Эдуард Сероусов
Конвой 71: Субстрат

Часть I: Отправка

Глава 1: Манифест

Корвет «Стокгольм» пах, как все корветы Конвойного корпуса: рециркулированным воздухом, машинным маслом и чужим потом. Четырнадцать экипажей до неё жили в этих переборках, дышали этим воздухом, трогали эти поручни – и корабль впитал их в себя, как старый матрас впитывает сны. Инга Вестергорд стояла в шлюзовом тамбуре, одной рукой держась за скобу, другой прижимая к бедру планшет с предполётным чеклистом, и ждала, пока давление выровняется.

Щелчок. Зелёный индикатор – нет, жёлтый. Зелёных на «Стокгольме» не было. Бюджетная серия.

Она шагнула внутрь.

Коридор был узкий – два человека разойдутся, если один прижмётся к стене. Потолок – на расстоянии вытянутой руки, кабели в пучках тянулись вдоль переборок, закреплённые стяжками через каждые тридцать сантиметров. Кто-то наклеил на вентиляционную решётку стикер с надписью «Не дышите слишком глубоко – воздух казённый». Инга не улыбнулась, но отметила: экипаж с юмором. Это лучше, чем без.

Корвет класса «Фрея» – шестьдесят два метра от носового обтекателя до магнитного сопла, масса четыре тысячи двести тонн с полной загрузкой, экипаж четырнадцать человек. Вращающаяся жилая секция на дрейфе, линейная тяга при ускорении. Рэйлган калибра 50 мм, двести снарядов в барабане. Лазерная система точечной обороны, два мегаватта. Четыре торпеды. Термоядерный факел дейтерий-гелий-3 с удельным импульсом сто тысяч секунд и тягой, которой хватало на ноль-два g при полной массе, – достаточно, чтобы дойти до Тау Кита за четырнадцать месяцев, если не разбрасываться дельтой.

Инга знала эти цифры так, как знала собственный пульс. Десять лет конвойной службы. Три корвета до «Стокгольма». Двенадцать конвоев. Один – тот, который она старалась не считать.

Она прошла мимо кают-компании (тесная, стол на шестерых, экран на стене показывал заставку ОЕС – голубой шеврон на чёрном фоне, «Объединённая Экспедиционная Служба», и ниже, мельче: «Конвойный Корпус, Оперативное Управление»), мимо медотсека (койка, аптечка, хирургический модуль размером со шкаф – последнее, что тебе понадобится, но когда понадобится, будешь рад, что оно есть), и вышла на мостик.

Мостик «Стокгольма» был похож на все мостики бюджетных корветов: тесный, полукруглый, шесть консолей по дуге, шесть экранов над ними. Потолок – вытянутая рука. Синий свет дисплеев ложился на лица холодным налётом, превращая людей в привидения. Центральное кресло – командирское – стояло чуть выше остальных, на подиуме в десять сантиметров: не ради пафоса, а чтобы командир видел все экраны одновременно. В кресле никого не было. Инга положила планшет на подлокотник и не села.

– Лейтенант-коммандер Вестергорд, – сказала она в пространство мостика. – Принимаю командование эскортом «Конвоя 71». Код авторизации: Виктор-Зулу-Семь-Четыре-Три. Подтвердите.

Тишина – полсекунды. Потом голос из динамиков, ровный, безэмоциональный, чуть металлический:

– Авторизация подтверждена. Лейтенант-коммандер Инга Вестергорд, Конвойный корпус ОЕС, личный номер КК-4417. Командир эскорта «Конвоя 71»: корвет «Стокгольм», корвет «Бхопал». Статус: принято. Добро пожаловать на борт, коммандер.

– «Арбитр», – Инга кивнула. – Статус корабля.

– Реактор: 98.2% номинальной мощности. Магнитное сопло: норма. Рэйлган: 200 снарядов, рельсы – износ 3%, в пределах допуска. Лазерная система PD: готова, теплоотвод в норме. Торпеды: 4 единицы, все на боевых подвесках. Жизнеобеспечение: кислород – 104 дня запас, рециркуляция – норма. Дельта-V: 100% стартового запаса – 14 200 м/с. Вращающаяся секция: заторможена, конфигурация для линейной тяги. Экипаж: 13 из 14 на борту. Отсутствует: мастер-сержант Дьяченко, инженерная секция. Местоположение: стыковочный рукав номер три, грузовик «Лагранж-3».

– Чем он там занимается?

– Данные отсутствуют. Запросить?

– Не нужно.

Инга знала, чем занимается старший механик на чужом грузовике за два часа до отправки. Тем же, чем она бы занималась на его месте: смотрел, что везут. Не из любопытства – из профессиональной паранойи. Двадцать лет службы учат одному: проверяй то, что тебя не просят проверять.

Она обошла мостик. Тронула консоль навигации – холодный металл и гладкий пластик, экран откликнулся на касание, развернул карту маршрута: синяя линия от Земли к Тау Кита, одиннадцать и девять десятых светового года по прямой, четырнадцать месяцев разгона и торможения. Синяя линия выглядела простой. Она врала.

– Коммандер?

Инга обернулась. На пороге мостика стояла молодая женщина – худая, тёмные волосы забраны в тугой узел, форма Конвойного корпуса сидит как вторая кожа, на рукаве – нашивка тактического офицера. Глаза – быстрые, считающие, уже оценившие Ингу за те полторы секунды, что прошли между порогом и словом.

– Лейтенант Рамачандран. Тактический офицер. Вооружения, сенсоры и системы огня, – она отчеканила это на одном выдохе, будто читала строку из тактического расчёта. – Рада видеть вас на борту, коммандер.

– Рамачандран. – Инга кивнула. – Статус вооружений – ваш отчёт расходится с данными «Арбитра» по износу рельсов. У вас три процента, в последней диагностике – три и две десятых.

Прия моргнула. Один раз.

– Я скруглила вниз. Три и две десятых – это после калибровочной серии в доках, двенадцать выстрелов на пониженной мощности. Если считать рабочий износ – два и девять. Я взяла среднее и округлила до трёх.

– Не скругляйте. На двухсотом выстреле разница между тремя и тремя с десятыми – это промах или попадание. Вносите точные данные.

– Есть, коммандер.

Прия не обиделась – Инга видела это по тому, как качнулись её зрачки: не вниз (обида, отступление), а чуть в сторону (принятие, пересчёт). Математик. Хорошо. Математики не обижаются на цифры.

– Рамачандран. Сколько у нас снарядов на десять боевых контактов?

Прия не задумалась ни на секунду:

– Двадцать на контакт при стандартном рассеянии, расход двести, остаток ноль. При повышенном расходе – пятнадцать контактов по тринадцать, но точность падает ниже порога. Реалистично, коммандер? Три-четыре контакта, по тридцать – пятьдесят снарядов. После пятого нас голыми руками возьмут.

– Не возьмут, – сказала Инга. – Потому что пятого не будет.

Это не было бравадой. Это была арифметика: конвойные маршруты проходили вдали от обитаемых систем, рейдеры нападали мелкими группами, и пять контактов за рейс не случались ни разу за всю историю Корпуса. Ни разу – пока что. Но статистика работала только до тех пор, пока кто-нибудь не становился первым исключением.

Инга вызвала на экран список экипажа. Четырнадцать имён. Она прочитала каждое, как читают молитву – не ради слов, а ради привычки. Потом свернула список и открыла предполётный чеклист.

Двести тридцать восемь пунктов.

Она начала с первого.

Олег Дьяченко явился на мостик через сорок минут – Инга к тому времени дошла до пункта сто двенадцатого. Он возник в дверном проёме, заполнив его целиком: широкий, сутулый, в комбинезоне, заляпанном чем-то тёмным, руки в следах машинного масла. На вид – пятьдесят с лишним, лицо как кусок обветренного базальта, коротко стриженная голова, усы, которые по уставу Конвойного корпуса не допускались, но которые ни один командир за двадцать лет не приказал ему сбрить.

– Так, – сказал он, не здороваясь. – Дьяченко. Старший механик. Двадцать лет на «Стокгольме». Ну, не на этом – на трёх «Стокгольмах», они их списывают быстрее, чем я успеваю привыкнуть.

– Вестергорд. Командир эскорта.

– Знаю, коммандер. Читал ваше дело. – Он не уточнил, что именно прочитал, но пауза сказала достаточно. – Так, ну, реактор – в норме. Сопло – терпимо, микротрещин пока не нашёл, но он новый, третий рейс, так что поглядим. Рельсы – вот тут сложнее.

– Три и две десятых процента износа.

– Три и четыре. Я проверил вручную, не тем барахлом, что «Арбитр» считает, а щупом. Третий рельс – чуть хуже остальных, фабричный допуск гуляет. Не критично. Но после ста пятидесяти выстрелов я бы не ставил на точность.

– Сто пятьдесят, – повторила Инга.

– Ну, сто шестьдесят, если повезёт. Мне когда-нибудь везло на этих корытах? Нет. Ста пятьдесят хватит?

– Должно.

– Ну, – Олег потёр подбородок масляной рукой, оставив тёмную полосу, которую не заметил, – если должно, значит, будем жить. Что ещё, коммандер?

– Что вы делали на «Лагранж-3»?

Олег посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то – не удивление, скорее оценка. Проверяет, какой командир ей достался.

– Смотрел крепления контейнеров. У гражданских грузовиков крепёж – как у детской коляски. Трясёт при торможении – они и поехали. Подтянул два болта на седьмой раме. Их механик – мальчишка, двадцать три года, руки из нужного места, но опыта ноль. Я ему показал, как затягивать по моменту. Он записал. Может, даже запомнит.

Инга кивнула.

– И как там? На «Лагранже»?

– Грузовик как грузовик. Сорок пять контейнеров, криосистема работает, капитан – нормальный мужик. Энгстрём. Двадцать лет на контейнеровозах. Предложил кофе – настоящий, зерновой. Я отказался. Не доверяю людям, у которых на грузовике кофе лучше, чем у меня на корвете.

Инга позволила себе полсекунды чего-то, что не было улыбкой, но двигалось в ту сторону.

– Свободны, мастер-сержант. Предстартовая проверка инженерных систем – до 14:00.

– Так, ну, сделаю к часу. Если этот корабль к часу не развалится. – Олег кивнул и ушёл, оставив в дверном проёме запах масла и того неуловимого, что пахнет двадцатилетним опытом: уверенности, замешанной на смирении.

Инга вернулась к чеклисту. Пункт сто тринадцатый: связь с «Бхопалом».

Корвет «Бхопал» стоял в соседнем стыковочном рукаве – семьсот метров по прямой, пять минут на внутреннем шаттле. Инга не поехала. Связалась по закрытому каналу: командир «Бхопала», лейтенант-коммандер Нгуен, доложил готовность – ровным голосом человека, который знает свою работу и не испытывает потребности это доказывать. Семь человек экипажа, все системы в норме, рэйлган – двести снарядов, дельта – полная. «Бхопал» был близнецом «Стокгольма»: та же серия, тот же завод, те же болячки. Два корвета на четыре грузовика – стандартный эскорт для конвоя класса «Фарадей».

Четыре грузовика: «Лагранж-1», «Лагранж-2», «Лагранж-3», «Лагранж-4». Каждый – контейнеровоз типа «Маул», масса двенадцать тысяч тонн с полной загрузкой, экипаж – от шести до девяти гражданских, термоядерный факел с тягой 0.05g при полной массе. Медленные, неповоротливые, уязвимые. Без оружия, без брони, без манёвренности. Грузовики были целью. Корветы были щитом.

Сорок пять криоквантовых контейнеров на каждом грузовике. Сто восемьдесят контейнеров – итого. Каждый – белый цилиндр метр двадцать в длину, полметра в диаметре, масса восемьдесят килограммов вместе с обвязкой и квантовым стабилизатором, внутри – жидкий гелий, вакуумная изоляция, четыре кельвина, и в самом центре, в ячейке размером с кулак – то, что делало всё это возможным.

Φ-субстрат.

Инга стояла на мостике, смотрела на экран, где синяя линия маршрута уходила в черноту между звёздами, и думала о ста восьмидесяти контейнерах.

Каждый контейнер – годовой бюджет колонии. Сто восемьдесят контейнеров – это терраформирование. Это атмосферные процессоры на Марсе, которые за двадцать лет превратят углекислый газ в кислород. Это продление жизни – не бессмертие, но лишние сорок-пятьдесят лет для тех, кто может себе позволить. Это технологии Сети: энергетика, материаловедение, медицина – вещи, которые человечество изобрело бы само через триста лет, но получило сейчас. В обмен на субстрат.

Цена была приемлемой. Почти.

Инга не любила слово «почти». Оно значило: кто-то заплатил больше, чем хотел, и не хочет об этом говорить.

Она закрыла карту маршрута и открыла манифест.

Предполётная инспекция грузовиков – последний пункт перед отправкой. По уставу командир эскорта обязан лично убедиться, что груз соответствует манифесту, криосистемы в норме, экипажи готовы. На практике это означало: пожать руки капитанам, проверить показания датчиков и подписать бумаги. Никто не вскрывал контейнеры – криоквантовая ячейка при четырёх кельвинах не терпит разгерметизации. Никто не проверял содержимое – для этого нужен нейрофизик с диагностическим оборудованием, а на конвое такого не было. Или не должно было быть.

Инга прошла все четыре грузовика за три часа. «Лагранж-1» и «Лагранж-2» – стандартно: вежливые капитаны, скучающие экипажи, контейнеры в рядах, криосистемы гудят, показания в норме. «Лагранж-4» – тоже стандартно, но капитан был новичок, третий рейс, нервничал и трижды переспросил порядок действий при боевой тревоге. Инга объяснила. Терпеливо, по пунктам. Капитан записал. Инга подумала: если до боевой тревоги дойдёт, записи ему не помогут.

«Лагранж-3» – последний.

Стыковочный рукав номер три был длиннее остальных – грузовик пристыковали к внешнему кольцу дока, дальше от центра. Инга плыла по рукаву в невесомости, перебирая руками поручни, и думала о том, что через два часа невесомости не будет: факелы загорятся, и 0.15g вдавят её в кресло. Не сильно – как рука на плече. Но постоянно. Четырнадцать месяцев.

У входного шлюза «Лагранж-3» её встретил капитан.

Томас Энгстрём был высоким, поджарым мужчиной с седеющими висками и лицом, которое располагало к себе – не красивое, но спокойное, из тех лиц, которым доверяешь в аэропорту, когда просишь присмотреть за чемоданом. Он протянул руку первым – рукопожатие крепкое, сухое, без лишнего давления.

– Коммандер Вестергорд. Рад знакомству. Энгстрём, капитан «Лагранж-3». Проходите – у меня кофе.

Это было произнесено так, будто кофе – естественная часть предполётной инспекции. Инга прошла за ним в кают-компанию грузовика – тесную, но чище, чем на корвете: гражданские грузовики строились с оглядкой на комфорт, потому что контракт найма предполагал, что экипаж должен хотеть вернуться.

Кофе оказался настоящим. Зерновой. Инга взяла пакет-капсулу – невесомость диктовала формат – и сделала глоток. Вкус был настолько далёк от пакетированной бурды на «Стокгольме», что на секунду она забыла, зачем пришла.

– Двадцать лет вожу контейнеровозы, – Энгстрём устроился напротив, обхватив свой пакет обеими руками, как грелку. – Шесть маршрутов к «Янусу». Ваш Конвой Семьдесят Один – мой седьмой. Экипаж – девять человек, все опытные, кроме второго механика, но он учится быстро. Криосистема – в норме, прошла полный цикл тестирования в доках. Сорок пять контейнеров, все на месте, все в диапазоне.

– Научный консультант на борту, – сказала Инга, глядя в манифест на планшете. – Доктор Сисе. Это стандартно?

Энгстрём чуть пожал плечами. Движение было мягким, необязательным – ни подтверждение, ни отрицание.

– Ну, в целом… «Нексум» иногда присылает. Мониторинг криосистем, контроль целостности субстрата. Бывает. Не на каждом рейсе, но бывает.

– Вы с ним работали раньше?

– С Сисе – нет. Но с консультантами – да. Они обычно тихие. Сидят в лаборатории, смотрят на графики, не мешают. Сисе – вроде такой же. Спокойный, вежливый. Много спрашивает, но не лезет.

Инга допила кофе. Поставила пустой пакет в утилизатор.

– Покажите мне контейнерный отсек.

Контейнерный отсек «Лагранж-3» был огромен – нет, не огромен, а заполнен: ряды белых цилиндров в стерильном свете, закреплённые на направляющих рамах, обвитые кабелями систем охлаждения и диагностики. Пар жидкого гелия стелился между рядами – в невесомости он не падал, а плыл медленными облаками, красивыми, как туман над озером. Холод стоял такой, что перчатки не спасали – пальцы Инги занемели через минуту.

Она прошла вдоль рядов. Считала. Сорок пять. Контейнеры гудели – низким, почти инфразвуковым звуком квантовых стабилизаторов. Если приложить ладонь к цилиндру, гул чувствовался в костях. Инга не прикладывала. Она знала, что внутри – и от этого знания рука не поднималась.

Каждый контейнер – чьё-то сознание. Не всё – тридцать процентов. Парциальная экстракция. Донор жив, донор вернулся домой, донор получил свои сорок тысяч кредитов, донор… изменился. Немного. Провалы в памяти, притупление эмоций, мигрени. «В большинстве случаев симптомы регрессируют в течение шести-восемнадцати месяцев.» В большинстве.

Инга закончила осмотр, подписала акт приёмки и пожала Энгстрёму руку на прощание.

– Удачного рейса, коммандер, – сказал он, и улыбка у него была спокойная, тёплая, из тех, что обещают: всё будет штатно.

– Удачного рейса, – ответила Инга.

На обратном пути по стыковочному рукаву она подумала: приятный человек. Опытный капитан. Хороший кофе. Ничего необычного.

Док ОЕС «Меркурий-9» был старым орбитальным комплексом на низкой земной орбите – триста двадцать километров, наклонение пятьдесят один и шесть, период обращения девяносто минут. Каждые сорок пять минут за иллюминатором проплывала Земля – сине-белая, яркая, оскорбительно красивая для места, которое люди покидали ради того, чтобы возить контейнеры с человеческим сознанием к существам, которые это сознание потребляли для калибровки собственных когнитивных моделей.

Инга стояла в коридоре перед мостиком и смотрела на информационный экран дока. Бегущая строка новостей ползла слева направо, равнодушная и бесконечная:

«…решение Генеральной Ассамблеи по квотам терраформирования Марса – на повестке сессии 14 марта… инцидент на орбитальной фабрике «Церера-7» – утечка аммиака, два пострадавших, производство остановлено… Программа Φ-донации: набор открыт на всех станциях. Компенсация – ₡40 000. Безопасно. Добровольно. Когнитивные последствия минимальны. Подробности – в ближайшем рекрутинговом центре… курс кредита к юаню стабилен…»

Инга читала строку рассеянно – привычка, вбитая годами: фильтровать информационный шум, выхватывая релевантное. «Программа Φ-донации» проскользнула мимо, как проскальзывает всё, что видишь каждый день: плакаты на станциях, баннеры на терминалах, улыбающиеся лица доноров в рекламных роликах. «Поделись опытом – построй будущее.» Она видела эти плакаты тысячу раз. Она никогда не читала брошюру.

Шаги за спиной. Олег шёл по коридору, направляясь к инженерной секции. Он прошёл мимо экрана – и отвернулся. Не резко, не демонстративно – просто повернул голову в другую сторону, как человек, который знает, что на этой стене нет ничего, на что он хочет смотреть. Его челюсти сжались, шаг стал чуть быстрее. Через три секунды он скрылся за поворотом.

Инга заметила.

Она не спросила.

Были вещи, которые не спрашивают, потому что ответ не поместится в коридоре между мостиком и инженерной секцией, а для длинных разговоров у них впереди четырнадцать месяцев.

К четырнадцати ноль-ноль по бортовому времени чеклист был закрыт. Двести тридцать восемь пунктов – все зелёные. Нет, жёлтые. Зелёных на «Стокгольме» не было. Но жёлтый значил «норма», и Инга подписала документ – электронная подпись, личный код, дата.

Она села в командирское кресло. Впервые за рейс. Кресло было жёстким, подогнанным под кого-то крупнее её – предыдущий командир, видимо, был мужчиной побольше. Инга подкрутила регулировку, затянула ремни. Привалилась спиной. Кресло приняло её без восторга, но и без сопротивления – как инструмент, которому всё равно, кто им пользуется.

– «Арбитр». Статус конвоя.

– Конвой 71. Состав: корвет «Стокгольм» – готов. Корвет «Бхопал» – готов. Грузовик «Лагранж-1» – готов. Грузовик «Лагранж-2» – готов. Грузовик «Лагранж-3» – готов. Грузовик «Лагранж-4» – готов. Совокупная масса конвоя: 54 800 тонн. Груз: 180 криоквантовых контейнеров. Маршрут: орбита Земли – система Тау Кита, станция «Янус». Расчётное время перелёта: 427 дней. Запас деградации субстрата при текущей скорости доставки: 46 дней сверх расчётного. Рекомендация: начать разгон в расчётное время. Задержки нежелательны.

Сорок шесть дней запаса. Субстрат деградировал – квантовая декогеренция, период полураспада восемьдесят семь дней. На бумаге – достаточно: четырнадцать месяцев перелёта, субстрат теряет часть когерентности, но остаётся в пределах торговых стандартов Сети. Если всё идёт по плану. Если задержек нет. Если никто не стреляет.

Инга открыла досье на маршрут – стандартный документ разведки Конвойного корпуса, обновляемый перед каждым рейсом. Серая обложка, гриф «ДСП», двадцать три страницы сухого текста с вкраплениями графиков.

Она листала: характеристика маршрута (стандартная), астрометрические данные (стандартные), метеоритная опасность (низкая), солнечная активность (в пределах нормы). Страница семнадцатая: «Оценка угрозы – деятельность нерегулярных формирований».

Параграф третий: «Активность рейдерских групп в секторе Пояса Тау Кита за отчётный период выросла на 40% по сравнению с предыдущим. Зафиксировано 7 инцидентов с участием буксиров, предположительно принадлежащих коалиции «Свободная добыча». В трёх случаях конвои подвергались обстрелу; потерь среди грузовиков не зафиксировано. Рекомендация: повышенная бдительность на этапе торможения в системе Тау Кита.»

Сорок процентов. Инга перечитала цифру. Сорок процентов – это не статистическая флуктуация. Это тенденция. Рейдеры Пояса – шахтёры, беженцы, отчаявшиеся люди на старых буксирах – становились смелее. Или отчаяннее. Разница между смелостью и отчаянием видна только тому, кто стреляет: смелый выберет цель, отчаявшийся выберет первое, что попадётся.

Она отметила параграф на планшете: жёлтая закладка, стандартная пометка «принято к сведению». Перелистнула. Больше ничего релевантного.

Закрыла досье. Посмотрела на часы: 14:47. Отправка – в 15:00.

Тринадцать минут.

Инга откинулась в кресле и закрыла глаза. Не для отдыха – для ритуала. Перед каждым рейсом она давала себе минуту тишины. Не медитация, не молитва – скорее перезагрузка. Как выключить и включить консоль: те же данные, тот же человек, но буфер очищен.

Вибрация корпуса под ногами – постоянная, еле уловимая, как пульс спящего зверя. Гул вентиляции – белый шум, который через месяц перестанешь замечать, а через три – начнёшь замечать снова, и это будет хуже. Холод подлокотников под ладонями.

Она открыла глаза.

– «Арбитр». Обратный отсчёт до начала разгона.

– Одиннадцать минут сорок секунд. Все корабли конвоя подтвердили готовность. Орбитальный контроль – разрешение на разгон получено. Коридор свободен.

Инга включила общий канал. Её голос зазвучал на всех шести кораблях одновременно – двух корветах, четырёх грузовиках. Сорок один человек.

– Говорит лейтенант-коммандер Вестергорд. Конвой Семьдесят Один – предстартовая готовность. Порядок построения: корвет «Стокгольм» – авангард, грузовики в линейном строю, корвет «Бхопал» – арьергард. Дистанция между единицами – сто километров. Ускорение: ноль-пятнадцать g, нарастание в течение четырёх минут. Подтвердите готовность по порядку.

Голоса – один за другим, разные, но сведённые к одному формату: номер корабля, «готов». Нгуен с «Бхопала» – ровно и чётко. Энгстрём с «Лагранж-3» – чуть мягче, как будто подтверждение готовности – это ещё и светское приветствие. Капитан-новичок с «Лагранж-4» – чуть быстрее, чем нужно, проглотив окончание слова.

Все на месте. Все готовы. Или думают, что готовы – а это единственное, что можно знать наверняка.

– Конвой Семьдесят Один. Начинаем разгон. Отсчёт: шестьдесят секунд.

Инга положила руки на подлокотники. Застегнула последний ремень.

Прия – на тактической консоли, пальцы над сенсорами, взгляд на экран. Навигатор – лейтенант Чен, молчаливый, спокойный, уже задавший маршрут в «Арбитра» и теперь ждущий. Связист – мичман Корнеева, наушник в ухе, пальцы на панели частот.

Шестьдесят секунд.

Инга смотрела в обзорный экран – камера на носовом обтекателе транслировала вид вперёд. Звёзды. Темнота. Одиннадцать и девять десятых световых лет до точки, которая на карте обозначена кружком и подписью «Тау Кита / Станция Янус». Между здесь и там – ничего. Абсолютно, бесконечно, смертельно ничего.

Тридцать секунд.

Гул под ногами изменился – реактор набирал мощность, подавая плазму в камеру факела. Тональность сместилась вниз, стала глубже, утробнее. Корабль просыпался.

Десять секунд.

– Зажигание, – сказал «Арбитр».

Факел загорелся.

Не было рёва – звук пришёл через корпус, не через воздух. Вибрация нарастала из ничего, как далёкий гром, который приближается: сначала – дрожь в подошвах, потом – в коленях, потом – во всём теле, и вот уже грудная клетка гудит в резонанс, и зубы ноют, и кресло дрожит, и ты понимаешь: это не звук – это сила. Термоядерный факел дейтерий-гелий-3 выбрасывал плазму со скоростью тысяча километров в секунду, и отдача этого выброса – 0.15g, нежная, как рука на плече – вдавила Ингу в спинку кресла.

Невесомость кончилась.

Мир обрёл направление: «вниз» – к соплу, «вверх» – к носу. Предметы, державшиеся на магнитных захватах, притихли. Кофейный пакет, забытый кем-то на консоли, соскользнул и упал – медленно, нехотя, как во сне – на палубу. 0.15g. Почти ничего. Но достаточно, чтобы тело вспомнило: верх – это верх, низ – это низ, а между ними – ты.

На экране задней камеры – Земля. Она не уменьшалась – она оставалась. Это конвой уходил. Медленно, неумолимо, разгоняясь на полтора метра в секунду за каждую секунду – через час скорость будет на пять с половиной километров в секунду больше, чем сейчас. Через день – на сто тридцать. Через месяц – конвой будет идти так быстро, что Земля превратится в точку среди точек, и единственное, что будет отличать её от остальных звёзд, – каталожный номер в базе «Арбитра».

Инга смотрела на экран. Земля была синей, белой и равнодушной. Она не провожала. Она не ждала. Она просто была – как была до людей, и будет после.

– Разгон стабилен, – доложил «Арбитр». – Ускорение: 0.15g. Все единицы конвоя – в строю. Дистанция – номинальная. Расчётное время набора крейсерской скорости: 4 месяца 12 дней. Расчётное время перелёта: 427 дней. Маршрут – штатный. Замечаний нет.

Замечаний нет.

Инга кивнула – себе, не «Арбитру». Подтянула планшет. Открыла манифест «Конвоя 71» – сводный документ, вся бухгалтерия рейса в одном файле: грузы, экипажи, топливо, расходники, боеприпасы.

Она просматривала его не потому, что не проверила раньше, – просматривала потому, что первые часы разгона были самыми спокойными за весь рейс, и лучше потратить их на бумаги, чем на тревогу.

Страница четвёртая: грузовик «Лагранж-1». Масса: 11 840 тонн. Совпадает с документацией. Штатно.

Страница шестая: «Лагранж-2». Масса: 11 790 тонн. Совпадает. Штатно.

Страница восьмая: «Лагранж-3». Масса: …

Инга остановилась.

Прочитала ещё раз.

Масса «Лагранж-3» по данным стыковочных датчиков дока: 12 040 тонн.

Масса «Лагранж-3» по технической документации судна (сухая масса + топливо + груз + расходники + экипаж): 10 840 тонн.

Разница: 1 200 килограммов.

Тонна и двести граммов. Не критично – допуск стыковочных весов составлял плюс-минус полпроцента, а полпроцента от двенадцати тысяч тонн – это шестьдесят тонн. Тонна и двести – статистический шум. Любой офицер списал бы на погрешность измерений, на личные вещи экипажа, на незадокументированные расходники, на кривые руки интенданта.

Но допуск – это допуск, а тонна и двести – это тонна и двести. Не десять килограммов, которые можно объяснить чемоданом. Не сто, которые можно списать на воду. Тысяча двести килограммов – это масса. Конкретная, измеримая, занимающая место.

Инга стиснула зубы – привычное движение, от которого хрустнула челюсть. Замерла на две секунды. Посмотрела на цифры ещё раз. Они не изменились.

Она сделала пометку на планшете: жёлтая закладка, комментарий: «Лагранж-3, расхождение массы +1.2 т. Проверить при ближайшей ревизии. Возможно – погрешность, расходники, личные вещи экипажа.»

Закрыла манифест.

За иллюминатором – уже не Земля. Земля была позади, за кормой, за факелом, за тысячей километров, которые прибавлялись с каждой минутой. Впереди – звёзды. Одиннадцать и девять десятых световых лет. Четыреста двадцать семь дней. Сто восемьдесят контейнеров, которые деградировали, пока она смотрела на них, пока читала манифест, пока думала о тонне и двухстах килограммах, которые, скорее всего, ничего не значили.

Скорее всего.

Инга выключила планшет. Положила его на колено. Посмотрела на экран, где синяя линия маршрута уходила в пустоту, и подумала: четырнадцать месяцев.

Ей хватит.

Потом встала и пошла спать – четыре часа до следующей вахты. Кресло осталось пустым, и мостик гудел вентиляцией и факелом, и «Арбитр» молча считал траектории, и конвой уходил в темноту – шесть кораблей, сорок один человек, сто восемьдесят контейнеров с тем, что делает нас людьми.

И тонна двести, которой не должно было быть.

Глава 2: Бесполезная война

Симулятор был дерьмовый. Шахтёрский софт, написанный для обучения операторов буксиров – разворот, стыковка, маневрирование в астероидном поле. Кейлин выпотрошила его три месяца назад: вырезала модули стыковки, добавила баллистическую модель из открытых источников, прикрутила сенсорный блок от гражданского радара и обмотала всё скотчем из кода на Python, который писал Леон в свободное время, потому что Леон до шахты был студентом-программистом и бросил универ ради денег, о чём жалел каждый день, кроме тех дней, когда код работал.

Сегодня код работал.

На экране – три зелёные точки и одна красная. Зелёные – буксиры. Красная – корвет класса «Фрея», данные из открытого регистра ОЕС, модель поведения – стандартный эскорт конвоя. Симулятор не умел рисовать звёзды и не знал, что такое «красиво». Точки двигались по чёрному фону, оставляя за собой вектора ускорения – тонкие белые линии, которые рассказывали всё: кто куда летит, с какой скоростью, сколько топлива тратит.

– Марта, ты опять прёшь в лоб, – сказала Кейлин, не отрывая глаз от экрана.

Марта Совик – сорок три года, бывший горный инженер, бывший профсоюзный организатор, нынешний пилот буксира «Искра» – сидела за соседним терминалом, и её зелёная точка на экране двигалась прямо к красной, как камень к стеклу.

– А что мне делать? – Марта не оборачивалась. Её пальцы лежали на педалях управления – тяжёлые шахтёрские педали, вмонтированные в пол кабины «Пепельницы», потому что шахтёрские буксиры управлялись ногами: руки были заняты манипуляторами. – У меня дельты на полтора километра в секунду. Если я начну маневрировать, я вообще не долечу.

– Если ты пойдёшь в лоб, ты долетишь. В виде обломков. Корвет увидит тебя за три часа. У него рэйлган, двести снарядов, дальность – тысяча двести километров. На тысяче ты – мишень. На восьмистах – мёртвая мишень. Ты должна быть на его фланге, в зоне, где сенсоры слепнут от факела грузовика. Заходи с кормы конвоя, держись в тепловом хвосте.

– Я знаю. Но тепловой хвост – это градусов двадцать конуса, а корвет маневрирует…

– Корвет маневрирует, когда видит цель. Не давай ему видеть.

Кейлин нажала на паузу симулятора. Точки замерли. Она развернулась на крутящемся кресле – кресло скрипнуло, как всё на «Пепельнице», каждый болт, каждый сварной шов, каждый сочленение жаловались при движении, будто буксир был старым псом, которого заставляют бежать.

Кабина «Пепельницы» была тесной: четыре метра на три, потолок – на расстоянии согнутой руки. Три рабочих станции впритык, кресла – шахтёрские, с пятиточечными ремнями и подголовниками, обитыми чем-то, что когда-то было кожзаменителем, а теперь было просто потёртой тряпкой. На стене за креслом Кейлин – фотографии: Юна, смеющаяся, в жёлтом комбинезоне, на фоне буровой вышки. Юна с друзьями в баре станции «Церера-7». Юна в детстве – два передних зуба отсутствуют, улыбка шире лица. Рядом – схема конвойного построения, нарисованная маркером на куске обшивки: шесть прямоугольников, стрелки, цифры.

За третьей станцией сидел Леон Каррера – двадцать девять лет, худой, с длинными пальцами, которые двигались по клавиатуре так, будто он не печатал, а играл на пианино. Бывший студент, бывший шахтёр, нынешний – всё, что нужно: программист, связист, оператор сенсоров. Он смотрел на экран и молчал. Леон часто молчал – не от угрюмости, а от привычки: на буксире, где три человека живут в четырёх метрах на три, молчание – не отсутствие общения, а его форма. Экономия воздуха, экономия нервов, экономия слов, которые не вернёшь.

– Леон, – сказала Кейлин. – Модель сенсоров корвета. Он видит нас в инфракрасном при выключенном двигателе?

Леон поднял палец – подожди. Пальцы пробежали по клавишам.

– На дистанции до двух тысяч километров – да, если мы не в тени грузовика. Наш тепловой фон – примерно двести пятьдесят кельвинов, корпус, остаточное тепло реактора. Космический фон – два и семь десятых. Мы – свечка в тёмной комнате. Но если мы в тепловом конусе факела грузовика – они нас не различат. Грузовик излучает мегаватты. Мы – ватты. Шум поглощает сигнал.

– А если они переключатся на радар?

– Радар – активный поиск. Они светят, мы отражаем. На радаре мы видны всегда. Но радар выдаёт их позицию каждому в секторе. Корветы не любят радар. Они предпочитают пассивные сенсоры – тепло и свет.

Кейлин кивнула. Она знала это – знала десять лет, с тех пор как начала водить буксир в поясе астероидов Солнечной системы, потом в поясе Тау Кита, потом – в тех местах, куда нормальные люди не летают, потому что нормальные люди не добывают руду на астероидах класса M за четыре астрономические единицы от ближайшей базы. Но знать и применять – разные вещи. Она тренировала команду не потому, что они не знали теорию. Она тренировала, потому что теория работала только тогда, когда пальцы помнили без головы.

– Ещё раз, – сказала она. – С начала. Марта – заход с кормы. Леон – на сенсорах. Я веду «Пепельницу» с фланга.

Марта застонала – не от боли, а от усталости, которая копилась месяцами: ожидание, тесный буксир, рециркулированный воздух, еда из пакетов, и тренировки, тренировки, тренировки на симуляторе, который был дерьмовым и которому было плевать на её стоны.

– Сколько ещё? – спросила Марта.

– Пока не перестанешь умирать в первые три минуты, – ответила Кейлин и запустила симулятор заново.

Станция шахтёров «Кобальт-12» висела на орбите астероида 4718 Франклин – каменной глыбы три километра в поперечнике, утыканной буровыми вышками и переработчиками, как ёж иголками. Станция была маленькой – триста метров в длину, без вращающейся секции, без роскоши гравитации. Жилые модули, склады, мастерская, медблок. Население – шестьдесят два человека, из которых сорок – шахтёры, десять – обслуга, двое – медики.

И одна пациентка.

Кейлин летела к «Кобальту» на малом шаттле – пузырь из алюминия и углепластика, два метра в диаметре, двигатель на перекиси водорода, дальность – двести километров. «Пепельница» стояла на якоре у соседнего астероида, в тридцати километрах: достаточно близко, чтобы долететь за час, достаточно далеко, чтобы радары станции не цеплялись за корпус буксира.

Шлюз «Кобальта» принял шаттл с равнодушием старого механизма – щелчок, свист выравнивания давления, жёлтый свет (на станциях шахтёров зелёных индикаторов тоже не водилось). Кейлин отстегнулась от кресла, оттолкнулась от стены – невесомость, привычная, как собственное дыхание – и поплыла по коридору.

Станция пахла тем, чем пахнут все шахтёрские станции: металлом, маслом, переработанным воздухом с нотой аммиака от систем жизнеобеспечения, которые работали на грани, потому что бюджет кончился три года назад, а новый никто не утвердил. Стены – серые, без украшений, только трафаретные надписи: «Секция B», «Медблок – направо», «Аварийный шлюз – 40 м». Кто-то приклеил стикер к переборке: «Ещё один день в раю». Под стикером кто-то другой написал маркером: «Рай закрыт на ремонт».

Медблок – дверь с электронным замком, но замок не работал уже год, дверь просто закрывалась на магнит. Кейлин толкнула её и вошла.

Палата была крохотной – койка, тумбочка с магнитным фиксатором, экран на стене, показывающий витальные параметры (пульс, давление, сатурация – всё в норме, всё зелёное, потому что тело работало отлично), и окно – не настоящее, а экран, имитирующий вид на Землю. Кто-то из медперсонала поставил эту заставку, думая, что пациентке будет приятно. Пациентке было всё равно.

Юна сидела на койке, пристёгнутая мягким ремнём к поручню – не потому что буйная, а потому что в невесомости человек без фиксации плавает по палате и бьётся о стены. Ей было двадцать шесть лет. Тёмные волосы – коротко стрижены, медсестра стригла раз в месяц, потому что Юна не могла сказать, хочет она стрижку или нет. Лицо – круглое, мягкое, с ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась. Она улыбалась часто – бессмысленно, рефлекторно, как улыбаются младенцы, реагируя на лицо, а не на человека.

В руках у Юны был кусок провода. Она сгибала его, скручивала, переплетала – медленно, сосредоточенно, с аккуратностью, которая поражала. Пальцы двигались точно, уверенно, будто помнили что-то, чего не помнил мозг. Браслет был почти готов – аккуратное плетение, симметричное, красивое.

Кейлин стояла в дверях. Три секунды. Пять. Юна подняла голову и посмотрела на неё. Улыбнулась.

– Привет, – сказала Кейлин. Голос был ровным – она контролировала его, как контролируют педаль тяги: осторожно, без рывков.

Юна улыбнулась шире. Это ничего не значило. Юна улыбалась всем – медсёстрам, уборщику, собственному отражению в экране. Улыбка была рефлексом, оставшимся от человека, которым Юна была раньше, – как послесвечение на экране, который выключили.

Кейлин подплыла к койке. Взялась за поручень, зафиксировалась. Достала из кармана скафандра пакет – детский шампунь, с запахом зелёного яблока. Юна любила этот запах. Нет – Юна раньше любила этот запах. Сейчас она не любила и не не любила. Но медсёстры говорили: когда моют голову этим шампунем, она спокойнее. Может, тело помнит. Может, совпадение.

Палата пахла дезинфектором – резким, больничным, тем, что въедается в стены и не выветривается. И под ним – шампунь, зелёное яблоко, мягкий, детский, неуместный в мире стали и рециркулированного воздуха.

– Юна, – сказала Кейлин. – Это я. Кейлин. Твоя сестра.

Юна посмотрела на неё. Глаза – тёмные, блестящие, как два осколка чего-то живого в лице, которое больше не было лицом в полном смысле слова. Она смотрела, как смотрят на незнакомых людей в очереди: без узнавания, без отторжения, без ничего.

Потом протянула руку и схватила Кейлин за запястье.

Хватка была сильной – неожиданно сильной, как у человека, который хватается за поручень в падении. Пальцы Юны сомкнулись на предплечье Кейлин, и Кейлин почувствовала: давление, тепло чужой кожи, ногти – коротко стрижены медсестрой – впиваются не больно, но настойчиво. Хватка бессмысленная, как у младенца, который тянет всё, что оказывается рядом, – не потому что хочет, а потому что рука сжимается. Рефлекс.

Кейлин не отняла руку.

– Я принесла тебе шампунь, – сказала она. – Тот, который ты… который с яблоком. Зелёный.

Юна не отпускала. Кейлин свободной рукой положила пакет на тумбочку. Провод выпал из пальцев Юны и медленно поплыл в невесомости – кусочек меди, согнутый в форму браслета, который никто никогда не наденет.

– Я улетаю, – сказала Кейлин. – Надолго. Может, на год. Может, больше.

Юна улыбнулась.

– Я найду то, что с тобой сделали. Я найду доказательства. И я…

Она замолчала. Что – «и я»? Отомщу? Кому? Врачу, который провёл процедуру? Менеджеру, который подписал направление? Корпорации, которая напечатала брошюру с мелким шрифтом? Системе, которая сделала так, что двадцатичетырёхлетняя девушка на шахтёрской станции решила, что сорок тысяч кредитов стоят тридцати процентов сознания, – потому что без этих денег не на что жить, а с ними можно оплатить курсы пилотов и улететь отсюда?

Юна хотела стать пилотом. Как Кейлин. Она подписала контракт, чтобы оплатить обучение. Парциальная экстракция – тридцать процентов Φ-субстрата, «когнитивные последствия минимальны, в большинстве случаев симптомы регрессируют в течение шести-восемнадцати месяцев». Юна прочитала брошюру. Она даже прочитала мелкий шрифт – Кейлин знала, потому что Юна всегда читала мелкий шрифт, она была внимательной, дотошной, из тех людей, которые проверяют сдачу и перечитывают договор дважды.

Мелкий шрифт не сказал ей, что «в большинстве случаев» – это шестьдесят процентов. Мелкий шрифт не сказал, что она может оказаться в сорока остальных. Мелкий шрифт не сказал, что «парциальная экстракция» в её случае оказалась чем-то другим, чем-то, от чего не остаётся тридцать процентов или шестьдесят – от чего не остаётся ничего.

Юна вернулась из клиники через три дня после процедуры. Физически – цела. Ни шрама, ни синяка. Медкарта – «процедура проведена в штатном режиме, отклонений не зафиксировано». Кейлин встретила её в шлюзе станции. Юна смотрела на неё и улыбалась – той же улыбкой, которой улыбалась сейчас, два года спустя. Улыбкой, в которой не было узнавания.

Первые дни Кейлин думала: пройдёт. Шок, адаптация, врачи сказали – до шести месяцев. Через шесть месяцев она думала: пройдёт, врачи сказали – до восемнадцати. Через восемнадцать месяцев она перестала думать «пройдёт» и начала думать другое.

Кейлин освободила запястье из хватки Юны – осторожно, палец за пальцем, как размыкают замок. Юна не сопротивлялась. Она уже забыла, что держала. Потянулась к проводу, который плавал рядом, – поймала, начала сгибать заново.

– Красивый браслет, – сказала Кейлин.

Юна не ответила. Она не разговаривала – не потому что не могла, а потому что слова потеряли маршрут между мыслью и ртом. Иногда она произносила слоги – бессвязные, мелодичные, как ребёнок, который учится говорить. Врачи называли это «резидуальная вокализация». Кейлин называла это тем, что осталось от голоса, которым Юна смеялась, когда ей щекотали ноги.

Кейлин стояла – висела – рядом с койкой ещё три минуты. Молча. Смотрела, как Юна плетёт. Потом наклонилась и поцеловала её в макушку. Волосы пахли дезинфектором и – слабо, на грани – зелёным яблоком. Медсестра вчера мыла.

– Я вернусь, – сказала Кейлин.

Она не знала, правда ли это.

Развернулась, оттолкнулась от поручня, вылетела из палаты. Дверь закрылась на магнит – тихий щелчок, как точка в конце предложения. За дверью Юна плела браслет. Перед дверью Кейлин сжала зубы так, что скулы побелели, и пошла к шлюзу.

В коридоре – никого. Стены – серые. Запах аммиака. Надпись маркером: «Рай закрыт на ремонт».

«Пепельница» ждала в тридцати километрах от «Кобальта», привязанная тросом к поверхности астероида 4720 – безымянного булыжника размером с городской квартал. Буксир был старым – двенадцать лет, модель «Хорнет-IV», рабочая лошадка астероидных шахт: прочный, медленный, уродливый. Корпус – серый, в заплатках и сварных швах, каждый из которых рассказывал историю: вот здесь буксир зацепил породу, вот здесь микрометеорит пробил обшивку, вот здесь Кейлин сама заваривала трещину в четыре утра, держа горелку одной рукой, а другой отталкиваясь от астероида, который медленно вращался, и тень от солнца ползла по корпусу, как часовая стрелка.

Кейлин пристыковала шаттл к техническому порту, прошла через шлюз, стянула верхнюю часть скафандра – под ним была футболка, влажная от пота, – и протиснулась в кабину.

Леон был за терминалом. Марта – в спальном отсеке, который спальным отсеком назывался по чистому оптимизму: закуток два метра на полтора, три спальных мешка на стене, лёгкая переборка вместо двери. Марта висела в мешке, пристёгнутая, с закрытыми глазами. Колено – левое, старая травма от обвала на шахте «Церера-3» – видимо, опять ныло: Марта обхватила его ладонью, сжимала и отпускала, сжимала и отпускала, монотонно, как метроном.

– Всё? – спросил Леон, не оборачиваясь.

– Всё, – сказала Кейлин.

Она не уточнила, что именно «всё». Леон не спросил. Он знал, куда она летала. Он видел, какой она возвращалась. Каждый раз – одинаковой: молчаливой, с побелевшими скулами, с руками, которые искали, что сжать.

Кейлин села в кресло – скрип, как обычно. Положила руки на педали – тугие, тяжёлые, рассчитанные на усилие ноги в шахтёрском ботинке. На буксире класса «Хорнет» управление было двойным: руки – манипуляторы и системы, ноги – тяга и маневровые. Десять лет в поясе астероидов – и ноги стали продолжением корабля: Кейлин чувствовала «Пепельницу» подошвами, как всадник чувствует лошадь бёдрами. Каждую вибрацию, каждый скрип, каждое отклонение от нормы.

Сейчас «Пепельница» была выключена – реактор на минимуме, двигатели холодны, тепловая сигнатура приближалась к фоновой. Буксир притворялся камнем. Он был хорош в этом – серый, угловатый, без единого огня. Идеальный камень.

Терминал связи мигнул. Леон повернулся:

– Входящее. Шифрованный канал. Наш контакт.

Кейлин подтянулась к терминалу. Сообщение – текстовое, без обратного адреса, маршрутизированное через шесть прокси-узлов в поясе. Расшифровка заняла четыре секунды. На экране появился текст:

«Конвой 71. Дата отправки: 15.03.2287. Состав: 2 корвета класса «Фрея», 4 грузовика класса «Маул». Маршрут: Земля – Тау Кита, станция «Янус». ETA: 427 дней. Цель: грузовик «Лагранж-3». Содержимое: нестандартное. Подробности при встрече невозможны. Но вот что я знаю: на «Лагранж-3» то, что изменит всё. Найди – и у тебя будут доказательства. Координаты точки перехвата прилагаются. Удачи.»

Кейлин прочитала дважды. Потом – в третий раз, медленно, слово за словом.

– Кто это? – спросила Марта из-за переборки. Она не спала – Марта никогда не спала, когда мигал терминал связи.

– Контакт, – ответила Кейлин.

– Какой контакт? Тот, который в прошлый раз дал нам маршрут конвоя шестьдесят девять – и маршрут оказался липой?

– Маршрут был правильный. Конвой сменил эскорт за неделю до выхода. Это не вина контакта.

Марта высунулась из-за переборки. Её лицо – широкое, обветренное, с морщинами, которые шли не от возраста, а от десяти лет в скафандре под ультрафиолетом, отражённым от ледяных астероидов – выражало то, что Марта называла «здоровым скептицизмом», а Кейлин – упрямством.

– И что теперь? Снова полетим за призраком? У нас топлива на один перехват, Кейлин. Один. Если мы промажем – мы не вернёмся.

– Я знаю.

– Знаешь – и что?

– И то, что мы полетим.

Марта посмотрела на неё долго – пять секунд, десять. Потом кивнула и скрылась за переборкой.

Кейлин вернулась к экрану. Координаты – точка в системе Тау Кита, на траектории торможения стандартного конвоя. Время – через четырнадцать с половиной месяцев. Расстояние от текущей позиции – восемь световых лет, плюс-минус пыль.

Восемь световых лет. На буксире с дельтой в полтора километра в секунду.

Она открыла навигационный модуль и начала считать.

Расчёт занял два часа – не потому что математика была сложной, а потому что ответ не нравился, и Кейлин пересчитывала трижды, надеясь, что ошиблась. Она не ошиблась.

Дельта-V «Пепельницы»: 1 480 м/с. Полный бак, включая резерв. Корвет класса «Фрея» имел четырнадцать тысяч. Грузовик класса «Маул» – около двух тысяч. «Пепельница» – тысячу четыреста восемьдесят. В десять раз меньше корвета. Разница между ястребом и воробьём.

Но воробей знает дорогу.

Конвой пойдёт от Земли по стандартной межзвёздной траектории – семь месяцев разгона, семь месяцев торможения. Кейлин не могла догнать конвой в пути – её «Пепельница» была слишком медленной. Но она могла прилететь к точке торможения раньше конвоя и ждать.

Фокус был в том, что Кейлин уже находилась в системе Тау Кита. «Пепельница» базировалась в поясе астероидов, в двух астрономических единицах от станции «Янус». Ей не нужно было лететь восемь световых лет. Ей нужно было пролететь четыреста миллионов километров внутри системы и занять позицию на пути конвоя – в точке, где грузовики начнут торможение и будут наиболее уязвимы: развёрнуты кормой вперёд, факелы слепят сенсоры, манёвр ограничен.

Четыреста миллионов километров. На тысяче четырёхстах восьмидесяти метрах в секунду дельты.

Хватит. Впритык.

Кейлин вывела маршрут на экран. Тонкая линия – от пояса астероидов к точке перехвата. Перелёт: семь месяцев на малой тяге, потом – дрейф. Выключить двигатели, выключить всё, лечь и ждать. Месяцы ожидания в дрейфе – без двигателей, без тепла, без движения. Кислород на рециркуляции. Еда – сухпайки. Пространство – четыре метра на три. Три человека. Чем меньше двигаешься, тем меньше дышишь, тем дольше хватает кислорода. Лежать, смотреть в потолок, считать заклёпки.

Четырнадцать месяцев. Четырнадцать месяцев от сейчас до момента, когда конвой 71 войдёт в систему Тау Кита и начнёт торможение.

– Леон, – сказала Кейлин. – Ресурсы жизнеобеспечения. На четырнадцать месяцев.

Леон считал полминуты. Его пальцы бегали по клавиатуре, глаза – по столбцам цифр.

– Кислород: хватит, если минимизировать активность. Шестнадцать часов сна в сутки. Физические упражнения – отменить. Разговоры – сократить. Считай, мы будем лежать и дышать. Еда: сухпайков – на одиннадцать месяцев при полном рационе, на четырнадцать – при урезанном. Будем голодные, но живые. Вода: рециркуляция вытянет. Тепло: реактор на минимуме – плюс восемь градусов в кабине. Жить можно. Комфортно – нет.

– Нам не нужно комфортно, – сказала Кейлин. – Нам нужно живыми.

– Тогда хватит. Еле.

Кейлин кивнула.

Она знала, что «еле» – это слово, которое в космосе означает: если ничего не сломается, если рециркулятор не откажет, если солнечные панели не получат микрометеоритом, если никто не заболеет. Если, если, если. Слишком много «если» для одного буксира с тремя людьми на борту.

– Марта, – позвала Кейлин.

Марта выплыла из спального отсека. Колено она больше не сжимала – отпустила, как будто решила, что боль подождёт.

– Слушаю.

– Есть работа. Конвой 71. Четыре грузовика, два корвета. Отправка через две недели с земной орбиты. Прибытие в систему – через четырнадцать с половиной месяцев. Наша цель – грузовик «Лагранж-3».

Марта смотрела на экран, на тонкую линию маршрута, на цифры, на счётчик кислорода. Её лицо не выражало ни энтузиазма, ни страха – только усталое профессиональное внимание человека, который оценивает задачу.

– Корветы, – сказала она. – Два. Класс «Фрея». Рэйлганы, торпеды, лазеры. Мы – три буксира с шахтёрским оборудованием. Как?

– Нас будет больше, чем три. Я свяжусь с Хансеном и Ду Фэй. У них два буксира в дрейфе у Тау Кита f. Они ждут работу. Пять буксиров – два корвета. Соотношение лучше.

– Пять буксиров – это пять мишеней, – сказала Марта. – Без брони, без оружия, без…

– У нас есть резаки, монтажные пистолеты и манипуляторы. И десять лет опыта в поясе. Корветы – военные, они думают военными категориями: перехватный курс, огневой рубеж, тактическое построение. Мы думаем иначе. Мы думаем камнями.

Марта подняла бровь.

– Камнями. Астероиды, пыль, обломки. Мы знаем пояс. Мы знаем мёртвые зоны. Мы знаем, где сенсоры слепнут, где тепловой фон маскирует сигнатуру, где можно спрятаться за булыжником и ждать. Корвет видит далеко – но он видит то, что движется. А мы умеем не двигаться.

Марта молчала. Леон – тоже. В кабине было тихо – только гудение вентиляции, тонкое и неровное, как дыхание больного.

– Это атака в один конец, – сказала Марта наконец. Не как вопрос.

– Если провалим – да. Дельты на возвращение не хватит. Мы выложим всё на перехват. Но если возьмём грузовик – у нас будет его топливо, его системы, его жизнеобеспечение.

– «Если возьмём». Если, Кейлин.

– Да. Если.

Марта посмотрела на неё – тем взглядом, который Кейлин видела у шахтёров перед спуском в шахту, которая уже один раз обвалилась: не страх и не храбрость, а арифметика. Стоит ли? Что я получу? Что потеряю? Есть ли выбор?

– Контакт, – сказала Марта. – Этот твой аноним. Откуда он знает про «Лагранж-3»?

– Не знаю.

– Что там, на этом грузовике?

– Контакт говорит: «то, что изменит всё». Доказательства. Я не знаю, какие. Но он ни разу не ошибся в данных.

– Он ошибся с конвоем шестьдесят девять.

– Данные были правильные. Обстоятельства изменились.

Марта хмыкнула – звук, в котором было пятьдесят процентов скепсиса и пятьдесят процентов того, что Кейлин интерпретировала как «ладно, чёрт с тобой».

– Леон, – сказала Марта. – Ты молчишь.

Леон поднял глаза от экрана.

– Я считаю. Четырнадцать месяцев в кабине четыре на три. Три человека. Без движения. При плюс восьми. На урезанном пайке. – Он помолчал. – Я в деле. Но если кто-нибудь будет храпеть, я его убью раньше, чем мы долетим.

Марта фыркнула – что-то почти похожее на смех. Почти.

– Когда выход? – спросила она.

– Через двое суток. Мне нужно связаться с Хансеном и подготовить «Пепельницу». Леон – маршрут и программа дрейфа. Марта – ревизия жизнеобеспечения, каждый грамм кислорода, каждый пакет еды.

Марта кивнула и уплыла в технический отсек – если закуток с инструментами и баллонами можно назвать отсеком. Леон вернулся к терминалу. Его пальцы стучали по клавишам – быстро, ритмично, как дождь по металлической крыше.

Кейлин осталась одна. Нет – осталась со своим решением.

Она сидела в кресле, руки на педалях, глаза на экране, и не видела ни экрана, ни педалей, ни тесной кабины. Она видела палату. Койку. Провод в пальцах Юны, который сгибался и скручивался в браслет, аккуратный и бессмысленный, как всё, что делала Юна теперь.

Юна подписала контракт в двадцать четыре года. Парциальная экстракция, стандартная процедура, клиника «Нексум Фарма» на станции «Церера-Центр». Кейлин узнала через неделю – Юна не сказала заранее, потому что знала, что сестра будет против. Она была права. Кейлин была бы против. Кейлин сказала бы: не надо, Юна, мы найдём другой способ, я подработаю, возьму лишнюю смену, мы вытянем. Но Юна не хотела «вытягивать». Юна хотела свою жизнь, свои деньги, свой путь. Сорок тысяч кредитов – пять лет зарплаты. На эти деньги – курсы пилотирования, лицензия, свобода. «Когнитивные последствия минимальны.» Юна прочитала мелкий шрифт. Она не знала, что мелкий шрифт врёт не тем, что в нём написано, а тем, что в нём не написано.

Кейлин потом добыла медицинские записи – не легально, через контакта на станции «Церера-Центр», за три тысячи кредитов, которые она отложила на зимний ремонт «Пепельницы». Записи были аккуратными, подробными, профессиональными. Парциальная экстракция, тридцать процентов, штатный режим, отклонений не зафиксировано. Всё по протоколу.

Но Юна не потеряла тридцать процентов. Юна потеряла всё.

Кейлин показала записи врачу – независимому, на другой станции, за ещё тысячу кредитов. Врач посмотрел, покачал головой и сказал: «Эти данные не соответствуют клинической картине. При парциальной экстракции такой степени когнитивного разрушения быть не может. Либо данные подделаны, либо процедура была другой.»

Другой. Полная экстракция. Сто процентов. Личность – целиком. Тело – функционирует. Мозговой ствол – цел. Сердце бьётся, лёгкие дышат, кишечник переваривает. Но человека – нет. Юна Рю – двадцать шесть лет, любила зелёные яблоки и плетение из провода, боялась темноты до семи лет, хотела стать пилотом – Юна Рю была извлечена целиком, упакована в криоквантовый контейнер и продана.

«Чистый» субстрат. В десять раз дороже стандартного. Потому что идеальный. Потому что полный. Потому что мёртвый.

Кейлин потянулась к нагрудному карману скафандра. Расстегнула клапан. Достала фотографию – настоящую, напечатанную на пластике, единственную физическую вещь, которую она взяла из дома Юны на Церере.

Юна на фотографии – двадцать три года. За год до экстракции. Смеётся. Зубы – ровные, белые, те самые, которые в детстве выпадали по два за раз, и Юна складывала их в коробочку из-под витаминов и прятала под подушку. Глаза – живые, тёмные, с искрой, которая не была рефлексом, которая была Юной. Жёлтый комбинезон шахтёра, каска на сгибе локтя, за спиной – буровая вышка, и солнце – далёкое, крошечное, но достаточное, чтобы осветить лицо.

Кейлин держала фотографию двумя пальцами. Смотрела. Лицо на фотографии и лицо в палате – одинаковые и разные. Те же ямочки, те же скулы, та же форма подбородка. Но на фотографии – человек. В палате – дом, из которого вынесли всё.

Она перевернула фотографию. На обороте – почерком Юны, круглым, детским, с завитушками на буквах «р» и «д»: «Первый день на шахте! Я НАСТОЯЩИЙ ШАХТЁР! :)» Смайлик – кривой, с одним глазом больше другого. Юна всегда рисовала кривые смайлики. Кейлин никогда не говорила ей об этом, потому что это не имело значения, а теперь имело – потому что больше не будет.

Она убрала фотографию обратно в карман. Застегнула клапан. Прижала ладонь к нагрудному карману – через ткань скафандра фотография не чувствовалась, но Кейлин знала, что она там, и этого хватало.

Четырнадцать месяцев. Семь – перелёт, месяцы – дрейф, потом – всё или ничего. Один перехват. Один грузовик. Одно «если».

Четырнадцать месяцев. Тесная кабина, плюс восемь, урезанный паёк, шестнадцать часов сна. Три человека в жестянке посреди ничего. Дельты – на один бросок.

Кейлин положила руки на педали. Педали были тугие – шахтёрские, для тяжёлой работы. Металл через подошвы ботинок: холодный, шершавый, знакомый.

Четырнадцать месяцев.

Ей хватит.

Глава 3: 1.2 тонны

Контейнер номер двадцать семь показывал 4.003 кельвина. На три тысячных выше нормы. Амаду Сисе записал значение в журнал – электронный, на планшете, привязанном к запястью карабином, потому что в невесомости непривязанные вещи уплывают, а уплывший планшет в контейнерном отсеке грузовика – это два часа поисков между рядами белых цилиндров, которые все выглядят одинаково и все гудят на одной частоте.

4.003. Не критично. Допуск – плюс-минус десять милликельвинов. Три тысячных – это даже не повод для пометки. Просто цифра. Амаду записал её, потому что записывал всё – привычка, вбитая пятнадцатью годами лабораторной работы, привычка, которую его научный руководитель в Дакарском университете называла «единственным отличием учёного от дилетанта»: дилетант записывает результаты, учёный записывает всё, включая то, что результатом не является.

Он оттолкнулся от контейнера двадцать семь – мягко, кончиками пальцев, привычное движение, десятки раз повторённое за месяц перелёта – и поплыл к контейнеру двадцать восемь. Магнитные ботинки были пристёгнуты к поясу: он не использовал их в отсеке, предпочитая невесомость. В ботинках – ходишь, в невесомости – летаешь, а между рядами контейнеров летать было быстрее, удобнее и, если честно, приятнее. Единственное удовольствие, которое он позволял себе на грузовике, где всё остальное удовольствие заключалось в пакетированном кофе и разговорах с экипажем, который разговоров не искал.

Контейнерный отсек «Лагранж-3» занимал семьдесят процентов объёма грузовика – цилиндрическое пространство сорок метров в длину и двенадцать в диаметре, заполненное рядами криоквантовых контейнеров на направляющих рамах. Девять рядов по пять контейнеров в каждом – сорок пять единиц, стандартная загрузка для «Маула». Между рядами – проходы шириной в метр, достаточные, чтобы протиснуться в скафандре. Вдоль стен – магистрали охлаждения: трубы жидкого гелия в вакуумной изоляции, толщиной в руку, обмотанные серебристой термоплёнкой. По потолку – кабели диагностики и питания, стянутые в пучки, промаркированные через каждые полметра: синий – данные, красный – силовой, жёлтый – аварийный.

Свет в отсеке – стерильный белый, от панелей на потолке. Тени – резкие, геометричные, от контейнеров и рам. В невесомости тени вели себя иначе, чем на земле: они не ложились на пол – они просто были, повсюду, как второй слой реальности, наложенный на первый. Амаду привык. К невесомости привыкаешь за неделю. К теням – за две. К гудению криосистем – никогда: низкий, утробный, почти инфразвуковой звук, который не слышался ушами, а чувствовался рёбрами. Как будто что-то внутри контейнеров дышало – медленно, терпеливо, не торопясь.

Амаду знал, что внутри ничего не дышало. Внутри был Φ-субстрат: квантово-когерентная структура, извлечённая из человеческого мозга, хранящаяся при четырёх кельвинах в вакуумной изоляции с активным квантовым стабилизатором. Не дышала. Не думала. Не чувствовала. Просто – существовала. Как запись на плёнке, которую никто не проигрывает.

Он знал это – и всё равно, каждый раз, когда прикладывал ладонь к контейнеру и чувствовал через перчатку вибрацию стабилизатора, что-то внутри него, что-то ненаучное и непрофессиональное, шептало: там кто-то есть.

Контейнер двадцать восемь: 4.001 кельвина. Норма. Записал.

Контейнер двадцать девять: 4.000. Идеально. Записал.

Контейнер тридцать: 4.002. Записал.

Рутина. Тридцатый день перелёта. Месяц в замкнутом пространстве с девятью людьми, из которых восемь – гражданские, не склонные к разговорам о нейрофизике сознания за ужином. Амаду не жаловался – он не умел жаловаться, это было вычтено из него генетикой, воспитанием и пятнадцатью годами академической карьеры, где жаловаться было некому, потому что все вокруг были заняты тем же. Он делал свою работу: мониторинг криосистем, контроль целостности Φ-контейнеров, ежедневный обход с записью температуры, давления и когерентности. И другую свою работу – ту, о которой не знал никто на борту, кроме него самого и человека в Женеве, который подписал мандат комиссии Генеральной Ассамблеи.

Но о другой работе – потом. Сейчас – обход.

Он добрался до контейнера тридцать четыре, когда заметил.

Не глазами – глаза в рутинном обходе смотрели на планшет, на цифры, на бесконечную колонку показаний. Заметил чем-то другим – тем чувством, которое появляется у лабораторных крыс и нейрофизиков после многих лет работы с данными: ощущением, что цифра не та. Не ошибочная. Не опасная. Просто – не та.

Амаду остановился. В невесомости «остановиться» означало – схватиться за раму контейнера и позволить инерции погаснуть. Он завис между тридцать четвёртым и тридцать пятым рядом, одной рукой на раме, другой – на планшете, и посмотрел на экран.

Энергопотребление криосистемы.

Общее энергопотребление контейнерного отсека «Лагранж-3» за последние двадцать четыре часа: 14.7 кВт.

Расчётное энергопотребление для сорока пяти контейнеров при текущем режиме: 13.6 кВт.

Разница: 1.1 кВт. Восемь процентов.

Амаду нахмурился. Восемь процентов – не катастрофа. Криосистемы грузовиков работали с запасом мощности в двадцать-двадцать пять процентов – инженерный стандарт для оборудования, которое нельзя чинить в полёте. Но восемь процентов – это не шум. Шум – полпроцента, процент. Колебания температуры, неравномерность изоляции, старение компрессоров. Восемь – это что-то конкретное.

Он пересчитал. Достал из кармана второй планшет – личный, не бортовой, с программой, которую написал сам три года назад для лаборатории в Дакаре, потом адаптировал для полевых условий. Вбил данные: количество контейнеров, температура каждого, мощность компрессоров, теплопритоки от корпуса. Программа посчитала за двенадцать секунд.

Расчётное: 13.58 кВт. Фактическое: 14.71 кВт. Разница: 1.13 кВт. Восемь и три десятых процента.

Ошибки не было.

– Дело в том, – сказал Амаду вслух, обращаясь к контейнеру тридцать четыре, который не слушал, – что лишний киловатт – это лишний источник теплопритока. Либо утечка в изоляции магистрали, либо неисправность компрессора, либо…

Либо в отсеке больше контейнеров, чем в манифесте.

Он не закончил мысль. Вернее – закончил, но не вслух, а в той части сознания, где учёные держат гипотезы, которые ещё слишком рано озвучивать: без данных гипотеза – это слух, а слухи на грузовике в межзвёздном пространстве опаснее утечки гелия.

Амаду посмотрел на часы. 11:40 бортового времени. Обход обычно занимал два часа: пятнадцать минут на каждый ряд из пяти контейнеров, девять рядов – два часа пятнадцать минут, если не отвлекаться. Он был на седьмом ряду. Оставалось два.

Он продолжил обход – но теперь смотрел не только на показания температуры.

Контейнерный отсек «Лагранж-3» был спроектирован, как все грузовые отсеки на «Маулах»: цилиндр, девять рядов, пять контейнеров в ряду. Направляющие рамы – стандартные, с шагом два метра между осями. Проходы – метр. Простая геометрия: девять рядов по два метра – восемнадцать метров, плюс проходы, плюс зазоры от стен – итого двадцать четыре метра полезной длины отсека из сорока общих. Остальные шестнадцать – техническая зона: компрессоры, теплообменники, магистрали, резервные системы.

Амаду знал эти цифры наизусть – он изучил чертежи «Маула» ещё на Земле, перед назначением. Дело в том, что нейрофизик, который летит на грузовике с Φ-субстратом, обязан понимать системы хранения так же, как хирург обязан понимать анатомию операционной: не для того чтобы оперировать, а для того чтобы знать, где стоит каждый инструмент, когда что-то пойдёт не так.

Он закончил обход – контейнеры с тридцать пятого по сорок пятый, показания в норме, никаких аномалий – и завис у дальней стены отсека, там, где заканчивался последний ряд и начиналась техническая зона. Переборка – стандартная, серый металл, два лючка для обслуживания магистралей, маркировка: «Техническая зона. Доступ: инженерный персонал».

И вот тут Амаду начал считать.

Не контейнеры – он их уже пересчитал, сорок пять, всё сходилось. Он считал пространство. Ряды.

Первый ряд – от носовой переборки: два метра до оси контейнеров, метр проход, два метра до оси следующего ряда. Второй ряд, третий, четвёртый… Он плыл вдоль отсека, касаясь рам кончиками пальцев, и считал. Вот он, пятый ряд. Шестой. Седьмой. Восьмой. Девятый – последний.

Девять рядов. Сорок пять контейнеров. Всё на месте.

Но от девятого ряда до переборки технической зоны – десять метров.

Амаду остановился.

Десять метров. Он пересчитал: девять рядов по два метра шага – восемнадцать метров. Плюс проходы, зазоры – двадцать четыре метра. Общая длина отсека – сорок метров. Техническая зона – шестнадцать метров. Двадцать четыре плюс шестнадцать – сорок. Сходится.

Но десять метров от последнего ряда до переборки – это слишком много. Если ряды занимают двадцать четыре метра, а отсек – сорок, то техническая зона начинается на двадцать четвёртом метре. От двадцать четвёртого до сорокового – шестнадцать метров. Но переборка, которую он видел – переборка с двумя лючками – была не на двадцать четвёртом метре. Она была ближе. Она была на тридцатом.

Шесть метров. Между последним рядом контейнеров и переборкой – шесть метров пустого пространства. Стена – гладкая, без контейнеров, без рам, без направляющих. Просто – стена.

Амаду повис в невесомости, глядя на эту стену, и думал.

Шесть метров – это три ряда. Три ряда по пять контейнеров – пятнадцать контейнеров. Которых нет. Которые должны быть – по чертежу «Маула» – но которых нет. Вместо них – переборка.

Послушайте, сказал он себе – мысленно, привычным тоном начала рассуждения, – послушайте, есть простое объяснение. Грузовик модифицирован. Техническую зону расширили – дополнительные компрессоры, резервная система, что-нибудь. «Маулы» модифицируются постоянно, каждый оператор подгоняет под себя. Ничего необычного.

Но модификация отражается в технической документации. А техническую документацию Амаду прочитал – на Земле, перед назначением, в рамках той самой дотошности, которая отличала учёного от дилетанта. В документации «Лагранж-3» – стандартная компоновка. Девять рядов. Шестнадцать метров технической зоны. Никаких расширений.

Амаду подплыл к переборке. Протянул руку – пальцы коснулись металла. Холодный, гладкий, ровный. Стандартная переборка из корабельного алюминия, ничем не отличающаяся от любой другой на грузовике.

Кроме одного: на ней не было заклёпок.

Стандартная переборка на «Маулах» крепилась заклёпками – четыре ряда, шаг двадцать сантиметров, головки утоплены заподлицо. Амаду видел такие заклёпки на всех других переборках грузовика – в коридорах, в жилом отсеке, в тамбуре. Здесь – нет. Поверхность была ровной, без единого углубления. Сварной шов по периметру – аккуратный, свежий, без следов окисления.

Свежий.

Амаду провёл пальцем по шву. Гладкий. Чистый. Ни пятнышка ржавчины, ни потемнения. Стандартный сварной шов на корабле двенадцатилетнего возраста выглядит иначе: тусклый, чуть шершавый, с микротрещинами от термоциклов. Этот шов был новый. Этой переборки не было здесь, когда «Лагранж-3» сходил со стапеля.

Её поставили позже. Недавно.

Амаду отпустил переборку и отплыл на метр. Завис, скрестив руки на груди – рефлекторный жест, бесполезный в невесомости, но успокаивающий. Посмотрел на стену. Стена смотрела на него – ровная, серая, молчаливая.

Он поднял руку и постучал.

Стук по переборке – костяшками пальцев, тремя быстрыми ударами. Глухо. Металл, за ним – что-то плотное. Амаду сдвинулся на полметра влево и постучал снова. Глухо. Ещё полметра.

Звонко.

Отличие было мгновенным и безошибочным – как разница между стуком по стене и стуком по двери. Глухой звук – за металлом твёрдое: оборудование, конструкция, ещё один слой обшивки. Звонкий звук – за металлом пустота. Воздух. Пространство.

Амаду простучал всю переборку – систематично, через каждые полметра, слева направо, сверху вниз. В невесомости «сверху вниз» не имело смысла, но привычка к порядку работала и без гравитации. Результат: зона пустоты – примерно четыре метра в ширину и три в высоту. За переборкой было помещение. Не техническая зона – помещение, отдельное, скрытое за стенкой, которой не было на чертежах.

Он приложил ухо к металлу. Бесполезно – в невесомости ухо к переборке приложить сложнее, чем кажется: тело отталкивается от стены, нужно держаться. Амаду упёрся ладонью в раму последнего ряда контейнеров, а головой – в переборку, и замер.

Гудение.

Тихое, низкочастотное, знакомое. Точно такое же, как от контейнеров в отсеке. Гудение квантовых стабилизаторов.

За стеной были контейнеры.

Амаду вернулся к рабочей станции в лабораторном закутке «Лагранж-3» – крохотном помещении в жилой секции грузовика, два на два метра, стол с привинченным экраном, стул с ремнями, шкаф с диагностическим оборудованием. Единственное место на борту, которое принадлежало ему – по контракту, по должности, по праву человека, которому нужно работать с данными, а не с людьми.

Он закрыл дверь. В невесомости двери не хлопали – скользили на магнитных рельсах и щёлкали замком, тихо, как приговор.

Сел. Пристегнулся. Положил планшет на стол – планшет остался на месте, магнитный фиксатор. Открыл данные.

Дело в том, что Амаду Сисе не был просто научным консультантом. Вернее – был, но это было обложкой. Настоящая работа – мандат комиссии Генеральной Ассамблеи по расследованию нелегальных Φ-экстракций, документ, подписанный председателем комиссии в Женеве за три месяца до отправки конвоя. Мандат давал Амаду полномочия, о которых не знал ни капитан Энгстрём, ни командир эскорта Вестергорд, ни кто-либо ещё на борту: право доступа к любым данным, связанным с Φ-субстратом, право фиксации доказательств, право – теоретическое, бесполезное в четырёх световых месяцах от ближайшего суда – на задержание подозреваемых.

Он не хотел эту работу. Он был учёным – нейрофизиком, специалистом по Φ-диагностике, человеком, который пятнадцать лет изучал сознание как физический феномен и написал диссертацию о корреляции между эмоциональной насыщенностью Φ-паттернов и плотностью синаптических связей в префронтальной коре. Он не был детективом, не был офицером, не был героем. Он был человеком, который умел читать Φ-спектры – и которого именно поэтому попросили.

«Попросили» – неточное слово. Председатель комиссии, немолодая женщина с лицом, на котором было написано слишком много заседаний и слишком мало сна, сказала: «Доктор Сисе, у нас есть информация – непроверенная, косвенная, недостаточная для суда – о том, что «Нексум Фарма» проводит нелегальные полные экстракции и маскирует их под стандартные парциальные. Нам нужен человек, который может это доказать. Не юрист, не полицейский – учёный. Человек, который по спектру отличит парциальную от полной. Вы – лучший в этой области. Полетите?»

Амаду сказал «да» – не из героизма, не из чувства долга, а по той же причине, по которой учёный соглашается проверить чужую гипотезу: потому что данные должны быть проверены. Потому что если «Нексум» действительно убивает людей и прячет результат в контейнерах, кто-то должен это увидеть. И этот кто-то должен уметь отличить убийство от процедуры – по цифрам, по спектру, по разнице между рваным облаком парциальной экстракции и гладкой сферой полной.

Амаду умел. Он единственный на борту умел.

Он открыл программу Φ-диагностики и загрузил данные обхода. Сорок пять контейнеров, сорок пять Φ-спектров – снятых дистанционно, через корпус, без вскрытия ячейки. Разрешение – невысокое, но достаточное для общей оценки: целостность паттерна, глубина когерентности, спектральная плотность.

Он просматривал спектры по одному – рутина, как чтение кардиограмм. Контейнер первый: парциальная экстракция, стандартный профиль. Рваное облако – неравномерное, с провалами и пиками, как горный ландшафт. Это – нормально. Парциальная экстракция забирает тридцать процентов Φ-субстрата, оставляя семьдесят в мозгу донора. Извлечённый фрагмент – неполный по определению, он несёт следы отрыва, рубцы, шум. Как фотография, разрезанная ножницами: каждый кусок – часть целого, но края рваные, и по краям – потерянная информация.

Контейнер второй: аналогичный профиль. Третий. Четвёртый. Амаду листал – привычно, механически. Глаза считывали форму облака, мозг классифицировал: стандарт, стандарт, стандарт.

Контейнер семнадцатый.

Амаду остановился.

Спектр семнадцатого контейнера – стандартный. Рваное облако, как у всех. Но внизу, на краю спектра, в низкочастотной области, где обычно – плоская линия фона – что-то было. Крохотное. На грани разрешения. Пиксель. Может быть – два пикселя.

Амаду масштабировал. Увеличил низкочастотную область в двадцать раз. Шум стал грубее – зернистость аппарата, тепловые артефакты, квантовые флуктуации фона. На этом фоне – бугорок. Маленький, едва различимый, как холмик на горизонте в тумане.

Он сменил шкалу – логарифмическую на линейную. Бугорок стал чётче. Не шум – структура. Регулярная. Повторяющаяся. Крошечная, но – Амаду прищурился, наклонился к экрану – не случайная.

Что это?

Амаду знал Φ-спектры. Он знал их, как музыкант знает ноты – по форме, по звучанию, по тому, как они складываются в паттерны. Он знал, как выглядит стандартная парциальная: рваное облако с характерными провалами на частотах 40-100 Гц (область гамма-осцилляций, корреляты сознательного внимания) и пиками на 4-8 Гц (тета-ритмы, эмоциональная память). Он знал, как выглядит шум: хаотичный, бесструктурный, равномерно распределённый по спектру.

То, что он видел – не было ни тем ни другим. Структура в области 0.01-0.1 Гц – ультранизкочастотная зона, которая в стандартной Φ-диагностике считалась мёртвой. Ничего интересного: фоновая активность нейроглии, сосудистые пульсации, остаточные биоритмы. Шум, который фильтруется при анализе. Ни один диагност не смотрит на эту область – нечего смотреть.

Но.

Амаду проверил контейнеры шестнадцать, восемнадцать и девятнадцать. Тот же бугорок – на грани разрешения, еле различимый, но – Амаду совместил четыре спектра – одинаковый. Не шум. Шум не повторяется.

Он откинулся в кресле – ремни натянулись, удержали, в невесомости «откинуться» означало слегка отплыть и зависнуть. Потёр глаза. Посмотрел снова.

Бугорок никуда не делся.

– Послушайте, – сказал он монитору, – это, вероятно, артефакт. Калибровка датчика. Тепловой дрейф. Остаточная намагниченность корпуса контейнера. Что угодно.

Монитор не ответил. Бугорок – тоже.

Амаду открыл журнал и записал: «Контейнер #17 (также #16, #18, #19) – микроаномалия в низкочастотной области Φ-спектра (0.01-0.08 Гц). Характер: регулярная структура, не соответствующая известным биофизическим процессам. Интенсивность: на грани разрешения дистанционного датчика. Гипотеза: артефакт? Тепловой дрейф? Проверить калибровку датчика при следующем обслуживании. Приоритет: низкий.»

Приоритет: низкий. Потому что у него был другой приоритет.

Он закрыл спектры и открыл энергетические данные. 1.13 кВт лишней мощности. Переборка без заклёпок. Гудение за стеной.

Амаду выключил экран. Посидел в темноте – лаборатория без света была чёрной, абсолютно, как капсула в сенсорной депривации. Только зелёная точка индикатора на планшете – крошечная, как далёкая звезда.

Он включил свет. Открыл шкаф с оборудованием.

Диагностический датчик Φ-активности – портативный, размером с толстую книгу, масса два килограмма. Разрешение – ниже, чем у стационарного оборудования, но достаточное для полевой работы: определение наличия или отсутствия Φ-паттерна, грубая оценка целостности, базовая классификация – парциальная или полная. Амаду привёз его с собой – официально, для контроля целостности штатных контейнеров. Неофициально – для того, чтобы найти то, что искал.

Он взял датчик, проверил заряд – семьдесят процентов, достаточно для нескольких часов – и вернулся в контейнерный отсек.

Отсек был пуст – экипаж «Лагранж-3» не появлялся здесь без необходимости. Для гражданских контейнерный отсек был складом: холодным, гудящим, неуютным. Они заходили раз в неделю для визуальной проверки – посмотреть, не течёт ли, не мигает ли аварийная индикация – и уходили. Амаду оставался здесь по два часа в день. Они привыкли. Перестали обращать внимание.

Он проплыл через весь отсек – мимо рядов контейнеров, мимо пара жидкого гелия, который стелился между рамами как перевёрнутый туман, – к дальней переборке. Шесть метров пустого пространства. Стена без заклёпок.

Амаду выключил свет.

Темнота наступила мгновенно – полная, плотная, физическая. Не «стало темно» – «мир исчез». В невесомости темнота была абсолютной: ни пола, ни потолка, ни стен – ничего, кроме собственного тела, которое плавало в пустоте, как в утробе. Амаду почувствовал, как желудок сделал медленный оборот – рефлекс, вестибулярный, мозг искал ориентир и не находил.

Он включил датчик. Экран вспыхнул – зелёный свет, резкий, единственный источник в абсолютной темноте. Свет лёг на лицо Амаду – зелёная маска на чёрном фоне, глаза, щёки, лоб, подбородок – и на переборку перед ним, превратив серый металл в зелёную стену.

Амаду приложил датчик к переборке. Плоскость сенсора – к металлу. Холод проник через корпус прибора в ладонь, несмотря на перчатку. Гудение криосистем ощущалось теперь не только рёбрами – через датчик, через руку, через кости, прямо в зубы: частота была на грани слышимости, и тело не могло решить, слышит оно или чувствует.

На экране появилась шкала: интенсивность Φ-поля. Стрелка стояла на нуле. Амаду ждал – секунду, две, пять. Датчику нужно было время: он слушал квантовые корреляции через сантиметр алюминия, через вакуумный зазор, через обшивку контейнера – если за стеной были контейнеры. Слабый сигнал, фоновый шум, нужно накопить.

Десять секунд.

Стрелка дрогнула.

Пятнадцать.

Стрелка сдвинулась – медленно, как стрелка компаса, ищущего север. Вправо. Выше нуля. Сигнал есть.

Двадцать секунд.

Стрелка ушла вправо – не на один пиксель, не на два. Она ушла до середины шкалы и продолжала расти. Амаду смотрел на неё, и зелёный свет экрана лежал на его лице как хирургическая лампа – ровно, безжалостно, высвечивая каждую складку, каждый мускул, каждое движение зрачков.

Тридцать секунд. Стрелка стабилизировалась. На экране – данные.

Φ-поле: обнаружено. Источников: ≥12. Расстояние до ближайшего: ~2.0 м (через переборку). Тип: криоквантовая ячейка, стандартный форм-фактор. Целостность: высокая (>95%).

Двенадцать.

Минимум двенадцать источников Φ-поля. За переборкой, которой не было на чертежах. Двенадцать криоквантовых контейнеров, которых не было в манифесте. Двенадцать единиц Φ-субстрата, о которых не знал никто – ни командир эскорта, ни Конвойный корпус, ни ОЕС.

Или кто-то знал.

Амаду висел в темноте, одной рукой прижимая датчик к переборке, другой – цепляясь за раму ближайшего контейнера, и зелёный свет экрана рисовал на его лице маску, в которой были только глаза – широко открытые, неподвижные, как у человека, который увидел то, что искал, и теперь жалеет, что нашёл.

Двенадцать контейнеров. Их нет в манифесте.

Гудение криосистем – за стеной и вокруг – было одинаковым. Тот же тон. Та же частота. Те же стабилизаторы. Тот же субстрат.

Или не тот же.

Амаду медленно отнял датчик от стены. Экран погас – темнота вернулась, полная, безусловная. В темноте были только звуки: гудение, собственное дыхание, стук пульса в висках – быстрый, слишком быстрый, 90 ударов, 95, тело реагировало раньше, чем мозг успевал решить, нужно ли бояться.

Он включил свет.

Переборка – серая, гладкая, без заклёпок. Сварной шов – свежий. За ней – двенадцать контейнеров, которых не существовало.

Амаду убрал датчик в карман комбинезона. Достал планшет. Записал – медленно, точно, каждое слово выверяя, как выверяют формулировку диагноза:

«День 30. Обнаружена скрытая полость за переборкой контейнерного отсека грузовика «Лагранж-3». Переборка – нестандартная, установлена позже заводской сборки (свежий сварной шов, отсутствие заклёпок). За переборкой – минимум 12 криоквантовых контейнеров с Φ-субстратом, не указанных в манифесте. Целостность Φ-паттернов – высокая. Энергопотребление скрытых контейнеров – предположительно +1.13 кВт, что объясняет аномалию в показаниях криосистемы. Характер субстрата (парциальная/полная экстракция) – невозможно определить дистанционно. Необходим вскрытие переборки и прямая диагностика. Рекомендация: уведомить командира эскорта. Приоритет: максимальный.»

Он сохранил запись. Поставил пароль – не от паранойи, а от привычки: данные защищаются, это первое, чему учат в лаборатории. Потом закрыл планшет, привязал к запястью и посмотрел на стену – в последний раз, как будто хотел убедиться, что она настоящая, что он не выдумал, что двенадцать контейнеров за переборкой – не артефакт воображения, уставшего от месяца одиночества и рециркулированного воздуха.

Стена была настоящая. Сварной шов – тоже. Гудение – тоже.

Амаду развернулся и поплыл к выходу из отсека. Мимо рядов штатных контейнеров – белых, промаркированных, учтённых. Мимо пара гелия – медленных облаков, которые расступались перед ним и смыкались за спиной. Мимо кабелей и труб, мимо стерильного света и стерильного холода, мимо сорока пяти единиц Φ-субстрата, каждая из которых стоила годовой бюджет колонии.

У выхода он остановился. Обернулся. Отсек лежал перед ним – длинный, ровный, холодный. Контейнеры гудели. Дальняя стена – ровная серая поверхность – молчала.

За ней были ещё двенадцать. Как минимум.

Двенадцать – чего? Стандартных контейнеров, которые забыли вписать в манифест? Резервных ячеек? Контрабанды?

Или двенадцать – кого?

Амаду выключил свет в отсеке и закрыл дверь. Щелчок замка. Тишина.

Он стоял в коридоре жилой секции «Лагранж-3» – узком, тёплом по сравнению с отсеком (плюс восемнадцать вместо минус тридцати), пахнущем едой из камбуза (сублимированная паста, белковый концентрат – одинаковый запах каждый день, запах, который через месяц становится фоном, а через два – тошнотой). Где-то за переборкой – голоса экипажа, кто-то смеялся, кто-то звякал посудой.

Он пошёл в лабораторию. Закрыл дверь. Сел. Пристегнулся. Включил экран. Открыл данные – энергопотребление, спектры, запись обхода.

И задал себе вопрос, на который, он знал, не хотел получать ответ:

Что в этих контейнерах – и кто поставил их туда?

Глава 4: Контакт

Сорок семь дней – и ничего.

Это было хуже, чем что-то. Сорок семь дней разгона: 0.15g, ровных, монотонных, как капельница. Земля давно перестала быть диском – стала точкой, потом – ещё одной звездой среди звёзд, потом Инга перестала искать её на экране задней камеры. Конвой шёл по синей линии маршрута, как поезд по рельсам: шесть кораблей, растянутых на пятьсот километров, каждый – маленькое тёплое пятно в бесконечном холоде. Скорость – 1 840 километров в секунду. Шесть десятых процента скорости света. Достаточно, чтобы долететь от Земли до Луны за три с половиной минуты. Недостаточно, чтобы почувствовать движение: на мостике «Стокгольма» – те же экраны, тот же гул, тот же запах рециркулированного воздуха и пакетированного кофе, те же лица, те же числа.

Рутина.

Инга жила по расписанию, вбитому в мышечную память десятью годами службы: подъём в 06:00, вахта с 06:30 до 14:30, обход корабля – инженерная секция, жилая секция, мостик, – ужин, тренировка (велотренажёр, тридцать минут, борьба с атрофией мышц при пониженной гравитации), отчёт «Арбитру», сон. Каждый день – одинаковый. Каждый день – на один ближе к «Янусу». И на один – ближе к тому, что ждало на маршруте, если верить досье с сорокапроцентным ростом рейдерской активности.

Инга верила.

В 11:47 бортового времени дня сорок семь она сидела в командирском кресле – привычно, ремни застёгнуты, планшет на колене, кофе в пакете в правой руке – и просматривала недельный отчёт «Арбитра» по энергетике конвоя. Рутина. Цифры. Графики.

Прия – на тактической консоли. Навигатор Чен – за своей. Связист Корнеева – на частотах. Олег – в инженерной, как обычно: чинил что-то, что ещё не сломалось, потому что если ждать, пока сломается, чинить будет поздно.

Жёлтый свет индикаторов. Гул вентиляции. Вибрация факела – 0.15g, постоянная, как давление воздуха. Тело привыкло и перестало замечать; только если выключить двигатель, только если 0.15 превратятся в ноль – тогда тело вспомнит, что привыкло, и вспомнит с тошнотой.

– Контакт.

Голос «Арбитра» – ровный, без модуляции, без паузы между слогами. Одно слово, после которого на мостике изменилось всё: воздух, звук, температура – нет, температура осталась прежней, но тело решило, что стало холоднее.

Инга поставила кофе в держатель. Движение заняло полсекунды. Она не торопилась – торопливость в бою убивает, это одно из немногих правил, которые не нуждались в уставе.

– Докладывай, – сказала она.

– Обнаружены две тепловые сигнатуры. Пеленг 227, склонение минус 14. Дистанция: 8 200 километров. Ускорение: 0.18g, стабильное. Тепловой профиль соответствует буксирам класса «Хорнет» или аналогичным малым судам с термоядерным приводом. Курс: сближение с конвоем. Расчётное время до огневого рубежа: 4 часа 42 минуты при текущих параметрах.

Четыре часа сорок две минуты. Инга посмотрела на тактический экран. Две красные точки – маленькие, яркие, как угли. Далеко: восемь тысяч километров – это свет за двадцать семь секунд. То, что она видела на экране, – картинка двадцатисемисекундной давности. Там, где точки сейчас, – их уже нет. Но вектора ускорения говорили: они идут сюда.

– Рамачандран, – сказала Инга. – Подтверждение.

Прия уже работала – пальцы на сенсорах, глаза на экране. Её лицо в синем свете консоли было как гравюра: острые линии, никакого лишнего.

– Подтверждаю. Два объекта, тепловая сигнатура – плюс-минус «Хорнет-IV». Масса – ориентировочно триста-четыреста тонн каждый. Вооружение – неизвестно, но стандартная конверсия шахтёрского буксира допускает монтажный рэйлган или импровизированное кинетическое вооружение. Торпеды – маловероятно, но не исключено: «Хорнеты» могут нести одну-две лёгкие торпеды на внешних подвесках.

– Курс.

– Оба объекта – на сближение с конвоем. Точка пересечения… – пальцы мелькнули по сенсорам, – …проходит через зону «Лагранж-3» и «Лагранж-4». Не через центр конвоя – через хвост.

Инга стиснула зубы. Хруст в челюсти. Две секунды тишины – мостик ждал.

– «Арбитр». Варианты.

– Вариант Альфа: перехватный курс обоими корветами. Расход дельта-V: 18 метров в секунду. Время выхода на огневой рубеж: 2 часа 10 минут. Вероятность нейтрализации обеих целей: 89%. Вероятность сохранности конвоя: 94%. Риск: грузовики без эскорта в течение 2 часов 10 минут. При наличии третьего объекта, не обнаруженного сенсорами, – уязвимость критическая.

– Дальше.

– Вариант Браво: оборонительная позиция. Оба корвета остаются с конвоем. Расход дельта-V: 5 метров в секунду. Время до контакта: 4 часа 42 минуты. Вероятность отражения атаки: 74%. Вероятность повреждения грузовика: 26%. Риск: противник выбирает дистанцию и время боя.

– Дальше.

– Вариант Чарли: уклонение всем конвоем. Изменение вектора ускорения на 8 градусов. Расход дельта-V: 31 метр в секунду. Вероятность разрыва контакта: 52%. Риск: расход дельты критичен для дальнейшего маршрута. Потеря 31 м/с на данном этапе сокращает запас торможения на 4.2%. Нерекомендуемо. Рекомендация: Альфа. Обоснование: максимальная вероятность нейтрализации при минимальном расходе дельты. Риск – приемлемый при условии отсутствия третьей цели.

Отсутствие третьей цели. Инга посмотрела на тактический экран. Две красные точки. Больше ничего. Но «ничего» в космосе – это не «ничего»: это четыре миллиарда кубических километров пространства, в которых может прятаться что угодно, если оно выключило двигатель и стало холодным камнем среди холодных камней.

Она не могла знать. Она могла решать.

– Альфа, – сказала Инга. – «Бхопал» – перехватный курс, левый фланг. «Стокгольм» – правый. Грузовикам – снизить ускорение до ноль-ноль-пять g и держать строй. Рамачандран – расчёт огня. Корнеева – передать приказ.

Мостик ожил. Не рывком – плавно, как двигатель, набирающий обороты. Корнеева передала приказ по лазерной связи – узкий луч к «Бхопалу», задержка меньше секунды. Прия заполняла тактический экран расчётами: линии перехвата, конусы поражения, вероятности – цифры, которые были жизнью и смертью, записанными языком математики.

– Перехватный курс заложен, – доложил «Арбитр». – Манёвр через 40 секунд. Ускорение: 0.25g, длительность 12 минут. Расход дельты: 18 м/с. Остаток после манёвра: 13 940 м/с – 98.2% стартового запаса.

Два процента. Восемнадцать метров в секунду – цена знания. Цена того, чтобы выйти навстречу и посмотреть, кто к тебе летит, вместо того чтобы сидеть и ждать.

– Манёвр, – сказал «Арбитр».

Факел «Стокгольма» изменил тональность – гул сместился вниз, стал гуще, утробнее. Ускорение выросло: 0.15 стало 0.25, и разница – десять сотых g, пятьдесят килограммов лишнего веса на каждые сто килограммов массы тела – легла на плечи, на грудь, на бёдра, как невидимый рюкзак. Не больно. Не опасно. Но ощутимо: тело знало, что корабль ускоряется, и тело не одобряло.

– «Бхопал» подтверждает, – доложила Корнеева. – Перехватный курс, левый фланг. Нгуен готов.

Инга кивнула. Два корвета расходились – «Стокгольм» вправо, «Бхопал» влево, создавая «клещи»: классическая тактика перехвата, две точки огня с расхождением двадцать-тридцать градусов, противник между ними. Учебник, параграф четвёртый, раздел второй: «Перехват малых целей в открытом пространстве». Инга знала его наизусть. Рейдеры – тоже, если у них был учебник. Но учебник не летает. Летают люди.

Два часа десять минут.

Ожидание перед боем – хуже самого боя. Это тоже было в учебнике, но учебник описывал это сухо: «Период предконтактного ожидания характеризуется повышенной тревожностью экипажа…» Повышенной тревожностью. Инга усмехнулась бы, если бы умела усмехаться в рабочее время.

Два часа – сто двадцать минут, семь тысяч двести секунд. Каждая – как вдох через соломинку: можно, но неприятно. На мостике было тихо – рабочая тишина, не мёртвая. Прия считала: пальцы на сенсорах, глаза на экране, губы – чуть двигались, как у человека, который произносит числа про себя. Чен молча корректировал курс – микроправки, десятые доли градуса, реакция на обновлённые данные сенсоров. Корнеева слушала эфир – открытые частоты, шахтёрские диапазоны, аварийные каналы. Тишина. Рейдеры молчали.

Инга просматривала данные «Арбитра» – обновление каждые шесть секунд. Две красные точки: дистанция 7 400 километров, скорость сближения – 42 километра в секунду. Нет, не скорость сближения – разница в скоростях, проекция на линию визирования. Реальная картина сложнее: корабли движутся по параболам, кривым, орбитам – космос не знает прямых линий, даже снаряды рэйлгана летят по кривым, потому что ничто не летит по прямой, когда есть масса и время.

– Рамачандран. Расчёт.

– Огневой рубеж – 1 200 километров, – Прия говорила быстро, как выстреливала данные, каждое слово – снаряд. – При текущем расхождении – 1 200 км через 94 минуты. Рассеяние рэйлгана на этой дистанции: 0.36 миллирадиана. Вероятность попадания одиночным снарядом по цели размером с «Хорнет»: 7.1 процента. При серии из пяти – 31 процент попадания хотя бы одним. При серии из десяти – 52 процента. Рекомендую: серии по пять, интервал две секунды, две цели поочерёдно.

– Принято. Боекомплект на двадцать серий.

– Двадцать серий – сто снарядов. Половина боекомплекта на два буксира. Математика… приемлемая, коммандер. Не хорошая.

Не хорошая. Инга знала – математика в бою никогда не хорошая. Хорошая математика – это когда у тебя тысяча снарядов на одну цель, и ты не промажешь, потому что статистика на твоей стороне. Двести снарядов на две цели – это компромисс. Компромисс между «хватит» и «может, хватит». Двести снарядов – это всё, что у неё будет на весь маршрут. Каждый потраченный – минус один от числа, которое не пополняется. Магазин рэйлгана не перезаряжается в полёте. Фабрики снарядов на борту нет.

Она посмотрела на часы: 12:31. Бой – через час с небольшим.

– Рамачандран. Режим.

– Боевая тревога?

– Боевая тревога.

Прия нажала – и «Стокгольм» изменился.

Свет мостика переключился: синий – в красный. Аварийное освещение – тусклое, злое, цвета артериальной крови. Глаза адаптировались за секунду – красный свет не слепил, не убивал ночное зрение, но мир в нём выглядел иначе: лица – бледные, тени – глубокие, экраны – яркие до боли. Сирена – не звук, а вибрация: три коротких импульса, переданных через корпус, ощутимых подошвами и рёбрами. Экипаж «Стокгольма» – четырнадцать человек – знал, что это значит: герметизация скафандров, задраивание переборок, занятие боевых постов.

Инга застегнула шлем. Визор опустился – прозрачный, с проекцией тактических данных на внутренней поверхности. Теперь она видела мир через слой цифр: дистанция до целей, вектора, вероятности. Числа наложились на красный свет мостика, как татуировка на кожу.

Щелчок в наушниках: Олег из инженерной.

– Так, инженерная – готово. Реактор на боевом режиме. Рэйлган запитан, конденсаторы – полный заряд. Лазер PD – прогрет, теплоотвод чистый. Торпеды – на подвесках, взведены. Ну, не взведены, взвожу по команде. Вопросы?

– Нет вопросов, – сказала Инга. – Дьяченко, будь на связи.

– А куда я денусь, коммандер. Стою тут, как… ну, стою.

Инга переключилась на канал «Бхопала». Нгуен – голос ровный, чёткий, как линия на экране:

– «Бхопал» в боевой готовности. Рэйлган и PD – норма. Дистанция до целей – 7 100 по нашим данным, расхождение с «Арбитром» – 14 километров, в пределах погрешности. Жду команды.

– Принято, «Бхопал». Огонь по моей команде. Цель распределение: «Стокгольм» – цель один, ближняя. «Бхопал» – цель два, дальняя. Переключение – по ситуации. Подтвердите.

– Подтверждаю.

Инга откинулась в кресле. Красный свет. Гул факела. Вибрация. Числа на визоре: 6 800 километров, 38 км/с скорость сближения, 74 минуты до огневого рубежа. Два буксира, два корвета. Арифметика в пользу конвоя – два военных корабля против двух переоборудованных шахтёрских лоханок. Но арифметика не учитывала отчаяния. Арифметика не знала, что люди на тех буксирах летят, возможно, в один конец – и это делало их опаснее, чем любой профессиональный противник. Профессионал бережёт себя. Отчаявшийся – нет.

Семьдесят четыре минуты.

Инга ждала.

На дистанции 2 000 километров «Арбитр» обновил данные.

– Цель один: ускорение увеличено до 0.22g. Курс не изменён. Цель два: ускорение стабильное, 0.18g. Курс – лёгкая коррекция, 1.2 градуса вправо. Новая точка пересечения: зона грузовика «Лагранж-3». Обе цели конвергируют к «Лагранж-3».

К «Лагранж-3».

Не к конвою. Не к ближайшему грузовику. Не к корветам. К одному конкретному кораблю из шести.

– Рамачандран, – сказала Инга. – Подтверди точку пересечения.

Прия считала три секунды.

– Подтверждаю. Экстраполяция курсов обеих целей – пересечение в радиусе 200 километров от «Лагранж-3». При текущих параметрах они выйдут на дистанцию абордажа через… – пауза, – …110 минут, если мы не вмешаемся. Коммандер, они идут не на конвой. Они идут на грузовик.

– На один грузовик.

– На один. Третий.

Инга стиснула зубы. Два удара пульса. Три. Потом – ледяное спокойствие, знакомое, как форменная куртка: надел – и ты офицер.

– Без изменений. Курс – перехватный. Огонь – на 1 200.

Прия кивнула, уже не глядя на неё – глаза на экране, пальцы на консоли, тело – часть корабля. На тактическом экране две красные точки ползли к зелёной – «Лагранж-3», – а две синие – «Стокгольм» и «Бхопал» – двигались наперерез, как два пальца, смыкающихся в щипок.

1 800 километров. 1 600. 1 400.

Рэйлган «Стокгольма» был заряжен. Двести снарядов в барабане – вольфрамовые стержни, 50 граммов каждый, 12 сантиметров длины, скорость при вылете – 15 км/с. На такой скорости снаряд не нуждался в боеголовке: кинетическая энергия при попадании эквивалентна нескольким килограммам тротила. Достаточно, чтобы пробить корпус буксира, как палец – бумагу. Достаточно, чтобы убить.

1 300 километров.

– Рубеж, – сказала Прия. – Дистанция до цели один – 1 220. До цели два – 1 340. Огневое решение готово. Серия пять, интервал две секунды, цель один.

– Огонь по готовности, – сказала Инга.

Прия нажала.

Рэйлган «Стокгольма» выстрелил – и мостик содрогнулся.

Не звук – удар. Электромагнитный ускоритель выбросил пять снарядов за десять секунд, и каждый раз, каждый выброс – отдача передавалась через конструкцию корабля, через сварные швы, через переборки, через палубу, через кресло – в тело. Как удар кувалдой по рельсу, на котором стоишь. Зубы звенели. Кости гудели. На консолях – дрожь, экраны мигнули – электромагнитный импульс, побочный эффект, три десятых секунды помех на собственных сенсорах. Три десятых секунды слепоты после каждого залпа.

Пять снарядов ушли в темноту. Невидимые – 50 граммов вольфрама на 15 км/с не светятся. Их нельзя увидеть. Их можно только рассчитать: вот они были здесь, через секунду – там, через восемьдесят секунд – на дистанции цели. Может быть. Семь процентов вероятности на каждый. Тридцать один – на серию. Кости, брошенные в темноту.

– Серия ушла, – доложила Прия. – Время до контакта с целью: 81 секунда. «Бхопал» – огонь по цели два.

Связист:

– «Бхопал» открыл огонь. Серия пять.

На тактическом экране – линии: белые пунктиры от синих точек к красным. Траектории снарядов. Веер – расхождение, рассеяние, неизбежная неточность: снаряд летит по прямой, но цель маневрирует, и между выстрелом и попаданием – восемьдесят одна секунда, за которые буксир может сместиться на сотни метров.

Инга считала. Она всегда считала – не от тревоги, а от привычки. Числа были якорем. Числа не врали.

– Цель один – манёвр, – доложил «Арбитр». – Ускорение: 0.3g, боковое. Уклонение.

Буксир пытался увернуться. Он видел залп – не снаряды, а вспышку электромагнитного импульса при выстреле. Знал, что в его сторону летит что-то. Не знал точно – что. Но маневрировал.

– Пересчёт, – выдохнула Прия. – Манёвр снижает вероятность попадания до… 4.8 процента на серию. Чёрт.

Чёрт. Не по уставу. Но Инга не поправила – потому что 4.8 процента заслуживали именно этого слова.

– Контакт, – сказал «Арбитр». – Серия один: промах. Все пять снарядов – промах. Ближайший пролёт – 140 метров от цели один.

Сто сорок метров. Почти.

– Вторая серия, – приказала Инга. – Компенсация манёвра. Рамачандран – поправку.

– Поправка заложена. Серия два – с упреждением на 0.3g бокового ускорения, рассеяние увеличено. Огонь.

Удар. Дрожь. Помехи. Пять снарядов – в темноту.

– «Бхопал» – серия один по цели два, – доложила Корнеева. – Результат – промах. Нгуен перезаряжает.

Промах. Промах. Двадцать восемь снарядов в пустоту. Это не стрельба по мишени на полигоне – это стрельба по мухе, которая летит на тебя со скоростью сорок километров в секунду и знает, что ты стреляешь.

– Серия три, – приказала Инга. – Рамачандран – увеличь веер.

– Увеличиваю. Рассеяние – 0.5 миллирадиана. Вероятность попадания на серию – 18 процентов. Лучше не будет, коммандер.

– Огонь.

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар. Пять снарядов. Ещё пять. «Бхопал» – ещё серия.

Восемьдесят секунд ожидания. На мостике – тишина, красный свет, дыхание четырёх человек и гул корабля.

– Контакт, – сказал «Арбитр». – Серия три: попадание. Один снаряд из пяти. Цель один – поражение. Участок поражения – кормовая секция, предположительно двигательный отсек. Тепловая сигнатура цели – изменение: неконтролируемый выброс плазмы. Двигатель повреждён. Цель один – снижение ускорения до 0.02g. Дрейф.

Попадание.

Прия выдохнула – резко, сквозь зубы, как после удара в живот. Не радость – сброс. На экране красная точка «цели один» изменила цвет: из ярко-красного – в тусклый оранжевый. Повреждена. Дрейфует. Её двигатель выплёвывал плазму в пустоту – неконтролируемо, как кровь из перебитой артерии. Буксир был жив, но покалечен.

– Цель два – статус, – сказала Инга.

– Цель два: без повреждений. Манёвр уклонения – успешен. Ускорение – 0.25g. Курс… – пауза. – Курс изменён. Цель два идёт на сближение со «Стокгольмом». Дистанция – 940 километров. Сближение – 28 км/с. Время до минимальной дистанции – 34 секунды.

Тридцать четыре секунды. Буксир шёл не на грузовик – на корвет. Лоб в лоб.

– Торпедный пуск, – сказал «Арбитр». Голос – тот же, ровный, без модуляции. Как если бы он объявлял время ужина. – Цель два – пуск одной торпеды. Инерциальное наведение. Тип: предположительно кинетическая, вольфрамовый пенетратор. Скорость: 22 км/с и растёт. Дистанция до торпеды: 890 километров. Время до контакта: 31 секунда. Рекомендация: лазерный перехват. Варианты: …

– Лазер, – сказала Инга. Одно слово.

– PD – активирован, – доложила Прия. Голос был быстрым, но не дрожащим – Прия не дрожала, она ускорялась. – Наведение… захват цели… лазер на цели…

Тридцать одна секунда – это долго. Это – целая жизнь, если ты знаешь, что в конце этих секунд к тебе летит вольфрамовый стержень на двадцати двух километрах в секунду, и если он попадёт – дыра в корпусе размером с кулак, декомпрессия, четырнадцать секунд, и всё.

Двадцать пять секунд.

– Лазер – огонь, – сказала Прия.

Лазер «Стокгольма» не был виден – два мегаватта инфракрасного излучения не оставляли следа в вакууме. Но на экране – линия: от «Стокгольма» к маленькой точке, которая была торпедой. Луч бил в неё – два мегаватта, сфокусированные на площади в несколько квадратных сантиметров, температура в точке контакта – тысячи градусов.

Двадцать секунд. Пятнадцать.

– Воздействие, – доложил «Арбитр». – Лазер на цели. Нагрев корпуса торпеды – 1 400 градусов. Целостность обшивки – деградация. Наведение торпеды – без изменений. Инерциальное, коррекции нет. Торпеда идёт по прямой.

Двенадцать секунд. Лазер жёг торпеду, и торпеда горела – медленно, как свеча в руке, и летела, и не сворачивала, потому что инерциальное наведение не знало, что его убивают.

Восемь секунд.

– Деструкция, – сказал «Арбитр». – Корпус торпеды – разрушен. Боеголовка – деактивирована. Фрагменты – разлёт. Угрозы нет.

Прия откинулась в кресле – движение длилось полсекунды, потом она выпрямилась, как пружина.

– PD – перегрев. Теплоотвод – 87 процентов максимума. Принудительное охлаждение – пять минут. Лазер недоступен.

Пять минут без лазера. Пять минут, в течение которых, если кто-нибудь выпустит ещё одну торпеду – перехватить будет нечем.

– Цель два – статус, – сказала Инга. Голос – ровный. Руки – на подлокотниках. Пальцы – не дрожали, потому что она сжимала их в кулаки.

– Цель два: разворот. Ускорение – 0.3g, курс – от конвоя. Отступление. Цель один: дрейфует, двигатель повреждён, ускорение – минимальное. Обе цели выходят из зоны огня.

Отступление.

Инга выдохнула – через нос, медленно, контролируя. На вдохе – запах собственного пота: кислый, резкий, запах адреналина, который организм выбросил в кровь без разрешения и теперь не знал, куда деть.

– «Бхопал» – статус.

– «Бхопал» – без повреждений. Израсходовано десять снарядов. Цель два – промах, все серии. Нгуен подтверждает: противник отступает.

Инга посмотрела на тактический экран. Две точки – одна оранжевая, одна красная – расходились от конвоя. Медленно. Нехотя. Как звери, отогнанные от добычи, – не побеждённые, а отпугнутые.

– Рамачандран. Итог.

Прия свела данные. Голос – ровный, но чуть медленнее, чем обычно: послебоевая усталость, адреналин уходил и забирал с собой скорость.

– Расход боеприпасов: «Стокгольм» – 18 снарядов, остаток 182. «Бхопал» – 10, остаток 190. Торпеды – не израсходованы. Лазер PD – перегрев, охлаждение 4 минуты 20 секунд. Повреждения конвоя – отсутствуют. Потери – отсутствуют.

Ноль потерь. Двадцать восемь снарядов за одно попадание. Арифметика работала – но не в ту сторону, в которую хотелось.

– Результат по противнику, – продолжила Прия. – Цель один – повреждение двигателя, дрейф. Цель два – без повреждений, отступает на 0.3g. Прогноз: цель два способна вернуться. Цель один – неспособна к активным манёврам, но жива. Вопрос, коммандер: добиваем?

Инга посмотрела на экран. Оранжевая точка «цели один» дрейфовала – медленно, по инерции, уходя от конвоя. Буксир с повреждённым двигателем. Три человека на борту, может быть, четыре. Шахтёры, скорее всего. Люди с семьями, с фотографиями в шлемах, с долгами и надеждами. Люди, которые решили, что нападение на военный конвой – хорошая идея, и ошиблись.

Добить – значит потратить ещё снаряды. Не добить – значит оставить за спиной повреждённый, но живой корабль.

– Нет, – сказала Инга. – Он в дрейфе, без двигателя. Не угроза. Снаряды экономим.

Прия кивнула. Ни одобрения, ни осуждения в её лице – только принятие решения, как принятие данных: записала, сохранила, пошла дальше.

Бой длился одиннадцать минут. Одиннадцать минут – от первого залпа до отступления противника. Одиннадцать минут – это было быстро по любым стандартам: конвойные бои иногда тянулись часами, когда рейдеры держали дистанцию и кусали конвой с разных сторон, как волки. Эти – не кусали. Эти пришли, получили и ушли.

Слишком быстро.

Инга сидела в кресле, шлем расстёгнут – визор поднят, но не снят, на всякий случай – и смотрела на тактический экран, где две точки удалялись. Красный свет мостика сменился обратно на синий: отбой боевой тревоги. Гул факела – привычный, 0.15g, конвой вернулся на маршрут.

Она думала.

Два буксира. Два. Не пять, не десять – два. Минимальная группа для атаки. С одной торпедой – одной. Без серьёзного плана: разделения не было, отвлекающего манёвра не было, координации – минимум. Они просто пришли и ударили. Как разведка. Как… проверка.

– «Арбитр», – сказала она. – Анализ курса целей до контакта. Покажи точку пересечения.

На экране – линии. Два вектора, продолженные от момента обнаружения до расчётной точки пересечения с конвоем. Обе линии сходились – не в центре конвоя, не в районе корветов, не на ближайшем грузовике. Обе – на «Лагранж-3».

– Подтверди, – сказала Инга.

– Подтверждаю. Обе цели следовали курсом перехвата к грузовику «Лагранж-3». Вероятность случайного совпадения: 4.7%. Рекомендация: усилить наблюдение за «Лагранж-3».

Четыре и семь десятых процента. Не случайность. Они шли к «Лагранж-3» конкретно. Знали номер, знали позицию, знали, где он в строю.

– Рамачандран, – Инга повернулась к Прие. – Откуда они знали?

Прия подняла глаза от экрана.

– Построение конвоя – не секрет, коммандер. Порядок грузовиков указан в транспортном реестре ОЕС. Открытые данные.

– Порядок – да. Но позиция в реальном времени – нет. Они вышли на перехватный курс до того, как мы их засекли. За четыре часа. Это значит, они знали нашу траекторию заранее – не по реестру, а по реальным данным. Кто-то дал им наш курс.

Прия замолчала. На мостике – тишина, которая была другой тишиной, не послебоевой, а предгрозовой.

– Или, – сказала Прия медленно, – они отслеживали нас пассивно. Тепловая сигнатура конвоя – гигантская. Четыре грузовика с факелами. Мы видны с расстояния световых минут для любого, у кого есть инфракрасный датчик.

– Тепловая сигнатура не даёт идентификацию грузовика по номеру, – возразила Инга. – Они знали, какой именно. «Лагранж-3».

Прия не ответила. Ответа не было – или был, но неприятный: кто-то сообщил рейдерам, какой грузовик атаковать. Кто-то с доступом к данным конвоя. Кто-то…

Инга отрезала мысль. Не время. Она сделала пометку в журнале – сухую, по уставу: «Анализ боя: курс обеих целей указывает на целенаправленную атаку грузовика «Лагранж-3». Предположение: противник располагал актуальными данными о составе и построении конвоя. Источник – не установлен. Требует расследования.»

Написала. Сохранила. Закрыла журнал.

Подняла глаза – и увидела на экране «Арбитра» промежуточный отчёт по энергетике конвоя. Тот самый, который просматривала, когда всё началось. Тот самый, в котором – она вспомнила – «Лагранж-3» потреблял на восемь процентов больше расчётного.

1.2 тонны лишней массы. Восемь процентов лишнего энергопотребления. И рейдеры, которые шли именно к нему.

Совпадение. Или нет.

Инга встала. Красный свет уже сменился синим, но ей казалось, что стены мостика всё ещё были красными – цвет засел в сетчатке и не хотел уходить.

– Чен, – сказала она навигатору. – Курс – без изменений. Маршрут штатный.

– Есть, коммандер.

– Рамачандран. Статус PD.

– Лазер – охлаждён. Готов. Теплоотвод – в норме.

– Корнеева. Связь с грузовиками.

– Все четыре на связи. Повреждений нет, экипажи в норме.

Инга кивнула. Сняла шлем – воздух мостика ударил в лицо: холодный, с привкусом озона от электроники и пота от четырёх тел, проживших одиннадцать минут на адреналине. Она положила шлем на консоль, провела ладонью по лицу – пальцы были холодные и влажные. Потом села обратно в кресло, пристегнулась и взяла планшет.

Восемнадцать снарядов. Осталось 182.

Одна торпеда перехвачена. Если бы их было две – вторая прошла бы. Лазер перегрелся после первого перехвата – пять минут охлаждения, пять минут без защиты. Если рейдеры знали это – а они знали, потому что характеристики лазерной PD класса «Фрея» были в открытом доступе, – то одна торпеда была не оружием. Она была вопросом: «Сколько мы у тебя заберём?»

Ответ: пять минут. Пять минут уязвимости. И восемнадцать снарядов.

Инга записала в журнал: «Итог боя: противник отступил с минимальными потерями. Характер атаки – разведывательный. Цель – не уничтожение, а сбор данных: время реакции, расход боеприпасов, тактика перехвата. Вывод: атака была пробной. Следующая будет основной.»

Следующая.

Она закрыла журнал.

На тактическом экране – синяя линия маршрута, шесть зелёных точек конвоя, пустота. Красных точек больше не было. Они ушли – куда-то за пределы сенсоров, за пределы расчётов, в темноту, где буксиры остывали и становились невидимыми. Они были где-то. И они знали теперь то, что хотели узнать.

Инга сидела на мостике, и вибрация факела шла через кресло, через ноги, через позвоночник, и где-то в затылке, там, где начинается головная боль после адреналина, пульсировала мысль, тихая и упрямая: они шли к «Лагранж-3». Они знали. Кто-то им сказал.

Щелчок в наушнике. Закрытый канал – не общий, не командный, а тот, который Инга настроила для связи с научным персоналом грузовиков. Канал, которым за сорок семь дней ни разу никто не пользовался.

– Коммандер Вестергорд, – голос – мужской, мягкий, с лёгким акцентом, с интонацией человека, который привык начинать фразы осторожно, как начинают ходить по тонкому льду. – Это доктор Сисе, «Лагранж-3». Извините, что… Послушайте, мне нужно показать вам кое-что. На «Лагранж-3». Лично.

Пауза. Инга слышала его дыхание – чуть учащённое, чуть неровное. Дыхание человека, который знает то, чего не хочет знать.

– Это не может подождать? – спросила Инга. Не потому что могло – а потому что устав требовал спросить.

– Нет, коммандер. Дело в том, что… Нет. Не может.

Инга посмотрела на экран. «Лагранж-3» – зелёная точка среди зелёных точек. 1.2 тонны лишней массы. Восемь процентов лишней энергии. Рейдеры, которые шли именно к нему.

И теперь – нейрофизик, который хочет показать что-то. Лично.

– Принято, – сказала Инга. – Буду через четыре часа. Конец связи.

Она выключила канал. Посмотрела на мостик – Прия за консолью, Чен за навигацией, Корнеева за связью. Синий свет, гул вентиляции, запах кофе, который остыл два часа назад и теперь пах картоном.

Четыре часа до «Лагранж-3».

Она не знала, что ей покажут. Но знала – с той холодной уверенностью, которая приходит не из логики, а из десяти лет службы, из десяти лет, когда совпадений не бывает, – знала, что ей не понравится.

Глава 5: Двенадцать

Шаттл «Стокгольма» – не шаттл, а пристыкованная капсула на шесть человек, официально именуемая «модуль межкорабельного трансфера», неофициально – «гроб». Два метра в длину, полтора в ширину, полтора в высоту. Привод – сжатый азот, импульс – 40 м/с, дальность – 60 километров. Ни сидений, ни иллюминаторов: входишь, пристёгиваешься к стене, закрываешь шлем, и капсула выплёвывает тебя в пустоту, как косточку из вишни. Пять минут полёта – пять минут в темноте и тишине, если не считать шипения азота и собственного дыхания. Потом – стыковка с принимающим шлюзом, металлический лязг захватов, и ты на месте.

Инга летела одна.

Пять дней прошло с боя. Пять дней, которые она потратила на то, чтобы убедиться: звонок Сисе – не паранойя учёного, которому показалось лишнее на приборах. Она запросила у «Арбитра» полную техническую документацию «Лагранж-3» – сверила с данными энергопотребления, которые получала в общем отчёте конвоя. Восемь процентов. 1.2 тонны лишней массы. Она не стала посылать Сисе запрос по открытому каналу – вместо этого перешла на закрытый, тот самый, по которому он позвонил. Два коротких разговора. В первом она спросила: «Что конкретно?» Он ответил: «Лучше увидеть. Дело в том, что… мне нужно, чтобы вы увидели сами. Прежде чем я скажу, что это.» Во втором она спросила: «Это связано с 1.2 тоннами?» Он замолчал на четыре секунды. Потом: «Да.»

Пять дней. Она не могла улететь раньше: после боя – приведение корабля в порядок, проверка систем, пересчёт боекомплекта, доклады «Бхопалу». Рутина, которая была не рутиной, а необходимостью – потому что рейдеры отступили, а не ушли, и где-то в темноте, за пределами сенсоров, два буксира остывали, ждали, думали.

Но теперь – пять минут в «гробу», в темноте, в скафандре, который пах потом и резиной уплотнителя, – и стыковка.

Лязг. Шипение выравнивания давления. Зелёный огонь – «герметичность подтверждена». Инга расстегнула карабины, открыла люк и выплыла в приёмный шлюз «Лагранж-3».

Другой мир.

Не «Стокгольм» – тот был военным кораблём: тесным, жёстким, каждый квадратный сантиметр отвоёван у пустоты и имеет функцию. «Лагранж-3» был грузовиком – гражданским, старым, просторным по-другому: коридоры шире, потолки выше, но освещение – тусклее, и стены – не крашенный металл, а голый алюминий, матовый, в царапинах и вмятинах двенадцати лет эксплуатации. Пахло иначе: тот же рециркулированный воздух, но с другой нотой – не озон и кофе, а масло и нагретый пластик. Запах работающего грузовика, которому не меняли фильтры по графику, а когда «начнёт пахнуть».

Сисе ждал её у шлюза. Она видела его впервые лично – на инспекции перед вылетом он был в списке научного персонала «Лагранж-3», но Инга не помнила его лица, только имя и должность. Теперь – лицо: худое, тёмное, с высоким лбом и глазами, которые смотрели на неё с выражением человека, готовящегося к неприятному разговору, – не страх, не тревога, а та особая собранность, которая бывает у врачей перед тем, как сообщить диагноз.

– Коммандер, – он протянул руку. Рукопожатие – сухое, крепкое, короткое. – Спасибо, что прилетели. Я понимаю, что это…

– Показывайте, – сказала Инга.

Он кивнул. Не обиделся на краткость – принял, как принимают погоду. Повернулся и поплыл вдоль коридора, цепляясь за поручни. Инга – за ним. Магнитные ботинки она не надевала: в невесомости быстрее без них, а ей не нужно было шагать – нужно было добраться.

Коридор, поворот, ещё коридор. Мимо камбуза – запах разогретой пасты и чьё-то «добрый день, коммандер» от кого-то из экипажа, лицо которого мелькнуло и исчезло. Мимо двери с табличкой «Капитан» – закрытой. Мимо лабораторного закутка Сисе – открытого, экран на стене, планшеты на столе. К тяжёлой герметичной двери в конце коридора: «Контейнерный отсек. Доступ – по допуску».

Сисе приложил карту. Дверь скользнула.

Холод ударил, как стена. Минус тридцать – контейнерный отсек не отапливался. Скафандр Инги был рассчитан на это, но лицо – открытое, визор поднят – обожгло мгновенно: щёки, лоб, нос. Она опустила визор. Мир стал зелёным – тактическая проекция, которая здесь была не нужна, но Инга не стала переключать.

Отсек открылся – длинный, белый, холодный. Ряды контейнеров на рамах, стерильный свет, пар гелия – медленные облака, плавающие между рядами, как призраки. Гудение криосистем – глубокое, утробное, чувствуемое скорее телом, чем ушами.

Сисе плыл впереди, уверенно, привычно – он знал этот отсек, как хирург знает операционную. Мимо первого ряда, второго, третьего. Контейнеры – белые цилиндры, метр двадцать в длину, шестьдесят сантиметров в диаметре, промаркированные синей полосой и серийным номером. Сорок пять штук. Стандарт.

Девятый ряд – последний. За ним – пустота: шесть метров до переборки.

Сисе остановился. Повернулся к Инге. Его лицо за визором – серьёзное, собранное.

– Вот, – он указал на переборку. – Видите?

Инга смотрела. Стена. Серая, гладкая, ровная. Два лючка обслуживания. Маркировка: «Техническая зона».

– Что я должна видеть? – спросила она.

– Сварной шов, – сказал Сисе. – По периметру. Свежий. И нет заклёпок. Эта переборка – нештатная. Её поставили позже. Недавно.

Инга подплыла ближе. Провела пальцем по шву – гладкий, чистый, без окисления. Посмотрела на поверхность – ровная, без углублений. Он был прав: переборка была новой.

– За ней, – продолжил Сисе, и его голос стал тише, осторожнее, – за ней минимум двенадцать криоквантовых контейнеров с Φ-субстратом. Я зафиксировал дистанционно. Их нет в манифесте.

Инга молчала. Три секунды – стиснутые зубы, хруст в челюсти, привычный, как удар сердца. Потом:

– Покажите данные.

Сисе достал планшет. На экране – Φ-спектр. Не тот, который Инга видела в отчётах – грубый, общий, для администраторов. Этот – детальный, для специалиста: плотность цвета, структура, форма. Она не всё понимала – но поняла главное: за стеной что-то есть.

– Сисе, – сказала она. – Мне нужно это увидеть. Не на экране. Лично.

Он кивнул. Как будто ждал.

– Я привёз монтажный резак.

Монтажный резак – инструмент для ремонта обшивки, стандартный, из комплекта «Лагранж-3». Не военный: плазменный, маломощный, рассчитан на алюминий толщиной до двадцати миллиметров. Переборка – пятнадцать. Должен справиться.

Инга держала резак. Сисе – аварийный фонарь и огнетушитель. Положение – нелепое: двое взрослых людей в скафандрах, зависших в невесомости перед стеной, один – с инструментом, другой – с фонарём, как дети, которые решили вскрыть запретную дверь в подвале.

– Начинаю, – сказала Инга.

Резак загудел – высокая нота, зубная, от которой сводило скулы. Плазменная дуга коснулась металла, и переборка начала плавиться: белая точка, расширяющаяся в линию, капли расплавленного алюминия, которые отлетали от стены и плыли в невесомости – маленькие, яркие, оранжевые, как светляки. Искры – спирали, закручивающиеся в невесомости, медленные, красивые, нелепо красивые: как будто кто-то рассыпал горсть золотой пыли, и она отказалась падать.

Инга вела резак по дуге – полукруг, метр в диаметре, достаточно, чтобы пролезть в скафандре. Металл поддавался: пятнадцать миллиметров, не десять, но резак справлялся. Запах – даже через фильтры скафандра – горелый алюминий, сладковатый и металлический одновременно. Вибрация – через руки, через перчатки, через кости: резак дрожал, как живой, и передавал свою дрожь дальше.

Четыре минуты. Полукруг завершён.

Инга выключила резак. Тишина – нет, не тишина: гудение криосистем, которое никуда не делось, и теперь, после визга резака, казалось оглушительным.

Она упёрлась ладонью в вырезанный лист и толкнула. Металл подался – не сразу, с сопротивлением, как дверь, которую не открывали давно, – и отвалился внутрь, в темноту за переборкой. В невесомости он не упал – поплыл, медленно вращаясь, и исчез в черноте.

Лязг. Где-то внутри лист ударился обо что-то и замер.

Темнота. За дырой в переборке – темнота. Абсолютная, как в «гробу» шаттла, как в космосе за бортом. Только холод – из проёма хлынул воздух, ещё холоднее, чем в отсеке: минус сорок, может быть, минус пятьдесят, Инга почувствовала это даже сквозь скафандр – лицо, подбородок, щёки.

И запах. Сквозь фильтры – слабый, но безошибочный: монтажная пена. Свежая, неполимеризованная до конца. И новый пластик – тот запах, который бывает в только что собранном оборудовании, в только что обшитом помещении, в только что построенной лжи.

Сисе включил фонарь.

Луч вошёл в темноту – и темнота отступила, не сразу, а слоями, как туман, открывая то, что было внутри. Инга протиснулась в проём – плечи скафандра царапнули край, – и повисла в скрытом отсеке, держась за срез переборки.

Двенадцать контейнеров.

Они стояли – нет, висели – на нестандартных рамах, в три ряда по четыре, обвязанные кабелями, которых Инга не узнала: не синие-красные-жёлтые, как в штатном отсеке, а серые, без маркировки, толстые, как шланги. Криосистема – отдельная, автономная: свой компрессор, свой теплообменник, свои магистрали, пристроенные к основной системе грузовика через переходник, который кто-то аккуратно, профессионально врезал в общую линию охлаждения. Инженерная работа – чистая, точная, дорогая. Не самоделка.

Контейнеры – стандартные по форме. Тот же форм-фактор: метр двадцать, шестьдесят сантиметров, цилиндр. Но маркировка – другая. Инга подплыла к ближайшему и посмотрела.

Красная полоса.

Не синяя – как на штатных. Красная. И серийный номер – другой формат: буквы, цифры, буквы. Стандартная маркировка «Нексум Фарма» – буквы-цифры-буквы-цифры. Здесь – иначе.

– Сисе, – сказала Инга. Голос – ровный, тихий, как приказ. – Объясните мне, что я вижу.

Сисе протиснулся через проём следом за ней. Завис рядом – фонарь в одной руке, диагностический планшет в другой. Его лицо в луче фонаря – зелёное от экрана планшета, как маска из другого мира.

– Послушайте, – сказал он. Голос был тихим, но не робким – осторожным, как шаги по минному полю. – Я подключил датчик дистанционно. Но теперь… сейчас я могу показать вам напрямую.

Он приложил планшет к ближайшему контейнеру. Секунда. Две. Пять. На экране – Φ-спектр.

– Вот, – сказал Сисе. – Видите?

Инга видела. Она не была нейрофизиком – она была офицером, и Φ-спектры для неё были как кардиограммы для пациента: общую картину считываешь, детали – нет. Но это – она поняла без объяснений.

На экране – форма. Идеальная сфера. Гладкая, ровная, симметричная, как мыльный пузырь. Без провалов, без пиков, без рваных краёв. Совершенная – и именно поэтому чудовищная.

Сисе переключил экран – второй спектр, рядом. Штатный контейнер. Рваное облако – хаотичное, неровное, с провалами и всплесками, как горный ландшафт в тумане. Живое. Неидеальное. Человеческое.

Две картинки рядом. Сфера и облако. Инга смотрела – и понимала, хотя никто не объяснял, хотя объяснение было не нужно, потому что разница была не научная – разница была органическая, на уровне инстинкта, на уровне того, что отличает мёртвое от живого.

– Дело в том, что… – Сисе заговорил, и в его голосе было то, что бывает у врачей, когда они говорят «мне очень жаль»: не сочувствие, а констатация, обёрнутая в вежливость. – Дело в том, что стандартная парциальная экстракция забирает тридцать процентов Φ-субстрата. Остальное остаётся в мозгу донора. Извлечённый фрагмент – неполный, с артефактами отрыва, с шумом. Вот так, – он указал на рваное облако. – Это нормально. Это стандарт. Донор жив, с когнитивным ущербом, но жив.

Пауза. Он посмотрел на сферу.

– А вот это… Послушайте, я не хочу вас пугать, но то, что я вижу на этом спектре… Этого Φ-профиля не бывает при стандартной процедуре. Такой выход – только при полном разрушении нейронной матрицы. Дело в том, что кто-то из этих двенадцати контейнеров – это бывший человек. Целиком. Физически тело функционирует. Сердце бьётся. Лёгкие дышат. Но личности – нет. Её забрали. Она – здесь, – он коснулся контейнера. – В этом цилиндре.

Инга стояла – висела – в невесомости, одной рукой на раме, другой – на срезе переборки, и смотрела на экран. Сфера. Идеальная, гладкая, красивая – как что-то, что не должно быть красивым. Как фотография ядерного гриба: совершенная форма, за которой – уничтожение.

Двенадцать контейнеров. Двенадцать сфер.

– Все? – спросила она.

– Я проверил восемь из двенадцати. Все восемь – полная экстракция. Могу допустить, что оставшиеся четыре – аналогичны. Но для подтверждения нужен прямой доступ к каждому, а у меня не хватает заряда датчика. Зарядка – шесть часов.

– Все двенадцать.

– Послушайте, я не могу утверждать со стопроцентной… Да. Скорее всего – все двенадцать.

Тишина. Гудение криосистем – то же самое, что снаружи, за переборкой, но здесь, в скрытом отсеке, оно звучало иначе. Громче. Ближе. Как будто контейнеры гудели не для поддержания температуры – а для того, чтобы скрыть что-то ещё. Крик, может быть. Молчание, которое было хуже крика.

Инга посмотрела на контейнеры. Двенадцать белых цилиндров с красной полосой. Двенадцать человек, которые когда-то были людьми – с именами, лицами, привычками, голосами, с тем, что делало их теми, кем они были. Всё это – здесь, при четырёх кельвинах, в вакуумной изоляции, промаркированное серийными номерами. Товар.

Она не сказала ни слова. Потому что не было слов, которые были бы достаточны – и потому что слова в скафандре, в темноте, в минус пятьдесят, рядом с двенадцатью украденными жизнями, казались оскорблением. Как болтовня на похоронах.

Сисе молчал тоже. Он завис рядом – его ноги медленно оторвались от магнитного захвата, он не стал их возвращать, просто повис, как марионетка с обрезанными нитками, планшет в руке, фонарь – в другой. На его лице – не ужас. Ужас был раньше, когда он впервые увидел спектры. Теперь – усталость. Усталость человека, который нашёл то, что искал, и теперь несёт это знание, как мешок с камнями.

В тишине – только гудение. И холод, который забирался под скафандр, как руки мертвеца.

Они вернулись в жилую секцию через пятнадцать минут. Пятнадцать минут – обратно через отсек, мимо штатных контейнеров, через герметичную дверь, по коридору, в лабораторию Сисе. Пятнадцать минут молчания, потому что Инга не разговаривала, пока думала, а думала она всегда.

Лаборатория – крошечная, тёплая после отсека (плюс восемнадцать ощущались как баня), с привинченным экраном и двумя стульями. Инга сняла шлем. Воздух – тёплый, спёртый, с запахом пасты из камбуза. Она положила шлем на стол и повернулась к Сисе.

– Кто ещё знает?

– Никто. Только я. И теперь – вы.

– Энгстрём?

Сисе покачал головой – медленно, неуверенно.

– Я не знаю. Я не спрашивал. Дело в том, что… скрытый отсек – это инженерная работа. Профессиональная. Кто-то спроектировал, кто-то установил, кто-то подключил к криосистеме. Это не делается без ведома капитана корабля. Или – без ведома того, кто контролирует капитана.

– Позовите его, – сказала Инга.

Энгстрём пришёл через четыре минуты. Постучал – вежливо, костяшками, два коротких удара. Вошёл. Улыбнулся – не широко, не фальшиво, а так, как улыбаются люди, привыкшие быть приветливыми: автоматически, профессионально, без усилия.

– Коммандер, – сказал он. – Доктор. Чем могу?

Он не нервничал. Инга искала признаки – расширенные зрачки, пот на верхней губе, дрожь пальцев, любой жест, любое микродвижение, которое выдаёт страх, – и не нашла. Энгстрём стоял в дверном проёме – спокойный, ровный, чуть усталый, как человек, которого оторвали от обеда, но который не возражает, потому что умеет не возражать.

– Закройте дверь, – сказала Инга.

Он закрыл. Сел на второй стул. Пристегнулся – привычно, одним движением, как все, кто давно живёт в невесомости. Сложил руки на коленях. Посмотрел на Ингу – прямо, спокойно, с тем вежливым вниманием, которое бывает у людей, привыкших слушать и не перебивать.

– Энгстрём, – сказала Инга. – Контейнерный отсек. Дальняя переборка. Скрытая полость. Двенадцать контейнеров, которых нет в манифесте. Φ-субстрат полной экстракции. Объясните.

Она говорила – коротко, по-военному, каждое слово как удар. Не потому что злилась – потому что так было точнее. Слова не нуждались в украшениях, когда речь шла о двенадцати мёртвых людях в контейнерах.

Энгстрём не вздрогнул. Не побледнел. Не отвёл глаз. Он посмотрел на Ингу – прямо, ровно, как смотрят на экран с прогнозом погоды: без эмоций, без удивления, с принятием факта.

Пауза. Три секунды. Четыре.

– Я бы не стал говорить, что знал, – сказал он наконец. Голос – ровный, негромкий, с интонацией, от которой по спине прошёл холод, не имевший отношения к температуре. – Скажем так – я не удивлён.

– Уточните.

Ещё пауза. Энгстрём посмотрел на свои руки – сложенные на коленях, спокойные, крупные руки грузового капитана, который двадцать лет крутил штурвал и жал кнопки и подписывал документы.

– Коммандер, я летаю на грузовиках «Нексум Фарма» двенадцать лет. До «Нексума» – восемь лет на независимых контейнеровозах. Двадцать лет. За двадцать лет узнаёшь… ну, в целом, узнаёшь, как устроен бизнес. Не в деталях – в ощущении. Когда тебе говорят «не задавай вопросов» – ты не задаёшь. Когда твой грузовик тяжелее, чем в документах, – ты списываешь на разницу в топливе. Когда тебя просят не заходить в дальний конец отсека – ты не заходишь.

– Кто просил?

– Зависит от обстоятельств. Начальник порта в доках ОЕС. Инженер, который обслуживал грузовик перед вылетом. Человек из «Нексума», который подписывал манифест.

– Имена.

– Коммандер, я… – он поднял руку, мягкий жест, не защитный, а объяснительный. – Я бы сказал, если бы знал конкретные имена. Но так не работает. Никто не приходит и не говорит: «Мы ставим нелегальный груз, молчите.» Это… тоньше. Манифест приходит уже подписанным. Масса – уже в документах. Переборка – уже на месте, когда я поднимаюсь на борт. Мне не нужно молчать – мне нужно не спрашивать. Это разные вещи.

Инга смотрела на него. Его спокойствие – вот что было страшнее всего. Не спокойствие невинного – невинный нервничает, оправдывается, потеет. Спокойствие человека, который давно решил для себя: мир устроен так, и он – часть этого устройства, и менять его – не его дело, потому что у него дочь на Церере и пенсия через три рейса и настоящий зерновой кофе в личных запасах.

– Энгстрём, – сказала Инга. – Двенадцать контейнеров. Полная экстракция. Это убийство.

– Я понимаю, – сказал он. Без интонации. Без выражения. Как будто она сказала «сегодня среда». – Я понимаю, коммандер. Что вы хотите, чтобы я сделал?

Инга стиснула зубы. Хруст. Два удара сердца. Потом – ровно:

– Сейчас – ничего. Возвращайтесь к обязанностям. Об этом разговоре – никому.

– Разумеется.

Он встал. Отстегнулся, поднялся, пригладил комбинезон – машинальный жест аккуратного человека. Посмотрел на Ингу – ещё раз, коротко, как будто хотел что-то добавить, но решил, что не стоит.

– Коммандер, – сказал он у двери. – Я не враг. Хочу, чтобы вы это понимали.

Он вышел. Дверь закрылась. Щелчок.

Инга молчала. Сисе молчал. В лаборатории – тишина, нарушаемая только гулом вентиляции и далёким, еле слышным гудением криосистем из-за двух переборок: тот же тон, та же частота, тот же звук, которым двенадцать контейнеров – или пятьдесят семь – говорили миру о своём существовании.

– Сисе, – сказала Инга. – Скажите мне, что я думаю.

– Вы думаете, – сказал Сисе тихо, – что везёте доказательство преступления, которое может обрушить всю Φ-индустрию. И вы думаете о вариантах.

– Варианты.

– Их четыре, – сказал он. Теперь его голос был другим – не осторожным, а аналитическим, голосом учёного, перечисляющего переменные. – Первый: сообщить на базу. Сообщение идёт четыре с половиной месяца до Земли на текущем расстоянии. Ответ – ещё четыре с половиной. Итого – девять месяцев, в лучшем случае. К тому времени мы уже будем на «Янусе». Бесполезно.

– Дальше.

– Второй: выбросить контейнеры. Уничтожить улики. Проблема исчезает.

– Контейнеры – доказательства.

– Именно. Третий: изменить курс. Вернуться.

– Дельта-V не позволяет. Мы разогнались до полутора тысяч километров в секунду. Развернуть конвой – это сначала затормозить, потом разогнаться обратно. Топлива нет. Физически невозможно.

– Тоже нет. Четвёртый… – Сисе замолчал. Потом: – Четвёртый: продолжать. Доставить всё – штатный груз и нелегальный – на «Янус». И там предъявить доказательства. Напрямую.

– Кому?

– Сети. Посреднику.

Инга посмотрела на него. Сисе смотрел в ответ – и в его глазах было то, чего не было минуту назад: решимость. Не героическая, не отчаянная – решимость учёного, который увидел данные и знает, что они должны быть опубликованы. Что бы за этим ни последовало.

– Вы хотите предъявить Сети доказательства нелегальной полной экстракции, – сказала Инга. – Через голову «Нексум Фарма». Через голову ОЕС. Через голову Конвойного корпуса.

– Да.

– Вы понимаете, что случится?

– Скандал. Пересмотр контракта. Возможно – приостановка Φ-торговли. Расследование. «Нексум» теряет лицензию. Терраформирование – задержка на годы. Может быть, политический кризис.

Инга перебила:

– Сисе. Терраформирование – это не «задержка». Четыре конвоя в год, четыре планеты. Если контракт приостановлен – Марс не получает атмосферные процессоры. Церера не получает энергетические технологии. Люди – не получают продления жизни. Миллионы людей.

– Я знаю, – сказал он. – Послушайте, коммандер, я не… Я не герой. Я знаю арифметику. 192 000 доноров в год. Сорок процентов – с необратимыми повреждениями. Это 77 000 человек. За четыре планеты. Это – цена. И теперь – двенадцать человек, убитых полностью, их сознание вычищено до нуля и упаковано в цилиндры. Кто-то решил, что это допустимо. Кто-то в «Нексум Фарма» посчитал и решил: двенадцать убийств – шестьдесят шесть процентов прибавка к стоимости конвоя. Арифметика. Если мы молчим – арифметика продолжает работать. Если говорим – арифметика ломается. Обе арифметики – ужасны. Но одна – правда. Другая – нет.

Инга молчала. В лаборатории – тепло, тесно, запах пасты и пота и пластика. Экран на стене – Φ-спектр, два профиля рядом: сфера и облако. Красота и хаос. Смерть и жизнь.

Она думала. Не о морали – мораль была ясна: двенадцать убийств – это двенадцать убийств, и никакая арифметика не делает их допустимыми. Она думала о практике. О том, что делать прямо сейчас, на грузовике посреди межзвёздного пространства, с двенадцатью контейнерами, 182 снарядами, рейдерами за спиной и четырнадцатью месяцами до «Януса».

Устав.

Устав говорил: доставить груз. Обеспечить безопасность конвоя. Подчиняться приказам. Следовать протоколу.

Устав не говорил: проверить, что в грузе. Потому что устав написали люди, которые не хотели знать. Или – люди, которые знали и позаботились о том, чтобы командир конвоя не имела формальных оснований вскрывать контейнеры.

Устав не предусматривал этого. Устав не предусматривал двенадцать мёртвых людей в цилиндрах.

– Сисе, – сказала Инга. – Двенадцать дополнительных контейнеров на криосистеме «Лагранж-3». Штатная система рассчитана на сорок пять. Вы можете перенастроить охлаждение, чтобы выдержать пятьдесят семь?

Он моргнул. Не тот вопрос, который ожидал.

– Дело в том, что… да. Могу. Запас мощности компрессоров – двадцать процентов. Двенадцать дополнительных контейнеров – нагрузка восемь процентов. Резерв остаётся. Но – меньше. Если выйдет из строя один компрессор – штатные контейнеры начнут перегреваться через шестьдесят часов. Запас прочности – минимальный.

– Достаточный?

– Если ничего не случится – да. Если что-то случится… – он не договорил.

– Перенастройте, – сказала Инга. – Включите нелегальные контейнеры в общий контур охлаждения. Если субстрат в них деградирует – мы потеряем доказательства.

– Вы решили.

– Я решила. Продолжаем миссию. Доставляем всё – штатный груз и нелегальный – на «Янус». На станции – передаю информацию Сети. Лично. Напрямую.

Сисе кивнул. Медленно, тяжело – как человек, который поставил подпись под документом, зная, что подпись необратима.

– Есть условие, – сказал он. – Мне нужен полный доступ к скрытому отсеку. Ежедневный мониторинг. Я буду вести журнал – состояние контейнеров, деградация, температура. Это данные. Они понадобятся.

– Доступ разрешён. Об отсеке – никому. Ни экипажу «Лагранжа», ни «Стокгольму». Вы и я. Всё.

– Энгстрём?

Инга помолчала. Энгстрём. «Я не удивлён.» Человек, который «не задаёт вопросов». Который двадцать лет знал – или не знал, или выбирал не знать, что одно и то же, – и молчал, потому что молчание было его работой.

– Энгстрём, – сказала она, – пока не трогаем. Он предупреждён. Он знает, что мы знаем. Посмотрим, что он с этим сделает.

Она встала. Надела шлем – привычное движение, защёлка, шипение герметизации. Посмотрела на экран: сфера и облако. Красота и хаос.

– Сисе.

– Да, коммандер.

– Двенадцать контейнеров. Двенадцать… людей. У них есть имена?

– На маркировке – серийные номера. Не имена. Но если провести корреляцию с донорскими базами…

– Не сейчас. Потом.

Она повернулась к двери. Потом – обернулась:

– Каждый из этих контейнеров – чья-то жизнь. Или то, что от неё осталось. Я доставлю их. Не потому что мне приказали – потому что это единственное, что я могу для них сделать. Конец разговора.

Она вышла.

Коридор «Лагранж-3» – тёплый, тусклый, пахнущий маслом и едой. Инга шла к приёмному шлюзу, и стены грузовика – алюминий, царапины, вмятины – казались другими, чем час назад. Не стены – оболочка. Оболочка, скрывающая двенадцать украденных жизней.

У поворота – Энгстрём. Стоял в дверях камбуза, с кружкой в руке – кофе, настоящий, зерновой, тот самый, из личных запасов. Он увидел Ингу – и не отвернулся, не спрятался. Посмотрел. Кивнул – коротко, вежливо, как капитан кивает военному офицеру: без подобострастия и без вызова.

Инга не ответила на кивок. Прошла мимо. Не потому что ненавидела его – ненависть требовала больше энергии, чем она готова была потратить. Потому что у неё не было слов для человека, который знал – или не удивился – и молчал. Устав не предусматривал таких разговоров. Устав не предусматривал ничего из того, что произошло за последний час.

Устав не предусматривал.

Она забралась в «гроб» шаттла, пристегнулась, закрыла люк. Пять минут темноты. Шипение азота. Собственное дыхание.

В темноте – одна мысль, ясная, холодная, как сфера на экране: она везёт доказательство. Двенадцать мёртвых людей, упакованных в контейнеры. Доставить их – значит взорвать систему. Не доставить – значит стать частью системы. Третьего варианта нет.

Стыковка со «Стокгольмом» – лязг, шипение, зелёный огонь. Инга выплыла в шлюз, сняла шлем, вдохнула привычный воздух мостика – озон, пот, кофе. Домой.

Пять шагов до командирского кресла. Она села, пристегнулась, взяла планшет.

На экране – сообщение от «Арбитра». Метка времени – двенадцать минут назад, пока она летела в шаттле.

«Обнаружены 4 новые тепловые сигнатуры. Пеленг 194, склонение минус 7. Дистанция: 22 000 километров. Ускорение: 0.15-0.20g. Курс: сближение. Расчётное время до огневого рубежа: 6 суток 4 часа. Классификация: предположительно буксиры класса «Хорнет» или аналоги. Количество: четыре.»

Четыре.

Не два – четыре. Вдвое больше, чем в первый раз. И на этот раз – не разведка.

Инга посмотрела на мостик. Прия за консолью – подняла голову, встретила её взгляд. На лице Прии – вопрос, не озвученный. Она видела сообщение «Арбитра».

– Рамачандран, – сказала Инга. – Боевое расписание. Шестьдесят часов. Подготовить варианты.

Прия кивнула. Её пальцы уже двигались по сенсорам – быстро, как всегда, цифры вместо слов.

Инга откинулась в кресле. Закрыла глаза – на секунду, не больше, потому что дольше нельзя, потому что на тактическом экране – четыре новые красные точки, и шесть суток – это не четырнадцать месяцев, это сто сорок четыре часа, восемь тысяч шестьсот сорок минут, и каждая минута – это снаряд, которого нет, и решение, которое нужно принять, и двенадцать контейнеров в скрытом отсеке, которые нужно довезти.

182 снаряда. Четыре рейдера. Шесть дней.

И двенадцать человек в контейнерах, которые уже не могли ждать – но и торопиться им было некуда. Они уже были всюду, куда можно попасть. И нигде.

Глава 6: Облава

Связь шипела.

Не ровным белым шумом, как в наушниках с подавлением – а рваным, живым, с провалами и всплесками, с потрескиванием, от которого зудели уши. Лазерная связь между четырьмя буксирами, разбросанными на полторы тысячи километров, была похожа на разговор через стену: слышно, но каждое слово приходится вырывать из помех, как ржавый болт из гнезда.

– …повторяю: расход восемьдесят два процента, – голос Хансена шёл с задержкой в полсекунды и звучал так, будто его пропустили через мясорубку. – Дельты на один серьёзный манёвр. Один. Не полтора, не «с запасом» – один. Ясно?

– Ясно, – сказала Кейлин. – Ду Фэй?

Треск. Три секунды статики. Потом – женский голос, тихий, ровный, с акцентом, который Кейлин так и не научилась определять: то ли кантонский, то ли что-то ещё.

– «Цапля» – аналогично. Дельта-V: семьсот двадцать метров в секунду. Хватит на разгон до перехвата. Торможение – только если захватим грузовик и используем его двигатели. Если нет – пролетаем мимо.

– Марта?

Шипение. Щелчок. Голос Марты – хриплый, как всегда после сна, а Марта спала двадцать минут назад, потому что на буксире «Искра» ночь наступала по таймеру, и таймер не спрашивал, удобно ли.

– «Искра» – шестьсот девяносто. Я уже говорила: у меня компрессор дышит на ладан. Если давану тягу больше ноль-два – он встанет, и тогда кислород кончится через восемь часов вместо сорока.

– Восемь часов хватит, – сказала Кейлин.

– На что?

– На всё. Или ни на что.

Тишина в эфире – если не считать шипения, которое было не тишиной, а голосом космоса: бессмысленным, ровным, бесконечным. Четыре буксира в пустоте, четыре жестянки с людьми, растянутые на полторы тысячи километров, связанные тонкой ниткой лазерного луча, который мог оборваться от любого случайного поворота антенны.

– Совещание, – сказала Кейлин. – Все – на общем канале. Леон, запись.

– Пишу, – отозвался Леон из-за её спины. Его голос был близким – не из динамика, а живой, здесь, в четырёх метрах кабины «Пепельницы». Пальцы стучали по клавиатуре. Привычный звук – метроном, по которому «Пепельница» отсчитывала время.

Кейлин выпрямилась в кресле. Ремни врезались в плечи – пятиточечные, шахтёрские, с такой силой прижимающие тело к спинке, будто кресло боялось, что она улетит. На экране перед ней – четыре зелёные точки, разбросанные по чёрному фону, и шесть точек впереди: конвой. Синий – грузовики. Красный – корветы. Расстояние: девятнадцать тысяч километров и сокращается. Скорость сближения: одиннадцать километров в секунду. Время до огневого рубежа: сутки с небольшим.

Сутки.

– Данные разведки, – начала Кейлин. – Леон, на экран.

Экран мигнул. Карта исчезла, и на её месте появилась таблица – Леон составил её три дня назад, после того как буксир Хансена, «Гарпун», и безымянная посудина, которую Ду Фэй одолжила у какого-то должника на Тау Кита f, вернулись из первого контакта. «Гарпун» – с прожжённым обшивочным листом в районе кормы, где рэйлган корвета разбросал осколки. Безымянная посудина – с мёртвым двигателем, раздробленным прямым попаданием. Её пришлось бросить. Экипаж – двое – перешли на «Гарпун». Теперь у Хансена на борту пятеро вместо троих, и кислород тает быстрее, чем они успевают дышать медленно.

Таблица. Данные первой атаки.

– Корвет «Стокгольм», – сказала Кейлин, и её голос стал другим: не командирским, а лекторским, ровным, как дорога, которую нужно пройти от начала до конца, не сворачивая. – Класс «Фрея». Рэйлган – один, калибр стандартный, скорость снаряда – пятнадцать кэмэ в секунду. За одиннадцать минут боя выпустил восемнадцать снарядов. Из восемнадцати – одно попадание. Процент – четыре целых, неважно сколько десятых. Это плохо.

– Плохо для нас, – уточнила Марта.

– Плохо для них. Четыре процента на дистанции тысяча двести – это расход. Они тратят снаряды. Боекомплект «Фреи» – двести. Осталось сто восемьдесят два. Это наше преимущество номер один: у них конечный ресурс. Каждый залп – минус. Каждый промах – наш выигрыш.

– Они и с промахами нас прибили, – сказал Хансен. Его голос – грубый, низкий, голос человека, который двадцать лет работал в вакууме и привык кричать через шлем. – Дженнингс потерял движок. Машину бросили. Два человека на моей шее. Кислород жрут, как кони.

– Я знаю, – сказала Кейлин. – Поэтому второй раз будет иначе. Слушайте дальше. Лазер – твердотельный, два мегаватта. Перехватил торпеду на полной мощности. После перехвата – перегрев: пять минут принудительного охлаждения. Пять минут, в которые у «Стокгольма» нет противоракетной обороны. Это наше преимущество номер два.

– Если у нас есть торпеды, – сказала Ду Фэй. – У нас нет торпед.

– У нас есть буксиры. У буксиров есть двигатели. Двигатель, направленный в корпус на ста метрах – это торпеда. Но до этого, надеюсь, не дойдёт. Дальше. Корвет номер два – «Бхопал». Такой же класс, такое же вооружение. В первом бою выпустил десять снарядов и не попал ни разу. Либо экипаж хуже, либо командир осторожнее. Для нас – без разницы: «Бхопал» тоже стреляет и тоже тратит снаряды.

– Что с грузовиками? – спросил Хансен. – Меня интересует «Лагранж-3».

Кейлин стиснула зубы. Хансен интересовался «Лагранж-3» не так, как она. Она – из-за того, что было внутри. Он – из-за того, сколько это стоило.

– Грузовики не вооружены. Четыре штуки, класс «Лагранж», стандартные контейнеровозы. Ускорение – ноль-ноль-один – ноль-ноль-пять. Без манёвренности. Без защиты. Они – мишени. Но корветы их прикрывают, и в этом вся проблема.

– Значит, убираем корветы, – сказал Хансен. Просто. Как будто «убрать» корвет – то же самое, что убрать камень с дороги. Кейлин уже слышала этот тон – тон человека, который забыл, что на корветах живые люди, или не забыл, но перестал это считать препятствием.

– Мы не убираем корветы, – сказала Кейлин. – Мы их разделяем.

Тишина. Четыре секунды – задержка связи плюс время на осмысление.

– Объясни, – сказала Марта.

Кейлин вывела на экран тактическую схему. Леон подготовил её заранее – линии, векторы, точки. Красиво, если бы не означало смерть.

– План. Четыре буксира – две пары. Первая пара: Хансен и Ду Фэй. Задача – отвлечение. Вы выходите на перехватный курс с отклонением двадцать градусов от конвоя. Цель – выглядеть как угроза флангу. «Бхопал» пойдёт на перехват – это его работа, для этого он тут. Когда «Бхопал» уйдёт – «Стокгольм» останется один. Один корвет на четыре грузовика.

– А потом? – спросил Хансен.

– Потом – вторая пара. Я и Марта. «Пепельница» и «Искра». Мы идём к «Лагранж-3» напрямую, на максимальной тяге, пока «Стокгольм» один и растянут между четырьмя грузовиками. Он не может быть везде. Если он защищает «Лагранж-3» – остальные грузовики открыты. Если защищает остальные – мы проходим к «Лагранжу».

– А если он стреляет по нам? – спросила Марта. Голос – ровный, без страха, как вопрос о прогнозе погоды.

– Он будет стрелять. На дистанции шестьсот километров – четыре процента на цель. Может быть, чуть больше – мы ближе, чем в первый раз. Но он один, а нас двое. Он должен выбрать: стрелять по мне или по тебе. Математика – на нашей стороне.

– Математика, – повторила Марта. – Четыре процента – это значит: на каждые двадцать пять снарядов – один в нас. Это не математика, Кейлин. Это рулетка.

– Рулетка, в которую мы играем вчетвером, а они – одним шариком. Стволом. Чем угодно. Метафора дерьмовая, но расклад – наш.

Шипение в эфире. Кто-то тяжело дышал – Хансен, судя по хрипу.

– А первая пара, – сказал он. – Мы. Что с нами? «Бхопал» придёт – и что? Мы уклоняемся? Дерёмся? Умираем красиво?

– Уклоняетесь, – сказала Кейлин. Твёрдо. – Ваша задача – не бой. Ваша задача – оттянуть «Бхопал» как можно дальше от конвоя. Не принимать огневой контакт. Маневрировать. Использовать дельту на уклонение, не на сближение. Как только мы с Мартой подойдём к «Лагранж-3» – вы выключаете двигатели и уходите в дрейф. Всё.

– Всё, – повторил Хансен. В его голосе – не согласие, а что-то другое. Что-то острое, как кромка бурового резца. – Мы – приманка.

– Вы – тактическое отвлечение.

– Мы – приманка, – повторил он. – Называй как хочешь.

– Хансен. Ты летал в поясе двадцать лет. Ты маневрировал между булыжниками, каждый из которых мог тебя размазать. Корвет «Бхопал» – это один булыжник. Большой, со стволом, но один. Ты справишься.

Пауза. Хансен не ответил. Вместо него – Ду Фэй, тихо, ровно:

– Я приняла. Выполним.

Кейлин кивнула – бессмысленный жест, никто не видел, – и продолжила:

– Главное. Цель операции – не бой. Не уничтожение конвоя. Не захват всех четырёх грузовиков. Цель – «Лагранж-3». Один грузовик. Один отсек. Добраться, пристыковаться, высадить абордажную группу. Взять то, что внутри. Это всё.

– Что внутри-то? – спросил Хансен. Вопрос, который висел в эфире с первого дня. Вопрос, от которого Кейлин уворачивалась, как от бурового обломка, – не потому что не хотела отвечать, а потому что ответ не был её. Ответ принадлежал Юне.

– Доказательства, – сказала она. – Полная экстракция. Нелегальная. Скрытый отсек с контейнерами, которых нет в манифесте. Внутри – субстрат людей, которых убили для продажи. Это не слухи. Мой контакт подтвердил.

Тишина. Длиннее обычного. Статика шипела – монотонно, равнодушно, как вода в трубах.

– Двенадцать, – сказала Ду Фэй. Не вопрос – утверждение. – Слышала о таких партиях. На чёрных форумах Пояса. «Чистый» субстрат. В десять раз дороже стандартного. Покупает Сеть – неофициально, через посредников.

– Ты знала? – Марта, резко.

– Я знала, что бывает. Не знала, что это конвой.

Кейлин перебила:

– Неважно, кто что знал. Важно – что делаем. Контейнеры – это доказательство. Если мы их достанем – это конец «Нексум Фарма». Конец нелегальной экстракции. Конец… – она осеклась. Слова «конец» звучали слишком легко. Как будто достаточно произнести – и всё закончится. Ничего не заканчивалось от слов. Юна сидела в палате на «Кобальте-12» и плела браслеты, и ни одно слово в мире не могло вернуть ей то, что забрали.

– Конец чего? – спросил Хансен. Его тон изменился – стал тяжелее, медленнее. – Кейлин, мне плевать на доказательства. Я здесь не ради суда. Я здесь, потому что мне обещали грузовик с субстратом на шестьдесят миллионов кредитов. Мои люди летели четырнадцать месяцев. Дженнингс потерял корабль. Нойман чуть не задохнулся, когда фильтр отказал на третьем месяце дрейфа. Мы – не революционеры. Мы – шахтёры, которым нечего терять. И мне нужна компенсация.

Кейлин закрыла глаза. Одну секунду. Две. Открыла.

– Хансен. Сто восемьдесят контейнеров в штатном грузе. Каждый – триста пятьдесят тысяч кредитов на чёрном рынке Пояса. Мы берём «Лагранж-3» – сорок пять штатных контейнеров. Шестнадцать миллионов. Делим на четыре экипажа. Четыре миллиона каждому. Хватит?

– Хватит, – сказал Хансен. Быстро. Без паузы. – Но контейнеры из скрытого отсека – тоже наши.

– Нет.

– Нет?

– Нет. Скрытые контейнеры – доказательства. Они не продаются. Они идут в открытый доступ. В прессу, в Генеральную Ассамблею, в Сеть – куда угодно, лишь бы мир узнал.

– Кейлин…

– Это не обсуждается.

Голос Хансена – стальной, хриплый, опасный:

– Ты командуешь, потому что мы тебе позволяем. Не забывай.

– Я командую, потому что знаю маршрут, знаю цель и знаю, какой грузовик брать. Без меня вы стреляете вслепую. С моим контактом – бьёте в точку. Хочешь командовать? Найди свой контакт.

Шипение. Пять секунд. Десять. Кейлин считала – привычка, оставшаяся от шахты: считай секунды, пока ждёшь, жив ли человек на другом конце кабеля. Если молчит дольше пятнадцати – беги проверять.

– Принято, – сказал Хансен. Слово – как камень, уроненный в колодец.

Кейлин выдохнула. Не облегчение – просто выдох. Разговор с Хансеном был как проводка буксира через узкую расщелину: один неверный поворот – и зацепишь стенку.

Ду Фэй – тихо:

– Абордажная группа. Кто идёт?

– Я, – сказала Кейлин. – И Марта. Леон остаётся на «Пепельнице» – управление и сенсоры. Марта стыкует «Искру» к техническому шлюзу «Лагранж-3» – это грузовой шлюз, стандартный, «Искра» подойдёт по стыковочному узлу. Я перехожу с «Пепельницы» на «Искру» перед стыковкой. Мы – вдвоём – входим на «Лагранж-3».

– Вдвоём, – повторила Марта. Голос – без выражения. – На грузовик с экипажем. Девять человек.

– Девять гражданских. Не солдаты. Капитан, два инженера, четыре техника, нейрофизик, грузовой помощник. Вооружение – скорее всего, одна-две единицы короткоствольного, если есть вообще. Грузовики «Нексума» не возят арсеналы.

– А если возят?

– Тогда мы это узнаем быстро.

Марта хмыкнула. Тот самый звук – пятьдесят процентов скепсиса, пятьдесят – «ладно, чёрт с тобой». Кейлин знала его наизусть.

– Хансен, – сказала Кейлин. – Повторяю задачу. Вы с Ду Фэй – отвлечение. Расходящийся курс, двадцать градусов от конвоя, ускорение ноль-один-пять. «Бхопал» уйдёт за вами – он должен, это его работа, он не может игнорировать две цели на фланге. Не стреляйте первыми. Маневрируйте. Тяните время. Если «Бхопал» выходит на огневую – уклоняйтесь. Не играйте в героев. Мёртвые не тратят деньги.

– Я помню, – сказал Хансен.

– Ду Фэй – прикрываешь Хансена. Если он получит повреждение – подбираешь экипаж. Не наоборот.

– Поняла.

– Марта, мы с тобой – прямой курс к «Лагранж-3» на максимальной тяге. Ускорение ноль-два. Длительность – сорок минут. Потом – выключаем двигатели и идём по инерции.

– Тепловая сигнатура?

– Сорок минут тяги – мы засветимся, да. «Стокгольм» нас увидит. Но к тому моменту «Бхопал» уже уйдёт за Хансеном, и у «Стокгольма» будет выбор: стрелять по нам или держать строй. Одно из двух.

– А если и то, и другое?

– Тогда – четыре процента на цель, помнишь? Математика.

– Математика, – Марта сказала это слово так, как произносят имя человека, который тебя подвёл.

Кейлин выключила микрофон.

Тишина «Пепельницы» была не тишиной – она никогда не была тишиной, за четырнадцать месяцев Кейлин это поняла окончательно, навсегда, до костей. Буксир жил: скрипел, стонал, щёлкал. Металл сжимался и расширялся от перепадов температуры – солнечная сторона плюс восемьдесят, теневая минус сто двадцать, и между ними – корпус, который крутил суставами, как старик. Компрессор гудел – ровно, басовито, с подрагиванием на каждом третьем цикле, и Кейлин знала, что подрагивание – не норма, что подшипник греется, что через двести-триста часов работы компрессор встанет, и это будет означать не смерть – смерть далеко, – а неудобство: кислород придётся гнать вручную, через аварийный контур, который Леон починил три месяца назад скотчем и проклятиями.

Леон сидел за терминалом – спиной к ней, плечи сгорблены, пальцы на клавиатуре. Не стучал – лежали, неподвижные. Он смотрел на экран, и Кейлин видела, что экран показывает не тактическую карту и не таблицу данных, а счётчик кислорода. Красные цифры на чёрном фоне. 43:16:00. Сорок три дня, шестнадцать часов при текущем расходе. При текущем – это значит: при минимальном движении, при температуре плюс восемь, при том, что три человека – Кейлин, Леон и Дженнингс, бывший пилот потерянного буксира, который перешёл к ним после первой атаки, – дышат медленно, едят мало, спят много.

Сорок три дня. До точки перехвата – сутки. Бой – от часа до трёх, если верить модели. Стыковка с «Лагранж-3» – от двадцати минут до… неопределённо. Допустим, всё пройдёт гладко: бой, стыковка, абордаж, захват. Допустим, они берут грузовик. Тогда – дельта-V грузовика, кислород грузовика, еда грузовика. Они спасены.

А если нет?

Если бой затянется. Если «Стокгольм» окажется быстрее, точнее, злее. Если стыковка не удастся. Тогда – сорок три дня. Минус расход на маневрирование (двигатели жрут кислород через теплообменник). Минус стресс (адреналин ускоряет дыхание). Минус непредвиденное – всегда есть непредвиденное, потому что в космосе «непредвиденное» – это закон природы.

Реально – тридцать дней. Может быть, двадцать пять. Ближайшая станция – «Кобальт-17», дрейфующая на орбите пятого спутника Тау Кита e. Дельты до неё – нет. Ни при каком раскладе. Они могли бы позвать на помощь – если бы помощь могла прийти. Но в системе Тау Кита не было никого, кроме них, конвоя и станции «Янус» на другом конце системы. Ни спасателей, ни патрулей, ни случайных кораблей. Двенадцать световых лет от Земли. Самое одинокое место, в котором Кейлин когда-либо была.

Атака в один конец. Если не захватить грузовик – обратного пути нет.

Кейлин смотрела на затылок Леона – на волосы, которые отросли за четырнадцать месяцев и теперь плавали вокруг головы, как водоросли, – и думала о том, что он это знал. И Марта знала. И Хансен, и Ду Фэй, и все остальные – знали. Никто не говорил вслух, потому что в космосе не говорят вслух о вещах, которые нельзя починить. Говорят о компрессорах, о дельте, о расходе кислорода – потому что это числа, а числа можно считать, а то, что нельзя посчитать, – молчи и работай.

– Леон.

Он обернулся. Лицо – худое, бледное, с тёмными кругами, которые за последние три месяца стали не кругами, а впадинами. Четырнадцать месяцев в жестянке четыре на три, при плюс восемь, на урезанном пайке. Он потерял семь килограммов. Марта – девять. Кейлин не взвешивалась, потому что весы были на «Кобальте», а здесь весов не было, и это было одним из немногих преимуществ невесомости: ты не знаешь, сколько от тебя осталось.

– Да? – сказал Леон.

– Модель сенсоров «Стокгольма». Обновлённая. После первого боя.

Леон кивнул. Пальцы – на клавиатуру. Стук. Экран сменился.

– Вот. «Фрея» – два режима сенсоров. Активный – радар и лидар, дальность до пятнадцати тысяч километров, разрешение – метры. Пассивный – инфракрасный, дальность зависит от тепловой сигнатуры цели. Наш «Хорнет» при выключенном двигателе – обнаружение на двух тысячах. При включённом – мгновенно, на любой дистанции.

– Слепые зоны?

– Одна. При торможении – факел направлен вперёд по курсу. Задняя полусфера засвечена. Если мы подходим со стороны факела – нас ослепляет, но и их ослепляет. Обоюдная слепота. Но это – при торможении, а конвой сейчас на крейсерской тяге, ноль-один-пять.

– А что за пять минут после лазерного перехвата? Когда PD на охлаждении?

Леон помолчал. Пальцы прошлись по клавишам – короткая дробь.

– Лазер PD работает и как дальномер. Когда он на охлаждении – точность рэйлгана падает на двенадцать-пятнадцать процентов. Они переходят на радарное наведение – медленнее, грубее. Это окно.

Кейлин кивнула.

– Дженнингс, – позвала она.

Из спального отсека – шорох. Фигура выплыла из-за переборки: крупный мужчина, пятьдесят с лишним, с красным лицом и руками, которые были слишком большими для тесной кабины «Пепельницы» – он постоянно за что-то цеплялся, задевал, стукался. Бывший пилот потерянного буксира. Бывший бурильщик. Бывший бригадир на шахте «Тау Кита e-4». Бывший отец – дочь на Церере, фотография на внутренней стороне шлема, Кейлин видела.

– Слышал? – спросила Кейлин.

– Слышал, – сказал Дженнингс. Голос – глухой, тяжёлый. Он не хотел лететь. Он хотел домой. Но дома не было – его буксир был мёртвым обломком где-то позади, на орбите, которую никто не запоминал, потому что мёртвые корабли не имеют адресов. И вернуться на «Кобальт» не хватало дельты. Он был здесь, потому что больше негде.

– Ты остаёшься на «Пепельнице» с Леоном. Если мы не вернёмся…

– Я знаю. Кислород на сорок три дня. Дельты – ни на что. Аварийный маяк. Ждать.

– Маяк – крайний случай. Его услышит «Стокгольм».

– Или «Янус».

– Или «Янус». Но Янус – это Сеть. И ОЕС. И «Нексум». Тебя подберут – и спросят, откуда ты тут.

Дженнингс посмотрел на неё. В его глазах – не злость, не страх. Усталость. Глубокая, бездонная усталость человека, которого жизнь возила мордой по камням двадцать лет, и он перестал удивляться каждому новому камню.

– Я отвечу, – сказал он. – Мне есть что рассказать.

Кейлин кивнула. Повернулась к экрану. Четыре зелёные точки. Шесть – впереди. Девятнадцать тысяч километров.

Ночь. Условная – таймер показывал 22:40 по бортовому времени, которое было привязано к земным суткам не потому, что Земля имела значение, а потому что тело помнило: двадцать четыре часа, шестнадцать – бодрствование, восемь – сон. Тело помнило, даже если мозг давно забыл, как выглядит рассвет.

Леон спал – спальный мешок, стена, привязан, дыхание ровное. Дженнингс – тоже, в соседнем мешке, лицом к стене. Его дыхание – тяжелее, с присвистом на выдохе: хронический бронхит от двадцати лет шахтёрской пыли, который не лечился, а просто был, как шрам, как вмятина на корпусе.

Кейлин сидела в кресле. Не спала – не могла. Завтра. Через двадцать часов – начало. Через двадцать четыре – контакт. Через двадцать шесть – или они на борту «Лагранж-3», или они мертвы, или хуже: живы, без дельты, без кислорода, в жестянке посреди ничего, и счётчик на стене тикает вниз.

Она достала фотографию. Юна. Смеющаяся, в жёлтом комбинезоне. «Первый день на шахте! Я НАСТОЯЩИЙ ШАХТЁР! :)» Кривой смайлик. Один глаз больше другого.

Кейлин держала фотографию и думала о последнем визите.

Не том, который был перед вылетом – четырнадцать месяцев назад, на «Кобальте-12», когда Юна сидела на койке и плела браслет, и не узнала сестру, и Кейлин говорила с ней двадцать минут, а потом ушла и не плакала, потому что плакать было нечем, всё высохло. Нет. Визит до того. За неделю. Когда Кейлин решила.

Юна в тот день была в хорошей форме – насколько «хорошая форма» вообще применима к телу без личности. Она сидела ровно. Смотрела на Кейлин – не в глаза, а мимо, на стену за её плечом, на что-то, чего не было. Улыбалась – автоматически, рефлекторно, как улыбаются младенцы. Не потому что видит сестру, а потому что лицо напротив, и мозговой ствол посылает мышцам сигнал: улыбнись.

Кейлин сказала: «Юна, это я. Кейлин. Помнишь?»

Юна повернула голову. Медленно, плавно, как растение к свету. Посмотрела – не на Кейлин, а сквозь. Как будто Кейлин была окном, а за ней – что-то, на что стоило смотреть.

– Ка… – сказала Юна. Один слог. Первый слог имени – или не имени, а просто звук, который язык произвёл, потому что язык умел произносить звуки, и этот звук когда-то был частью слова «Кейлин», а теперь был ничем. Остатком. Эхом.

Кейлин взяла её за руку. Юна не отдёрнула – сжала. Крепко, сильно, бессмысленно, как сжимают что-то дети: не потому что хотят, а потому что ладонь может сжимать, и она сжимает. Хватка была сильной. У Юны всегда были сильные руки – от шахтёрской работы, от манипуляторов буксира, от плетения проволочных браслетов, которые требовали гибких, крепких пальцев.

Теперь пальцы сжимали руку Кейлин и не отпускали. И Кейлин сидела, и держала руку сестры, и смотрела на лицо, которое было Юниным и не было Юниным, – как дом после пожара: стены стоят, крыша на месте, окна – вот они, а внутри – пусто, выжжено, и запах гари, который не выветривается.

Врач сказала – та самая, независимая, за тысячу кредитов: «Восстановление невозможно. Нейронная матрица разрушена необратимо. Тело функционирует. Мозговой ствол цел. Но кортикальная активность – практически нулевая. Это не кома, не вегетативное состояние – это отсутствие. Человека больше нет. Осталась оболочка.»

Оболочка. Юна Рю, двадцать шесть лет, – оболочка. Тело, которое ест, дышит, спит, плетёт браслеты из проволоки и улыбается, когда видит лицо. Тело без человека. Как буксир без экипажа – дрейфует, вращается, отражает свет, но никуда не летит, потому что лететь некому.

Кейлин убрала фотографию. Застегнула карман. Положила ладонь на нагрудный карман – фотография не чувствовалась через ткань, но Кейлин знала: она там. Единственное физическое доказательство того, что Юна когда-то существовала. Не тело в палате – тело не было Юной. Фотография – была.

Она посмотрела на экран. Шесть точек конвоя – ближе, чем час назад. Семнадцать тысяч километров. Скорость сближения не менялась: оба – конвой и буксиры – летели по сходящимся курсам, и пустота между ними сжималась, как пружина, медленно и неумолимо.

Двадцать часов.

Кейлин положила ноги на педали. Педали были тугими – шахтёрские, для тяжёлой работы. Металл через подошвы ботинок: холодный, шершавый, знакомый. Десять лет. Десять лет ноги на этих педалях. Десять лет – развороты, стыковки, уходы от булыжников в поясе. И теперь – другое. Теперь педали вели не к руде, а к грузовику с мёртвыми людьми в контейнерах.

Она хотела, чтобы это было просто. Прилететь, пристыковаться, забрать контейнеры, улететь. Без крови. Без стрельбы. Без того, от чего потом просыпаешься в холодном поту и не можешь вспомнить, то ли это был сон, то ли это был ты.

Но Хансен хотел крови. Не буквально – он не был садистом, не был убийцей. Он был шахтёром, которого обокрали – система, корпорация, мир, – и который летел четырнадцать месяцев в жестянке, потерял буксир, потерял человека (Нойман едва выжил, когда фильтр отказал), потерял всё, что имел, ради одного шанса. И теперь – шанс. И если для этого нужно стрелять – Хансен будет стрелять. Не по злобе. По арифметике: моя жизнь стоит больше, чем твоя, потому что моя – моя.

Ду Фэй – тише, расчётливее, опаснее. Кейлин видела её один раз – на «Кобальте-17», при подготовке, – и запомнила: невысокая, тонкая, с лицом, которое не выражало ничего. Не спокойствие – пустота. Ду Фэй не злилась, не боялась, не надеялась. Она работала. Перехват конвоя был для неё работой – как бурение, как перевозка, как всё остальное. Деньги. Ничего личного. Кейлин не доверяла ей – потому что не доверяла людям, у которых нет причины рисковать жизнью, кроме денег. Деньги – слабый якорь. Когда становится по-настоящему страшно, деньги не держат.

Марта – другое. Марта была здесь, потому что была здесь Кейлин. Не из любви – из той странной связи, которая возникает между людьми, которые вместе дышали одним воздухом четырнадцать месяцев. Марта знала про Юну. Марта видела, как Кейлин возвращалась с «Кобальта» – молчаливая, с побелевшими скулами. Марта ни разу не спросила «ты в порядке?» – потому что ответ был очевиден, и задавать вопрос означало заставить Кейлин произнести его вслух, а вслух – больнее.

Четыре буксира. Четыре экипажа. Двенадцать человек. Двенадцать – и двенадцать в контейнерах. Совпадение, от которого Кейлин дёрнуло, когда она впервые посчитала.

Двенадцать живых – за двенадцать мёртвых. Арифметика.

Кейлин ненавидела арифметику.

Утро – таймер, шесть ноль-ноль, писк, от которого Дженнингс дёрнулся в мешке и выругался сквозь сон. Леон уже не спал – сидел за терминалом, пальцы на клавиатуре, на экране – обновлённая тактическая карта.

– Новое, – сказал он, не оборачиваясь.

Кейлин подтянулась к экрану. Шесть точек конвоя – ближе: четырнадцать тысяч километров. Расположение изменилось: грузовики сомкнули строй, расстояние между ними сократилось с пятисот до трёхсот километров. Корветы – по флангам, «Стокгольм» слева, «Бхопал» справа.

– Они перестроились, – сказал Леон. – Шесть часов назад. Грузовики ближе друг к другу. Корветы – шире. Оборонительное построение. Они нас ждут.

– Конечно, ждут. Мы не прячемся.

– Есть ещё кое-что.

Леон увеличил один сегмент карты. Грузовик – третий по порядку, обозначенный как «LG-3». «Лагранж-3».

– Энергетическая конфигурация, – сказал Леон. – Я мониторю тепловой профиль каждого грузовика с первого дня. Все четыре «Лагранжа» одинаковые: один реактор, одна тяговая система, одна криосистема. Тепловая сигнатура – стабильная, предсказуемая. Вот, – он вывел график. Четыре линии, почти параллельные: тепловое излучение каждого грузовика, день за днём. Ровные, как рельсы.

Кроме одной. «LG-3». Линия – та же, ровная, стабильная, месяц за месяцем. А потом – скачок. Маленький, на семь-восемь процентов, но резкий, отчётливый. Пять дней назад.

– Криосистема, – сказал Леон. – Теплоотвод «Лагранж-3» вырос на восемь процентов. Как будто кто-то подключил дополнительную нагрузку к охлаждению. Больше контейнеров – больше тепла – больше теплоотвод. Арифметика.

Кейлин смотрела на график. Скачок – пять дней назад. Пять дней. Сразу после первого боя. Сразу после того, как два буксира Хансена атаковали конвой и были отбиты.

Кто-то на «Лагранж-3» перенастроил криосистему. Подключил скрытые контейнеры к общему контуру охлаждения. Это означало одно: кто-то нашёл отсек. Кто-то вскрыл переборку, увидел двенадцать контейнеров и принял решение – не выбросить их, не игнорировать, а сохранить. Включить в систему. Защитить от деградации.

Они знают.

– Леон, – сказала Кейлин. Голос – тихий, контролируемый. Педали под ногами – холодный металл, знакомый, надёжный. – Подтверди.

– Подтверждаю. Энергоконфигурация «Лагранж-3» изменилась. Кто-то перенаправил мощность криосистемы. Восемь процентов – это ровно столько, сколько нужно для двенадцати дополнительных контейнеров. Совпадение исключено.

Кейлин откинулась в кресле. Ремни впились в плечи. Она смотрела на экран – на маленькую точку «LG-3», которая была не просто точкой, а грузовиком с девятью людьми и двенадцатью мёртвыми, – и думала.

Они нашли отсек. Они знают, что везут. Вопрос – что они с этим сделают? Если уничтожат контейнеры – доказательства пропадут. Если доставят на «Янус» – доказательства попадут к Сети. Если просто довезут и промолчат – ничего не изменится.

Но кто-то не промолчал. Кто-то подключил контейнеры к охлаждению. Кто-то – сохранил их. Это было не молчание. Это было решение.

И это меняло всё. Потому что теперь – люди на «Лагранж-3» не просто перевозчики, не просто экипаж, не просто цели. Теперь – среди них кто-то, кто знает правду и сделал выбор. Кто-то, кто, может быть, хочет того же, что и Кейлин: чтобы мир узнал.

Или – кто-то, кто хочет доставить доказательства сам. Без неё. Без рейдеров. Без крови.

И если так – если кто-то на «Лагранж-3» уже действует, – нужна ли атака?

Кейлин закрыла глаза. Секунда. Две.

Нужна. Потому что «кто-то» – это неизвестный. «Кто-то» может передумать. «Кто-то» может быть под давлением. «Кто-то» может сдаться, или испугаться, или продаться, или просто – не дожить. Четырнадцать месяцев пути. Четырнадцать месяцев, в которые любой «кто-то» может стать «никем». Доверять незнакомцу с правильным решением – роскошь, которую Кейлин не могла себе позволить. Юна доверила своё тело «Нексум Фарма». Посмотри, чем кончилось.

Она открыла глаза. Включила микрофон. Общий канал – четыре буксира, шипение, статика, дыхание.

– Всем, – сказала Кейлин. – Новые данные. «Лагранж-3» изменил конфигурацию криосистемы. Они нашли скрытый отсек. Они знают, что везут. План – без изменений. Повторяю: план без изменений. Время до контакта – четырнадцать часов. Готовность – по расписанию.

Шипение. Три секунды. Пять.

– Принято, – сказал Хансен.

– Принято, – сказала Ду Фэй.

– Принято, – сказала Марта. И добавила, тихо, только для Кейлин, на закрытом канале: – Кейлин. Если они знают и если они хотят довезти…

– Не знаю, чего они хотят. Знаю, чего хочу я. Закрытый канал – конец.

Щелчок.

Кейлин положила руки на педали. Тугие. Шахтёрские. Для тяжёлой работы. Четырнадцать часов. Четырнадцать тысяч километров. Двенадцать контейнеров. Двенадцать человек на буксирах. Одна Юна, которая не помнит, как звучит собственное имя.

Арифметика.

Педали под ногами были холодными. Экран перед глазами – красным и зелёным и чёрным. Буксир скрипел. Компрессор гудел. Счётчик кислорода отсчитывал минуты вниз.

Четырнадцать часов.

Часть II: Коридор

Глава 7: Бреши

Корвет «Стокгольм», мостик День 59 – День 61

Они пришли на рассвете – не потому что в космосе есть рассвет, а потому что на «Стокгольме» рассвет означал 06:00 по бортовому времени, момент, когда ночная вахта менялась на дневную, когда глаза ещё красные от экранов, а руки ещё не разогрелись на консолях. Рассвет – уязвимость. Кто-то на той стороне это знал.

– Контакт, – сказал «Арбитр». – Четыре тепловые сигнатуры. Активация двигателей – одновременная, разброс менее двух секунд. Курс: сближение. Конфигурация: попарная, расхождение между парами – 18 градусов и нарастает.

Инга была на мостике – не дежурила, а пришла на три минуты раньше, потому что не спала. Шесть дней. Шесть дней с тех пор, как она вскрыла отсек на «Лагранж-3», увидела двенадцать красных полос на контейнерах и идеальную сферу на экране Сисе. Шесть дней, за которые она успела проверить криосистему, допросить Энгстрёма, принять решение – и не спать. Не совсем не спать – урывками, по сорок минут, когда тело отключалось само, но каждый раз она просыпалась от одного и того же: тихого гудения криосистем, которое пробивалось через переборки, – и думала: это мои контейнеры гудят, или те, двенадцать, нелегальные, которые теперь на одном контуре с остальными?

Сейчас она смотрела на тактический экран. Четыре красные точки – две пары, расходящиеся, как пальцы растопыренной руки. Расстояние: 12 000 километров. Скорость сближения: 38 км/с.

– Классификация, – сказала Инга.

– Тепловые профили соответствуют буксирам класса «Хорнет», модификация «шахтёрская», – ответил «Арбитр». – Идентичны контактам из предыдущего столкновения. Количество: четыре. Пара Альфа – пеленг 027, ускорение 0.22g, курс: расхождение с конвоем, угол отхода 31 градус. Пара Браво – пеленг 014, ускорение 0.19g, курс: сближение с конвоем, прямой перехват. Время до огневого рубежа для пары Браво: 9 часов 40 минут. Время до огневого рубежа для пары Альфа: не определено, курс расходящийся.

Вилка.

Инга знала это слово. Не из учебника – из шахмат: фигура атакует две цели одновременно, защитить можно только одну. В космосе вилка выглядела так: одна пара идёт к конвою, вторая – уходит в сторону. Если бросить вторую пару – она зайдёт с фланга через сутки. Если послать за ней оба корвета – конвой останется без прикрытия. Если разделить эскорт – каждый корвет один на один с двумя буксирами.

Прия уже считала – пальцы на консоли, экран заполнялся линиями, конусами, числами.

– Пара Альфа уходит, – сказала она, быстро, чётко, как выплёвывала. – Тридцать один градус отклонения, ускорение 0.22g. Если не преследовать – через двое суток они выйдут на параллельный курс, дистанция 8 000-10 000 километров. Они нас не достанут – но и мы их. Они будут наблюдать. Если преследовать – расход дельты 22-28 м/с, в зависимости от продолжительности.

– А если это не наблюдение, а заход с фланга?

Прия на секунду замолчала. Пальцы остановились. Потом – снова.

– Если заход – они начнут коррекцию курса через 10-12 часов. Мы увидим по изменению вектора тяги. Но к тому моменту они будут на 16 000 километров – дистанция, с которой рэйлган бесполезен.

– «Арбитр», – сказала Инга. – Варианты.

«Арбитр» не медлил – он рассчитал варианты ещё до того, как она попросила. Цифры появились на боковом экране, три строки, три судьбы:

– Альфа: оба корвета – оборонительная позиция, конвой в ядре. Расход дельты – 4 м/с. Вероятность сохранности конвоя при атаке пары Браво: 78%. Вероятность сохранности конвоя при последующей атаке пары Альфа с фланга: 41%. Суммарная: 32%.

– Браво: разделение. «Стокгольм» – оборонительная позиция, прикрытие конвоя. «Бхопал» – перехватный курс на пару Альфа. Расход дельты: «Стокгольм» – 6 м/с, «Бхопал» – 24 м/с. Вероятность сохранности конвоя: 69%. Вероятность нейтрализации пары Альфа: 52%.

– Чарли: оба корвета – перехват пары Браво. Конвой – уклонение, расход 18 м/с. Вероятность нейтрализации пары Браво: 87%. Вероятность атаки конвоя парой Альфа в отсутствие эскорта: 64%.

– Рекомендация: Браво. Обоснование: максимальный баланс между защитой конвоя и нейтрализацией фланговой угрозы. Риск: «Стокгольм» один против двух целей.

Инга смотрела на цифры. Три варианта. Ни одного хорошего. Все – компромиссы. Компромиссы между «кто-то погибнет» и «кто-то другой погибнет».

Она подняла голову. Прия ждала – напряжённая, собранная, руки над консолью. Корнеева – у связной станции, наушник прижат к уху, глаза – на Инге. На вахте ещё были: Йенсен, навигатор, – молодой, тихий, из тех, кто умеет думать молча; и Фукуда, оператор жизнеобеспечения, – женщина с седой прядью в тёмных волосах, которая на мостике казалась лишней, но Инга знала: если пробьёт корпус, Фукуда – единственный человек, который знает, какой клапан закрыть первым.

Браво. Разделение. Один на один.

Последний раз, когда она разделяла эскорт – «Конвой 58». Импровизация. Трое мёртвых на «Бхопале». Тогда – другой «Бхопал», другой экипаж, другие трое. Но мёртвые одинаковые. Мёртвые всегда одинаковые.

– Браво, – сказала Инга. И добавила, потому что должна была: – «Бхопал» – перехватный курс на пару Альфа. «Стокгольм» – прикрытие конвоя. Корнеева, передайте Нгуену.

Корнеева передала. Три секунды – лазерный луч, скорость света, точка в точку. Потом – голос Нгуена, чуть сжатый задержкой:

– «Бхопал» принял. Перехватный курс на пару Альфа. Рэйлган и PD – норма. Боекомплект: 190. Начинаю разгон.

Инга кивнула, хотя Нгуен не видел. Жест для себя. «Бхопал» развернулся – на тактическом экране синяя точка начала отдаляться от конвоя, уходя вверх и вправо, к двум красным точкам, которые отступали, как приманка. Или как ловушка.

Синяя точка «Стокгольма» осталась в центре зелёного ромба – четыре грузовика, строй, груз. 180 контейнеров. Плюс двенадцать, о которых знали только она, Сисе и Энгстрём.

Один корвет. 182 снаряда. Два буксира на подходе.

– Девять часов, – тихо сказала Прия, глядя на экран. – Девять часов до огневого рубежа.

– Знаю, – ответила Инга.

Девять часов – это много. Девять часов – это целая вечность по меркам боя, когда снаряд преодолевает километр за семнадцатую долю секунды. Но девять часов – это мало, когда нужно подготовиться, перестроить конвой, рассчитать огневые позиции, проверить системы, поесть, сходить в гальюн, потому что в бою на это не будет времени.

Инга встала.

– Рамачандран, расчёт огня: «Стокгольм» один, две цели, все варианты распределения. Корнеева – передать грузовикам: сомкнуть строй до 200 километров, ускорение – ноль-один g, маневр уклонения – готовность по команде. Йенсен – обновить модель торможения с учётом расхода дельты на манёвр. Фукуда – проверить герметичность всех отсеков, противоосколочные переборки – в боевое положение.

Приказы. Устав. Структура, которая держала её на ногах, когда ноги хотели подогнуться. Инга вышла с мостика – в коридор, тесный, низкий, с мерцающим жёлтым освещением, которое экономило энергию и превращало лица в восковые маски. Стены вибрировали – двигатель, тяга 0.15g, постоянная, привычная, как пульс. Холод. На «Стокгольме» всегда было холодно – не по-настоящему, не до озноба, но достаточно, чтобы металл переборок обжигал ладони, если прикоснуться без перчаток. Бюджет на отопление – минимальный. Конвойный корпус экономил на всём, кроме оружия.

Она шла к инженерному отсеку. Олег должен был знать.

Олег знал – не потому что его предупредили, а потому что двадцать лет на кораблях учат слышать вещи, которые другие не замечают. Он стоял у рэйлганного ствола – точнее, у обшивки, под которой проходили рельсы электромагнитного ускорителя. Рельсы проходили через весь корпус корвета – двенадцать метров направляющих, по которым разгонялся 50-граммовый вольфрамовый стержень. Олег слушал. Ладонь на обшивке – как врач с фонендоскопом, только вместо стетоскопа – мозолистая рука, привыкшая различать вибрации.

– Рельсы? – спросила Инга.

– Рельсы – норма, – ответил Олег, не оборачиваясь. – Ну, «норма» – это если норма – когда из трёх рельсов один на грани допуска. Третий рельс, коммандер. Деформация 0.08 миллиметра после прошлого боя. Допуск – ноль-один. Мы в допуске, но дышим ему в затылок. Сорок снарядов – ещё потянет. Шестьдесят – я бы не рисковал.

– Восемьдесят?

Олег обернулся. Лицо – тяжёлое, бугристое, с морщинами, которые были не от возраста, а от выражения, которое он носил двадцать лет: что-то среднее между «ну, бывает» и «так, мы все умрём». Он посмотрел на Ингу, и в его взгляде не было вопроса. Олег не задавал вопросов. Он читал ответы в том, как командир стоит, как дышит, как сжимает челюсть.

– Восемьдесят – и третий рельс я потом выковыриваю из ствола ложкой, – сказал он. – Если повезёт.

– Если не повезёт?

– Если не повезёт – рельс клинит на сороковом-пятидесятом выстреле. Снаряд не разгоняется до полной скорости. Или хуже – перекос, и ствол разносит.

– Ствол?

– Не весь ствол. Ну, секция рельса. Третья секция. Она примыкает к стыку между четвёртым и пятым шпангоутом. Если рванёт – пробоина в корпусе не будет, но ЭМ-импульс от незапланированного разряда выжжет всё электронное в радиусе пяти метров. Включая контрольный блок рэйлгана.

– Сколько на ремонт?

Олег почесал подбородок. Жест, который Инга видела десятки раз – не задумчивость, а привычка, как другие покусывают губу.

– Рельс не заменю – нет запасного. Выпрямить деформацию – можно, если снять и прогнать на стенде. Четыре часа на демонтаж, два – на калибровку. Но это если мне никто не мешает, и если корабль стоит, а не маневрирует.

– У нас девять часов.

– Так, – сказал Олег. – Ну. Значит, не чиним, а молимся, что выдержит. Я в бога не верю, но молиться умею. Двадцать лет на флоте – научишься.

Инга не улыбнулась. Юмор Олега был как щит – прикрывал место, куда он не хотел, чтобы попали. За шуткой про бога стоял расчёт: рэйлган может отказать на пятидесятом выстреле. Или на тридцатом. Или на восемьдесят первом. Статистика не различает юмор и математику.

– Делай что можешь за девять часов, – сказала Инга. – Не демонтаж. Проверки, смазка, калибровка – без снятия. Если третий рельс можно хоть немного подтянуть на месте – подтяни.

– Ну, подтяну. – Олег уже повернулся к стволу, снимая крышку инспекционного люка, за которой серебрились рельсы. – Коммандер.

– Что?

– Двое. Он помолчал. – В прошлый раз их было двое, и мы справились. Сейчас снова двое – вторая пара уйдёт за «Бхопалом». Двое – это нормально. Двое – это по учебнику.

– Я знаю.

– Я просто говорю. Чтобы вы знали, что я знаю. – Он сунул руку в люк. – Идите, коммандер. Мне тут рельс ковырять. Это интимное.

Инга ушла.

Девять часов. Она провела их так, как проводила всегда: проверяя, пересчитывая, перестраивая. Связь с грузовиками – Энгстрём на «Лагранж-3» подтвердил перестроение, голос ровный, спокойный, как всегда. «Лагранж-1», «2» и «4» – их капитаны были тише, нервнее: гражданские, которые подписывались на рутинный рейс и получили войну. Инга давала короткие, точные команды: «Сомкнуть строй. Ускорение – ноль-один. Маневр уклонения – по моему сигналу, не раньше. Держать курс.» Команды были как поручни в шторм – за них цеплялись.

Прия считала. Весь день считала – варианты, распределения, вероятности. Два буксира, один рэйлган, 182 снаряда. При рассеянии 0.36 миллирадиана на 600 километров – вероятность попадания одиночным снарядом: 4.2 процента. При серии из пяти: 19.4 процента. Арифметика, от которой хотелось отвернуться, но отворачиваться было нельзя, потому что арифметика – единственное, что стояло между ними и темнотой.

Часы тянулись. Инга ела – сублимированная лапша с привкусом пластика, вода из рециклера с нотой хлора. Пила кофе – пакетированный, горький, тёплый, единственное тепло на корабле, которое можно было удержать в ладонях. Проверила герметичность скафандра – дважды. Проверила аварийный набор – фонарь, аптечка, заплатка, баллон кислорода на двадцать минут. Двадцать минут. Если пробьёт корпус – двадцать минут жизни. Или тридцать, если дышать медленно. Инга умела дышать медленно.

Нгуен вышел на связь через три часа: «Бхопал» на перехватном курсе. Пара Альфа – не принимает бой, продолжает отход. Расхождение нарастает. Дистанция – 9 000 километров.

– Они не атакуют, – сказал Нгуен. – Уходят.

– Не уходят, – ответила Инга. – Наблюдают. Не теряй их.

– Принято.

Через пять часов – обновление от «Арбитра»: пара Альфа изменила ускорение. Снизила до 0.08g. Экономия топлива. Они не собирались убегать – они занимали позицию. Параллельный курс на расстоянии 14 000 километров. Наблюдение.

Инга была права. Это не была атака – это была осада. Пара Альфа привязывала «Бхопал», удерживая его на расстоянии. Пара Браво шла к конвою, зная, что «Стокгольм» один.

Вилка. Шахматная вилка, растянутая на тысячи километров пустоты.

Бой начался на исходе восьмого часа – не рывком, а скольжением, как нож входит в масло. Один момент – две красные точки на экране ползли медленно, безвредно, как мухи по стеклу. Следующий момент – «Арбитр» изменил тон доклада. Не голос – «Арбитр» не менял голоса. Темп.

– Пара Браво – активное маневрирование. Цель один: пеленг 008, ускорение 0.24g, курс – сближение. Цель два: пеленг 019, ускорение 0.21g, курс – расхождение. Конфигурация: «ножницы». Цели расходятся, угол между ними – 11 градусов и нарастает.

Ножницы. Ещё одно разделение. Цель один шла прямо на конвой. Цель два уходила во фланг.

Прия подняла голову от консоли. Глаза – красные, сухие.

– Одиннадцать градусов, – сказала она. – Если угол дойдёт до двадцати пяти, мне придётся выбирать: вести огонь по одной или по другой. Одновременно – рассеяние слишком большое, вероятность падает ниже двух процентов.

– Сколько до огневого рубежа?

– Цель один – 47 минут. Цель два – 52 минуты, но она на фланговом курсе, эффективная дистанция – больше.

– «Арбитр», варианты.

– Альфа: сосредоточить огонь на цели один, ближайшей. Расход: 30-40 снарядов. Вероятность поражения: 51%. Цель два – без противодействия, время до огневого рубежа с грузовиками: 1 час 20 минут. Браво: распределить огонь, по 20 снарядов на цель. Вероятность поражения хотя бы одной: 39%. Обеих: 11%. Чарли: маневр уклонения конвоем, уход от обеих целей. Расход дельты: 14 м/с. Вероятность разрыва контакта: 28%. Нерекомендуемо: расход дельты критичен для фазы торможения. Рекомендация: Альфа. Примечание: при поражении цели один – перенос огня на цель два, расход дополнительных 20-30 снарядов.

Альфа. Сначала ближняя. Потом – дальняя. По очереди, как в тире. Только в тире мишени не стреляют в ответ.

– Альфа, – сказала Инга. – Цель один, серии по пять, интервал три секунды. Рамачандран – огонь по готовности.

– Есть. – Прия вернулась к экрану. Пальцы – клавиши – числа. – Дистанция до цели один – 1 400 километров. Сближение. 1 300. Двенадцать сотен. Огневой рубеж – мой.

– Огневой рубеж – твой, – подтвердила Инга. И замолчала.

Тишина на мостике. Не полная – полной тишины на корабле не бывает. Гудение вентиляции, щелчки контуров охлаждения, шелест данных на экранах. Вибрация палубы – двигатель, тяга, жизнь корабля, переданная через сталь в подошвы ботинок, в кости, в зубы. Инга чувствовала её всем телом – монотонную, ровную, как пульс чего-то огромного и равнодушного.

За переборкой – рэйлган. 182 снаряда в барабане. Олег – у третьего рельса, руки в смазке, глаза на индикаторе деформации. Он не поднимет взгляд, пока первый залп не пройдёт через ствол, – будет слушать, как металл поёт, и по тону вибрации решит, жив рельс или мёртв.

– Тысяча сто, – сказала Прия. – Входим в зону. Рассеяние: 0.39 миллирадиана. Вероятность попадания серией из пяти – 17.8 процента. – Пауза. – Хреново, коммандер. Но ближе они нас не подпустят – начнут маневрировать.

– Огонь.

– Огонь.

Удар. Тот же – рывок, который проходил через весь корпус, от ствола до кормы, от рельсов до кресла, в котором сидела Инга. Зубы стиснуты, мышцы живота – сжаты, руки – на подлокотниках. Пять снарядов за десять секунд, пять ударов кувалдой, пять импульсов – экраны мигнули, восстановились, мигнули, восстановились. Три десятых секунды слепоты после каждого – электромагнитная отрыжка ускорителя, глушащая собственные сенсоры.

– Серия один ушла. Время до контакта – 73 секунды.

Семьдесят три секунды. Снаряды летели в темноте – невидимые, неощутимые, 50 граммов вольфрама на 15 км/с. Инга считала про себя: одна секунда, две, три. На пятой – Прия дала команду на вторую серию.

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.

Десять снарядов в пустоте. Два веера – первый уже почти на месте, второй – следом.

– Серия один – результат, – сказал «Арбитр». – Промах. Ближайший пролёт: 89 метров. Цель один выполнила манёвр уклонения – боковое ускорение 0.15g, смещение 200 метров за время подлёта.

Промах. Инга не удивилась. Четыре процента – это четыре процента. Статистика не обманывает: она просто не утешает.

– Третья серия, – сказала Прия. – Коррекция на манёвр.

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.

Пятнадцать снарядов. Осталось 167. Дистанция – 1 050 километров.

– Серия два – промах. Серия три – промах. Ближайший пролёт серии три: 62 метра. Цель один продолжает манёвр уклонения.

Промах. Промах. Промах. Пятнадцать снарядов в темноту, пятнадцать раз – удар по кораблю, удар по нервам, удар по числу, которое не пополняется. 167. Инга смотрела на это число, как на песочные часы: зёрнышко за зёрнышком.

– Цель два – обновление, – сказал «Арбитр». – Пеленг 024, ускорение 0.26g. Фланговый курс подтверждён. Время до огневого рубежа с конвоем: 54 минуты. Расхождение с целью один: 16 градусов.

Фланг. Второй буксир обходил. Пока «Стокгольм» стрелял по первому – второй скользил в сторону, нацеливаясь на грузовики.

– Четвёртая серия, – сказала Прия. – Цель один – дистанция 900. Рассеяние падает. Вероятность растёт.

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.

– Попадание, – сказал «Арбитр». И Инга услышала – не голос ИИ, а что-то другое: отсутствие слова «промах», которое за последние три минуты стало привычным, как дыхание. – Серия четыре: одно попадание из пяти. Участок поражения – центральная секция, предположительно реакторный модуль. Результат: критический. Тепловая сигнатура цели один – неконтролируемый рост. Реактор – потеря удержания плазмы. Прогноз: детонация, 40-90 секунд.

Инга смотрела на экран. Красная точка цели один – пульсировала. Не движение – тепло. Реактор термоядерного буксира, потерявший магнитное удержание, – плазма при ста миллионах градусов, которую больше нечему сдерживать. Она прожигала стенки камеры, как спичка – бумагу. На экране это выглядело как рост теплового пятна – красное, потом белое, потом – ничего.

Вспышка. Не на экране – в реальности, за корпусом, за бронёй, за пустотой: короткая, беззвучная, невидимая глазу – но сенсоры «Арбитра» зафиксировали выброс в электромагнитном спектре, от инфракрасного до рентгеновского. Буксир класса «Хорнет», двигатель, кабина, три-четыре человека внутри – перестали существовать за полторы секунды. Плазменный шар расширялся и остывал, превращаясь в облако раскалённого газа и обломков.

– Цель один – уничтожена, – сказал «Арбитр». – Способ: детонация реакторного модуля. Статус: подтверждён. Обломки – расширяющееся облако, без угрозы для конвоя. – Пауза. – Расход боеприпасов: 20 снарядов. Остаток: 162. Цель два – обновление: ускорение увеличено до 0.28g. Пеленг 026, дистанция 2 800 километров. Курс: фланговый обход. Расхождение с осью огня рэйлгана: 22 градуса. Время до огневого рубежа с грузовиками: 38 минут.

Двадцать два градуса. Ствол рэйлгана был неподвижен – намертво вваренный в конструкцию корвета, стрелял только вперёд. Чтобы навестись на цель, нужно было развернуть весь корабль. На 22 градуса – маневр, расход дельты, время. Время, которого не было.

– Разворот, – сказала Инга. – Йенсен, курс на цель два. Рамачандран, расчёт огня по новому пеленгу.

– Разворот – расход 3 м/с дельты, – предупредил «Арбитр». – Время манёвра – 4 минуты 20 секунд.

Четыре минуты. Четыре минуты, в которые рэйлган смотрел не туда. Четыре минуты, в которые второй буксир приближался к грузовикам.

«Стокгольм» начал разворот. Маневровые двигатели – короткие импульсы, рывки, которые бросали тело то влево, то вправо. Ремни кресла впились в плечи. На экране – звёзды поплыли, медленно, как во сне. Ствол рэйлгана, неподвижный относительно корабля, описывал дугу, выходя на новый пеленг.

Прия считала.

– Цель два – 2 400 километров. Ускорение 0.28g. Она идёт к «Лагранж-3». Напрямую. – Пауза. – Вероятность попадания серией на 2 400 – четыре процента. На 1 200 – восемь. На 800 – одиннадцать. Ближе 600 – пятнадцать-семнадцать. Но ближе 600 – она уже может стрелять по грузовикам.

– «Арбитр», прогноз действий цели два.

– Цель два движется к «Лагранж-3» по фланговому курсу. Прогноз: обход «Стокгольма» с сохранением дистанции 1 500-2 000 километров, затем – сближение с грузовиком на 500-300 километров. На этой дистанции торпеда буксира достигает цели за 40-60 секунд. Рэйлган буксира – неэффективен на дистанциях свыше 200 километров (точность недостаточна для поражения грузовика). Основная угроза: торпеда.

Торпеда. Одна торпеда, выпущенная с 400 километров, – 40 секунд до контакта. Лазер PD «Стокгольма» мог перехватить – но только если «Стокгольм» был между торпедой и целью. Если буксир обойдёт и выйдет на грузовик с другой стороны – лазеру придётся стрелять через корпус грузовика. Невозможно.

Инга стиснула зубы. Хруст. Привычный, болезненный, как старая привычка, от которой стоматолог предупреждал десять лет, но времени на капу не было никогда.

– Энгстрём, – сказала она, включая канал связи с «Лагранж-3». – Коммандер Вестергорд. Ситуация: буксир на фланговом курсе, цель – ваш грузовик. Мне нужно, чтобы вы изменили ориентацию – кормой к угрозе, факел на минимум, контейнерный отсек – за корпусом.

Три секунды задержки. Потом – голос Энгстрёма. Спокойный. Всегда спокойный.

– Принято, коммандер. Разворот кормой. Ориентируюсь. – Пауза. – Скажите, коммандер, – сколько он от нас?

– 2 200.

– И он идёт к нам, а не к вам?

– К вам.

Ещё одна пауза. Инга слышала, как Энгстрём дышит – ровно, спокойно, но чуть быстрее, чем обычно. Единственный признак, что он не робот.

– Коммандер, – сказал Энгстрём. – У меня идея. Может быть, глупая. Но я двадцать лет летаю на грузовиках, и у грузовиков есть одна вещь, которой нет у корветов.

– Слушаю.

– Маневровые двигатели. Четыре кластера, каждый – 200 кН тяги. Выхлоп – водородная плазма, 3 000 градусов. Если я развернусь бортом к рейдеру и дам полную тягу на ближние кластеры – факел маневровых ослепит его инфракрасные сенсоры на тридцать-сорок секунд. Он потеряет целеуказание. Не сможет навести ни торпеду, ни рэйлган. Чистое белое пятно на его экране.

Инга замерла. Две секунды. Три.

– Избыточное тепло – контейнеры? – спросила она.

– Температура внешней обшивки в зоне кластеров вырастет на 80-100 градусов. Контейнерный отсек – через две переборки. Термоизоляция выдержит, если не дольше минуты. Дольше – не гарантирую. Но тридцать секунд – безопасно. – Пауза. – Ну, относительно безопасно.

– «Арбитр», оценка.

– Предложение Энгстрёма: импровизированная ИК-завеса. Расчёт: маневровые двигатели грузовика класса «Лагранж» – выхлоп при полной тяге создаёт тепловое пятно с яркостной температурой 3 200 K. На дистанции 2 000 километров – полное насыщение ИК-сенсоров стандартного буксира. Длительность ослепления: 30-45 секунд, в зависимости от калибровки сенсоров противника. Риск для груза: повышение температуры контейнерного отсека на 4-6 градусов при 30-секундном импульсе. Допустимо. При 60-секундном – 12-15 градусов. Критично для криосистемы. Вероятность потери когерентности в ближайших к обшивке контейнерах: 8-12%. – Пауза. – Оценка: допустимо при импульсе до 40 секунд. Нестандартное решение. Классификация: импровизация.

Импровизация. Слово, которое Инга ненавидела. Слово, от которого в животе сжимался узел, как от падения, – потому что импровизация означала выход за пределы устава, за пределы расчёта, в зону, где решения принимались не головой, а чем-то, что сидело глубже: интуицией, или отчаянием, или тем и другим.

Два года назад – «Конвой 58» – она импровизировала. Решение было верным. Трое погибли.

Но сейчас – буксир шёл к «Лагранж-3». К её грузовику. К 180 контейнерам, которые были чьими-то жизнями, и к 12 контейнерам, которые были чьими-то смертями. И рэйлган «Стокгольма» смотрел не в ту сторону – ещё две минуты до завершения разворота.

– Энгстрём, – сказала Инга. – Завесу – по моей команде. Не раньше. Импульс – 30 секунд, ни секундой больше.

– Принято, коммандер. Жду команды.

– Рамачандран, – Инга повернулась к Прие. – Сколько до завершения разворота?

– Минута сорок. – Прия не отрывалась от экрана. – Цель два – 1 900 километров. Фланговый курс, ускорение 0.28g. Ещё три минуты – и она выйдет на линию «Лагранж-3».

– Когда «Стокгольм» завершит разворот – сколько до огневого рубежа с целью два?

Прия быстро считала.

– Дистанция на момент завершения разворота – около 1 600. Рассеяние на 1 600 – 0.58 миллирадиана. Вероятность серией из пяти – 8.7 процента. Паршиво, но лучше, чем на 2 400.

– Сначала – завеса, – сказала Инга. – Пока он слеп – мы стреляем. 30 секунд без манёвра уклонения с его стороны. Это повысит вероятность?

Прия подняла голову. Впервые за последний час в её глазах мелькнуло что-то, кроме цифр.

– Без манёвра уклонения? На 1 600? – Она считала в уме, губы шевелились. – Серией из пяти – 14.2 процента. Двумя сериями – 26. Тремя – 36. – Пауза. – Если он не маневрирует тридцать секунд – я успею дать шесть серий. Тридцать снарядов. Вероятность хотя бы одного попадания – 58 процентов.

Пятьдесят восемь. Больше половины. Для рэйлгана на такой дистанции – подарок.

– «Арбитр», подтверди.

– Подтверждаю расчёт лейтенанта Рамачандран. 58% при условии отсутствия манёвра уклонения цели в течение 30 секунд. Примечание: после восстановления сенсоров цель предпримет уклонение. Вероятность поражения после восстановления – стандартная, 4-6% серией.

– Энгстрём, – Инга снова на канале «Лагранж-3». – Приготовьтесь. По моей команде – тридцать секунд, полная тяга маневровых. Ориентация – борт к цели, максимальное покрытие. Начинайте разворот сейчас.

– Принято. Ориентируюсь. – Голос Энгстрёма – деловой, точный, как будто он стыковал руду к перегрузочному терминалу, а не готовился ослепить вражеский корабль. – Двадцать секунд до готовности.

Инга ждала. Разворот «Стокгольма» – последние секунды. Ствол рэйлгана скользил по небу, приближаясь к пеленгу 026, где красная точка цели два шла к «Лагранж-3», как акула к раненой рыбе.

– Разворот завершён, – доложил Йенсен. – Рэйлган на пеленге.

– Цель два – 1 650 километров, – Прия. – Готова.

Инга прикрыла глаза. Одна секунда. Решение. Она открыла глаза.

– Энгстрём: завеса. Сейчас.

И три вещи произошли одновременно.

На «Лагранж-3» – четыре маневровых кластера, обращённых к рейдерскому буксиру, выплюнули водородную плазму при 3 200 градусов. Факел – не видимый глазом, но ослепительный в инфракрасном спектре – развернулся, как занавес, закрыв сектор пространства тепловым пятном, которое на сенсорах буксира выглядело как стена белого огня.

На мостике «Стокгольма» – Прия нажала на гашетку.

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.

– Серия пять – ушла. Время контакта – 110 секунд.

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.

– Серия шесть – ушла.

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.

– Серия семь – ушла.

Пятнадцать снарядов за тридцать секунд. Три серии. Рэйлган содрогался – отдача передавалась через корпус, рывками, от которых скрипели переборки. На экранах – помехи, помехи, помехи – три десятых секунды слепоты после каждого залпа, и сенсоры восстанавливались, и Прия давала следующую серию, и снова помехи, и снова восстановление.

– Двадцать пять секунд, – отсчитывал «Арбитр». – Двадцать. Пятнадцать. Прогноз: сенсоры цели два – насыщение. Манёвр уклонения: не зафиксирован.

Он не маневрировал. Он не мог – ослеплённый, без целеуказания, без понимания, что происходит, – он шёл по инерции, прямо, предсказуемо. Тридцать секунд – целая вечность для вольфрамовых стержней, летящих со скоростью 15 км/с.

– Серия восемь – ушла, – Прия. – Двадцать снарядов в воздухе. Семь секунд до конца завесы.

– Энгстрём – стоп, – сказала Инга.

Факелы маневровых погасли. 28 секунд. Инга не стала дожидаться тридцати – запас. Тепловая завеса рассеивалась, остывала, превращалась в призрак.

Тишина. Снаряды летели. Двадцать вольфрамовых стержней – в темноте, невидимые, бесшумные, неостановимые.

Инга считала секунды.

– Контакт, – сказал «Арбитр». – Серия пять: промах. Серия шесть: промах. Серия семь – попадание. Два снаряда из пяти. Участки поражения: носовая секция и центральный отсек. Цель два – множественные повреждения. Утечка атмосферы. Тяга – нестабильная, колебания 0.05-0.12g. Реактор – активен, удержание плазмы – сохранено.

Два попадания. Два стержня из двадцати прошли через корпус буксира – 50 граммов на 15 км/с, каждый – дыра размером с кулак на входе, с арбуз – на выходе. Утечка атмосферы. Они живы – реактор держит, – но повреждены.

– Серия восемь – промах, – добавил «Арбитр». – Цель два – начала манёвр уклонения. Сенсоры – восстановлены.

Поздно. Два снаряда уже попали. Буксир отходил – тепловая сигнатура менялась, тяга прыгала, он вилял, как подстреленная птица.

Прия откинулась в кресле. Выдохнула – длинно, со свистом, как из проколотого шланга.

– Двадцать два снаряда, – сказала она. – Четыре серии. Два попадания.

Инга кивнула.

– Расход?

– Общий расход по обеим целям: 42 снаряда. Остаток: 140.

– «Арбитр» – статус.

– Цель один – уничтожена. Цель два – повреждена, отходит. Курс: расхождение, ускорение нестабильное, 0.05-0.12g. Прогноз: боеспособность снижена. Угроза конвою – временно устранена.

Временно. Инга зацепилась за это слово. Временно – значит, он вернётся. Или не вернётся. Или вернётся, когда она не будет ожидать.

Олег вышел на внутреннюю связь. Голос – хриплый, как из-под тяжёлого одеяла:

– Коммандер. Рельс прошёл. Третий рельс – деформация 0.14 миллиметра. Допуск превышен.

– Рэйлган?

– Работает. Но следующие двадцать-тридцать выстрелов – на 70 процентов мощности. Снаряд не разгоняется до полной скорости. Вместо пятнадцати – одиннадцать км/с. Дальность эффективного огня – падает.

– Сколько на ремонт?

– Так, ну. Четыре часа. Если вы пообещаете, что никто не будет стрелять четыре часа.

Инга не пообещала. Потому что не могла. Потому что два буксира пары Альфа всё ещё были на параллельном курсе, в 14 000 километрах, и «Бхопал» держал их – но «Бхопал» не стрелял. Пара Альфа не принимала бой. Она наблюдала.

Инга переключила канал.

– Нгуен. Статус.

Задержка – три секунды, потом семь: «Бхопал» был далеко, лазерный луч шёл дольше.

– «Бхопал» – без контакта. Пара Альфа – параллельный курс, дистанция 11 000, ускорение 0.08g. Они не атакуют. Не приближаются. Не отступают. Просто – идут рядом. – Нгуен помолчал. – Коммандер, они наблюдали.

– Знаю.

– Они видели бой. Видели, как мы стреляли, сколько снарядов потратили, сколько попали. Видели завесу Энгстрёма. Теперь они знают – всё.

Инга закрыла глаза. Две секунды. Три.

– Держите дистанцию, – сказала она. – Не теряйте их. Не провоцируйте. Доклад каждые два часа.

– Принято.

Канал закрылся.

Инга открыла глаза и посмотрела на тактический экран. Четыре красные точки: одна – уничтожена, мёртвая метка, которую «Арбитр» всё ещё отображал серым крестиком. Вторая – отходила, повреждённая, вихляющая. Третья и четвёртая – пара Альфа – ровные, стабильные, параллельным курсом, на 11 000 километров. Не уходили. Не приближались. Висели – как стервятники, ожидающие, пока добыча ослабнет.

Три метки из четырёх – красные. Ни одна не исчезла.

Олег вышел на связь снова:

– Коммандер, я начинаю ремонт рельса. Четыре часа – минимум. Просьба: не стреляйте. – Пауза. – И ваш грузовик – толковый мужик. Передайте ему.

Инга не передала. Не потому что не хотела – потому что в этот момент, глядя на экран, на три красные метки, которые не уходили, она думала о другом: рейдеры знали, к какому грузовику идти. Первый бой – к «Лагранж-3». Второй – снова к «Лагранж-3». Они не атаковали весь конвой – они шли к одному кораблю. К тому, на котором был скрытый отсек.

Кто-то им сказал. Кто-то знал про отсек – и сообщил рейдерам.

Информатор. Крот. Предатель. Слова, от которых во рту становилось кисло, как от плохого кофе.

– Рамачандран, – сказала Инга. – Обновлённый боекомплект.

– 140 снарядов. Расход за бой: 42. Из них: 20 по цели один – одно попадание, 22 по цели два – два попадания. Общий процент попадания: 7.1. Выше среднего. – Прия произнесла это без гордости – как факт. Потом добавила, тише: – Завеса Энгстрёма дала нам 7 процентных пунктов сверху. Без неё – стандартные четыре процента. Шесть серий – ни одного попадания.

Без Энгстрёма – промах. Без Энгстрёма – буксир ушёл бы неповреждённым. Без Энгстрёма – «Лагранж-3» был бы под огнём.

Энгстрём. Спокойный. Профессиональный. Предлагающий кофе. Знающий про скрытый отсек – или не знающий, или знающий-но-не-знающий. Энгстрём, который только что спас конвой импровизацией, которую Инга не придумала бы сама.

Она не знала, что с этим делать. С благодарностью – к человеку, которому не доверяла. С доверием – к человеку, который, возможно, врал.

День 60. Тишина.

Олег чинил рельс. Четыре часа превратились в шесть – потому что деформация оказалась не линейной: третий рельс выгнулся дугой в средней секции, и выпрямить его на месте, без стенда, без запасного, – было работой для ювелира с руками хирурга и лексиконом портового грузчика. Олег обладал всеми тремя качествами. Он работал в полуразгерметизированном отсеке – не потому что был пробит корпус, а потому что вентиляция в оружейной секции была слабой, и шесть часов физической работы при 0.15g означали температуру 32 градуса, мокрую спину и пот, стекающий в глаза. Олег снял верхнюю часть комбинезона, обвязал вокруг пояса и работал в майке – немолодой мужчина с тяжёлыми руками, покрытыми старыми ожогами, который ругался тихо, монотонно, ритмично, как метроном.

Инга спала три часа. Не хотела – тело решило за неё: сознание выключилось, как перегоревшая лампа, без перехода, без снов. Проснулась – дезориентация, одна секунда, где я, что случилось, – потом мозг выстроил реальность заново, как загрузка операционной системы: корабль, бой, три красные метки.

Вторая метка – повреждённый буксир – остановилась. Нет, не остановилась – дрейфовала, ускорение ноль, двигатель выключен. «Арбитр» классифицировал: «Цель два – дрейф. Тепловая сигнатура снижена. Вероятная причина: ремонт или отказ двигательной системы. Угроза: низкая в текущем состоянии.» Пара Альфа – всё ещё параллельным курсом. «Бхопал» – на расстоянии, как сторожевая собака.

Инга прошла по кораблю. Не инспекция – скорее ритуал: мостик, коридор, кают-компания, инженерный, оружейная, реакторный, обратно. Корабль был живым – не метафорически, а физически: вибрировал, дышал, скрипел. Каждый отсек – свой звук, свой запах, своя температура. Мостик – озон и кофе. Кают-компания – разогретый пластик и чьи-то носки (Йенсен не успел убрать). Инженерный – масло, нагретый металл и ругань Олега. Реакторный – гул, низкий, утробный, от которого ныли зубы, и запах ионизированного воздуха, от которого щипало в носу.

Она остановилась у иллюминатора в коридоре между мостиком и кают-компанией. Иллюминатор был маленький – тридцать сантиметров, бронированный, с тройным стеклом, – и через него не было видно ничего, кроме звёзд. Звёзды не двигались. Конвой летел со скоростью 12 000 километров в секунду – четыре процента скорости света, – и звёзды не двигались. Человеческий глаз не фиксировал разницу: параллакс на межзвёздных расстояниях был ничтожен. Можно было лететь годами – и небо оставалось тем же. Неподвижным. Равнодушным.

Где-то среди этих звёзд был Тау Кита – цель, станция «Янус», Сеть. Двенадцать световых лет. Ещё десять месяцев полёта. Десять месяцев в этой жестянке, с тремя красными метками за спиной, с 140 снарядами, с рельсом, который Олег пытался выпрямить голыми руками.

Инга прижала ладонь к иллюминатору. Стекло – холодное. Не ледяное – космический холод не проникал через тройной стеклопакет, – но достаточно холодное, чтобы пальцы занемели через минуту. За стеклом – вакуум. За вакуумом – ничего. Двенадцать световых лет ничего.

Она убрала руку и пошла обратно.

Олег закончил ремонт на седьмом часу. Вышел из оружейной секции мокрый, красный, с чёрными полосами смазки на лбу и запахом, который невозможно описать словами, потому что это был запах семи часов физического труда в замкнутом пространстве при 0.15g.

– Рельс, – сказал он Инге, встретившей его в коридоре. – Выпрямил. Ну, почти. Деформация – 0.06 миллиметра. В допуске. Точность – процентов 85 от номинала. Это всё, что я могу без стенда. – Пауза. – Коммандер, у нас ещё одна проблема.

– Какая?

Олег вытер лоб рукавом. Размазал смазку.

– Конденсаторный блок. Третья батарея. Один элемент – перегрет. Не критично – работает, – но ёмкость упала на двенадцать процентов. Рэйлган не добирает энергию для полного разгона. Я сказал, что мощность 70 процентов? Вру. После ремонта рельса – 85. Но конденсатор – минус 12. Итого – ну, 75. Снаряд уходит на 11-12 км/с вместо 15. Кинетическая энергия – меньше на треть.

– Пробьёт?

– Корпус буксира? Пробьёт. Но дыра – меньше. И на дальности свыше 1 200 – рассеяние больше, потому что начальная скорость ниже, и боковые возмущения сильнее влияют. Коротко: стреляйте ближе.

Инга кивнула. 140 снарядов. 75% мощности. Стрелять ближе – значит подпускать ближе. Подпускать ближе – значит подставляться под ответный огонь. Компромисс. Всегда компромисс.

– Спасибо, Олег.

– Не за что. – Он повернулся, чтобы уйти, и остановился. – Коммандер.

– Что?

Олег стоял в коридоре – большой, усталый, в заляпанной смазкой майке, с руками, покрытыми старыми ожогами. Он смотрел на Ингу – и в его взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Не злость, не раздражение, не его обычное молчаливое неодобрение. Что-то другое. Что-то, похожее на просьбу.

– Так вот, – сказал он. – У меня есть ещё одна новость. Хуже.

– Говори.

– Когда я чинил рельс – в оружейной секции, переборка между третьим и четвёртым шпангоутом, – я нашёл кое-что. Вот.

Он протянул руку. На ладони – предмет размером с большой палец: матово-серый цилиндр с короткой антенной, свёрнутой кольцом. Провода – два, тонких, красный и чёрный – обрезаны. На корпусе – маркировка: буквы и цифры, мелкие, выбитые, как на шильдике. Не военная маркировка. Промышленная. Шахтёрская.

– Передатчик, – сказал Олег. – Маломощный. Узконаправленный. Пассивный – включается импульсами, не постоянно. Диапазон – стандартный шахтёрский, тот же, что у буксиров рейдеров. Был прилеплен к переборке на монтажную пену. Свежую – месяц-полтора, не больше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.