Захар Прилепин
Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе

© Захар Прилепин, текст

© ООО «Издательство АСТ»

В оформлении переплёта использована картина Джованни Баттиста Тьеполо «Старик, читающий книгу»

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ ПРОИЗВЕДЁН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ БЫКОВЫМ Д.Л., ЛОЙКО С.Л., УЛИЦКОЙ Л.Е., ЧХАРТИШВИЛИ Г.Ш., ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ УКАЗАННЫХ ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ БЫКОВА Д.Л., ЛОЙКО С.Л., УЛИЦКОЙ Л.Е., ЧХАРТИШВИЛИ Г.Ш.

В КНИГЕ УПОМИНАЮТСЯ АРКАДИЙ БАБЧЕНКО, МИХАИЛ ВЕЛЛЕР, БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ, ГЕННАДИЙ ГУДКОВ, ОЛЕГ КАШИН, ВКЛЮЧЁННЫЕ МИНИСТЕРСТВОМ ЮСТИЦИИ РФ В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ

В КНИГЕ УПОМИНАЮТСЯ ВКЛЮЧЁННЫЕ РОСФИНМОНИТОРИНГОМ В ПЕРЕЧЕНЬ ТЕРРОРИСТОВ И ЭКСТРЕМИСТОВ БОРИС АКУНИН (ГРИГОРИЙ ЧХАРТИШВИЛИ), АРКАДИЙ БАБЧЕНКО, ДМИТРИЙ БЫКОВ, ГЕННАДИЙ ГУДКОВ, ВЕРА ПОЛОЗКОВА, ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КОТОРЫХ ПРИЗНАНА РОССИЙСКИМ СУДОМ ЭКСТРЕМИСТCКОЙ И ЗАПРЕЩЕНА НА ТЕРРИТОРИИ РФ.

От автора
Века рифмуются

Оглянулся – ахнул.

Уже второй раз, отсчитывая по 13 лет, пишу большой отчёт о случившемся в русской словесности за эти годы. Выходит, больше четверти века я, волею судеб, приглядываю за русской литературой. Исключительно в силу врождённого любопытства и любви к чтению.

Первый мой «Книгочёт», посвящённый прозе, поэзии и публицистике «нулевых», вышел в 2012 году. Там рассматривались книги, опубликованные в России с 1999-го по 2012 год.

И вот минуло ещё 13 лет.

Оглядываясь, вижу: я пришёл в литературу преисполненным счастья, желающим всем или почти всем добра.

Это была юность.

Ещё были живы Андрей Битов, Василий Белов, Владимир Маканин, Валентин Распутин. Я такой старый, что знал их всех. Знал Василия Аксёнова, выпивал с Александром Житинским, разглядывал Владимира Войновича, дружил с Александром Кабаковым. Восхищался Валентином Курбатовым и Виктором Топоровым.

Потом пришла зрелость.

В 2014 году внутри русской литературы случилась большая ссора. Причиной стали киевские, крымские, донбасские события.

В 2022 году, в связи с начавшейся полномасштабной войной, ссора обратилась в настоящий раскол.

Известное количество литераторов оставило страну.

В ближайшее время мы вряд ли помиримся.

Ничего дурного я в этом не вижу. По большому счёту, мы и так были чужими.

* * *

Забавно наблюдать, как события в словесности нового столетия в общих чертах воспроизводят историю литературы прошлого, ХХ века.

В том веке тоже были неспешные «нулевые». Зародился и расцвёл символизм. Вышел на авансцену Горький, собрал писателей своего, реалистического круга – и сделал русскую прозу предметом массового читательского интереса. Набрали силу, всех пугая, футуристы. Явилась новая крестьянская поэтическая школа. Ещё был жив Лев Толстой.

Всё, в сущности, текло мирно. Заругается Толстой на молодого поэта Игоря Северянина – и вот уж скандал так скандал. Напишет молодой Корней Чуковский критическую статью про молодого Маяковского, а тот ему ответит – ещё один скандалище.

В целом же всё шло своим чередом, и литераторы макали перо – в чернильницу, а не в собственную кровь. И не в кровь собрата по ремеслу.

Следом настали «десятые», причём, как и в нашем случае, не сразу, а с заступом.

В XX веке переломные «десятые» начались в 1914 году. Как и в нашем, XXI веке, переломные «десятые» начались в 2014 году.

Тогда случилась Мировая война. Одни встретили её в патриотическом вдохновении, другие – в ужасе.

Империалистическая, которая в те годы называлась Второй Отечественной, закончилась в России революцией, интервенцией, Гражданской войной.

Между прочим, та, прошлого века, литература окончательно разделилась пополам не столько в 1917 году, сколько по итогам Гражданской. Бунин выехал в январе 1920 года, Бальмонт – в мае того же года, Аркадий Аверченко – в ноябре. Иван Шмелёв, Борис Зайцев, Марина Цветаева, Владислав Ходасевич и Нина Берберова выехали уже… в 1922 году! А Георгий Адамович – и вовсе в 1923-м.

Как мы видим, русская литература ХХ века окончательно раскололась напополам ровно за сто лет до идентичных событий нашей эпохи.

Более того: сто лет назад, как и сегодня, часть выехавших вскоре начали искать пути примирения. За что были нещадно порицаемы в эмигрантских кругах.

Тем временем оставшиеся в Советской России сочинители и группировки приступили к безжалостной борьбе за право возглавить литературный процесс единолично. Государству пришлось вмешаться в ситуацию, и своей волей назначить руководителей, собрав воедино множество противоборствующих школ.

Всё это, что скрывать, весьма похоже на сегодняшние дни, когда часть литературного сообщества была озадачена решением руководства страны назначить на должность главы Союза писателей России Владимира Мединского – в первую очередь политика, и лишь затем – историка и литератора. А также, в самом широком и более чем нормальном смысле, – пропагандиста.

Но не мешало бы помнить, что, при номинальном руководителе Союза писателей СССР Алексее Максимовиче Горьком, реальное руководство литературными делами осуществлял Александр Щербаков – партийный деятель, заместитель заведующего отделом культуры и пропаганды ленинизма ЦК ВКП(б).

* * *

Между прочим, если историю открутить ещё на сто лет назад, в XIX век, мы снова, хоть и с некоторыми нюансами, увидим схожую ситуацию.

В мирные «нулевые» лицеисты и декабристы только учились мечтать, сочинять, дерзить. Ещё был жив Державин, был жив Крылов. Жуковский с Карамзиным пребывали в расцвете сил.

Всё закрутилось в «десятые», начавшиеся с известным заступом – в 1812 году.

И тут понеслось: литературы разошлись по масонским ложам, заговорщическим сообществам, прогрессисты сцепились с консерваторами…

Всё это длилось вплоть до восстания на Сенатской.

По итогам того восстания русская литература распалась на, в известном смысле, «демократическую» и «государственническую».

Да, идеологию «либералов» XIX века и «охранителей» XIX века нельзя под копирку переносить на ситуацию XX и XXI веков. Декабристы не идентичны эмиграции первой волны. Белая эмиграция – не чета нынешним релокантам.

Однако схожесть самих процессов, самих «волн» – слишком очевидна.

* * *

В нашем веке литературные «нулевые» со стороны выглядели дружелюбно, умиротворённо. Все как-то расслабились.

Однажды, лет десять спустя после распада СССР, пламенный советский консерватор Александр Андреевич Проханов случайно, в самолёте, встретил не менее пламенного антисоветского демократа Евгения Александровича Евтушенко. И они – к обоюдному удивлению – обнялись.

В «нулевые» Дмитрий Быков[1] души не чаял в Эдуарде Лимонове. Михаила Елизарова привечал Владимир Сорокин.

В числе других окололитературных казусов вспомню, как мы вместе с Михаилом Веллером[2] получали премию «Солдат Империи». Веллера в те годы воспринимали как русского империалиста!

А потом – треснул мир, взвились вихри враждебные, заклубился дым, полетели искры. Даже ПЕН-клуб – и тот раскололся.

В 2014 году не случилось мировой войны, хотя многие её предвещали. В 2017 году не случилось очередной либерально-буржуазной революции, хотя иные мечтали о ней.

Однако в 2022 году началось сразу всё – и гражданская, и в известном смысле интервенция, – просто в новых формах.

Литература, отзываясь на происходящее (или игнорируя его, что тоже – форма реакции), начала судорожно меняться.

* * *

Сегодня у меня пропало прежнее литературное всеприятие. В этой книге я даже имитировать благостность взгляда не стану.

Но я ещё умею взахлёб читать книги и в силах восхищаться чужим талантом.

И в начале XIX века, и в начале XX века – на фоне творившихся тогда огромных событий – литература могла казаться делом вторичным, нишевым.

Но миновало сто, двести лет – и, оглядываясь, мы поняли: ключевые для национального сознания вещи происходили именно в литературе.

Русская поэзия, русская проза 1812-го и 1825 года, русская поэзия и русская проза 1914-го и 1920 года – что может быть важнее?

В тех текстах закладывался наш национальный характер.

Мы созданы той литературой.

Достигла ли современная словесность явленной тогда, в прошлом и позапрошлом веке, глубины?

Соразмерна ли она русской судьбе?

Предвидела ли она текущие события? Разгадала ли их смысл?

О том и пойдёт разговор.

По классике

Не придёт никогда

Валентина Григорьевича Распутина я видел однажды.

Был очередной вечер патриотической литературы. Выступали виднейшие представители русской консервативной интеллигенции.

Распутин сидел в зале, возле прохода, привычно спокойный.

У него почти всегда было одно и то же выражение лица: почти лишённое эмоций, но одновременно насыщенное какой-то, ну, скажем так, думой.

Слово «дума» очень подходит в его случае.

Распутину – ни в прозе, ни в жизни – никогда не была свойственна легкомысленность; это вообще признак русского тяглового крестьянства – если русский мужик трезв, он серьёзен.

У меня была при себе моя книга «Игра его была огромна» – о писателе Леониде Максимовиче Леонове.

Распутин считал Леонова своим учителем. В дни юбилеев Пушкина и Леонова (они родились неподалёку друг от друга, с разницей в сто лет) Распутин, помню, писал, что в такие даты вечности положено пред Россией «склониться». Валентин Григорьевич был одним из немногих, кто осознавал огромное значение Леонова.

Я подошёл к Валентину Григорьевичу и как бы присел возле него прямо на застеленный ковровыми дорожками пол – чтобы передать книжку.

Свои сочинения я никогда никому не дарю: кому надо, сами найдут. Но тут был другой случай: не столько свою книгу я дарил, сколько книгу о Леонове.

Причём как бы случайно, некартинно, я присел – на колени.

Мне так было нужно. Мне нужно было встать на колени перед Распутиным. И чтоб он этого – не заметил.

Леонов в своё время говорил, что русская литература передаётся через теплопожатие: Пушкин жал руку Гоголю, Гоголь – Тургеневу, Тургенев – Льву Толстому, Толстой – Горькому, Горький – Леонову.

А Леонов, знал я, жал руку Распутину.

Для меня Валентин Григорьевич – после того, как я прочёл «Деньги для Марии», «Живи и помни» и все остальные его удивительные, пушкинской прозрачности и силы повести, – был в том же ряду.

Признаться, я всегда ставил его как писателя выше иных деревенщиков. Валентин Григорьевич для меня ближе. О его сердечность, о его несуетность и честность – греться можно.

Я уж не говорю про всю эту оттепельную генерацию: шумную, крикливую, перелётную… Распутина с ними и сравнивать не стоит. Иной раз кажется, что они писали на разных языках.

Во второй половине прошлого века он был в моём понимании – первым: неоспоримым, огромным, непостижимым – как Шолохов, как Леонов.

…Так совпало, что за день до его смерти, 13 марта 2015 года, в Цюрихе, мы обсуждали с одним видным славистом, замечательным и остроумным человеком, кто из современной русской литературы достоин Нобелевской премии.

Я сразу и легко сказал: Распутин.

Славист пожал плечами:

– Ну, это же невозможно… он же антисемит…

Даже спорить не стал с ним.

Всякому русскому классику можно пришить ксенофобию, включая тех русских классиков, которые были и не совсем русскими по крови. Ксенофобию европейские слависты шьют даже Иосифу Бродскому, что уж тут про Распутина говорить.

Распутин был человек удивительно тактичный, глубоко русский, и за спокойной прямотой его взглядов всегда слышалось полное отсутствие оголтелости, вздорности, злобы.

Он чувствовал за собой нерушимую силу традиции. Он знал, чьим наследником по прямой является. Он имел полное право говорить ровно то, что считал нужным говорить. Невзирая на, на и на.

…Через три дня после смерти Распутина один российский критик, человек одарённый и, как до того казалось, неглупый, написал статью «Загубленный талант». Валентин Григорьевич, по мнению критика, был хорош тем, что нещадно критиковал советскую власть. Вот только слово «русский» слишком назойливо употреблял, посетовал критик. Впрочем, это ещё было возможно снести, заметил критик. Однако загубил он свой дар – тем, что в последние годы жизни с почтением отзывался о Сталине, заключил критик.

Так неуместно, так мелкотравчато – писать подобное. Тем более, когда и девяти дней ещё не миновало после смерти человеческой.

Всё равно что раскрасить лицо и прийти к могиле в клоунском колпаке и с воздушными шарами. И начать там привычное для наших западников и прогрессистов кривлянье: «Ругал бы Сталина – мы бы, приличные люди, могли бы признать некоторые твои умения, но раз ты Сталина стал оправдывать, тут и обсуждать нечего: загубил талант, загуби-ил…»

Играли бы все эти люди со своими шариками дома. Написали б на одном «Сталин», на другом – «ГУЛАГ», и шалили б себе в одиночестве.

Могли бы хоть раз промолчать на все эти донельзя расчёсанные темы.

Валентин Григорьевич – один из немногих, кто умел это: молчать. Не напоказ, с высочайшим достоинством.

Помимо удивительного мастерства, у него и молчанию стоило б поучиться.

…Помню, пробовался я однажды в телеведущие на центральный культурный канал – тоже, видимо, от неумения молчать. Дело было в конце «нулевых».

Меня, признаюсь заранее, не взяли – за те же исторические симпатии, что вменялись Распутину в вину даже после смерти.

Я был должен вести разговорный вечер в компании еженедельно меняющихся известных гостей.

После записи пилотного выпуска совершенно случайно на глаза мне попались внутренние административные бумаги: итоги обзвона потенциальных гостей.

Читаю: музыкант такой-то – «придёт в следующее воскресенье» (ему звонили и записали его ответ), писатель такой-то – «придёт за 200 долларов», поэт такой-то – «придёт, если будет время».

Напротив имени Валентина Григорьевича Распутина было, с его слов, записано: «Не придёт никогда».

Проханов ковчег

Проханов был главным человеком в моём становлении.

Не одним из – а главным.

Прожив полвека, я спокойно именую себя его учеником, и смотрю на него всё с тем же восхищением, с которым смотрел три десятилетия назад.

Я знаю все его книги, и читаю каждое прохановское воззвание – именовать «статьями» огненные речи Проханова язык не поворачивается.

Проханов – сутевой человек нашей эпохи.

Вижу его как Ноя, который прошёл сквозь все настигавшие нас то штормы, то штили. Не перевернулся, проходя пороги. Разгрёб ледяную шугу. Выплыл сам и вывез весь русский род на чистый простор. И голубь несёт нам крымскую ветвь, донбасский цветок, киевский каштан в клюве.

Проханов – один из сутевых людей русской истории и русской словесности вообще.

Среди главных его предшественников мы найдём автора «Слова о полку Игореве» и автора «Повести о погибели Русской земли» – пронзительных плачей о порухе, посещающей наше Отечество из века в век.

Идя далее, видим Гаврилу Романовича Державина и Александра Семёновича Шишкова. Александр Андреевич даже внешне похож на царедворца, а в молодости – боевого поручика Державина, и на адмирала и неистового патриота Шишкова.

Все трое прославляли русское воинство и бережно наставляли русских царей, императриц, вельмож – всякий раз норовивших оступиться в нелепое западничество или грех пренебрежения русским народом.

Всех троих государство призывало в смутные и трудные дни, но едва стихали громы битв и становилось, как думалось вельможам, поспокойней, – неистовых, со всколоченными бровями патриотов старательно пытались задвинуть подальше, чтоб не слишком шумели, чтоб не сверкали очами, чтоб не повышали голос в императорских покоях.

Увы, перерывы меж войнами в России всегда малы. И вот уже новая беда у ворот, и очередной премьер-министр просит секретарей: «…и призовите, этого, ну, вы поняли. Чтоб высказался. Он умеет». А те отвечают: «Никак не можем призвать, ваше сиятельство!» – «Что такое?» – «Он на фронте-с. Вне связи-с!» – «Ну, так разыщите на фронте, чёрт вас раздери!»

В следующие времена прохановская страсть отражалась в суровом пути Александра Серафимовича, автора великого «Железного потока», первого писателя, принявшего большевистскую революцию и ушедшего в её великие дела вместе со своими сыновьями. И, конечно же, в Шолохове: здесь мы вспоминаем не только эпика Шолохова, но и его как наставника теперь уже советских вельмож, накануне обрушения державы не раз говорившего генсекам и разнообразным придворным: «Катастрофа – при дверях! Откройте же, наконец, вельможные очи свои, вглядитесь в неё!».

Проханов знал всех основных фигурантов политической жизни новейшего времени. Пестовал многих из них, растил, насыщал их горячей убеждённостью в необратимости предстоящих свершений.

Иные скажут, что он несколько раз обманно очаровывался кем-то из них. Это неверно. Не Проханов ошибся, а люди, на которых он надеялся, оказались слишком малы для его веры.

Проханов – один из совсем немногих, кто 33 года держал связь меж разломанными эпохами.

Всей своей судьбою он доказал: если никогда не сворачивать с избранного пути – однажды увидишь очертания того самого вечного города, на мерцающие огни которого ты шёл. И даже различишь надпись на главной его башне.

Помню, спросил у него:

– Александр Андреевич! Вас, за вашу правду, за ваше стоическое упрямство, за вашу верность советской империи и русскому пути – 33 года гнобили, терзали, топили. А теперь политический истеблишмент, не ссылаясь на вас, говорит вашими словами тридцатилетней давности. Вам не обидно, что они даже не признали вслух вашу правоту? Что они ваши речи подворовывают, а источник не называют?

Со свойственной ему великолепной иронией, Проханов бесстрастно ответил:

– Иконы не подписывают.

Устоявший на ветру

Поэту, редактору, мыслителю Станиславу Юрьевичу Куняеву выпало перешагнуть за 90.

Редкая удача в русской поэзии, где лучшим из поэтов отмеряют вдвое, а то и втрое меньше.

Знал этого человека – крепкого, похожего на землепроходца, а не поэта, – в прошлые ещё времена.

Ему было 80, когда он где-то за кулисами – тогда ещё можно было курить в помещениях – стрельнул у меня сигарету, потом другую, потом спокойно в краткий промежуток опрокинул три рюмки водки, и тут же пошёл выступать: собранный, дерзкий, спокойный. Лёгкой есенинской походкой.

В самом начале «нулевых» я прочитал его трёхтомник воспоминаний «Поэзия. Судьба. Россия» – и всё встало на свои места в молодом ещё моём сознании. Выяснилось, что тот бой, что ведём мы доныне, начался Бог знает когда, и конца ему нет, – но это нормально.

Такой экзамен выпал нам, и мы его век за веком пересдаём.

В небольшой исторической книжке Куняева «Шляхта и мы», тоже написанной давным-давно, подетально расписаны причины поголовной влюблённости советской либеральной интеллигенции в Польшу. Уже тогда местные прогрессисты видели Польшу средоточием «европейских ценностей». Несмотря на тот почти комический нюанс, что поляки традиционно отличались исключительным уровнем антисемитизма. Но на это наши витии закрывали свои восторженные шестидесятнические глаза.

Ровно так же – осмысленно слепым, искренне влюблённым взглядом – новые литературные прогрессисты смотрели на Украину, в упор не различая там неонацистский реваншизм. Они оказались готовы простить соседней стране и это, лишь бы уесть эту сивую, эту косую, эту кривую, это омерзительную им «Рассеюшку».

Увы, в постсоветские десятилетия мы слишком мало читали русскую литературу.

Когда б русские люди ознакомились с книгами Куняева вовремя, они б не были удивлены произошедшему с Украиной и с нашей, вдруг высыпавшейся, как из кузова, за пределы страны интеллигенцией.

Напротив, русский человек оказался бы ко многому готов.

Вышло же так, что маститая вырусь на тридцать лет заморочила страну.

Какую великую силу любви к русским людям надо было иметь все эти десятилетия, чтоб не загрустить и не отчаяться!

У Куняева она – была.

Долгие годы я ценил Куняева куда больше как публициста, как бойца, – и чуть меньше как поэта, тем более что рядом с куняевским соратником Юрием Поликарповичем Кузнецовым быть большим поэтом почти невозможно – это как быть гением вблизи Пушкина, Тютчева, Блока.

Но однажды я перечитал подряд всю книгу избранных стихов Куняева «Сквозь слёзы на глазах» – и понял: просто прежде я был юн.

Мне надо было дорасти до этих стихов.

Он и поэт оказался огромный.

И какая цельность пути! Какая непоколебимость убеждений!

Всякий юбилей Куняева обязан становиться национальной датой: с панегирическими программами на центральных каналах, с концертом в Большом Кремлёвском, с чтениями в главных театрах и полуторачасовыми радиопостановками.

До этого мы, увы, так и не дотянули.

Однако сама история привела нас к той правоте, что Куняев отстаивал – только вдумайтесь – без малого семь десятилетий.

От Вытегры и до Амура,
От Канска до Новой Земли
Страна, как звериная шкура,
Сверкает в морозной пыли.

Это его стихи и его страна, он бился за неё, не ожидая наград, и в перезвоне будущих побед один из пронзительных колокольных ударов – в его честь.

Уроки биографии

Тринадцатый ять

Дмитрий Быков: «Маяковский. Тринадцатый апостол»[3]

«Адская жизнь невротика, рассказывать почти нечего: всё время занят, ни на секунду не остаться одному. Потому что сразу же мысли – о старости, деградации, невостребованности; иногда и страхи, не философские, вполне буквальные. Ни минуты безделья: всё время писать, брать задания, распихивать тексты по редакциям»,– так Быков[4]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Дмитрий Быков включён министерством юстиции РФ в реестр иностранных агентов, включён Росфинмониторингом в перечень террористов и экстремистов.

Вернуться

2

Михаил Веллер включён министерством юстиции РФ в реестр иностранных агентов.

Вернуться

3

Москва: Молодая гвардия, 2016.

Вернуться

4

Упоминаемый Дмитрий Быков включён министерством юстиции РФ в реестр иностранных агентов, включён Росфинмониторингом в перечень террористов и экстремистов.

Вернуться