Андрей Сурков
Ауровиль – атомное сердце Индии. Битва за будущее: 2026-2050гг

Ауровиль-Атомное сердце Индии.

БИТВА ЗА БУДУЩЕЕ 2026-2050

Книги: 1-10, 2026–2050 гг.

КНИГА 1. НЕВЫУЧЕННЫЕ УРОКИ ТИШИНЫ

Автор: Андрей Сурков

Период: 2026–2035 гг.

Предисловие издателя

Настоящее издание – не просто собрание дневниковых записей, мемуаров и аналитических записок. Это исповедь поколения, застигнутого врасплох, но сумевшего превратить тишину падающего мира в язык выживания.

Андрей Сурков, хранитель архивов Совета Ауровиля, начал работу над этой книгой в 2044 году, когда Ковчег начинал осознавать себя не временным убежищем, а новой формой человеческого общежития. Его записи – единственный непрерывный источник данных, охватывающий период с 2030 по 2055 год. Ценность этих дневников не только в фактической точности, но и в особой интонации: он пишет не как политик или военный, а как свидетель.

Для Исторической комиссии Совета эти материалы стали фундаментом реконструкции событий. Дневники Суркова – тот редкий случай, когда личная судьба совпала с масштабом катастрофы.

Мы сознательно отказались от «причёсывания» текста. Сохранены повторы, эмоциональные неточности, технические отступления. Это делает книгу не только историческим источником, но и человеческим документом.

Перед вами – первое полное академическое издание. Ему суждено стать краеугольным камнем Библиотеки Возрождения.

Сатья Кришнан

Секретарь Совета Старейшин

Ауровиль, 15 марта 2055 года

24 год ППН

Введение. Почему я пишу

Сегодня впервые за долгие месяцы я взял в руки чистую тетрадь. Бумага – теперь роскошь, но Орлова сказала: «Если ты не запишешь, никто не вспомнит». Она права.

Я начинаю писать «Историю атомного Ковчега». Не знаю, кто это прочтёт. Но если у кого-то будет выбор – повторить наш путь или свернуть, – пусть у него будут наши координаты ошибок.

Я не стал убирать научные выкладки и расчеты, которые были нами сделаны в разное время, так как это имеет ценность для ученых, которые будут писать свои труды на основе наших данных, но для обычного читателя будет вполне позволительно просто прокусать научные выкладки, приведенные расчеты и технические характеристики.

КНИГА 1. Глава 1. «Свет с Севера»

Запись от 12 марта 2030 года.

Моя первая запись. Кажется абсурдом вести дневник, когда мир рушится. Но, возможно, именно поэтому и нужно – чтобы хоть кто-то понял, как это было. Как мы стали теми, кем стали.

Сегодня она пришла. Говорю «пришла», потому что так сказал старший из наших атомщиков, суровый бородач с Урала: «Реактор не плавает, он стоит на воде. Как дом на плотах. Он приходит на место службы». Звучит на русском весомо, как приговор или обет. Так и есть – судьба наша пришла.

Я стою на крыше бывшей обсерватории, ныне Резиденции Данных, и вглядываюсь в горизонт через запылённый дальномер. Океан сегодня неласков, свинцовая рябь, низкое небо. И на этом фоне – оно. Не корабль, не платформа – чудовищный прямоугольник, баржа-монстр. Над плоской, утыканной техникой палубой вздымается белый параллелепипед блока реактора – аскетичный, как арктический маяк. Ни труб, ни мачт. Чистая функция, вызов самой природе.

«Академик Ломоносов-2». Второе поколение. Наши ребята из Русской инженерной бригады десять месяцев ждали этого часа, готовили причал в заброшенной бухте к северу от порта. Место назвали «Дипи-Пойнт» – точка глубоководной привязки. Огорожено колючкой, опутано датчиками, охраняется не нашими волонтерами, а российской военной полицией по контракту ООН. Их условие: безопасность объекта – их зона. Мы приняли. Времена такие, что даже доверие между своими стало регламентированной инструкцией.

Техническая справка, которую я записал со слов главного инженера «Академика Ломоносова» Алексея Воронцова:

Станция – это два контура, упакованные в сталь.

Сердце: ВМР-100СМ – Водо-Водяной Мобильный Реактор, 100 МВт, Специальная Модификация. Не «малый», а «компактный». Активная зона – таблетки диоксида урана, обогащённого до 19,75%. Топлива загружено на двенадцать лет непрерывной работы. Не годы – эпоха.

Первый контур: Вода под давлением в 160 атмосфер. Она омывает активную зону, нагревается до 330 градусов, но не кипит – держит давление. Всё в замкнутом круге внутри корпуса, стенки которого – 25 сантиметров высоколегированной стали.

Второй контур: Через парогенератор тепло переходит на «чистую» воду. Она превращается в пар, крутит турбины – две по 50 МВт каждая. Пар конденсируется, отдавая остатки тепла третьему контуру. Это не просто электричество. Это электрическая кровь для всей нашей агломерации Аровиль-Пудучерри.

Электричество – 95 МВт чистых (5 АЭС берет на себя) – свет в больницах, работа насосов, водородный цикл. Ночью – электролиз воды, днём – топливные элементы. КПД под 90%.

Безопасность: Алексей показывал нам голограмму. Пассивная безопасность. Если всё откажет – стержни аварийной защиты падают в активную зону под собственной тяжестью. Корпус выдержит падение самолёта. Вокруг – «ловушка расплава». Если сердце расплавится, оно стечёт в керамическую чашу, рассеется, остеклуется. Всё в двойной бетонной оболочке.

«Это вам не Фукусима, – сказал он, стуча пальцем по голограмме. – Это безопасность в квадрате. Здесь каждая авария запрограммирована на самоугасание. Физика, а не человеческая доблесть – последняя линия обороны. Мы доверяем законам природы, а не бдительности дежурного».

Я спустился к причалу к моменту швартовки. Операция – балет тяжёлых механизмов. Буксиры, похожие на раздражённых жуков, мягко прижимали громаду к палам. Со станции перекинули не трап, а герметичный переходной коридор – гибкий туннель, как ребра ископаемого ящера.

Первым сошёл не капитан, а человек в засаленном комбинезоне с нашивкой «Росатом. Пусконаладка». Это был Леша. Два года он жил с нами, ел вегетарианский паёк, пил наш фирменный сок из водорослей, учил наших ребят азам радиационной безопасности. Теперь он встречал своё детище.

Он подошёл к нам – к Сатье из старого Ауровиля, к адмиралу Пракашу, ко мне. Лицо серое от усталости, но глаза горели холодным синим пламенем.

«Ну вот, – сказал он хрипло, по-русски, потом перевёл на ломаный тамильско-английский. – Привезли вам печку. Самую большую в мире. Теперь будет свет и вода. Только, ради всего святого, не лезьте чинить сами. Для этого мы здесь».

За ним сходили другие. Сорок человек экипажа и пусковой группы. Они не смотрели на нас. Они смотрели на приборы, на кран, разгружавший первые контейнеры. Они пришли не спасать. Они пришли работать.

Вечером, когда первые кабели потянулись к подстанции, устроили скромную встречу. Пища только вегетарианская, алкоголя не было уже давно, не считая местного ауровильского самодельного кваса на грибе, который местные почему то называли «кефир».

Пили квас «кефир» за «мирный атом». За свет в домах. За то, чтобы дети забыли, что такое темнота.

Алексей поднял свою алюминиевую кружку, армейскую, потёртую до блеска, и сказал тост, который мы потом вписали в устав Ядра:

«За то, чтобы техника, которая может уничтожить мир, научилась его беречь. За „Ладогу“. За то, что она пришла».

Снаружи, в кромешной тьме, залитой теперь ярким светом прожекторов, «Ладога» тихо гудела. Ровный, низкий гул, отныне и, надеюсь, навсегда – саундтрек нашей новой жизни. Гул реактора. Гул сердца Ковчега.

Через три дня наше атомное сердце – «Ладога» дала первый стабильный ток. Сердце Ауровиля заработало, ровно и ритмично. Свет в тоннеле существует. Я его видел.

Конец записи. Уровень радиации на Дипи-Пойнт: фоновый. Напряжение в сети: стабильное 11 кВ. Завтра начинаем подключать водовод.

КНИГА 1. Глава 2. Реки вместо океана

Запись от 15 апреля 2030 года

Наши изыскатели вернулись. Не с пустыми руками. Они принесли ключ. Не золотой, а синий – старые, залитые грязью карты бассейнов рек Поннайяр и Гинги. По ним, как по венам на руке умирающего, ещё течёт вода.

Я просидел за расчётами всю ночь, цифры на рассвете заставили сердце биться чаще не от усталости.

Раньше мы считали от отчаяния. «Ладога» – единственный источник. Весь цикл жизни на её энергии. Питьевая вода – только опреснение: 40 киловатт-часов тепла и три электричества на кубометр. Пища – вертикальные фермы под светодиодами. Потолок обеспечения – полтора миллиона ртов.

Но, мы не учли силу природы, за прошедшие два года с момента угольного апокалипсиса, она начала восстанавливаться. Реки – мутные, солоноватые, отравленные стоками артерии. Их не нужно опреснять. Их не нужно греть. Их нужно лишь поднять, пропустить через грубые фильтры и направить туда, где они спасут всё.

Я пересчитал данные по новой парадигме.

1. Вода. Два потока.

Питьевая, высший сорт. 5 литров в сутки на человека. Из речной воды через обратный осмос. Энергозатраты – 1,2 киловатт-часа на куб. Это капля в общих энергозатратах.

Вода для жизни. Остальные 95 литров – для полей, санузлов, промывки. Качаем, чуть чистим, хлорируем. Затраты – 0,1 киловатт-час на куб.

Итог: вместо 1,2 киловатт-часа в сутки на человека – 0,016. Цифра настолько мала, что я перепроверял трижды.

2. Пища. Революция. Вместо энергоёмких вертикальных ферм – теплицы на гидропонике и аквапонике, и традиционные огороды с орошением речной водой. Солнце работает за нас. Нужна энергия только на насосы и контроль. Вместо 0,75 киловатт-часа на человека – 0,2. Это не пайка из водорослей и салатных листов. Это возможность вырастить баклажан, помидор, пучок зелени, бобы.

3. Всё остальное. Свет, связь, очистные, транспорт – 0,434 киловатт-часа в сутки.

Сложил новые цифры. Получилось 0,65 киловатт-часа в сутки на душу.

А теперь главное. Мощность «Ладоги» – 95 мегаватт. В сутки это 2 280 000 киловатт-часов.

Делим одно на другое.

2 280 000 / 0,65 ≈ 3 507 000.

Три с половиной миллиона человек.

Я откинулся на спинку стула. В бараке пахло пылью, металлом и потом. Но в этой цифре было прохладное дуновение надежды. Не иллюзорной – инженерной, выверенной до третьего знака.

Мы провели совещание, по итогам было принято решение половину энергии отдать Ядру – Ауровилю и половину Дельте – Пудучерри. По 1 140 000 киловатт-часов.

Все понимали, «Ладога» не вытянет пять миллионов нашего наличного населения. Но она может стать фундаментом для возражения и обеспечить миллион специалистов в «Ядре», которые в свою очередь обеспечат условия для остальных и для возражения Индии в будущем. Гарантированные вода, еда, свет, работающая больница, школы.

А остальные четыре миллиона за пределами Ауровиля? Их жизнь будет суровой. Их энергопаёк – в четре раз меньше. Но их безопасность будет держаться на порядке «Ядра».

Сегодня на Совете я бросил на стол распечатку с расчётами и карту с синими жилами рек.

«Мы меняем стратегию, – сказал я, и голос прозвучал твёрдо. – Мы не будем строить вавилонскую башню из энергозатратных установок, чтобы опреснять океан. Мы начнём с простого. Мы отвоюем у рек их воду. Мы построим не лагерь беженцев, а агро-полис. «Ладога» даст нам на это силу и время. Она – наш краеугольный камень».

Сатья долго смотрела на цифры, потом на карту. В её усталых глазах мелькнула искра, которую я не видел с первых дней катастрофы. Искра не надежды, а цели.

«Значит, – тихо произнесла она, – мы строим не просто убежище. Мы строим семя – город на десять миллионов человек. Чтобы, когда этот ад кончится, было что сохранить».

Да. Именно так. Мы строим семя. А «Ладога» – та прочная скорлупа, которая не даст ему пропасть в жаркой и влажной тьме.

Завтра начинается «Проект Ковчег».

КНИГА 1. Глава 3. Хроники начала – предыстория (2026–2035)

Всё началось не с гула сирен. Не с взрывов, не с военных колонн на улицах. Всё началось с тишины.

Тишины на заправках. Пустых полок в супермаркетах, которые сначала объясняли «временными сбоями поставок». Тихого недоумения в глазах людей, когда они поняли: нефть – это не просто топливо. Это кровь цивилизации. И эту кровь перестали поставлять в Индию.

Блокада

2026 год. Блокада Ормузского пролива. Геополитический выстрел в сердце глобализации, сделанный так метко, что рана оказалась смертельной. Для Индии это стало не просто экономическим кризисом – это был приговор, вынесенный медленно и мучительно. Экономика, сельское хозяйство, транспорт, связь – всё это было гигантским механизмом, работающим на нефтяном фундаменте. И фундамент этот исчез в одночасье.

Я помню тот день, когда до меня дошло осознание. Я сидел в своей комнате, в гостевом доме Ауровиля «Isai Ambalam», смотрел в окно на разноцветных птиц сидящих на огромном дереве и пытался сопоставить две реальности: внешнюю – ту, что рушилась за стенами этого оазиса, и внутреннюю – зелёную, тихую, почти счастливую. И не мог.

Сюда, в Ауровиль, я попал как специалист. Российский инженер-энергетик, один из тех, кого отправили в командировку с расплывчатой формулировкой: «посмотреть на ситуацию, оценить перспективы сотрудничества».

Посмотреть – и остаться. Потому что отступать было некуда. Уже тогда, в первые месяцы хаоса, в воздухе пахло грозой. Не метафорической. Настоящей, свинцовой, предгрозовой духотой – той, что бывает перед ударом стихии, когда всё живое замирает в ожидании.

Я не собирался становиться летописцем. Моя специальность – турбины, парогенераторы, тепловые циклы. Нет, не слова. Но чем дальше, тем яснее я понимал: кто-то должен записывать. Не отчёты – отчёты пишут для начальства. А дневник – для тех, кто придёт после. Чтобы знали. Чтобы помнили. Чтобы, не дай бог, не повторили.

Ауровиль… Я помню его таким, каким увидел в первый раз, ещё до всего, в 2025 году. Приехал на конференцию по возобновляемой энергетике, жил в гостевом доме, гулял по ухоженным дорожкам, пил свежевыжатый сок под пальмами.

Тогда это казалось утопическим экспериментом, зашедшим в тупик. Прекраснодушные мечтатели из благополучной Европы, Америки, России – они построили здесь свою маленькую Шамбалу. Белые здания среди зелени, идеально подстриженные газоны, солнечные батареи на крышах (которые к тому времени уже утратили практический смысл, потому что в конце концов провели надёжное центральное электричество). Неработающие ветряки, оставленные как памятник былой вере в зелёную энергию. Чисто, тихо, безопасно.

Борьба за гестхаусы и лишение пропусков. Выяснение, кто тут имеет больше прав и кто сколько лет живёт, а кто «понаехал». Жалобы на администрацию. Местные склоки, которые здесь называли «разрешением конфликтов через диалог». Не способность договорится ни по одному вопросу. Обычная, хорошая, человеческая жизнь – с её мелочами, радостями и глупостями.

Ценность этого места была не в том, что его обитатели могли спасти человечество, как они мечтали в своих страстных фантазиях. Ценность была в том, что они просто здесь жили. И само по себе это уже было чудо – идиллия тишины и чистоты, островок покоя среди бушующего человеческого океана, среди настоящей, шумной, пыльной, бесконечной Индии.

Чудо вполне реальное. Материальное. Осязаемое.

А потом пришли голодные.

Власти Индии смотрели на эту красоту другими глазами. Глазами голодного человека, который видит тарелку с едой и не интересуется философией повара.

Национализация. Это слово звучало как ругательство для здешних идеалистов. Для них оно означало конец мечты. Для мира, который рухнул, оно стало актом милосердия.

Лаборатории Ауровиля, его архивы, его престарелые специалисты по агроэкологии и замкнутым циклам, его практические наработки по использованию солнечных панелей – всё это вдруг перестало быть «интересным экспериментом» и стало стратегическим запасом нации.

Все менялось молниеносно: охрана по периметру. Пропускной режим.

Идеалы гармонии обменяли на шанс на выживание. Это был первый урок новой реальности, который я выучил твёрдо и навсегда: любая философия стоит ровно столько, сколько энергии и калорий она может произвести. Всё остальное – украшения. Красивые, но бесполезные, когда наступает нужда.

2027–2029: Адаптация

Порт Пудучерри, расположенный в получасе езды от Ауровиля, превратился в огромный склад.

Сюда ещё прорывались конвои. Не те конвои, что раньше – с контейнерами электроники и автомобилями. Ржавые, обшарпанные суда под флагами стран, о существовании которых я раньше только читал в учебниках географии. Гружёные не тем, что нужно, а тем, что удалось достать: мешками с рисом из Мьянмы, банками со сгущёнкой из Индонезии, цистернами с пальмовым маслом из Малайзии. Их было много, очень много.

Разгрузка под дулами автоматов военных. Каждый мешок – жизнь. Каждый ящик – строгий учет. Я видел, как люди уронили мешок чечевицы, рассыпавшийся на причале. Обычные грузчики, отцы семейств, которым за работу платили этими продуктами. Они ползали на коленях, собирая чечевичные зёрна из щелей между плитами, и никто их не останавливал. Потому что каждый понимал: сегодня ты собираешь чечевицу с земли, завтра проживёшь один лишний день.

Портовые доки обрастали трущобами, как ракушками обрастает днище давно не крашенного корабля. Здесь селились не беднейшие – сюда приезжали те, кто был нужен. Первая волна мигрантов, которую не отсеивали, а сортировали.

Механики, знавшие, как завести старый дизель, когда электроника уже умерла. Матросы, помнившие фарватеры и умевшие читать бумажные карты. Агрономы, шептавшиеся с высохшей землёй на языке, понятном только им и ей. Сварщики. Токари. Люди, чьи руки умели превращать ржавый металлолом в работающий механизм.

Их селили вплотную к порту. Не из жестокости – из эффективности. Каждый час простоя судна означал чью-то смерть где-то в глубине континента.

Я руководил школой. Официально она называлась «Центр прикладных навыков», но все звали её просто ПТУ – профессионально-техническое училище, как в России, а еще из-за созвучия названия с другим ПТУ, который располагался на той же территории ранее: Технологический университет Пудучерри (PTU). Гигантский образовательный комплекс на 35 000 студентов, с жилыми кампусами. Конкурс 30 человек на место.

Мы учили инженеров, у которых не было дипломов, и слесарей. Сантехников, строителей, коммунальщиков, электриков. Тех, кто затем занимался монтажом ветряков и солнечных электростанций.

Только ветряки эти были не теми красивыми белоснежными исполинами, что мирно крутят лопастями на холмах Европы. Это были монстры иного рода – сваренные из листов обшивки разбитых судов, посаженные на треноги из старых буровых вышек. Лопасти – кривые, тяжелые, балансировка – на глаз, КПД – смешной. Но они крутились. Давали ток. Заряжали аккумуляторы, от которых работали холодильники с вакцинами.

Солнечные панели лепили везде, куда падал свет. На крышах, на стенах, на специально сколоченных рамах из строительного мусора. Подключали последовательно-параллельно, как умели, рискуя короткими замыканиями и пожарами. Но панели давали ток, ток заряжал батареи, батареи питали насосы – и вода текла.

Их строили днём и ночью. При свете солнца и при свете факелов.

Электричество перестало быть удобством. Оно стало валютой. Оружием. Водой. Хлебом.

Ты мог быть миллионером в рупиях и умереть возле водопроводного крана, потому что насос не работал. Но если у тебя был доступ к розетке – ты был настоящим богачом. Не потому, что у тебя горел свет. А потому, что ты мог зарядить аккумулятор рации, чтобы связаться с теми, кто мог помочь. Потому что ты мог включить очиститель воды и напоить семью. Потому что ты мог запустить инкубатор в больнице и спасти недоношенного ребёнка.

2030–2035: Формирование анклава

К 2030 году в агломерации Ауровиль-Пудучерри было уже около пяти миллионов жителей.

Это не было городом в привычном смысле. Города – это упорядоченные пространства с улицами, районами, инфраструктурой. Здесь не было ничего упорядоченного. Здесь был гигантский, нервный, вечно голодный и больной организм, который рос, пульсировал, истекал отходами и втягивал в себя всё новых и новых людей.

Мы научились опреснять воду – не солнцем, это слишком медленно, а паром, снятым с дизельных генераторов, работающих на топливе из переработанного пластика. Мы научились выращивать грибы в подвалах – не тоннами, но достаточно, чтобы добавлять их в суп. Мы научились собирать дождь с каждого квадратного метра крыши и сливать его не в канализацию, а в перехватывающие цистерны.

Ауровиль – теперь официально именуемый «Сектор Альфа» – перестал быть утопией. Он стал генеральным штабом выживания. Его лаборатории выдавали техническую документацию с той же скоростью, с какой на передовой выдают патроны. «Утопические» сити-фермы, над которыми когда-то посмеивались прагматики, стали чертежами для наших первых вертикальных плантаций. «Идеалистические» системы компостирования превратились в инструкции по переработке органических отходов в удобрения.

Ирония была горькой и очевидной: райские технологии спускались на землю, чтобы тот не стал адом. Все эти десятилетия мечтаний о гармонии с природой, о замкнутых циклах, об устойчивом развитии – они готовились не для мира изобилия. Они готовились для этого момента. Для мира, где нет ничего. И где нужно выжить из ничего.

А потом пришла вторая волна.

Первая была волна нужных. Механики, агрономы, сварщики – их сортировали ещё на подступах, пропускали через фильтры, распределяли по анклавам.

Вторая волна была волной отчаявшихся.

Они не несли в руках инструментов. Они несли детей и больных. Стариков. Узлы с тем немногим, что удалось спасти. Они не знали, где работа и где еда – они просто шли, потому что сзади была смерть, а впереди – хотя бы надежда.

Я помню их лица. Не лица – маски из пыли, пота и въевшегося страха. Глаза, которые смотрели сквозь тебя, потому что внутри уже не осталось ничего, кроме усталости. Руки – опухшие, в мозолях, с обломанными ногтями, всё ещё сжимающие ручки чемоданов, давно уже пустых.

Они селились не в трущобах – трущобы были давно переполнены. Они селились где придётся: под мостами, в заброшенных ангарах, в картонных коробках вдоль дорог. Их становилось всё больше. И каждое утро патрули находили тех, кто не дожил до рассвета.

Мы не знали, что делать с ними. У нас едва хватало ресурсов на своих. Но охрана не стреляла, потому, что прицелиться в лицо, на котором написана та же история, что и на твоём собственном – только на несколько месяцев раньше, – это невозможно.

Это испытание не для человека. Может быть, для машины. Но мы ещё не были машинами.

Сегодня, оглядываясь назад, я вижу эти годы иначе.

Тогда мне казалось, что мы просто выживаем. Латаем дыры, тушим пожары, учим неучёных и лечим неизлечимых. Что каждое утро – это битва, каждый вечер – передышка, а каждый прожитый день – чудо, на которое мы уже не имеем права рассчитывать.

Теперь я понимаю: мы не просто выживали.

Мы учились быть другими.

Другим видом людей. Не теми, кто берёт у природы, не отдавая. Не теми, кто воюет за ресурсы, не понимая, что ресурсы – это не нефть и не золото. Ресурсы – это знания. Это умение превращать отходы в еду, солёную воду – в пресную, пустоту – в энергию.

Мы учились считать не деньги – в них больше не было смысла. Мы учились считать калории, литры, ватт-часы. Мы учились видеть ценность не в том, что можно продать, а в том, что можно использовать повторно. И ещё раз. И ещё.

Мы – их наследники. Не потому, что мы лучше. А потому, что мы остались.

КНИГА 1. Глава 4. ВЕЛИКИЙ ИСХОД

Обзор ситуации после демографического коллапса

К 2035 году население Индии сократилось на 20% (почти на 300 миллионов человек). Причины: угольная токсикация, распад системы здравоохранения, вторичные эпидемии. Они не умерли сразу, они просто прожили намного меньше чем могли бы прожить. Север страны превратился в зону гуманитарной катастрофы. Юг, благодаря относительной изоляции и АЭС Куданкулам, удерживал очаги жизнеспособности. Но, главное, благодаря помощи России удалось избежать голода.

Ауровиль-Пудучерри оказался в уникальном положении: анклав сохранил управляемость благодаря наличию технически грамотного сообщества, близости к морю и психологической готовности к автономии и к помощи другим. А главное у нас была «Ладога», наше атомное сердце – автономная плавающая АЭС, которую доставила к нашим берегам Россия под охраной своего военного флота.

Исход

Из глубины континента, из перенаселенных долин Ганга, из городов-призраков вроде Дели потянулись люди. Не толпы – человеческие реки. Десятки миллионов. Они шли пешком, ехали на телегах, толкали разбитые машины. Они шли на юг, к слухам о «месте, где есть свет». Об Ауровиле.

Мы увидели их сначала как пыльное облако на горизонте. Потом как чёрную, медленно движущуюся массу, растянувшуюся вдоль дорог. А потом услышали гул – не голосов, а единого, протяжного стона голода, жажды и потерянной надежды.

В 2038 году мы впервые попытались подсчитать. Это было похоже на подсчёт песчинок на пляже после шторма. Но статистика – единственный способ доказать хаосу, что ты ещё держишь удар.

За семь лет работы (восемьдесят четыре месяца, две тысячи пятьсот пятьдесят шесть дней):

Тридцать миллионов семьсот сорок две тысячи восемьсот одиннадцать человек прошли через наши фильтры. Мужчины, женщины, дети. Индуисты, мусульмане, христиане, сикхи, буддисты – и те, для кого богом стала просто надежда дожить до завтра.

Из них двенадцать миллионов были направлены на плоскогорье Декан. Фермерами, ирригаторами, строителями дамб они создали новую житницу. К 2040 году эти двенадцать миллионов кормили не только себя, но и отправляли излишки обратно – на побережье, в Ауровиль.

Шесть миллионов ушли в предгорья Западных Гат. Плантаторы, сборщики латекса, лесники давали сырьё: каучук, древесину, лекарственные растения.

Два миллиона отправились в Куданкулам и другие энергетические анклавы. Самый трудный, самый опасный, самый престижный маршрут. Туда отбирали лучших – тех, кто не боялся радиации или умел скрывать страх.

И все мы ждали. Чего? Нового урожая? Новых рейсов из России? Нового указания сверху? Нет. Мы ждали просто завтрашнего дня. Потому что привыкли, что он наступает.

Чудовищная простота выбора

2035 год стал точкой невозврата. Не все из пришедших к нам желали идти дальше, значительная часть не воспринимали наши слова и оставались не смотря ни на что. Мы приняли решение, которое разделило не только территорию, но и судьбы людей.

Ауровиль не мог стать убежищем для всех кто желал остаться. Это было невозможно физически. Ресурсов хватило бы лишь на часть. И перед нами встал выбор, от которого до сих пор холод в груди: либо мы пытаемся спасти всех и умираем все, либо мы спасаем тех, кто сможет поддерживать жизнь для остальных.

Мы не стали возводить стены. Стены – это символ окончательного разделения, приговор, вынесенный навсегда. Вместо этого мы приняли другое решение – решение о зонах.

Три зоны жизни

Первая зона – Ауровиль. Город-утопия, построенный мечтателями, стал административным и техническим центром всего анклава. Здесь остались только те, без кого система не могла функционировать: администраторы Совета, инженеры, энергетики, медики, учёные, а также волонтёры – люди, добровольно взявшие на себя самую тяжёлую работу по организации выживания. Сюда же селили специалистов, прибывших по квоте, и их семьи. Ауровиль стал «Ядром» – местом, где принимались решения, разрабатывались технологии, планировались спасательные операции. И как следствие, все ресурсы, все стратегическое и жилищное строительство велось именно в этой зоне.

Вторая зона – Пудучерри и прилегающие территории. Старый портовый город, его окраины, промышленные зоны, бывшие рыбацкие деревни вдоль побережья. Сюда направляли тех, кто не попадал в квоту первой волны, но мог быть полезен: рабочие для порта, строители, ремонтники, люди, готовые трудиться за еду и кров. Здесь не было тех условий, что в Ауровиле, но был порядок, распределение, медицинская помощь – минимальная, но регулярная.

Третья зона – за зелёным поясом Ауровиля. Леса, поля, пустоши, уходящие в глубь континента. Здесь официально разрешили организовывать стихийные лагеря беженцев. Мы не ставили заграждений, не возводили стен с колючей проволокой. Мы просто сказали: «Здесь вы можете остаться. Здесь вы будете в безопасности. Но ресурсов на всех не хватит». Это было жестоко. Но это было честно.

В этих лагерях не было администрации, не было распределения, не было гарантий. Люди выживали сами – пытались выращивать что-то на скудной земле, обменивали последнее на еду у тех, кто имел доступ к припасам. Там царил чёрный рынок, болезни уносили тысячи, смерть косила без разбора. Но там была надежда – надежда однажды попасть во вторую зону, а может быть, даже в первую. Всех кто имел желание работать на земле для себя, мы снабжали семенами адаптивных агрокультур.

КПП как граница возможностей

Мы не строили стен, но мы построили КПП. Контрольно-пропускные пункты на границах зон. Они не были укреплениями – они были фильтрами. Вход в Ауровиль – только по решению Совета, только для специалистов, только для тех, без кого остановятся насосы и погаснет свет. Вход в Пудучерри свободный – за труд, за полезность, за готовность работать на разгрузке «Русланов», которые ежедневно доставляли нам до полу тысячи тонн бесценных грузов.

КПП стали символом не разделения, а возможности. Сотни тысяч людей из лагерей каждый день приходили к ним, предлагая свои руки, свою жизнь – в обмен на шанс попасть во вторую зону. Мы брали лучших. Самых сильных, самых умелых, самых нужных. Это был естественный отбор, проводимый не природой, а руками людей, и от этого не легче.

Итог разделения

К 2040 году сложилась чёткая структура:

Ауровиль – Альфа, который мы называли «Ядром», насчитывал около одного миллиона человек. Здесь жили администраторы Совета, инженеры-энергетики, учёные из исследовательских лабораторий, волонтёры, взявшие на себя организацию всей системы выживания, и критически важные специалисты вместе со своими семьями. Это были люди, без которых остановились бы насосы, погас бы свет, прекратилась бы связь. Их положение было относительно привилегированным – гарантированное питание, чистая вода, электричество по шесть часов в сутки, доступ к медицине. Но эта привилегия оплачивалась не деньгами, а знаниями и готовностью работать на пределе человеческих сил. Для них за 10 лет было построено 10 миллионов квадратных метров относительно комфортного и современного жилья в многоквартирных пятиэтажках.

Пудучерри и прилегающие к нему территории, которые мы называли «Периферией» или «Дельта», стали домом для четырёх миллионов человек официально и плюс еще не менее двух миллионов нелегалов. Сюда входил старый портовый город, его промышленные окраины, бывшие рыбацкие деревни, протянувшиеся вдоль побережья. Здесь жили рабочие, обслуживающий персонал, строители, портовые грузчики, ремонтники – все те, кто обеспечивал физическое функционирование анклава. Они получали питание по карточкам, воду из рек после очистки, электричество по два-три часа в сутки. Их главной привилегией была защищённость и возможность для детей пройти тесты, чтобы когда-нибудь подняться выше.

За зелёным поясом Ауровиля, на пустошах и в редколесье, уходящем в глубь континента, расположились стихийные лагеря беженцев. Здесь не было ни администрации, ни распределения, ни гарантий. Не менее трех миллионов человек выживали как могли – пытались выращивать что-то на истощённой земле. Чёрный рынок, болезни, ежедневная смерть стали здесь нормой. Но это была зона надежды – надежды однажды попасть в «Дельту», а может быть, даже в «Ядро».

Они не были беженцами в классическом смысле – они были жителями единого организма, частью которого стал Ауровиль.

Мы создали чудовищный, но работающий симбиоз. Дистопию, которая не давала умереть. Механизм, который научился сам себя поддерживать. И в центре этого механизма – Ауровиль, зелёный оазис, где теплилась мысль, где разрабатывались планы спасения, где сохранялось будущее.

Мы не строили стен. Мы построили лестницу. Но подняться по ней мог далеко не каждый.

КНИГА 1. Глава 5. Отчёт Совета по распределению

СОВЕТ ПО РАСПРЕДЕЛЕНИЮ АНКЛАВА АУРОВИЛЬ–ПУДУЧЕРРИ

Протокол № 17/2038 от 12.11.2038

Постановили:

Первое. Установить норму риса для жителей «Дельта»: триста граммов на взрослого, сто пятьдесят граммов на ребёнка в сутки.

Второе. Сохранить нормированную систему на электроэнергию с дифференциацией по зонам.

Третье. Ввести категорию «повышенный коэффициент» для доноров крови, сотрудников санитарных зон и волонтёров, работающих в лагерях.

Четвёртое. Подтвердить статус Ауровиля как административного и технического центра с особым режимом снабжения.

Пятое. Оставить лагеря за зелёным поясом в режиме самообеспечения с предоставлением минимальной гуманитарной помощи.

Особое мнение члена Совета д-ра Аруна Мехты:

«Я голосую за этот протокол, потому что альтернативы нет. Но я требую, чтобы в летописи Ковчега было записано: мы приняли это решение не от жестокости, а от безысходности. И каждый из нас будет нести этот груз до конца своих дней».

Подписи:

Сатья Кришнан (секретарь)

Андрей Сурков (хранитель архива)

д-р Арун Мехта (медицинский комиссар)

Адмирал Пракаш Менон (начальник службы безопасности)

Последний караван. 15 марта 2039

Сегодня последний караван ушёл на север. Двадцать три тысячи триста человек. В основном молодые люди без детей.

Они уходят в Декан, где их ждут участки под пашню и карточки на воду. Где нет моря, но есть небо – огромное, плоское, давящее на горизонт. Где ночью так тихо, что слышно, как шумит трава.

Я стоял у КПП на границе Ауровиля и смотрел, как они уходят. Мужчины тянули за собой тележки с инструментами. Старики, которых взяли с собой только потому, что без них некому будет учить молодёжь, сидели на повозках и щурились на солнце.

Никто не плакал. Слёзы кончились ещё в прошлом десятилетии.

Я думал о том, что всего через этот пропускной пункт прошло тридцать миллионов. Тридцать миллионов судеб, тридцать миллионов историй, тридцать миллионов надежд, вплетённых в общую канву выживания.

И пять миллионов осталось там, за зелёным поясом. Они смотрели на уходящий караван с надеждой – может быть, когда-нибудь и их очередь.

Наверное, это и есть наша миссия. Не спасать всех – это невозможно. А быть местом, откуда можно начать заново. И нести груз ответственности за тех, кто остался за чертой.

Перекресток у моря – ворота в жизнь.

Письмо уехавшего в Декан (оригинал, вклеен в архивные записи):

«Мама, мы дошли. Дорога заняла девятнадцать дней. В караване потеряли троих – стариков, не выдержали жары. Декан встречает нас тишиной. Я устроился помощником к кузнецу. Куй железо, пока горячо – здесь это не метафора. Я вернусь, когда границы исчезнут. Жди. Твой Радж»

Распределение беженцев по годам

Поток людей, проходивших через наши фильтры, неуклонно снижался на протяжении второй половины тридцатых годов. В 2035 году в лагеря за зелёным поясом прибыло менее двадцати тысяч человек. Из них чуть более пяти тысяч было переселено в Пудучерри, более шести тысяч направлено в Декан, полторы тысячи – в Западные Гаты и около тысячи – в Куданкулам.

В 2036 году прибыло около десяти тысяч восьмисот человек. Переселение в Пудучерри составило почти две тысячи, в Декан направили около двух тысяч восьмисот, в Гаты – тысячу двести, в Куданкулам – семьсот.

К 2037 году поток сократился до восьми с половиной тысяч. В Пудучерри переселили примерно тысячу шестьсот человек, в Декан – две тысячи сто, в Гаты – девятьсот, в Куданкулам – пятьсот.

В 2038 году, который стал переломным для нашей системы распределения, прибыло около шести тысяч двухсот человек. Переселение в Пудучерри составило тысячу двести, в Декан – полторы тысячи, в Гаты – шестьсот, в Куданкулам – триста.

В 2039 году, когда ушёл последний большой караван, в лагеря прибыло чуть более трёх тысяч человек. Восемьсот из них переселили в Пудучерри, восемьсот направили в Декан, триста – в Гаты, сто – в Куданкулам.

К 2040 году поток практически иссяк. Из немногим более тысячи прибывших четыреста человек были переселены в Пудучерри, триста – в Декан, сто – в Гаты, и лишь пятьдесят – в Куданкулам.

Начиная с 2038 года мы начали комплектовать переселенческие партии и из лагерей беженцев за зеленым поясом. Многие из них прошли наши курсы подготовки и освоили навыки земледелия. С 2040 года численность лагерей беженцев стабильно сокращалось. В 1949 году были переселены последние жители лагерей в Пудучерри.

Образцы пропусков и талонов

В нашем архиве сохранились описания документов, по которым люди жили в те годы.

Пропуск для входа в Ауровиль представлял собой пластиковую карту с фотографией владельца, отпечатком пальца и голограммой, подделать которую было практически невозможно. В карте был зашит специальный чип. Каждое пересечение границы Ауровиля фиксировалось, и любое нарушение режима вело к немедленной конфискации пропуска.

Разрешение для проживания в Пудучерри был проще – плотный картонный прямоугольник с указанием зоны допуска и срока действия. Он давал право на получение пайка и доступ к медицинским пунктам.

Продовольственный талон на рис был главной валютой того времени. Небольшая наклейка с водяными знаками номиналом в триста граммов – дневная норма взрослого человека. Наклейки выдавались раз в неделю и клеились прямо на одежду, потерять их было не возможно.

Энергетический талон номиналом в один киловатт-час давал право на зарядку аккумуляторов или подключение к сети на определённое время. В «Дельте» эти талоны ценились едва ли не выше продовольственных – без электричества не работали даже примитивные насосы и осветители.

Медицинская карта с отметками о вакцинации была пропуском в мир здравоохранения. Без неё в лазарет пускали только в критических случаях. Те, у кого карты не было, лечились травами и заговорами.

КНИГА 1. Глава 6. 30 миллионов жизней

Тридцать миллионов человек прошли через Ауровиль и остались в наших сердцах.

Мы не спрашивали их, откуда они пришли. Мы спрашивали, куда они хотят идти. И если они не знали ответа, мы помогали его найти.

Это и есть цивилизация. Не в том, чтобы строить вечные города. А в том, чтобы открывать ворота тем, кто ищет путь, и не закрывать их, когда путь найден.

Из отчета Совета по распределению, 2038 год:

«…Таким образом, система перенаправления человеческих ресурсов доказала свою эффективность. При среднем времени обработки одного беженца 8,5 часа (включая регистрацию, медицинский осмотр, собеседование и выдачу продовольственного набора) пропускная способность одного пункта приема составляет до 2800 человек в сутки. С учетом работы 12 пунктов в пиковые периоды удавалось обрабатывать до 10 000 человек ежедневно.

Критическими узлами остаются: а) транспорт для доставки переселенцев к местам назначения (дефицит топлива); б) средства связи с удаленными поселениями (дефицит радиооборудования); в) медицинский персонал (дефицит всего).

Несмотря на указанные трудности, система функционирует. Из 30,7 млн человек, прошедших регистрацию за период 2030–2038 гг., 25,6 млн были успешно перемещены в зоны постоянного проживания с обеспечением минимально необходимой инфраструктуры. 5,1 млн остались в пределах агломерации Ауровиль–Пудучерри, где интегрированы в локальную экономику и системы жизнеобеспечения.

Считаем возможным продолжить работу в том же ключе до полного исчерпания миграционного потока или ресурсов…»

Под этим отчетом стоит моя подпись. И подпись адмирала Пракаша. И Сатьи.

КНИГА 2. Глава 1. Наследие Пепла – уголь убивает

Запись от 15 марта 2044 года

Сегодня на Совете показали архивные записи. Не технические отчёты – свидетельства. То, что осталось от последних дней Дели. Смотрел и не мог оторваться, хотя каждая секунда была пыткой.

Начинается всё почти комично: торжественные речи о "Большом Угольном Ренессансе". Чиновники в ещё чистых костюмах перед камерами, фанфары, разрезание ленточки у входа в шахту, которую не открывали двадцать лет. "Возвращение к нашим корням!" – голос диктора дрожал от пафоса или страха, не поймёшь.

Первые кадры города после запуска ТЭС – это ещё не ад, а скорее грубая пародия на прогресс. Дым из труб, густой, чёрный, но люди на улицах улыбаются! Буквально улыбаются, глядя на этот дым. Потому что дым значит – есть ток. Есть ток – работает водонасос, холодильник в больнице, свет в школе.

Потом кадры начинают меняться.

Цвет неба переходит от голубого к серому, затем к жёлто-бурому, и наконец – к цвету гниющей меди. Это происходило месяцами, но в ускоренной съёмке выглядит как мгновенная болезнь. Деревья в парках сначала покрываются сажей, потом сбрасывают листья посреди сезона дождей, потом стоят голые, чёрные, как гигантские обгоревшие спички.

Люди перестают улыбаться. Появляются маски. Сначала медицинские, стильные даже. Потом – самодельные, из марли и ткани. Потом – просто тряпки, обмотанные вокруг лица. Глаза над этими тряпками… Боже, эти глаза. Не страх, даже не отчаяние. Пустота. Принятие.

Запись с меткой "Великое Удушье, день 5"

Статичная камера, наверное, с балкона. Улица в среднем по достатку районе. Видимость – метров двадцать, не больше. Воздух не просто грязный – он плотный, как суп. Днём – полумрак, фонари горят круглосуточно.

Люди движутся медленно, как под водой. Падают. Часто. Один мужчина споткнулся о бордюр, упал на колени, и… просто остался так. Не пытается встать. Сидит на тротуаре, обхватив голову руками, и кашляет. Кашель звучит через динамик как сухой, частый стук.

Камера поворачивается – оператор, видимо, заметил что-то. На противоположной стороне улицы женщина пытается вести двух детей. Все трое в одинаковых самодельных масках. Младший ребёнок, лет пяти, внезапно вырывается, срывает с лица тряпку и делает глубокий, жадный вдох. Мать бьёт его по руке, снова натягивает тряпку. Ребёнок не сопротивляется.

Это страшнее любого крика.

Запись с меткой "Правительственный квартал, камера наблюдения"

Здесь уже другая эстетика. Чистые тротуары. Деревья в кадках – искусственные, понятно, но зелёные. Люди в форме. Всё ещё порядок.

В кадр въезжает чёрный автомобиль с тонированными стёклами. Останавливается у КПП. Из здания выходит мужчина в идеально отутюженном костюме, с портфелем. Он не в маске. Вообще. Его лицо чистое, он дышит полной грудью. Охранник у КПП, в респираторе, отдаёт честь.

Человек в костюме садится в автомобиль. За секунду до того, как дверь закрывается, видно: внутри машины – чистый, вероятно, фильтрованный воздух. И ещё деталь: на заднем сиденье лежит картонная коробка с логотипом швейцарской компании. "Системы очистки воздуха промышленного класса".

Этот кадр длится семь секунд. Он объясняет всё, что произошло потом.

Запись от 18 марта 2044 года

Сегодня ко мне приходил Раджив. Один из тех, кого мы называем "Делийскими призраками". Он добрался сюда в 2038-м, прошлым путём, потеряв жену и дочь в дороге от дизентерии. Не от удушья – от обычной, старой как мир дизентерии, которую нельзя было вылечить, потому что антибиотиков не было.

Он был не высокопоставленным чиновником, а обычным инженером в городской энергосистеме. Его работа в последние годы заключалась в том, чтобы решать "задачу оптимального распределения" – какой район отключить сегодня, чтобы угля хватило на день дольше.

"Мы составляли графики, – сказал он, глядя не на меня, а куда-то в стену. – Называли это "ротацией отключений". На деле это была ротация смертных приговоров. Когда отключали воду – люди начинали пить из канав. Холера. Когда отключали вентиляцию в больнице – люди умирали не от ран, а от удушья. Я сидел в подвале с фильтрацией, смотрел на мониторы и переключал тумблеры. Тумблер А: вода в квартале А. Тумблер Б: вентиляция в госпитале Б."

Он замолчал надолго.

"В последний день, когда толпа пошла на квартал, я не стал ничего переключать. Я вышел из подвала. Просто вышел. Без маски. Вдохнул этот яд полной грудью. Ждал, что умру быстро. Не умер. Видимо, лёгкие уже привыкли. Пошёл вместе с ними. Не чтобы штурмовать – чтобы увидеть. Увидеть тех, кому я выносил приговоры."

Что он увидел, он не сказал. Только в конце добавил, уже уходя:

"Здесь, у вас, я впервые за десять лет увидел, как чиновник ест ту же пайку, что и рабочий. И живёт в том же доме. Вы не понимаете, насколько это безумно. И насколько правильно."

Запись от 20 марта 2044 года. После Совета.

Сегодня окончательно приняли "Делийскую доктрину". Она будет вписана в Устав Ковчега как первый и основной принцип.

Текст сухой, юридический, но за каждым словом – те самые кадры:

"Принцип Недопустимости Самоотравления:

Любая технология, система или процесс, внедряемые на территории Ковчега, должны быть оценены на предмет производства побочных эффектов, угрожающих жизнеобеспечению внутри самой системы.

Приоритет отдаётся решениям с замкнутым циклом, нулевыми выбросами и возможностью полной утилизации в рамках имеющихся ресурсов.

Разделение на "зоны чистоты" и "зоны загрязнения" категорически запрещено. Системы жизнеобеспечения эшелонируются, но должны быть доступны всем обитателям соответствующего уровня агломерации.

Урок Дели считается вечным: элита, отделившая себя от последствий своих решений, обречена на уничтожение теми, кто эти последствия испытывает."

Сатья, когда зачитывала этот пункт, добавила от себя, уже не по протоколу:

"Основатели Ауровиля говорили о единстве. Мы пришли к нему через боль и испытания. Они мечтали о гармонии человека и природы. Мы поняли, что это не мечта – это условие выживания. Не соблюдаешь его – природа не мстит. Она просто перестаёт поддерживать твою жизнь. Как в Дели."

После заседания мы с Пракашем поднялись на северную обзорную площадку. Смотрели на огни "Ядра", на тусклое море огоньков в "Поясе", и дальше в темноту, за пределами всего. Воздух был удивительно чистым и даже каким то вкусным. Все угольные ТЭЦ были окончательно остановлены 4 года назад. После смерти Дели на это потребовалось еще два долгих года.

"Они там, в Дели, думали, что строят крепость, – сказал Пракаш. – Бункеры, фильтры, запасы. Настоящая крепость не та, что защищает тебя от людей. Настоящая крепость – это когда люди защищают её, потому что знают: с её падением умрут они сами, а не только ты."

Он прав. Наш "социальный контракт" – не договор. Это осознанный симбиоз. Технократы из "Ядра" не могут сбежать. Их дети здесь. Их системы очистки воды – это наши общие системы. Если они дадут сбой – умрут все. Поэтому за этими системами следят как за святыней.

А "санаторий для предателей" за океаном… Мы вспоминаем о нём только в воспитательных целях. "Хочешь, чтобы твои дети сбежали, а ты задохнулся в бункере под стенами, которые должны были тебя защитить? Действуй, как Дели". Работает лучше любой угрозы расстрела.

Гибель Дели стала для нас и трагедией и прививкой. Катарсисом, выжегшим саму возможность повторить их путь. Мы строим не на руинах – на осознании того, во что превращаются руины, если строить неправильно.

Мы – не продолжение той Индии. Мы – её переосмысление. Жестокое, суровое, лишённое иллюзий. Но – живое.

И "Ладога", наше ядерное сердца, гудит вдалеке, подтверждая этот выбор каждый миг: чистая энергия, без дыма, без пепла. Энергия, которая не душит тех, кого должна кормить.

Конец записи. Уровень PM2.5 в "Ядре": 12. В Дели в последний день, по архивным данным, – 1476. Цифра, после которой датчики ломаются.

КНИГА 2. Глава 2. Интернационал как биомеханика солидарности

Запись от 5 апреля 2044 года

Сегодня видел то, что может стать символом этой новой эпохи – если, конечно, у кого-то хватит ума её запечатлеть.

На крыше Трансформаторного блока №3 работала бригада. Три человека:

Иван (из Воронежа, бывший атомщик, два года назад прилетел на первом "Руслане" с партией модернизированных турбинных лопаток).

Арун (местный, из Пудучерри, электрик в третьем поколении, его дед чинил проводку в губернаторском дворце ещё при французах).

Элена (из старого Ауровиля, итальянка по рождению, эколог-биотехнолог, приехавшая сюда в 2009-м "строить утопию" и оставшаяся хоронить её и строить вместо неё реальность).

Иван, огромный, рыжий, в комбинезоне, заляпанном машинным маслом и солью, держал тяжёлый ключ. Арун, тощий, чёрный как ночь, в самодельных защитных очках из старых CD-дисков, указывал пальцем на проблемный узел. Элена, седая уже в свои шестьдесят, с руками, покрытыми химическими ожогами от удобрений, держала схему, которую ветер пытался вырвать.

Они не говорили на одном языке. Иван – на ломаном английском с русскими вставками. Арун – на тамильско-английской смеси. Элена – на идеальном английском с итальянскими интонациями. Но их диалог был совершенен:

– Вот эта хрень, видишь, болтается? – Иван.

– Аха, ям-ди, коннекшн loose. Держу. – Арун.

– Схема говорит, что это термодатчик. Не бьёт током, но если отвалится – система не поймёт, что перегревается. – Элена.

– Значит, держи крепче. Сейчас дам по резьбе.

Они работали вместе уже пять лет. Создали систему сбора конденсата с куполов "Ладоги" для орошения ближайших теплиц – ту самую, которую теперь тиражируют по всему "Ядру". Их изобретение – гибрид русской изобретательности, индийской находчивости, европейской расчётливости и ауровильской экологичности – экономит 500 кубометров пресной воды в сутки.

После работы они сели на корточках у стены, достали свои пайки. Иван – свою стандартную пасту из водорослей и грибов, но приправленную диким чесноком, который он сам нашёл в заброшенном саду. Арун – такую же пасту, но с добавлением карри из выращенной им же на экспериментальной грядке куркумы. Элена – просто пасту, но запивала её своим "эликсиром" – ферментированным чаем из местных трав.

Они ели молча, смотря на залив. Затем Иван достал из кармана гитару – самодельную, из фанеры и струн от рояля, найденного в разрушенной школе. Начал играть что-то грустное, северное. Арун отбивал ритм на пустой консервной банке. Элена закрыла глаза и покачивалась в такт.

Это был не "интернационал" в старом смысле – не политический гимн. Это была биомеханика солидарности. Совершенно новая форма общности, рождённая не идеологией, а общей борьбой против физического распада.

Запись от 10 апреля 2044 года. Архив "Миссии Ауровиль".

Сегодня получил доступ к архивам первых лет "международной интервенции". Это не отчёты ООН. Это личные письма, дневники, видеообращения тех самых "миссионеров новой эры".

Одно письмо особенно. От французского инженера-гидролога Жан-Пьера, присланного в 2038-м. Он описывает свой прилёт:

"Мы ожидали увидеть лагерь беженцев. Увидели нечто иное. Увидели людей, которые уже три года жили по законам дефицита и не сошли с ума. Увидели, как старый ауровилец (немец, кажется) объяснял группе местных подростков принципы фотосинтеза, используя пробирки, сделанные из старых шприцев. Увидели, как русский врач (женщина, лет пятидесяти, с лицом, как у полевого командира) оперировала аппендицит при свете солнечной лампы, которую держал на вытянутых руках доброволец.

Я понял: мы прилетели не спасать дикарей. Мы прилетели помогать коллегам, работающим в экстремальных условиях. Разница оказалась фундаментальной".

Ещё один документ – приказ по "Воздушному мосту выживания", подписанный где-то в Москве в 2037-м. Сухой казённый язык, но между строк:

"Груз №47-Б: 500 кг семян картофеля сорта "Тайфун", засухоустойчивого. Не для немедленного потребления. Для генетического банка и селекционной работы. Приоритет: абсолютный."

Из России посылали нам не еду. Они посылали нам будущее. В виде семян, чертежей, микросхем, книг на флешках. Помощь "удочкой, а не рыбой" оказалась единственно верной. Рыбу мы бы съели за неделю. Удочки – в нашем случае, опреснители, семена, технологии – продолжают работать.

Запись от 15 апреля 2044 года. Совет Технократов и Старейшин.

Сегодняшнее заседание было историческим. Официально ратифицировали то, что существовало де-факто уже два года: "Биотехнический гуманизм" как официальную доктрину Ковчега.

Сатья зачитала основные принципы, но каждый пункт сопровождался живыми примерами:

Принцип 1: "Любая технология должна служить конкретному человеку в конкретных условиях, а не абстрактному прогрессу."

Пример: Немецкие инженеры прислали суперсовременные мембраны для обратного осмоса. Русские специалисты предложили дополнять их простейшими системами предварительной очистки песком (как в полевых условиях), потому что эти фильтры забиваются втрое быстрее расчетных показателей из-за специфики местной воды. Решение: гибридная система. Высокотехнологичное сердце с "примитивной", но надёжной предварительной защитой.

Принцип 2: "Рециклируемость – не добродетель, а техническое требование. Если предмет нельзя починить, разобрать на части или безопасно утилизировать – он запрещён."

Пример: Японские аккумуляторы нового поколения были отвергнуты, потому что для их утилизации требовались химреагенты, которых у нас нет. Приняты менее эффективные, но разбираемые до последнего винтика российские аналоги.

Принцип 3: "Знание принадлежит всем, но доступ к нему определяется ответственностью."

Пример: Чертежи системы охлаждения "Ладоги" находятся в общем доступе для всех инженеров Ядра. Но чтобы получить доступ к кодам управления реактором, нужно пройти четыре уровня аттестации и получить рекомендации от трёх действующих специалистов. Компетенция, а не должность.

Но самый важный момент произошёл после формальной части. Когда протокол был подписан, старейший из местных старейшин, восьмидесятилетний Венкат, которого все зовут "дедушка", поднялся. Он не инженер. Не учёный. Бывший учитель истории.

Он сказал на смеси тамильского и нового "ковчежного" пиджина:

"Раньше, когда ко мне приходил русский или немец, я думал: 'Иностранец. Чужой.' Потом, во время Блокады, когда приходил голодный из соседней деревни, я думал: 'Чужой.' Когда первые беженцы пришли с севера, я тоже думал: 'Чужие.'

А потом я увидел, как моя внучка заболела тифом. И её спасла русская врач. Лекарствами, которые сделали немецкие химики из местных растений по рецепту нашего же травника. И я понял: чужих здесь нет. Есть только те, кто помогает всем нам жить и те, кто ей мешает. И национальность к этому не имеет отношения. Имеет отношение только к тому, что у тебя в голове и в руках."

В зале воцарилась тишина. Затем Иван, тот самый, с гитарой, сказал с места, на своём корявом английском:

"В моей деревне под Воронежем есть поговорка: 'В поле битвы все одной крови'. Я думал, это про войну. Оказалось – про жизнь."

Запись от 20 апреля 2044 года. Пиджин.

Наш язык меняется. Это уже заметно.

"Ковчежный ауровильский пиджин" – это не просто смесь слов. Это новая логика. Технические термины часто остаются на языке оригинала, потому что точны. Но бытовые понятия сливаются.

Несколько примеров:

"Давай-пошли" – стандартное приветствие/предложение. От русского "давай" и английского "let's go".

"Чай-кофе-вода?" – предложение выпить чего-то. Порядок – по ценности ресурса.

"Солнце село – свет кончился" – констатация факта, что пора заканчивать работу, потому что электричество экономят.

"Проверь ватер-линию на левый-драйв" – "проверь водопровод на третьей магистрали". "Левый-драйв" от английского "left" и "drive" (привод), обозначает третий по счёту (нумерация с нуля).

Но самое интересное – это не слова, а интонации. Русская прямота смешалась с тамильской мелодичностью и европейской структурностью. Получился язык, на котором невозможно красиво врать или пускать риторику. Он слишком конкретен. Слишком привязан к вещам: к воде, к свету, к еде, к починке.

Может быть, все предыдущие Вавилоны пали не из-за смешения языков, а из-за того, что языки были слишком абстрактны. Наш пиджин абстракций не допускает. Нельзя на нём рассуждать о "судьбе нации" или "прекрасном далёко". Можно говорить: "Эта стена треснула, надо чинить до сезона дождей, иначе затопит блок №5". И все понимают.

Мы создали язык выживания. И, возможно, это первый по-настоящему честный язык в истории человечества.

Конец записи. Сводка: За последнюю неделю в общий банк знаний внесено 17 новых технических решений: 9 от русских инженеров, 3 от европейской группы, 2 от местных 3 – совместные разработки. Экспорт знаний начался: первый пакет решений по малоотходной аквапонике отправлен по спутниковому каналу в анклав в Гоа.

КНИГА 2. Глава 3. Восемьсот миллионов

Запись от 3 ноября 2043 года

Сегодня в Резиденции Данных была тишина. Тяжёлая, гулкая, как перед грозой, которая не приходит.

Пришла сводка. Не наша. Глобальная. Вернее, то, что от неё осталось. Осколки данных со спутников, перехваты радиопереговоров, доклады дальних разведгрупп.

Мы собрали пазл. И получили портрет смерти.

Цифры. Сухие. Без эпитетов. Они страшнее любых слов.

Население Индостана. Оценка на конец 2044 года.

800 миллионов человек.

Я повторил эту цифру про себя. Шепотом. Затем вслух. Она не хотела укладываться в голове. В моей памяти Индия – это полтора миллиарда. Море людей. Шум, давка, жизнь, бьющая через край.

А теперь – восемьсот миллионов.

Мы уставились на карту, на которую техник Навин нанёс зоны.

Зелёный (стабильные анклавы «пригодные для жизни»): Наше побережье, редкие пятна в Гуджарате, Раджастане, Бенгалии, Керале, Бангалор, Декан. всего 15% территории. Население: ~300 млн.

Жёлтый (зона «условно пригодная для жизни»): Сельские районы под контролем местных советов. Есть примитивное земледелие, нет медицины, нет образования. Ещё 40% территории Индии. Население: ~300 млн. Городское население отсутствует.

Красный ( «мёртвые земли» ): Вся Гангская равнина. Пенджаб. Центральные штаты. Дели. 40% территории. Население: 200 миллионов, выживающих в условиях каменного века.

Чёрный (неизвестность): Гималаи, части Раджастана, Харьяны, Чхаттисгарха, Джаркханда. Данных нет.

«Как? – спросил кто-то срывающимся голосом. – Как за двадцать лет?..»

Навин вывел на экран график. Падение не обвальное, сразу, а долгая пологая линия агонии.

«Основные причины:

1. Смерть от токсичного отравления в городах, в первые годы после блокады, так называемая «угольная революция», унесла жизни несколько десятков миллионов человек сразу и свыше двухсот миллионов человек в течении последующих 18 лет из за проблем со здоровьем и отсутствие медицинской помощи и лекарств, что привело к резкому снижению средней продолжительности жизни с 70 лет до 50 лет.

2. Болезни. Холера, тиф, малярия. Без лекарств, без чистой воды. Ещё 40 миллионов.

3. Социальный коллапс, крах медицины. Ещё 20 миллионов умерло из за элементарного отсутствия медицинской помощи, даже самой простой.

Голод в этой скорбной статистики практически не участвует, от голода массовой смертности не было. Да случился каскадный отказ агросистемы. Нет топлива → нет удобрений → неурожай → заброшенные поля → новый неурожай. Но, сельское хозяйство Индии оказалось крепким. Еще не были утрачены навыки и желание к физическому труду на полях. Гуманитарная помощь России, которая за 18 лет доставила в Индию почти 10 миллионов тонн семян высокопродуктивных засухоустойчивых зерновых и других сельскохозяйственных культур. Вместе с этим настоящим «золотым запасом» летели агрономы и генетики- селекционеры. Ауровиль на ряду с Гоа, стали центрами по распределению этой помощи. Все это спасло от голода.

И тихий, самый страшный итог: почти нулевая рождаемость. Не статистически низкая. Фактически нулевая. В красной и жёлтой зонах дети не рождаются. Беременность – смертный приговор. В стабильных зеленых анклавах падение рождаемости в четыре раза. Организм в стрессе блокирует функцию. Бессмысленно.

Индия не была завоёвана. Она совершила демографическое самоубийство. Медленное, мучительное, растянутое на два десятилетия.

В комнате повисло молчание. Мы – инженеры, врачи, солдаты. Мы привыкли чинить, строить, решать. Перед нами была дыра в реальности. Неисправимая.

Генерал Пракаш сгорбился, уставившись в стол.

«Моя семья была из Варанаси. На берегу Ганга. Двадцать лет не был дома. Я не верю, что их нет. Что города моего детства нет».

Сатья обхватила себя руками, будто от холода.

«Мы думали, мы спасаем людей от кризиса. А оказывается, мы… собираем горсть выживших после апокалипсиса. Мы не фронт. Мы – арьергард».

Я посмотрел на свои расчёты. На цифру 10 миллионов наших жителей. Теперь, на фоне восьмисот миллионов бесплодных людей, она приобрела иной, неоценимый вес. У нас рождались дети!

Мы не просто строим убежище. Мы – один из последних очагов цивилизации на территории, где цивилизация когда-то зародилась, а теперь откатилась на тысячелетия назад. Мы сохраняем не просто жизни людей. Мы храним знания, технологии, принципы организации. Всё то, что выжгло из памяти сотен миллионов голодом, страхом и болью.

«Что это меняет для нас?» – спросил я, обращаясь ко всем и ни к кому.

«Всё, – тихо ответил Навин. – Стратегию, миссию, смысл. Раньше мы думали, как переждать, чтобы потом помочь восстановлению. Восстанавливать нечего. Некого. Наша задача теперь не восстановление. Это невозможно.

Наша задача – сохранение. Биологическое. Культурное. Технологическое. Мы – не город будущего. Мы – банк семян и банк идей для какого-то другого, далёкого будущего. Которое обязательно наступит».

Мы вышли на крышу. Ночь была тёплой, влажной. Внизу, в «Ядре», горели редкие огни. За зеленым поясом – костры. А за горизонтом – безмолвие, в котором когда-то кипела жизнь полутора миллиардов.

«Ладога» гудела вдалеке, ровно и надёжно. Она давала свет всем нам. Но её света не хватало, чтобы разогнать тьму, накрывшую целый субконтинент. Она была не солнцем, а крепким, ярким фонарём в кромешной ночи. И от этого её свет казался одновременно бесценным и бесконечно одиноким.

Сегодня мы перестали быть частью Индии. Мы стали её архивом. И её эпитафией. И от этой мысли по спине пробежал холодок, который не могла прогнать никакая тропическая жара.

Приложение с демографическими расчетами к 3 главе.

МАТЕМАТИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ ДЕМОГРАФИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФЫ:

Коэффициент рождаемости 0,2 – это уровень полного демографического коллапса.

Для понимания масштаба:

Простое воспроизводство: TFR = 2,1

Сверхнизкая рождаемость до Изоляции (Япония, Южная Корея): TFR = 0,7–0,8

Грань выживания популяции: TFR = 1,0

Необратимое вымирание: TFR < 0,5

При TFR = 0,2 каждое новое поколение составляет лишь 9,5% от численности поколения родителей. Это означает, что через 25–30 лет рождаемость практически прекратится, а население будет состоять только из стареющих когорт, не замещаемых молодыми.

Продолжительность жизни 50 лет – снижение с текущих ~70 лет. Это означает:

Резкий рост смертности во всех возрастных группах

Практически полное отсутствие населения старше 70 лет

Высокая смертность в трудоспособных возрастах (30–50 лет)

Ежегодный коэффициент смертности: ~20% (в 2,5 раза выше до кризисного уровня)

МЕТОДИКА РАСЧЁТА

Используется когортно-компонентный метод (метод передвижки возрастов) с дискретностью 5 лет:

Начальная возрастная структура – типичная для Индии 2026 года (молодое население с высокой долей детей и молодёжи).

Ежегодные расчёты:

Рождаемость: (численность женщин 15–49 лет) × (TFR / 35) × (поправочный коэффициент на возрастное распределение рождений)

Смертность: вероятности дожития, соответствующие e₀ = 50 лет (модель Коула-Демени, уровень западный, уровень 9–10)

Передвижка: каждая возрастная группа через 5 лет переходит в следующую 5-летнюю когорту с учётом дожития

Горизонт расчёта: 2026–2050 (25 лет = 5 полных пятилеток)

ИСХОДНАЯ ВОЗРАСТНАЯ СТРУКТУРА (2026 ГОД)

Для Индии 2026 года характерна молодая возрастная пирамида с высокой долей детей и молодёжи (наследие высокой рождаемости 1990–2010 гг.):

Ключевые параметры на 2026 год:

Женщины 15–49 лет: 388,5 млн (половина от 777 млн)

Доля населения в репродуктивном возрасте: 55,5% (очень высокая)

Медианный возраст: ~28 лет

МОДЕЛИРОВАНИЕ СМЕРТНОСТИ ПРИ e₀ = 50 ЛЕТ

Ожидаемая продолжительность жизни 50 лет соответствует уровню смертности стран Тропической Африки в 1990-е годы.

Ежегодные коэффициенты смертности (аппроксимация):

0–4 года: 35–40‰ (младенческая смертность)

15–29 лет: 8–10‰ (травмы, инфекции)

30–44 года: 15–18‰ (истощение, болезни)

45–59 лет: 25–30‰ (сердечно-сосудистые, онкология)

60–74 года: 50–70‰

75+: 100%

Среднегодовой коэффициент смертности (CDR): 22–24‰ (в 3 раза выше докризисного уровня 7‰)

ПОЭТАПНЫЙ РАСЧЁТ (2026–2050)

Этап 1: 2026–2030 (5 лет)

Исходные данные 2026:

Общая численность: 1 400 млн

Женщины 15–49: 388,5 млн

Рождаемость:

TFR = 0,2 на женщину за ВСЮ жизнь

За 5 лет: 0,2 × (5/35) = 0,0286 детей на женщину

Родится: 388,5 млн × 0,0286 = 11,1 млн детей

Среднегодовая рождаемость: 2,22 млн (vs 25 млн в 2024)

Смертность:

Среднегодовой коэффициент смертности: 23‰

За 5 лет: 1 400 × 0,23 × 5 = 161 млн (с учётом старения и нарастания)

Естественный прирост:

Рождаемость: +11,1 млн

Смертность: –161,0 млн

Убыль: –149,9 млн

Итог 2029 год:

1 400 – 149,9 = 1 250,1 млн

Возрастная структура 2029 года:

Дети 0–4: 11,1 млн (vs 112 млн в 2024)

Когорта 5–9: передвижка из 0–4 2024 с дожитием 82%

Резкое сокращение младших возрастов

Этап 2: 2031–2035 (5 лет)

Стартовые данные 2029:

Общая численность: 1 250 млн

Женщины 15–49: ~340 млн (снижение из-за смертности и старения)

Рождаемость:

340 млн × 0,0286 = 9,7 млн детей

Смертность:

Ускорение из-за старения (когорты 50+ растут)

Среднегодовой CDR: 25‰

За 5 лет: 1 250 × 0,25 × 5 = 156 млн

Естественный прирост:

Рождаемость: +9,7

Смертность: –156,0

Убыль: –146,3 млн

Итог 2035:

1 250,1 – 146,3 = 1 103,8 млн

Этап 3: 2036–2040 (5 лет)

Стартовые данные 2036:

Общая численность: 1 104 млн

Женщины 15–49: ~290 млн

Рождаемость:

290 × 0,0286 = 8,3 млн детей

Смертность:

Продолжение старения

CDR: 27‰

За 5 лет: 1 104 × 0,27 × 5 = 149 млн

Естественный прирост:

Рождаемость: +8,3

Смертность: –149,0

Убыль: –140,7 млн

Итог 2040:

1 103,8 – 140,7 = 963,1 млн

Этап 4: 2040–2045 (5 лет)

Стартовые данные 2040:

Общая численность: 963 млн

Женщины 15–49: ~240 млн

Рождаемость:

240 × 0,0286 = 6,9 млн детей

Смертность:

Пик смертности из-за старения когорт 1960–1980 гг. рождения

CDR: 29‰

За 5 лет: 963 × 0,29 × 5 = 139,6 млн

Естественный прирост:

Рождаемость: +6,9

Смертность: –139,6

Убыль: –132,7 млн

Итог 2045:

963,1 – 132,7 = 830,4 млн

Этап 5: 2045–2050 (5 лет)

Стартовые данные 2044:

Общая численность: 830 млн

Женщины 15–49: ~190 млн

Рождаемость:

190 × 0,0286 = 5,4 млн детей

Смертность:

Стабилизация возрастной структуры (молодых почти нет, старые умирают)

CDR: 28‰ (небольшое снижение из-за вымывания старших когорт)

За 5 лет: 830 × 0,28 × 5 = 116,2 млн

Естественный прирост:

Рождаемость: +5,4

Смертность: –116,2

Убыль: –110,8 млн

Итог 2050:

830,4 – 110,8 = 719,6 млн

КЛЮЧЕВЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ ПРОГНОЗА до 2050года:

Общее снижение за 25 лет (2026–2050):

Абсолютное: 1 400 → 700 млн = –700 млн человек

Относительное: –50,0% (ровно половина населения)

Среднегодовой темп убыли: –1,92% в год

ВОЗРАСТНАЯ СТРУКТУРА 2050 ГОДА (ПРОГНОЗ)

После 25 лет депопуляции возрастная пирамида полностью трансформируется:

Ключевые характеристики 2050 года

Доля детей (0–14): 7% (vs 25,5% в 2026) – старейшее население в истории

Доля пожилых (65+): 21,5% (vs 5% в 2024)

Медианный возраст: 48–50 лет (vs 28 лет в 2024)

Коэффициент демографической нагрузки: 80+ пенсионеров на 100 трудоспособных

Число рождений в год: ~2 млн (vs 25 млн в 2024) – снижение в 12,5 раз

ПОСЛЕДСТВИЯ ДЛЯ ОБЩЕСТВА И ЭКОНОМИКИ

При таком сценарии к 2050 году:

Полный демографический коллапс

Страна потеряла половину населения за 25 лет

Ежегодно умирает на 18–20 млн больше, чем рождается

Экономика:

Трудоспособное население сократилось с ~850 млн до ~300 млн

Невозможность содержать пенсионеров (соотношение 1:1)

Социальная сфера:

Школы закрыты или перепрофилированы (нет детей)

Больницы переполнены умирающими пожилыми

Пенсионная система не существует

Территории:

Огромные области полностью обезлюдели

Население сконцентрировано в урбанизированных анклавах выживания за счет гуманитарной помощи и сельской местности (натуральное хозяйство)

Северная и Центральная Индия – зона заброшенных городов-призраков

Единственные островки стабильности:

Южный щит (Куданкулам, Ауровиль, Керала) – где есть энергия и организовано выживание

Раджастанский анклав – где сохранилось сельское хозяйство

Западные Гаты – плантационное хозяйство

Декан

Дельта Ганга

Сурат

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ

Для сравнения:

Ирландский голод 1845–1852: население сократилось на 30–35% за 7 лет

Вторая мировая война (СССР): население сократилось на 14% за 4 года

Чёрная смерть (Европа, XIV век): население сократилось на 40–60% за 4 года

Данный сценарий: –50% за 26 лет = –1,9% в год, что сопоставимо с длительной войной на уничтожение

Это уровень демографической катастрофы, стирающей страну с карты мира как крупного игрока.

ВЫВОДЫ

К 2045 году население Индии сократилось до 800–830 млн человек.

К 2050 году население Индии сократится до 700–720 млн человек.

Это означает, что за 26 лет страна потеряет 700 миллионов человек – больше, чем текущее население США и России вместе взятых.

В этой новой реальности:

Анклавы выживания (Ауровиль, Куданкулам, Гоа, Раджастан) становятся не просто убежищами, а единственными территориями, где ещё теплится жизнь.

30 млн беженцев, прошедших через Ауровиль – это не просто статистика. Это последняя, самая массовая миграция в истории человечества, после которой началась эпоха пустых дорог и городов-призраков.

10 млн, оставшихся в агломерации Ауровиль-Пудучерри – это ядро нового общества, выросшего на руинах старого. Их задача – не просто выжить, а сохранить память о сотнях миллионов ушедших.

"Зелёный Город" у моря стал ковчегом. Но ковчег не может спасти всех. Он может только сохранить семя."

Приложение к аналитической записке Совета по демографической безопасности, 2044 год.

Автор: д-р Арун Мехта, Институт энергетической антропологии, Ауровиль-2045.

КНИГА 3. ПРЕДИСЛОВИЕ: МЕЖДУ ЛАДОГОЙ И КУДАНКУЛАМОМ

Эти записи родились из одной встречи. Из разговора между двумя мирами, двумя философиями выживания, разделёнными шестью сотнями километров выжженной земли, но соединёнными общей целью – сохранить человеческую цивилизацию в эпоху, когда природа и политика объявили ей войну.

15 декабря 2043 года в Ауровиль прибыл человек с лицом, обожжённым не только солнцем, но и радиацией, с надеждой и отчаянием одновременно. Анатолий Георгиевич Сенкевич, инженер третьего поколения АЭС "Куданкулам", принёс нам не просто отчёт – он принёс великую историю нашего времени. Историю, в которой не было капитуляции перед энергетическим голодом, а было титаническое сопротивление.

Пока Северная Индия задыхалась в "Угольном ренессансе", пока Дели горел в буквальном и переносном смысле, на самом кончике полуострова, у мыса Коморин, разворачивалась драма иного масштаба. Драма, в которой атом стал не источником страха, а единственным источником надежды.

Эти записи – попытка осмыслить два великих энергетических эксперимента эпохи Блокады: компактный, эффективный "атомный ковчег" проекта "Ладога" в Ауровиле и гигантский индустриальный комплекс "Куданкулам". Два разных ответа на один вопрос: как остаться цивилизацией, когда мир вокруг лишен энергии жизни?

КНИГА 3. Глава 1. Из дневника Сатьи Кришнан, члена Совета Старейшин

Запись от 15 декабря 2043 года

Два дня назад к нам прибыл караван не с севера, где лежат мертвые земли, а с юга. С самого мыса Коморин, где Индия заканчивается, упираясь в океан. Я помню, как смотрела на приближающуюся группу людей – их силуэты на фоне закатного неба казались призраками из другого времени. Они шли не так, как идут беженцы – сгорбленно, устало. Они шли с какой-то гордостью, с прямыми спинами, хотя каждый шаг давался им, видимо, с огромным трудом.

С ними был человек – сгорбленный не от возраста, а от непосильной ноши, которую он нёс в своей памяти. Его лицо было обожжено солнцем и чем-то другим, более жутким – тем, что мы называем "взглядом в бездну". Кожа на скулах и лбу была покрыта сетью мелких шрамов, похожих на следы химических ожогов. Руки, когда он снимал перчатки, оказались изуродованы – отсутствовали две фаланги на левой руке, правая была покрыта стянутыми рубцами. "Радиационные ожоги при аварии в 33-м", – коротко объяснил он, заметив мой взгляд. – "Дезактивация прошла успешно, но ткань уже не восстановить".

Его зовут Анатолий Сенкевич. Он был одним из старших инженеров на проекте, о котором мы знали лишь по обрывкам радиоперехватов, по слухам, которые доносились до нас через сотни километров выжженной пустыни. Он принёс с собой не документы в привычном понимании, а нечто более ценное – фотографии, отпечатанные на старом принтере, работавшем от аварийного генератора. Фотографии, от которых кровь стынет в жилах, и от которых же замирает сердце от безумной, почти кощунственной надежды.

Он был со "Звёздного мыса". С Куданкулама.

В его потрёпанном рюкзаке, сделанном, судя по всему, из переработанных материалов защитных костюмов, лежала история альтернативного развития человечества. История, которая могла бы стать нашей, если бы не выбор, сделанный десятилетия назад.

Запись от 16 декабря 2043 года

Мы сидели в главном зале Совета, куда обычно не пускают посторонних. Анатолий разложил свои фотографии на большом дубовом столе – том самом, за которым когда-то решались судьбы нашего сообщества. Свет энергосберегающих ламп, питаемых от нашего скромного реактора "Ладога", падал на снимки, делая их ещё более сюрреалистичными.

Первая фотография: 2029 год. Строительная площадка Кудумкулама. Но это не привычная картина современной стройки с кранами и техникой. Это – средневековье, встретившееся с атомным веком. Тысячи людей, вручную, под палящим солнцем, температура на снимке зафиксирована в углу: 47°C в тени. Нет автокранов – не было дизеля. Нет современных подъёмных механизмов – не было электричества для их работы. Вместо этого – бамбуковые леса, которые выглядели хрупкими на фоне стальных колоссов реакторных отделений. Лебёдки, приводимые в движение десятками людей. Канаты, натянутые так, что, кажется, слышишь их скрип.

"Смертность была чудовищной, – голос Анатолия был ровным, без эмоций. – В первый год умерло около трёх тысяч человек. Тепловые удары, обезвоживание, инфекции. Но мы не могли остановиться. Каждый день простоя означал, что ещё миллион человек на юге останется без света, без воды, без надежды".

Я смотрела на эти снимки и думала о нашей "Ладоге". О том, как мы строили её – методично, с расчётом, с максимальной автоматизацией. У нас была роскошь времени и относительной стабильности. У них была только отчаянная необходимость.

Вторая фотография: 2032 год. Пуск блока №4. Люди в кадрах – измождённые, но с глазами, полными ликования. На заднем плане – диспетчерская, заполненная аналоговыми приборами. "Цифровые системы вышли из строя ещё в 29-м, – пояснил Анатолий. – Нечем было их заменить. Вернулись к стрелочным индикаторам, к ручному управлению. Это повышало риск, но другого выхода не было".

Третья фотография: пустой резервуар для охлаждающей воды. Огромный бетонный каньон, в котором должна плескаться вода, был сух и покрыт трещинами. "Реки пересохли. Подземные источники засолены. Мы перешли на замкнутый цикл с воздушным охлаждением и использованием опреснённой морской воды. Каждый кубометр воды на вес золота. Вернее, тяжелее золота – золото нам было не нужно, а вода нужна была каждый день".

Анатолий развернул перед нами карту, нанесённую на обрывок полимерной плёнки – материала, который производили прямо на станции из переработанных отходов. Это была схема "Южного энергетического щита", как они его называли.

"Ядро – Куданкулам. Четыре блока ВВЭР-1000. Общая мощность – 4000 МВт. Чистая, бесперебойная энергия. Великое энергетическое кольцо – города в радиусе 330 километров. Мадурай, Тирунелвели, Тируваннамалай, Коимбатур, Коллам, Кочи. Все они связаны высоковольтными ЛЭП, которые мы охраняли как фронтовые рубежи. Каждая опора имела постоянный пост охраны. Линия – это была наша артерия. Перерезать её значило убить 30 миллионов человек".

Он говорил спокойно, но за этим спокойствием сквозила усталость десяти лет постоянного напряжения. "Население нашего энергетического кольца – около 30 миллионов. Они живут в условиях жесточайшего нормирования, но живут. У них есть свет на 8 часов в сутки – мы вводили ротацию районов. Работают опреснители на обратном осмосе, питаемые от АЭС. Фабрики по производству простейших товаров – тканей, инструментов, медикаментов. Больницы, где могут делать сложные операции, пока есть энергия".

Я слушала эти цифры и сравнивала с нашими. Наш "атомный ковчег" "Ладога" – это компактный плавучий реактор мощностью 100 МВт. Он обеспечивает энергией 3 500 000 человек Ауровиля. Получается, что если перейти на наши нормы потребления, то Куданкулам сможет обеспечить жизнью 140 миллионов человек. Но, наши приоритеты – образование, исследования, сохранение знаний, без промышленного производства товаров. Их приоритет – выживание на совершенно ином уровне – почти нормальная жизнь для десятков миллионов. Эта мысль поразила меня как молния: всего 10 таких станций как Куданкулам на всю Индию, и мы все могли бы выжить, и всего этого ада не было бы. Да, это была бы жизнь не богатая, не было бы шикующего среднего класса и лоснящихся от жира чиновников, но это была бы НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ! Жизнь без голода и болезней, жизнь, а не смерть от удушья в мегаполисах.

"Но это не просто выживание, – голос Анатолия внезапно оживился, он как будто прочитал мои мысли – Это попытка создать альтернативу. Мы направляем энергию на промышленный синтез. У нас есть заводы по производству аммиака – мы берём азот из воздуха и водород из воды, используя электролиз. Синтетическое топливо для единственного вертолётного сообщения между анклавами. Пластмассы, волокна, лекарства. Мы создаём новый мир на кончике полуострова. Мир, где энергия первична. Она – валюта, она – сырьё, она – власть".

Его глаза горели тем самым лихорадочным блеском, который я видела у наших учёных, когда они говорили о прорывных открытиях. Но в этом блеске была и тень – тень цены, которую пришлось заплатить.

"Радиационная паранойя, – продолжил он тише. – Толпы беженцев с севера, наслушавшись страшилок о радиации, штурмовали периметр нашей станции. Они верили, что радиация – причина их бед, а не шанс на спасение. Мы потеряли 500 человек в одном только 34-м году, пытаясь отбить штурм. Люди с вилами и камнями против наших охранников с огнестрельным оружием. Это было… кошмарно".

"Знания уходят, – его голос стал совсем тихим. – Наши опытные инженеры, те, кто знает, как всё должно работать по инструкциям, умирают раньше срока. Молодых учить негде – университеты закрыты, лаборатории разграблены. Единственная надежда на добровольцев из Росатома. Они есть. Последний раз до нас добралась группа специалистов, 30 человек, из России через Бангалор. Это было 5 лет назад. В нашей зоне контроля все аэропорты были уничтожены еще 10 лет назад, там сейчас стихийные лагеря беженцев, восстановить ничего невозможно. Банголор молчит уже больше года. Мы ищем альтернативный маршрут.

Каждая поломка ставит нас на грань остановки реакторов. Но, хватит ли нам специалистов, чтобы починить очередную поломку? Хватит ли деталей, которые мы можем изготовить сами?"

Слушая его, я поняла фундаментальную разницу между нашими подходами.

У нас – "Ладога". Компактный, надёжный, почти автоматизированный ковчег. Наш подход – эффективность, замкнутый цикл, гармония с окружающей средой. Мы пытаемся вписать технологию в природу и человека, создать устойчивую модель, которая может воспроизводиться.

У них – "Куданкулам". Громадный, прожорливый до воды, сложный индустриальный Левиафан. Их подход – мощь, масштаб, доминирование над обстоятельствами. Они не пытаются гармонизировать – они пытаются подчинить, используя чистую энергию атома как молот, которым забивают сваи нового мира в болоте старого.

Мы – лаборатория выживания. Они – завод по выживанию. Но мы можем быть им полезны, наши инженеры ядерщики смогут подержать Куданкулам в случае необходимости. И наша гуманитарная воздушная линия с Москвой для них жизненно необходима и мы должны сделать все что бы оказать им помощь.

Запись от 17 декабря 2043 года

Анатолий уезжал на рассвете. Перед отъездом он взял меня за руку – его ладонь была шершавой, как наждачная бумага, покрытой мозолями и шрамами.

"Вы должны связаться с нами, – прошептал он так, чтобы слышала только я. – У вас есть то, чего нет у нас: знания Ауровиля о системах замкнутого цикла, об агроэкологии, о сохранении биоразнообразия. У нас есть то, чего нет у вас: гигаватты энергии и промышленные мощности, способные производить не только товары первой необходимости, но и оборудование, инструменты, материалы".

"Мы можем обмениваться, – продолжал он, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонь. – Данными. Технологиями. Опытом. Может быть… может быть, вместе мы сможем написать не просто инструкцию по выживанию, а проект для будущего. Настоящего будущего. Не просто сохранения остатков цивилизации, а её возрождения".

После его отъезда я долго стояла на смотровой площадке башни Матримандир и смотрела на юг. Туда, где за горизонтом, за двумя тысячами километров выжженной земли, должны были быть огни "Звёздного мыса". В моей голове возникали цифры, которые не давали покоя.

У нас – один плавучий реактор на 100 МВт, обеспечивающий 3 500 000 человек.

У них – четыре гигантских реактора на 4000 МВт, поддерживающих 30 миллионов.

У нас – коэффициент эффективности использования энергии 94% и 6 500 000 человек умирающих за бортом.

У них – коэффициент выживания 100% для 30 миллионов человек. Их энергетическое кольцо проходить всего лишь в 300 км. от нас, мы можем, нет мы обязаны, дотянуться до этой энергии и спасти еще 6 500 000 жизней.

И теперь, глядя на эту южную дымку горизонта, я задаю себе и другой вопрос: являемся ли мы конкурентами за ограниченные ресурсы внимания и помощи России? Или мы – две части одного плана, сознательно или бессознательно разделённые географически, но соединённые общей целью?

"Ладога" – точный, ювелирный инструмент для создания идеальной модели устойчивого сообщества.

"Куданкулам" – молот, которым забивают сваи для нового мира, грубый, но эффективный.

Мне кажется, мы оба нужны. Лаборатория и завод. Ум и сила. Мудрость и воля.

И, возможно, наша следующая великая задача – не просто выжить самим, не просто сохранить знания для будущих поколений, а протянуть нить между мысом Коморин и нашими стенами. Создать не просто союз выживших, но протокол для возрождения. Мост между двумя берегами одной реки, которая сейчас кажется непереходимой.

Анатолий оставил нам не только фотографии и карты. Он оставил нам выбор. И теперь этот выбор – наш.

КНИГА 3. Глава 2. Исторический контекст: почему Куданкулам стал "Звёздным мысом"

2.1. Начало конца: энергетический кризис 2020-х годов

Чтобы понять масштаб подвига, совершённого в Куданкуламе, необходимо вернуться в начало 2020-х годов. Мир тогда стоял на пороге энергетического перехода, но этот переход оказался не плавной эволюцией, а серией катастрофических обрушений.

Статистика предкризисного периода (по данным Международного энергетического агентства):

2024 год: Индия импортировала 85% нефти и 50% газа

Уголь: обеспечивал 65% генерации, но местные запасы истощались

ВИЭ: доля солнечной и ветровой энергии – 7%, с проблемами хранения

Атом: 5% генерации, но сконцентрировано на 4 АЭС

Триггеры кризиса:

Геополитическая блокада 2026 года – в результате начавшейся войны США с Ираном были полностью заблокированы поставки энергоресурсов из Персидского залива

Климатические изменения – засухи снизили выработку ГЭС на 40%

Экономический коллапс – прекращение финансирования новых проектов

Историк энергетики Др. Рави Шанкар в своей работе "Великий энергетический разрыв" (Мумбаи-2038) пишет: "К 2027 году энергодефицит в Индии достиг 35%. Это означало не просто перебои в подаче электричества – это означало крах систем водоснабжения, очистки сточных вод, логистики продовольствия. Цивилизация, построенная на обильной энергии, начала разваливаться по швам, когда энергия стала дефицитом".

2.2. Выбор Юга: отчаяние как двигатель прогресса

Правительства южных штатов (Керала, Тамил Наду, Карнатака) оказались в особенно уязвимом положении. У них не было собственных угольных месторождений, гидроресурсы были исчерпаны, а солнечная энергия не могла обеспечить базовую нагрузку для промышленности и городов с населением в десятки миллионов.

Профессор М. Сундарараджан из Университета Мадраса (в последней работе перед закрытием университета в 2031 году) отмечал: "Когда в 2027 году стало ясно, что импорт энергоносителей не восстановится в обозримом будущем, перед руководством южных штатов стоял выбор: медленная смерть от энергетического голода или отчаянная попытка построить энергетическую автаркию на основе имеющихся активов. Куданкулам, с его тремя работающими и тремя строящимися блоками, был единственным активом такого масштаба".

2.3. Технические характеристики проекта на момент кризиса

АЭС "Куданкулам" к 2026 году:

Блок 1: ВВЭР-1000, введён в 2014, мощность 1000 МВт

Блок 2: ВВЭР-1000, введён в 2017, мощность 1000 МВт

Блок 3: ВВЭЗ-1000, готовность 99%, планируемый ввод 2026

Блок 4: ВВЭЗ-1000, готовность 75%, планируемый ввод 2028

Общая проектная мощность: 4000 МВт

Топливо: первоначальный запас на 2 года, затем требовались поставки из России

Проблемы, возникшие с началом Блокады:

Сокращение поставок оборудования и запчастей по причине усложнения логистики и невозможности обеспечить безопасность

Сложности с ротацией российских специалистов

Отсутствие финансирования на завершение строительства

Риск остановки действующих блоков из-за нехватки топлива

Инженерный отчёт за 2028 год (обнаруженный в архивах станции в 2040 году) гласил: "Без поставок топлива из России блоки 1 и 2 могут работать не более 18 месяцев. Блоки 3 и 4 требуют для завершения строительства оборудования, которое не понятно как может быть доставлено. Ситуация выглядит безнадёжной".

КНИГА 3. Глава 3. Годы титанических усилий (2028-2035). ВЕЛИКОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО: ОТ ОТЧАЯНИЯ К ПОДВИГУ

3.1. Решение, изменившее судьбу 30 миллионов человек

В марте 2028 года губернаторы трёх южных штатов провели секретное совещание в подземном бункере близ Бангалора. Согласно сохранившимся протоколам, обсуждался один вопрос: как завершить строительство Куданкулама в условиях полной изоляции.

Принятые решения (из протокола №47/Б):

Мобилизовать всё инженерное сообщество южной Индии

Начать производство критически важных компонентов на местных заводах

Перейти на ручной труд для монтажных работ

Разработать программу подготовки инженеров "в полевых условиях"

Установить жёсткий энергетический режим для населения с целью экономии ресурсов

Обратится к Правительству и Президенту России, а так же к руководству Ростатома с просьбой о помощи

3.2. Индустриальный эпос в цифрах

Человеческие ресурсы:

Пиковое количество рабочих: 85 000 человек одновременно (2030 год)

Общее число привлечённых за 7 лет: ~450 000 человек

Специалисты с высшим образованием: 12 000 (инженеры, физики, химики)

Техники со средним специальным: 35 000

Неквалифицированные рабочие: ~400 000

Статистика жертв (по данным мемориальной книги станции):

Погибло непосредственно на стройке: 8 742 человека

Умерло от болезней и истощения: ~15 000

Получили инвалидность: ~25 000

Средний возраст погибших: 32 года

Доктор Аннабатхула Рамакришна, бывший главный врач строительства, в своих воспоминаниях (записанных в 2041 году) пишет: "Мы потеряли целое поколение инженеров и рабочих. Но каждый, кто шёл на стройку, понимал – если они не закончат, погибнут не они одни, а десятки миллионов. Это был не трудовой договор, это был обет. Обет перед будущим, которого могло и не быть".

3.3. Технические инновации в условиях дефицита

Адаптация технологий:

Замена цифровых систем управления на аналоговые

Разработаны механические регуляторы нейтронного потока

Создана система ручного контроля цепной реакции

Внедрены аварийные протоколы для работы без компьютеров

Локализация производства компонентов

На заводах в Коимбатуре наладили производство труб для парогенераторов

В Хайдарабаде возобновили производство стали специальных марок

Разработаны методы ремонта турбин без оригинальных запчастей

Решение топливной проблемы

Создан замкнутый топливный цикл с повторным обогащением отработанного топлива

Разработаны методы увеличения кампании топливных сборок на 40%

Налажено производство замедлителей и поглотителей из местных материалов

Достигнутые показатели к 2035 году:

Блок 3 введён в эксплуатацию: 15 ноября 2032 года (с опозданием на 4 года)

Блок 4 введён в эксплуатацию: 8 сентября 2035 года (с опозданием на 6 лет)

Коэффициент использования установленной мощности (КИУМ): 78% (при проектных 90%)

Себестоимость электроэнергии: в 3,5 раза выше проектной, но это была цена выживания

Глава 4. Архитектура "Южного энергетического щита"

4.1. Трёхуровневая система энергоснабжения

Уровень 1: Критическая инфраструктура (постоянное питание)

Опреснительные установки: 12 комплексов, производство 450 000 м³ воды в сутки

Больницы: 47 учреждений, включая 5 специализированных онкоцентров

Командные центры: управление энергосистемой, связь, безопасность

Производство медикаментов: 8 фармацевтических заводов

Уровень 2: Ротационное питание городов

Цикл 8/16: 8 часов подачи энергии, 16 часов отключения

Зонирование: 6 энергетических зон, график ротации

Приоритетные потребители: пищевое производство, школы, системы канализации

Уровень 3: Сельскохозяйственные и логистические нужды

Подача по расписанию: 4 часа в сутки в заранее объявленное время

Фокус на ирригации: капельное орошение, гидропонные установки

Обработка сельхозпродукции: молокозаводы, зернохранилища, холодильники

4.2. Социальная организация в условиях энергетического дефицита

Профессор социологии Надежда Викторовна Молакова (исследование "Социальные структуры в условиях энергетической диктатуры", 2040) выделяет особенности общества "энергетического Щита":

Принципы организации:

Энергия как валюта – квоты на электроэнергию заменяют денежное обращение

Жёсткая иерархия по степени важности для функционирования системы

Коллективная ответственность – нарушения энергодисциплины караются для всей общины

Приоритет знаний – инженеры и учёные имеют высший социальный статус

Демографические изменения (2030-2040):

Рождаемость: снизилась с 1,7 до 0,3 на женщину

Средняя продолжительность жизни: упала с 72 до 54 лет

Миграция: чистый приток 3,5 млн человек из северных регионов

Урбанизация: рост с 45% до 68% (концентрация возле энергетических центров)

4.3. Промышленный синтез: создание новой экономики

Наиболее впечатляющим аспектом проекта "Звёздный мыс" стало развитие атомно-энергетической химии.

Основные направления:

1. Производство аммиака методом Габера-Боша:

Энергозатраты: 25 МВт на производство 1 тонны аммиака в сутки

Объём производства: 1 200 тонн в сутки (к 2040 году)

Значение: производство удобрений для сельского хозяйства

2. Синтез жидкого топлива (процесс Фишера-Тропша):

Мощность установки: 150 МВт

Выход: 500 баррелей синтетической нефти в сутки

Использование: моторное топливо для автомобилей и спец.техники, дизель для генераторов

3. Электролиз воды и производство водорода:

Установленная мощность: 300 МВт

Производство водорода: 50 тонн в сутки

Применение: восстановление металлов, химический синтез, топливо для транспорта

4. Производство полимеров из атмосферного углерода:

Технология: прямой захват CO₂ с последующей полимеризацией

Продукция: пластики, волокна, изоляционные материалы

Мощность: 200 МВт, производство 100 тонн полимеров в сутки

Доктор химических наук Сергей Алексеевич Семенов, руководитель химического комплекса Куданкулама, в интервью 2042 года сказал: "Мы не просто выживаем. Мы создаём прототип постнефтяной экономики. Каждая молекула, каждый материал производятся из воздуха, воды и энергии. Это экономика чистого синтеза, где единственным лимитирующим фактором является доступная мощность. И у нас этой мощности достаточно, чтобы не просто существовать, а развиваться".

КНИГА 3. ГЛАВА 5: ДОБРОВОЛЬЦЫ. ТЕ, КТО ПРИШЕЛ НА ПОМОЩЬ

Запись из дневника Андрея Суркова. 15 марта 2044 года.

Сегодня у нас была церемония памяти. Скромная, в главном зале Совета. Помянули три имени:

Вячеслав Петрович Волков, 58 лет

Оксана Сергеевна Орлова, 42 года

Сергей Игоревич Ковалёв, 49 лет

Они не погибли вчера. Они умерли ещё в 2035-м, 2038-м и 2041-м. От радиационной болезни, от тропической лихорадки, от простого истощения. Но сегодня, когда мы получили очередную партию семян из России с памятной запиской «от земляков Волкова», я понял: мы обязаны записать их историю. Историю добровольцев. Тех, кто мог остаться, но не остался.

Я сижу в той самой комнате, где Волков жил последние два года. Маленькая комната в двухэтажном здании в поселке с вызывающим названием «Ауромода». Единственное окно комнаты выходит на огромное цветущее дерево. На столе до сих пор лежит его записная книжка в кожаном переплёте, потертом до дыр. Я открываю её на случайной странице:

«14 июня 2034. Температура в первом контуре – 312°C. Норма. Но давление плавает. Фильтр на линии подпитки снова забивается песком. Море выбрасывает на берег всё больше грязи. Говорят, это из-за того, что перестали работать очистные на материке. Вся Индия медленно смывается в океан. Мы пьём эту воду после опреснения. Интересно, что в ней ещё есть, кроме соли и песка?»*

Андрей Петрович Волков был не просто инженером. Он был главным конструктором реакторной установки КЛТ-40С – той самой, что стоит на «Ладоге». В 2033 году, когда станцию готовили к отправке в Индию, ему предложили возглавить группу сопровождения. На год. Максимум – на полтора. Потом – ротация, возвращение домой, ордена, почётная пенсия.

Он согласился. Прилетел с первой волной. И когда через полтора года пришло указание о ротации, он собрал свою команду из пяти человек и сказал, то, что и так всем было понятно:

«Мы не уезжаем».

Почему? В официальном рапорте, который хранится в нашем архиве, он написал: «Система требует постоянной адаптации к местным условиям. Смена персонала приведёт к потере накопленного опыта и увеличит риск аварии на 40-60%. Остаюсь до выработки ресурса активной зоны (ещё 4 года) и обучения полноценной смены из добровольцев прибывающих нам на замену – будем работать все вместе».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.