записка про отпуск? Месяцы? Недели? А может, всего часы? У неё не хватило духу спросить. Боялась услышать ответ.

Её взгляд невольно упал на узел у его пояса. Осколки. Отголоски.

– А то, что ты защищаешь? – она кивнула в сторону плаща. – Это память? Твоя?

Рука Валета, массивная и изуродованная, легла поверх свёртка в почти нежном, защитном жесте. Пальцы, только что крушившие тварей, сомкнулись вокруг ткани с неожиданной бережностью.

– Осколки, – сказал он просто. – Отголоски сбоев. Временных разломов. В них иногда вспышки. Обрывки чужих жизней. Чужих миров. Голоса. Смех. Плач. Иногда – он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, – свои. Краем. Как сквозь толстое стекло. Собираю. Чтобы не забыть, что был кем-то ещё. Чтобы было из чего складывать себя. Когда система попытается стереть.

Он говорил об этом так же буднично, как о починке снаряжения. Но в этих словах была вся трагедия его существования. Он не просто выживал. Он собирал свою рассыпающуюся личность по крупицам, как археолог – черепки древней вазы. И этими черепками было случайное цифровое эхо, выброшенное системой при сбоях.

Потом его взгляд снова стал острым, аналитическим. Он поднял голову и посмотрел на неё, оценивая не как угрозу, а как ресурс. Как переменную в своём уравнении выживания.

– Твой «Кир» – он произнёс имя так, будто пробовал его на вкус и находил безвкусным, – если он полез в самое ядро, в самое пекло системы, то, возможно, его следы есть там. – Он махнул головой, кивнув куда-то на восток, в сторону, откуда, по смутным ощущениям Леры, исходила та самая гнетущая, всепроникающая мощь, сердцебиение Хроносферы. – В Цитадели Вечности. Или в том, что от неё осталось. Но путь туда – он сделал паузу, и в ней было больше смысла, чем в любых словах, – лежит через смерть. Многослойную. Не ту, что от когтей или зубов. Ту, что стирает тебя изнутри. Которая делает тебя этим. – Он широким жестом обозначил себя, свою броню из хлама, своё лицо, изрезанное шрамами без надежды.

Лира вдохнула. Воздух пах пылью, гарью и отчаянием. Но внутри неё, поверх страха, поднималось что-то твёрдое, несгибаемое. Образ вихра на макушке. Ямочки на щеке. Блинного чебурека.

– Я должна попробовать, – сказала она тихо, но с такой абсолютной, не требующей доказательств убеждённостью, что даже Валет, казалось, на мгновение отвлёкся от своей вечной усталости.

Он изучающе смотрел на неё ещё несколько долгих секунд. Его взгляд сканировал её с головы до ног: хрупкую фигуру в элегантных, но не рассчитанных на долгую осаду доспехах, странный хронометр, хлипкий на вид кинжал. Потом он медленно, с лёгким стоном суставов, поднялся. Его тень снова накрыла её, холодная и массивная.

– Одна – сдохнешь на первом перекрёстке, – констатировал он безжалостно. – Умение странное у тебя, хорошее. Но против сборщиков данных, против фаланг Узурпатора, против самого мрака, что точит эти руины изнутри тебя не хватит. Не хватит выносливости. Не хватит знаний. Не хватит жестокости.

Он произнёс последнее слово без злорадства. Как констатацию необходимого условия, как требование к оборудованию для работы в агрессивной среде.

Затем он указал большим пальцем через своё могучее плечо, в сторону восточного выхода из зала.

– Я веду караван. Не людей, – тут же пояснил он, видя мелькнувшую в её глазах искру наивной надежды. – Осколков. В безопасное место. Если такое ещё осталось в этой прогнившей сфере. Иду на восток, к Болотам Теней.

Он сделал паузу, давая информации улечься. Лира слушала, не шелохнувшись, ловя каждое слово.

– Там есть тишина. И один странный тип. Юркий, как тень. Знает пути в обход системных ловушек. Пробирается, как червь между плитами. – В его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение, смешанное с раздражением. – Может, знает что-то про твоего «Кира». Может, видел следы.

Он шагнул ближе. От него пахло теперь не только пылью и ржавчиной, но и тёплым металлом, потом и той странной, смолистой пищей.

– Твой путь к Цитадели лежит через те же Топи. Первый отрезок – один. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Можешь идти с караваном.

Это прозвучало не как приглашение. Это прозвучало как начало переговоров.

– Плата – помощь в охране, – продолжил он, его голос стал ещё более деловым. – И твоя способность с временем. Она может усмирять здешние мелкие аномалии, успокаивать разломы. Пригодится. Чтобы караван дошёл целым.

Это был контракт. Чёткий, суровый, прагматичный. Никакой дружбы, никакого альтруизма. Обмен услугами. Его защита и знания – в обмен на её уникальные навыки и дополнительную пару глаз, пусть и неопытных. В этом была страшная, обезоруживающая честность. И в этой честности было больше надёжности, чем в любой клятве.

Лира стояла, ощущая вес этого предложения. Она взглянула на свои руки – бледные, с мерцающими под кожей узорами, чужие. На хронометр, тихо тикающий на поясе, его стрелки, замершие на странных значениях. На клинок в её руке, где звёзды теперь светились ровным, спокойным светом. А потом её взгляд снова поднялся на огромного, израненного орка. В его запавших глазах жила та же тоска по чему-то безвозвратно утраченному, что сжимала и её собственное сердце. Но в них также была воля. Воля держаться. Воля собирать осколки. Воля вести свой бессмысленный, на первый взгляд, караван через руины.

В этом мире безумия и цифровой пытки он предлагал ей не спасение, а шанс. Шанс выжить достаточно долго, чтобы найти Кирилла. Шанс научиться. Шанс перестать быть просто жертвой, вброшенной в систему.

Её внутренний «реалист в квадрате» молчал. Потому что другой выбор – брести одной в неизвестность – был не выбором, а самоубийством.

– Я согласна, – сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. – Меня зовут Лира.

– Знаю, – пробурчал Валет, уже разворачиваясь и направляясь к восточному проёму, где тьма зала сменялась чуть менее густым сумраком руин. – Система светится над тобой, как вывеска таверны. Идём. До наступления ночного хаоса тут час ходу. А болотная нечисть, – он бросил взгляд через плечо, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на мрачное предвкушение, – она не любит, когда её заде