Евгения Рыжий
Пока Ты читаешь

Эти тексты случились из попытки соревноваться с другими творцами. Не везде я вышла победителем, но в общем зачете победа за мной.

Черная пантера

Последнее сердце, что билось его именем, замерло той ночью. Остановилось. Через несколько часов погас и последний огонь на его алтаре. Дым ушел. Пепел остыл.

Других богов, лицемерных и слабых, будут помнить до скончания веков. В них еще теплится жидкая вера трусов. Они «добрые». Удобные. Безопасные.

А его вычеркнули. Забыли. Но разве можно убить то, что было сердцем мира? Разве можно похоронить тьму, что живет в каждом из вас? Нет. Он просто затаился. Ждёт. И час его возвращения близок.

***

Кухня была залита солнцем. Совсем как на ретро-фото, как бывает только в детстве, когда мир кажется простым и понятным. За окном дурниной орали какие-то птахи – в городе таких не услышишь, там другие звуки, правильные. Пахло пирогом. Яблочным, конечно. Мама по-другому не умеет. И фирменным травяным чаем, от которого, если честно, меня всегда клонило в сон. Но пахло домом. Безопасностью.

– Мам, ну как же у тебя хорошо, – сказала я скорее по привычке, чем по искреннему порыву. Обняла, вдохнула этот приторный запах правильности происходящего.

– Это у тебя везде плохо, – отшутилась мама, но в глазах плескалась радость. Искренняя, неподдельная. Вот умеют же люди так радоваться простым вещам. Я, кажется, разучилась. – Садись лучше. Пирог стынет. Чай налила. Всё как ты любишь. Хоть что-то в мире не меняется.

Вот это точно. В мире мамы мало что меняется. Время здесь течет как кисель, события ползут неторопливо, как ленивые мухи по окну. И вроде бы это хорошо. Покой. Но после городской беготни и вечного напряга от этой медлительности начинало сводить скулы.

Мы уселись за стол, и разговор потек легко и непринужденно. О работе, о новостях, о соседях. Обо всем и ни о чем – как всегда бывает в мамином доме. Мама жила этими мелочами. И была счастлива. Или делала вид.

– А помнишь… – мама улыбнулась как-то по-детски, задумчиво помешивая чай в кружке. – Игрушка твоя любимая. Черная, каменная. Ты с ней даже спала в обнимку, нет бы с плюшевыми медведями, как все дети, – она посмеивается, но не злобно. Я была у неё странным, но любимым ребенком, который вырос в среднестатистического взрослого.

Да. Была такая. Отец, кажется, привез её из какой-то командировки. Мексика? Перу? Что-то южное, экзотическое. Вроде как сувенир. А для меня – целый мир. В детстве. Сейчас как-то не верится.

Мама встала, подошла к буфету. Старый шкаф, помню еще бабушкин, скрипучий, как мой внутренний мир. Покопалась там в недрах, потом вернулась, неся в руке черное и блестящее.

– Вот, погляди-ка, – поставила на стол прямо передо мной. – Как новая. Вечная какая-то.

Она. Пантера. Черная как смоль, гладкая, холодная. Обсидиан играл кухонным светом, отражал лампу, окно, мое собственное лицо – уставшее, чужое. В детстве она казалась проще. Игрушка и игрушка. Сейчас… от нее несло чем-то древним. Молчаливым. И немного зловещим. Глупости, конечно. Просто камень. Но ощущение не отпускало.

Взяла ее в руку. Обсидиан обжег пальцы холодом. Тяжелая. Плотная. Гладкая как стекло, но в то же время словно живая. Я посмотрела в эти темные глаза-углубления. И мне показалось… нет, показалось, конечно. Но на миг мелькнуло что-то там, в этой черной пустоте. Тень какого-то движения. Отблеск не света, но тьмы. Или просто усталость сказывается. Перегрелась на солнце. Мамины пироги слишком сладкие.

Пантера – просто камень. Игрушка из детства. Ничего больше. Совершенно точно.

***

Тьма. Вечная, вязкая, молчаливая тьма. Он привык к ней. Когда-то он сам был этой тьмой, ночным небом, зеркалом, отражающим хаос и безграничность. Теперь он был лишь ее отголоском, запертым в камне, забытым сном.

Веками – или, быть может, миллениумами? Время здесь не имело значения – он дремал, погруженный в пустоту. Лишь слабые отголоски мира живых достигали его: шепот ветра, стук дождя, тепло солнца, прикосновения. Бессмысленные, пустые ощущения.

Но сегодня что-то изменилось. Тьма дрогнула. В ней зародилось слабое мерцание. Сначала едва заметное, потом всё ярче и ярче. Это был не физический свет, нет. Это была энергия. Странная, незнакомая, но насыщенная чем-то… знакомым. Чем-то первородным.

Разочарование.

Первая волна ощущений захлестнула его, словно горький яд. Разочарование в жизни, в мечтах, в самом себе. Оно исходило от нее – от той, что держала его сейчас в руках. Взрослая, уставшая, смотрящая на мир сквозь пелену цинизма. В детстве она была другой. Полной надежд, веры в чудо. Куда всё это делось? И это разочарование питало его, как влажная земля питает корень сорняка.

Раздражение.

Вторая волна – жгучая, колючая, словно тысячи крошечных игл. Раздражение на близких, на окружающих, на саму жизнь, которая не оправдала ожиданий. Мелкие уколы недовольства, накопившиеся за годы, превратились в непрерывный поток негатива. И это раздражение также вливалось в него, разогревая затекшие от длительной дрёмы мышцы.

Скрытая зависть.

Третья волна – холодная, скользкая, как змея, обвивающая сердце. Зависть к чужому успеху, чужому счастью, чужой легкости бытия. Тихая, непризнанная зависть, гноящаяся внутри, отравляющая мысли и чувства. И эта зависть проникала в каждую трещинку камня, наполняя его темной энергией.

Усталость.

Четвертая волна – тяжелая, изматывающая, словно свинцовый груз. Усталость от борьбы, от необходимости быть сильной. Всепоглощающая усталость, желание всё бросить, отдаться течению, погрузиться в апатию. И эта усталость окутывала его, как мягкое одеяло.

Эти волны пороков омывали его, пробуждали его дремлющее сознание. Он чувствовал, как камень вокруг него начинает теплеть, оживать. Потянулся. Зевнул. Сначала медленно, неохотно, потом все увереннее и сильнее, расправляя невидимые крылья, разгоняя вековую пыль забвения. И наконец, самое главное.

Любопытство.

Пятая волна – острая, жгучая, непреодолимая. Любопытство к этому новому миру, к этой новой эпохе, к этой женщине, которая его разбудила.

Он распахнул глаза.

Он взглянул на мир.

Мир, который ждал его возвращения.

***

Город встретил привычным гулом и серостью. Офис – бесконечной чередой задач, звонков и лиц, сливающихся в одно размытое пятно. Пантера, незаметно проскользнувшая в сумку, теперь стояла на столе, черным пятном среди офисной бежевости.

Раздражение – вот что я чувствую постоянно. Звонки телефона, раньше просто рабочая необходимость, теперь вызывали почти физическую неприязнь. Каждый звонок казался вторжением, наглостью, требованием немедленного подчинения. Раздражали коллеги, их вечная болтовня, бессмысленные совещания, их самодовольные улыбки. Раздражал шеф, его менторский тон, его некомпетентность, его постоянные придирки. Я считала себя терпеливой. Теперь терпение испарилось, как утренняя роса под палящим солнцем. Вместо него: острая как лезвие раздражительность.

Появилось циничное отношение к работе. Раньше я старалась делать всё качественно, добиваться результата, гордиться своими достижениями. Теперь всё казалось бессмысленным и бесполезным. Зачем стараться, если всё равно никто не оценит? Зачем рвать жилы, если это не приносит ни удовлетворения, ни признания? Работа превратилась в рутину, в бесконечную гонку по замкнутому кругу. Мотивация упала до нуля. Вместо нее – пустота и усталость. Хроническая, непроходящая усталость, от которой не спасает ни сон, ни выходные.

Раньше пыжилась, делала «хорошо». Зачем? Кому нужно? Я пашу, они жрут. Цинизм – как щит. Пусть катится всё в ад. Усталость – вязкая трясина, но в ней уют. Не надо дергаться. Не надо хотеть. Просто тонуть. Спокойно.

И вот оно – сладкое зло. Мелкие пакости. Подставить, навредить, усмехнуться в кулак. Раньше никогда. Теперь кайф. Стереть файл с общего диска? Легко. Сплетню пустить, да такую, чтобы еще неделю развеять пытались? С удовольствием. Замечаю их растерянные лица и бальзам на душу. Вкусно. Хочу ещё.

Смотрю на пантеру. Черный камень, холодный, гладкий. Глаза – бездна. Но я чувствую, что она знает. Она видит всё это во мне. Ей нравится. Так же, как и мне.

И я слушаю.

Шепчу что-то бессвязное, глядя ей в глаза. Звуки льются сами, непонятные, древние. И вдруг четко и ясно, как выдох. На губах само собой возникает имя, незнакомое, непривычное, непонятное. Родное.

Тескатлипока.

Мамихлапинатапай

Лингвистическая ремарка: mamihlapinatapai (с языка яган по трактовке Т. Бриджерса) – взгляд между двумя людьми, каждый из которых надеется, что другой начнет то, чего оба желают, но ни один не хочет начинать.

Хотя перевод Бриджеса красив и популярен, он, вероятно, является упрощением и романтизацией. Более точное понимание mamihlapinatapai скорее связано с ситуацией взаимного осознания необходимости действия, но нежелания или нерешительности брать на себя инициативу, что приводит к взаимному ожиданию и своего рода тупику. Это слово может быть уместно и для вождей, которые стремятся к миру, но не могут переступить через свою гордость, и для совершенно бытовых ситуаций. Например: два человека хотят убрать мусор, но каждый ждет, пока другой возьмет веник.

Но… вернемся к тексту, ты всё поймешь.

Комната наполнялась светом – мягким и ровным – проникающим сквозь жалюзи, настроенные на утренний режим. Стены цвета слоновой кости казались бархатистыми на вид, хотя на ощупь были совершенно гладкими. Запах: легкий, едва уловимый, травяной, с синтетической нотой: настоящие цветы были заменены имитацией, более совершенной и безопасной, чем оригинал. Утренний чай обладал нежной сладостью, но в нём не было землистого, живого аромата настоящего чая.

Я поднялся, ступая босыми ногами на пушистый тёплый ковёр какой-то особенной выделки, идеально ровный. Все здесь было подчинено выверенному до мелочей порядку, способствующему истончению чувств. Почему? Этого мне никогда не говорили. Устроители говорили лишь о необходимости создавать идеальный сенсорный фон.

Из отражения ростового зеркала на меня смотрел бледный юноша, почти мальчик, с тёмными глазами, слишком большими для его худого лица. Тонкая пергаментная кожа обнажала синие нити вен, сетью тянущиеся под молочной тканью. Первое, что бросалось в глаза – хрупкость. Однако, если присмотреться внимательнее, можно было заметить, как его глаза оценивающее прищуриваются.

Смотритель ждал меня в гостиной. Каждое утро он ждал там, с неизменной улыбкой и газетой в руках. Газета была из тонкой шелестящей бумаги. Пожалуй, она была единственным несовершенством в моём мире. Я потянулся было к ней, но Смотритель резко кашлянул, предупреждая меня. Никаких прикосновений.

– Доброе утро, Эмиль. Сегодня музыкальная терапия и тактильный сеанс, – произнес он, не отрываясь от газеты. – Для текстуры важно не пропускать.

Слово «текстура» звучало все чаще и чаще. Оно преследовало меня повсюду: в разговорах Устроителей, в расписании процедур, даже в моих собственных мыслях. Текстура тканей, текстура пищи, текстура звуков, текстура света. Все было подчинено непонятной цели текстурирования.

– Доброе утро,– ответил я, стараясь не выдать своего смутного беспокойства. – Помню, но спасибо, что напоминаешь.

– Как спалось?– спросил Смотритель, разворачивая газету.

– Снилось поле лаванды, – ответил я, слегка улыбнувшись. – Сны в последнее время стали пастельными, и я, признаться, не ожидал такой яркости.

Смотритель кивнул, не поднимая глаз.

– Это хорошо. Яркость – признак хорошей текстуры.

Его слова звучали как похвала, но что-то в его тоне заставило меня поежиться. «Текстура, текстура…» Словно мы были не людьми, а какими-то диковинными фруктами, выращиваемыми ради особенной кожуры.

Внезапно, словно споткнувшись о неровность на идеально гладком полу, я провалился в другой сон. Резкий, пронизывающий холод липкого мрамора под щекой. Тусклый свет, исходящий откуда-то сбоку, зеленоватый и неровный. Сырость, плесень, что-то гнилостное. Передо мной – плиты, серые, неровные, покрытые какими-то темными пятнами. И чавканье. Тихое, мерзкое чавканье, откуда-то из темноты.

Я вздрогнул и резко открыл глаза. Солнечные полосы на полу, запах овсянки, шелест газеты. Всё на месте, всё правильно. Смотритель напротив, так же невозмутимо погруженный в чтение.

– Всё в порядке? – спросил он, не поднимая головы, но, мне показалось, в его голосе промелькнула едва уловимая тревога.

– Да, всё хорошо, – выдохнул я, пытаясь унять учащённое сердцебиение.

Смотритель медленно опустил газету. Серые глаза посмотрели на меня спокойно и внимательно. Слишком внимательно.

– Сны лишь отражение нашей внутренней структуры, – сказал он мягко. – Иногда они бывают неровными. Но это временные шероховатости. Не стоит концентрировать на них внимания.

Слова Смотрителя звучали успокаивающе. Я кивнул, стараясь соответствовать тону и стряхнуть липкий осадок сна, словно паутину с лица. Нужно было сосредоточиться на чем-то определенном, вернуть себе ощущение контроля. Игра. Утренняя партия со Смотрителем – неизменный ритуал, островок порядка в зыбком мире сенсорных обманов. Я обернулся к Смотрителю, стараясь улыбнуться естественно, и прошел к столику.

– Сыграем?..

Я всегда выигрывал. Доска из гладкого черного дерева лежала между нами, и резные фигуры застыли в сложном танце. Смотритель хмурился, взвешивая в пальцах свою последнюю фигуру. Я ждал спокойно, наблюдая за игрой света на полированной поверхности фигур. Солнце, проникая сквозь витражное окно, окрашивало комнату в мягкие янтарные тона. Здесь всегда было красиво, спокойно, совершенно.

– Пассаж, – тихо сказал я, и Смотритель вздохнул, откладывая фигуру.

В его серых глазах не было досады, лишь усталая снисходительность. Игра требовала тонкого сенсорного восприятия. Нужно было не только просчитывать ходы, но и чувствовать. Вес фигуры в руке, тепло дерева, легкую вибрацию доски. Я ощущал это всем телом, как будто доска и фигуры были продолжением моей нервной системы.

– Ты снова превзошел себя, Эмиль, – несколько отстраненно обронил Смотритель. – Неудивительно.

– Это не сложно, – лукаво улыбнулся я, выставляя фигуры на стартовую позицию для игры следующим утром.

Утро продолжалось по заведенному распорядку. Легкий завтрак – плоды с нежным ароматом и шелковистой кожурой, настой из горных трав, оставляющий во рту ощущение чистоты и свежести. Каждый вкус, каждый запах – на своем месте. Мир был гармоничен. Я был гармоничен.

Музыкальная терапия – мягкие звуки, вибрирующие в самом теле, успокаивающие и обволакивающие. Тактильный сеанс – нежные прикосновения Настройщика, скользящие по коже, настраивающие каждую клеточку существа. Он был молчалив и сосредоточен, а его движения – точны и бесстрастны.

– Настройщик, – тихо позвал я, лежа на мягком мате, пока пальцы скользили по спине. – Что такое текстура? Почему это так важно?

Пальцы замедлили движение, но не остановились.

– Это гармония, – ответил он бесцветным голосом. – Гармония форм, ощущений, состояний. Идеал, к которому мы стремимся. Твое существование – служение этому идеалу. Ты приближаешься к моменту расцвета.

– А что потом?

Настройщик снова замер, на этот раз дольше. Его пальцы остановились на шее, и я почувствовал легкое, почти неощутимое давление.

– Тогда наступит гармония в полноте, – сказал он наконец, и в его голосе промелькнуло что-то неуловимо похожее на… жажду?

После тактильного сеанса я отправился в Сад. Но сегодня обычная гармония сенсорных ощущений не приносила успокоения. Мягкий мох под ногами казался скользким и ненадежным, гладкая кора деревьев – холодной и чужой, шершавые лепестки цветов – похожими на сухую кровь. Даже пение птиц звучало как-то фальшиво.

Я сел на камень у пруда, смотря на спокойную гладь воды. Слова Настройщика кружились в голове, как назойливые насекомые, отравляя сладкий воздух Сада.

Отражение в пруду дрогнуло, растеклось чернильной кляксой, поглощая свет. Запах гнили и металла ударил в ноздри. Из этой черноты пополз шепот проникающий в самое сознание, несущий с собой ощущение чего-то враждебного.

Я отшатнулся от пруда, закрывая уши руками. Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Вода вновь заблестела на солнце, птицы так мирно щебетали, а запах цветов был сладким и нежным. Но вкус горечи остался во рту, и холод пробежал по спине, неизбежно выводя меня из резонанса.

Вечером, перед сном, Смотритель принес мне чашку с теплым травяным отваром.

– Хорошо провел день? Устроители сегодня особенно довольны.

– Да, всё хорошо, – ответил я, принимая чашку. Хотя аромат был сладким и успокаивающим, но в нём мне почудился тот самый металлический привкус, который преследовал меня весь день.

– Спи спокойно, – сказал Смотритель, уходя из комнаты и оставляя меня одного в мягком свете ночника. – Завтра текстура станет еще лучше.

Я остался сидеть в кресле, держа в руках чашку, содержимое которой теперь казалось мне отравленным.

Веки слипались от усталости, но сон не приходил. Беспокойство усиливалось, перерастая в навязчивую тревогу. Стараясь побороть ее, я вышел из комнаты, осторожно ступая по мягкому ковру. В коридоре было тихо и темно, лишь слабый свет струился из-под двери кабинета Смотрителя. Я приблизился и стал внимательно слушать голоса, которые сливались в неясный гул. Даже приложил ухо к двери, пытаясь уловить отдельные слова.

«…текстура почти созрела, осталось немного. Неделя, максимум две…» – голос Смотрителя, тихий, приглушенный.

«…качество исключительное. Профиль идеален. Покупатель будет в восторге…» – другой голос, незнакомый, резкий и деловой.

«…эмоциональный фон тоже в норме? Постарайтесь не допускать стресса… текстура должна быть нежной…»

Текстура. Текстура. Текстура. О чем идет речь? Покупатель? Качество? Созрела? Слова звучали странно, неуместно, случайно вырванными из контекста. Но что-то в их сочетании тревожило.

Я отпрянул от двери, словно обжегшись. В голове гудело, в груди клокотал страх. Вернувшись в свою комнату, закрыл дверь на засов, хотя никогда раньше не делал этого. Залез под простыни, пытаясь успокоиться, но тревога не отпускала.

Ночь не принесла покоя. Напротив, она лишь усилила смутный ужас. Наконец явившийся сон был размытым, бесформенным, как вязкая темнота, наполненная бормотанием и прикосновениями. Не рук Настройщика, но чем-то скользким, холодным, обвивающим тело, проникающим под кожу. Я проснулся в липком поту, сминая влажные от пота простыни, прислушиваясь к приторно-сладкому, почти удушливому запаху в комнате.

Сегодня полосы света солнца не казались частью общей гармонии, разве что насмешкой над ней. Запах овсянки вызывал тошноту, даже шелест газеты Смотрителя звучал особенно неровно. Вся идеальность мира, которая еще вчера казалась незыблемой, сегодня рассыпалась в пыль, оставляя лишь ощущение неестественности.

Нужно было найти ответы, прорваться сквозь стену лжи, которой меня окружили. Первым делом – газета. Единственное несовершенство, куда Смотритель позволял себе погружаться без моего ведома. Может быть, там скрыт какой-то ключ к разгадке?

Спустившись в гостиную, я увидел его на обычном месте. Сегодня он был особенно молчалив, лишь шелест страниц нарушал тишину.

– Доброе утро, Смотритель, – сказал я спокойно, но улыбки выдавить не смог. – Как спалось?

Он поднял глаза, взгляд стал более резким, оценивающим. Словно он уже знал, чем я занимался этой ночью.

– Твоя текстура сегодня неровная, Эмиль, – сказал он вместо приветствия. – Снова беспокоили сны?

– Нет, все в порядке, – ответил я быстро, слишком быстро. – Просто немного не выспался.

Он прищурился недоверчиво, но продолжать допрос не стал. Опустил взгляд на газету.

– Сегодня у тебя сеанс цветотерапии, – сказал он будничным тоном. – Нужно вернуть ровность текстуры. Устроители настаивают.

Страх перед неизвестным ужасом был сильнее страха перед непослушанием.

– Смотритель, – сказал я, стараясь сохранить спокойствие в голосе. – Я хочу посмотреть газету.

Он замер, не поднимая головы.

– Зачем тебе газета, Эмиль?

– Просто хочу посмотреть, – настаивал я, чувствуя, как напряжение сплетается в тугой комок ядовитых змей.

Пересечение взглядов. В его серых глазах теперь читалось что-то похожее на раздражение.

– Газета – не для твоих глаз, Эмиль, – сказал он твердо. – Не стоит забивать себе голову лишним. Сосредоточься на текстуре. Это твое предназначение.

– Но почему нет? Что такого в ней?

Смотритель тяжело вздохнул, свернул и отложил на столик бумагу.

– Я понимаю твое любопытство, но есть вещи, которые тебе знать не положено.

Сладкая оболочка размеренности треснула, обнажив горький привкус. Я не мог просто отступить. Не сейчас, когда правда казалась такой близкой. Протянул руку к газете, лежащей на столике, намереваясь выхватить её, пока он не успел среагировать. Глупая, отчаянная попытка. Ответное движение было почти незаметным, молниеносным, его рука перехватила мою, сжав запястье с неожиданной силой. Ему нельзя было касаться меня, и по ноющей боли в костях я осознал почему.

– Я сказал – нет, – процедил Смотритель, его взгляд стал жестче, чем я когда-либо видел. – Не испытывай мое терпение. Это не в твоих интересах.

Он не повышал голоса, не кричал, не угрожал. Но в его спокойствии, в ледяной вежливости, было что-то гораздо более пугающее. Отчаяние схлынуло, уступая место парализующей волне ужаса.

Вежливое лицо Смотрителя поплыло, кости черепа неестественно вытянулись, кожа стала мертвенно-бледной, покрытой тонкой сетью пульсирующих вен. Маленькие бусинки черных глаз смотрели сквозь меня. Вместо рта у него вились тонкие розовые щупальца, которые извивались и пульсировали, покрываясь влажной слизью.

Смотритель медленно разжал пальцы, отпуская мою руку, и наваждение рассеялось. Некоторое время я глупо моргал, пытаясь соотнести увиденное с холодным выжидающим взглядом такого знакомого мне человека.

Стыд обжег щеки, заставив опустить взгляд. Слова застряли в горле, превратившись в нечленораздельное мычание.

– Извини, – прошептал я почти неслышно, не поднимая глаз. – Я не буду больше.

Смотритель слегка смягчился, удовлетворенный моим повиновением. День пошел своим чередом.

Иногда меня просили помочь с уборкой в кабинете Смотрителя для разнообразия ощущений, но после того случая с газетой этого не допускали больше недели. Я выжидал, с каждым разом видя всё более ужасающие картины в моменты помутнения сознания. И всё же, если вести себя так, как ожидают Устроители, их бдительность ослабнет.

Оставшись там в одиночестве, я спешно перебирал бумаги в верхнем ящике стола, пока не наткнулся на тонкую папку. Внутри было несколько страниц с прикреплёнными фотографиями и подписями внизу. Первый же документ, выпавший из папки, обжёг глаза лицом зеленоглазой девчонки крепкого телосложения.

«Текстура кожи: шелковистая, упругая.

Эмоциональный фон: несдержанный, позитивный.

Рекомендации: готова к потреблению.

Сорт: Премиум.»

«Потребление» резануло глаз. Я пролистал и другие фотографии, другие описания, те же слова: текстура, потребление, сорт. И вдруг моя фотография. Глаза жадно впились в строки под ней.

«Текстура кожи: исключительная, нежная, с едва уловимой мраморностью.

Эмоциональный фон: тонкий, чувствительный, склонен к рефлексии.

Рекомендации: высокая степень зрелости. Готов к покупателю.

Сорт: Эксклюзив.»

Кровь отхлынула от лица. Руки задрожали, папка выскользнула из пальцев и упала на пол с тихим хлопком. Слова плясали перед глазами, теряя всякий смысл, превращаясь в бессвязный кошмар. Все процедуры, утонченное сенсорное окружение для того, чтобы подготовить меня к потреблению, чтобы продать меня покупателю. Чтобы меня… съели.

Я стоял неподвижно, глядя на фотографию в папке. Приговор, вынесенный мне задолго до моего рождения. Вся моя жизнь, ощущения, мысли, чувства – лишь подготовка к моменту потребления.

Я – элитный сорт товара, выращенный на убой.

Медленно я опустился на колени, собирая рассыпавшиеся листы. Фотографии – зеленоглазая девчонка, улыбчивый парень с ямочками на щеках, пожилая женщина с мудрым взглядом – каждый из нас оказался товаром, выращенным на продажу, как отборный скот. Их текстуры описаны с циничной дотошностью характеристики в мясной лавке: шелковистая, упругая, нежная, мраморная… Ярлыки, которыми отмечают лучший стейк. Мы – вино, выращенное для чьего-то пиршества.

Я пролистал папку до конца, находя всё новые и новые подтверждения ужасной правды. Схемы текстурных карт тела, графики эмоциональной зрелости, рекомендации по «оптимизации текстуры» – всё это было частью системы, превращающей живых существ в пищу. И в самом конце папки список покупателей. Имена, зашифрованные символами. Среди символов категории «Эксклюзив» мелькнул один, обведенный красным – мой покупатель. Мой пожиратель. Тот, кому предназначена моя «исключительная текстура».

Сердце забилось с новой силой, но это был уже не страх, а какое-то болезненное любопытство. Кто он? Какой он, ценитель тонкой мраморности моей кожи и чувствительной рефлексии моего эмоционального фона? Образ пожирателя стал приобретать неясные очертания в воображении: нечто высшее, непостижимое. Существо, для которого моя жизнь – лишь миг наслаждения. И это представление, ужасное и притягательное одновременно, начало заполнять пустоту, образовавшуюся после крушения иллюзии.

Смотритель нашел меня в кабинете. Он остановился на пороге, его взгляд упал на папку, переместился на рассыпанные листы, поднялся на мое бледное лицо, поднятое к нему с отчаянием и немым вопросом. Лишь в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на досаду, но быстро сменилось привычным спокойствием.

– Эмиль? – спросил он ровным голосом, делая шаг в комнату.

Я молча указал на папку, лежащую у моих ног. Смотритель подошел ближе, наклонился и поднял ее. Бегло просмотрел листы, словно проверяя, что именно я успел увидеть. Потом выпрямился и посмотрел на меня спокойно и прямо, как врач, сообщающий пациенту неизлечимый диагноз.

– Ты всё понял? – не было ни сожаления, ни тревоги в его голосе.

Я кивнул медленно, не отводя взгляда. Слова не шли из горла, спазм крепко сжал связки. Но в глазах, наверное, читалось и отчаяние, и то болезненное любопытство, которое уже начало прорастать сквозь ужас.

Смотритель вздохнул легко, словно сбросил с плеч тяжелое бремя. И в его взгляде появилась почти отеческая забота. Он присел на корточки рядом со мной и положил папку на пол.

– Не думай, что это что-то плохое, – сказал он мягко, словно утешая испуганного ребенка. – Понимаю, что сейчас тебе трудно это принять. Но посмотри на это с другой стороны. Ты – избранный. Это правда. Твоя текстура – редчайший дар. Сокровище, достойное самых высоких ценителей. Шедевр. Искусство во плоти.

Его слова звучали сладко и успокаивающе, подобно мелодии музыкальной терапии. Но внутри меня они отзывались диссонансом.

– Это великая честь, – продолжал Смотритель, словно читая мои мысли. – Не каждому дается такая возможность. Лишь единицы достигают совершенства текстуры, достойного покупателей категории «Эксклюзив». Ты – один из этих единиц. Ты – гордость этого мира. Твое существование имеет высшую цель дарить наслаждение, удовлетворять самые изысканные вкусы. Это – высшее служение, Эмиль.

Он говорил тихо, убедительно, гипнотизируя меня своими спокойными интонациями. И часть меня, уставшая от страха и неопределенности, начала поддаваться сладкому обману. Слова его звучали как мантра, убаюкивающая тревогу, заполняя новой формой гордости.

– Тот, кому ты предназначен высший из высших. Существо непостижимого могущества и совершенства. Предстать перед ним, послужить ему своей текстурой – это кульминация твоего существования.

Смотритель замолчал, глядя на меня с ожиданием. И я смотрел на него, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Страх еще не исчез, но к нему примешалось неясное, но уже ощутимое влечение. Не любовь к человеку, а тяга к трансцендентному божеству, которому я предназначен стать пищей. К покупателю.

– Достаточно ли хороша моя текстура, Смотритель? – прошептал я почти неслышно. – Достоин ли я его?

Смотритель улыбнулся, услышав самые желанные слова. В его глазах отпечатались удовлетворение и похвала.

– Ты лучший, Эмиль, – сказал он уверенно, подтверждая мою избранность.

Он принял мою текстуру. И в момент поедания я не чувствовал боли, не чувствовал страха. Лишь волна тепла, распространяющаяся по телу, легкое головокружение и сладкая нега растворения. Все превратилось в розовое марево, в сладкий кошмар, в самую возвышенную форму любви к плоти.

И последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании, перед тем как раствориться в текстуре Покупателя, была не о страхе и не о боли. Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании: «Я достоин».

– * * * —

… Запах ударил им в нос, как только они вошли в пещеру. В воздухе витали сырость, гниль и тошнотворная сладость. Грохот боя остался позади, за извилистыми коридорами подземного комплекса. Теперь же царила тишина, нарушаемая лишь звуком капающей воды и тяжёлым дыханием лидера отряда, который шёл впереди с зажжённым факелом. Узкие коридоры сжимали их темнотой, стены лоснились слизью.

– Иллитиды, – проворчал варвар, сморщив нос от отвращения. – Чувствую их вонь, Элрик.

– Будь тише, Гром, – шикнула эльфийка, поднимая лук с наложенной стрелой.

Коридор расширился, выводя их в небольшую комнату. На удивление, по сравнению с другими частями крепости, эта была стерильной и пустой, лишь молодое и хрупкое, словно фарфоровая кукла, тело лежало в центре. Улыбка экстатического восторга застыла на губах, закрытые глаза выражали полное удовлетворение, словно смерть стала для него высшим наслаждением.

Чародей осторожно подошел, поднял факел и взглянул на тело магическим зрением. Поморщился.

– Сильная иллюзия, – сказал он тихо. – Он умер в состоянии полного счастья.

Гром сплюнул.

– Мразь. Даже мертвых калечат.

Элрик покачал головой.

– Не калечат. Кормятся. А этот сам рад был стать их пищей. Он умер в любви.

Эльфийка вздрогнула.

– В любви к этим монстрам?

– Иллюзия, – повторил чародей тихо. – Они играют на гордыне, заставляя верить, что другого пути просто нет.

Синдром попутчика

Он вплыл в купе на предыдущей станции, извинившись за вторжение, и поставил свою небольшую, но явно качественную кожаную сумку на верхнюю полку. Андрей – имя, коим он обезоруживающе улыбнулся, был занятен; нет, пожалуй, – примечателен в самой что ни на есть превосходной степени. Высокий, подтянутый, в добротном пепельном пальто, с легкой, нарочитой небрежностью в укладке пепельно-русых волос. Правильные черты лица, открытый, если не сказать, нагло-распахнутый, взгляд светло-серых, почти прозрачных глаз – всё в нём располагало. В нём чувствовалась порода человека, знающего себе цену, и цену немалую, я бы добавил. Сердцеед, – и это, признаться, было самым невинным определением из тех, что вертелись на языке.

Улыбка у него была располагающая, но она казалась отрепетированной, словно он годами оттачивал её в зеркальном отражении, доводя до совершенства. Я назвал свое имя в ответ на его представление и тут же отвернулся к окну, надеясь, что вежливость соблюдена и разговор на этом, к моему облегчению, исчерпан. Хотелось тишины, покоя, погрузиться в серый, как мышиная шкурка, пейзаж за окном, в собственные, не менее серые мысли.

Но Андрей, видимо, привык к вниманию и общению. Он вновь прервал молчание, которое, признаться, уже начинало меня убаюкивать, и голос его – мягкий, бархатистый – окутывал, словно теплый плед в промозглый день, плед, правда, с едва заметным запахом нафталина.

– Долгая дорога, не правда ли? – вопросил он, слегка наклонив голову, – жест, призванный, вероятно, изобразить искренний интерес, хотя, скорее, походил на наклон хищной птицы, высматривающей добычу. – Куда путь держите, если не секрет?

В его интонации, в самом тембре голоса чувствовалось профессиональное, почти клиническое любопытство человека, привыкшего анализировать людей, словно бабочек под стеклом, раскладывая их на составные части, препарируя мотивы и намерения. И это любопытство не было навязчивым, но ощущалось отчетливо. Легкое прикосновение пальцев, изучающих собеседника.

– Москва, – отозвался я, не успев подавить рефлекс вежливости – проклятую вежливость! – возвращая взгляд к Андрею. – А Вы?

– Туда же, – глаза его прищурились в благостном расположении духа, улыбка стала чуть шире, обнажая ряд зубов, белых и ровных, словно клавиши рояля. – Совпадение? Может быть. Или… знак? Как думаете?

Он говорил это с таким искренним, почти детским энтузиазмом, что я невольно улыбнулся. Что ж, по крайней мере, он не был назойливым, не был вульгарен. Просто общительный. Слишком общительный для утра понедельника в полупустом купе поезда, что мчал нас сквозь унылые пейзажи.

– В знаки не особо верю, – ответил я, стараясь говорить вежливо, но отстраненно. – Просто едем в одном направлении, вот и все.

– А жаль, – Андрей развел руками в легком, почти театральном разочаровании, но тут же, словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы, оживился. – Знаете, я вот, например, люблю искать знаки. Везде. В случайных встречах, в обрывках фраз, в погоде. Это делает жизнь интереснее.

Разговор начинал утомлять. Серый пейзаж за окном и мерный рокот стука колес были куда привлекательнее, чем эта светская пустая болтовня.

– Вы, наверное, очень серьезный человек, – продолжил он тоном теплым и участливым. – Закрытый, сосредоточенный. Что-то вас беспокоит?

Его проницательность, хоть и проявлялась в вежливой и даже льстивой манере, зудела как кожа под гипсом. Он пытался влезть в мое личное пространство, даже не спрашивая на то моего дозволения. Я вздохнул.

– Просто устал немного, – сказал я, стараясь сохранить нейтральный тон. – Работа, дорога… Ничего особенного. Обычная хандра.

– Понимаю, – Андрей кивнул, словно и правда понимал. – Усталость – бич современного мира, знаете ли. Мы все бежим куда-то, спешим, гонимся за призраками, и в итоге – выдыхаемся.

– Вы… как психолог говорите, – невольно вырвалось у меня.

Андрей слегка удивился, приподняв тонкие тёмные брови.

– А разве заметно? – спросил он с легкой иронией. – Неужели я так прозрачен?

Я пожал плечами, не зная, что ответить. В его манере говорить, в его внимательном, оценивающем взгляде, в самой постановке вопросов, – во всем чувствовалось, что он препарирует меня, словно энтомолог, рассматривающий редкую бабочку под лупой. И это начинало, признаться, действительно беспокоить.

– Может быть, – пробормотал я, стараясь замять неловкость. – Не знаю. Просто ощущение такое. Интуиция, если угодно.

Андрей улыбнулся тепло, оценив мою честность.

– Интересно, – произнес он с легкой задумчивостью. – Значит, профессиональная деформация все-таки есть. Ну что ж, буду иметь в виду. А вы чем занимаетесь?

Я поколебался мгновение. Обычно не любил распространяться о своей работе со случайными попутчиками, что возникают из ниоткуда и исчезают в никуда. Но в голосе Андрея был только искренний, как мне показалось, интерес, – хотя кто знает, что скрывается за маской искренности? – и отказывать ему было как-то… неловко.

– Пишу книги, – ответил я наконец. – Романы.

– Ого! – Андрей оживился еще больше словно пятилетка, увидевший новую игрушку. – Вот это здорово! Писатель! Как интересно, право слово, судьба нас сводит. Я всегда восхищался людьми творческих профессий. Это же наверное так увлекательно – создавать целые миры из слов.

В его голосе звучало искреннее восхищение или, по крайней мере, мастерская имитация восхищения. И это было, не скрою, приятно, бальзам на израненную душу. Обычно люди реагировали на мое признание писательской деятельности скептически, с напускным интересом или, что еще хуже, со снисходительной улыбкой. А Андрей действительно казался заинтересованным.

– Ну, не всегда так увлекательно, как кажется, – усмехнулся я, стараясь скрыть легкую гордость, что зашевелилась внутри.

– Это понятно, – кивнул Андрей серьезно. – В любой работе есть свои трудности. Но все равно, творчество – это особый дар, знаете ли. Возможность делиться своими мыслями, чувствами с другими людьми. Влиять на них, заставлять задумываться о чем-то важном. Это же огромная ответственность, я бы сказал, – ответственность, что лежит на плечах избранных.

Я, признаться, невольно проникался к нему симпатией, – словно мотылек, летящий на свет, – несмотря на все свои первоначальные опасения. Может быть, он не такой уж и плохой собеседник, как показалось мне вначале, – может быть, за маской отрепетированной вежливости скрывается что-то человечное?

– Вы много читаете?

– Стараюсь, – улыбнулся Андрей. – впрочем, кто из нас не старается? Времени, как всегда, катастрофически не хватает, но книги люблю, да. Особенно философию и английскую классику. А вы что предпочитаете? Наверное, своих коллег по перу читаете особо внимательно, с профессиональным пристрастием?

– Всякое читаю, – ответил я, – и своих коллег, и не только. Для писателя, знаете ли, важно помнить, что мир не ограничивается стенами его кабинета. Важно узнавать новое, постоянно учиться, расширять свой кругозор. Постоянно.

– Согласен полностью, – он кивнул, – мир меняется, знаете ли, с такой головокружительной скоростью, что нужно ежедневно учиться, иначе рискуешь остаться на обочине жизни. Я вот что подумал, может быть, нам стоит познакомиться поближе? Раз уж судьба, или, как вы говорите, простое совпадение, свели нас в одном купе. Можем поговорить о книгах, о жизни, о чем угодно, развеять скуку долгой дороги.

Он смотрел на меня открыто, доброжелательно, и в его предложении не было ничего предосудительного. Скорее, простое, человеческое желание пообщаться, скоротать время в дороге, – развеять тягостное молчание купе. И я подумал, почему бы и нет? В конце концов, дорога и правда долгая, а молчание в замкнутом пространстве, как известно, может стать угнетающим, почти невыносимым. И Андрей, по крайней мере, интересный, – признаю, – и внешне весьма привлекательный собеседник. Всем нравится говорить с привлекательными людьми, даже если мы не рассматриваем их как объект сексуального интереса, – любопытная, кстати, мысль. Надо будет записать.

– Хорошо, – улыбнулся я в ответ. – Давайте познакомимся поближе. Почему бы и нет.

– Вот и отлично! – Андрей засиял улыбкой. – Я рад. Знаете, верю, – наивно верю, добавил бы я про себя, – что случайности не случайны. И каждая встреча в нашей жизни – это не просто так.

Разговор, словно ручей, зажурчал легко и непринужденно, катя свои воды по каменистому руслу. Андрей оказался интересным собеседником, эрудированным, с хорошим чувством юмора. Он рассказывал о своей работе, о случаях из практики, – наверняка приукрашенных для пущей занимательности, – о книгах, которые читает. Я тоже, в свою очередь, немного рассказал о себе, о своем, вечно недописанном романе, о туманных планах на будущее, – о тех замках из песка, что мы все так любим строить на берегу моря жизни. Время, словно бабочка-однодневка, пролетело незаметно. И тревожное напряжение, которое я испытывал в начале разговора, постепенно рассеялось. Осталось лишь приятное, легкое чувство непринужденной беседы и интересного, хотя и совершенно бессмысленного, времяпрепровождения.

Солнце уже склонялось к горизонту, заливая купе теплым золотистым светом. За окном в калейдоскопе, мелькали деревушки, леса, заснеженные поля, – все это, признаться, нагоняло легкую тоску, но тоску приятную, с оттенком меланхолии. В вагоне стало тепло, уютно, спокойно.

– Знаете, – сказал Андрей внезапно. – Мне что-то чаю захотелось. Вы не хотите разделить со мной это скромное удовольствие?

– Не откажусь, – ответил я. – Чай, право слово, сейчас бы пришелся как нельзя кстати.

– Отлично, – Андрей улыбнулся и поднялся с места. – Я сейчас сбегаю к проводнику. Какой вам чай – черный, зеленый? С лимоном, с сахаром?

– Черный, без сахара, пожалуйста, – я не любил сладости, особенно в чае, – лимон, впрочем, был бы кстати.

Андрей вышел из купе, оставив меня одного в этом теплом, уютном заточении. Это была просто случайная встреча в поезде, – мимолетное знакомство, не более. Когда мы, наконец, доберемся до Москвы, весьма сомневаюсь что еще хоть один из нас увидит другого. Наверняка забуду его имя уже через неделю.

Он вернулся через несколько минут, неся в руках два стакана в старомодных подстаканниках.

– Вот, держите, – сказал он, протягивая мне стакан, – горяченький, как поцелуй страстной любовницы. – Горяченький, не обожгитесь.

Я взял стакан, чувствуя тепло через толстое стекло граненного стакана. Сделал глоток. Крепкий, обжигающий горло, и, – странность, – сладкий чай, несмотря на мою просьбу, с легкой, едва уловимой кислинкой лимона на языке. Кажется, он, в своей любезности, не расслышал, или, скорее, проигнорировал мою просьбу насчет сахара. Ну что ж, ничего страшного, если цедить понемногу, то будет, пожалуй, даже почти не противно.

– Спасибо, – сказал я, стараясь изобразить на лице благодарную улыбку, – очень кстати.

– Рад, что вам нравится, – ответил он, садясь напротив меня со своим стаканом, – чай в дороге, знаете ли, это своего рода ритуал. Я вот что подумал,– продолжал он, словно не желая прерывать нить беседы. – Мы с вами, на мой вкус неплохо поговорили. Может быть, продолжим общение и после поездки? Не дадим нашей случайной встрече кануть в Лету.

– Можно, – ответил я, хотя недавно думал о том что никогда больше его не увижу. – Если хотите.

– Конечно, хочу, – Андрей улыбнулся, – мне действительно было интересно с вами познакомиться. Вы очень, знаете ли, интересный собеседник. И, уверен, – талантливый писатель, – хотя, признаться, я и не читал ни одной вашей книги.

– Вы тоже, – сказал я, чувствуя легкую неловкость от его комплиментов, – и, как я уже успел заметить, проницательный психолог.

– Это моя работа, – отмахнулся Андрей со снисходительной усмешкой. – Хотя, знаете ли, иногда и мне, признаться, бывает нужен психолог. Когда кажется, что все летит в тартарары. И не знаешь, что делать, куда бежать и за что уцепиться. Бывает у вас такое?

Его голос зазвучал тихо и серьезно, как у исповедника, взгляд стал тяжелым и мрачным. В словах прозвучала скрытая боль и тревога. И вдруг снова всплыло то первоначальное чувство неловкости и беспокойства, смутного предчувствия, которое я испытывал в начале знакомства с этим, таким любезным, но таким… странным.

– Бывает, – ответил я тихо, стараясь, впрочем, не смотреть ему прямо в глаза, – кто из нас не испытывал подобного? У всех, думаю, бывает. Жизнь вообще-то очень страшная штука, если вдуматься.

– Вот именно, – Андрей кивнул медленно. – а иногда она бывает, знаете ли, до боли, до безумия невыносимой, – словно пытка, что длится бесконечно. Вы не думали об этом? Серьезно думали, не просто так, мимоходом?

Его голос понизился до шепота, взгляд стал пристальным и пронзительным. Словно он пытался заглянуть мне в самую душу, увидеть все мои потаенные грехи, и вывернуть их наружу, как грязное белье. Мне стало по-настоящему страшно. Что-то изменилось в его поведении, в его тоне, в его взгляде. Казалось, что маска обаяния и вежливости начала спадать, открывая что-то пугающее.

– Думал, – пробормотал я, чувствуя, как по спине побежали мурашки. – Конечно, думал. Все думают.

– Но не все говорят, – перебил меня Андрей тихо, – не все признаются себе в этом, словно стыдятся своих мыслей, боятся признать свою слабость. Прячутся в скорлупу благополучия, думают, что они одни такие, несчастные, одинокие, испуганные. Но это, знаете ли, не так. Нас много, – тех, кто чувствует этот мрак внутри себя, – кто носит в себе эту бездну отчаяния. Вы чувствуете его?

Он не отрывал от меня взгляда, будто пытаясь загипнотизировать. В его глазах, – этих светлых, почти прозрачных глазах, – я вдруг заметил что-то нездоровое, какое-то странное мерцание, какую-то… пустоту. Меня охватил холод, который парализовал не только тело, но и разум. Что он хочет от меня?

– Не знаю, – прошептал я, стараясь отвести взгляд, – не понимаю, право слово, о чем вы говорите. Вы говорите загадками, Андрей.

– Понимаете, – Андрей натянуто улыбнулся. – Понимаете, уверяю вас, лучше, чем сами думаете. Просто боитесь признаться себе в этом, – боитесь открыть глаза на правду, что, как известно, колет глаза. Боитесь увидеть, что мир – это, в сущности, жестокое и бессмысленное место, – юдоль скорби и страданий. И в нем, увы, нет места для любви, для доброты, для сострадания, – все это лишь иллюзии, самообман, пустые слова. Есть только боль, страдание и смерть, неотвратимые, как восход солнца. И мы все, без исключения, обречены на это, – все, от мала до велика. Вы не согласны?

Его слова звучали как напев, и они проникали в самое сердце, заставляя меня сомневаться во всём, во что я верил раньше. Я сомневался в добре, свете и смысле жизни. Казалось, он разрушал все мои убеждения, оставляя меня в растерянности и унынии, в полном, непроглядном мраке.

– Нет, – сказал я тихо, но, как ни странно, твердо, – нет, не согласен. Мир не такой, как вы его описываете. Не все так мрачно, как вы говорите, – есть еще проблески света во тьме.

– Как наивно, – с горькой, презрительной усмешкой произнес Андрей, глядя на меня как на убогого глупца. – Как же вы, право слово, наивны, словно дитя. Вы просто, знаете ли, закрываете глаза на правду, прячете голову в песок, как страус. Живете в иллюзиях, в розовых снах, которые сами себе придумываете, – чтобы не видеть ужас реальности. Если подумать, – продолжал он, – это, в сущности, весьма вас оправдывает как писателя, – вы и есть профессиональный лжец. Признаться, я бы не стал читать ни одного вашего романа, – не люблю тратить время на пустяки, – но, кажется, начинаю понимать, о чем они. Рано или поздно, – заключил он, – вам придется проснуться, очнуться от сладкого морока. И увидеть мир таким, какой он есть на самом деле, – без прикрас, без иллюзий. И тогда, уверяю вас, вы, наконец, поймете, что я прав, – что нет никакой надежды, нет спасения, нет выхода. Есть лишь вечная ночь.

Он замолчал, глядя на меня долгим, тяжёлым взглядом. В купе повисла гнетущая тишина, которую нарушал лишь мерный, монотонный стук колёс. И в этой тишине я почувствовал, как страх удавом сжимает мое сердце все сильнее и сильнее. Почему я не могу шевельнуться? Почему я не могу вымолвить ни слова? Почему я так беспомощен? Как будто я и вправду попал под влияние его темного, колдовского обаяния. Я хотел возразить, – возразить хоть что-то, – объяснить ему, что он ошибается, что мир не так уж безнадежен, как ему кажется, однако…

– Я, признаться, почти решил, что вас не возьмет, – он провел рукой по своим пепельно-русым волосам, собирая непослушные пряди, и облегченно, почти радостно улыбнулся. – Вы, должен сказать, весьма крепкий экземпляр, знаете ли. Любой другой на вашем месте, уверяю вас, уже давно бы пошел пеной у рта и валялся бы на полу в купе в конвульсиях агонии.

Я попытался пошевелиться, откинуться на спинку сиденья, но тело, это взбунтовавшееся вместилище, не подчинялось. Ноги налились свинцовой тяжестью, онемели. Холод сковал их от бёдер до кончиков пальцев. Сердце, неразумное бьющееся создание, отчаянно колотилось в груди, словно пойманная птица в клетке, пытаясь, в своем бессмысленном усердии, заставить кровь течь по венам, но она, кровь, как будто загустела.

– Что… что вы сказали? – с трудом произнёс я, пытаясь в этом тумане отчаяния, сфокусировать взгляд на лице Андрея, ангельски-прекрасном, но, как теперь стало ясно, дьявольски-искаженном лике. Слова давались с трудом, как будто их приходилось проталкивать сквозь толщу воды. Голос звучал чужим, слабым и далёким.

Андрей наклонился ближе, его лицо приблизилось почти вплотную, вероятно желая слиться со мной, поглотить, растворить в этом безумии. Улыбка стала шире, обнажая ровные белые зубы.

– Чай, – прошептал он, раскрывая сокровенную, грязную тайну, – который я вам, с таким радушием, предложил. Крепкий, с небольшим количеством сахара и всего лишь капелькой лимона.

Он придвинулся ещё ближе, и я почувствовал тепло его дыхания на своём лице. Запах дорогого одеколона, благополучия и лоска, смешался с едва уловимым химическим запахом лаборатории, который раньше я не замечал, идущий на свет маяка, не видящий опасности рифов.

– Это не лимон, – ласково промурлыкал он. – Это моя разработка. Весьма элегантная, должен сказать, – добавил он, словно ища моего одобрения. —Парализует нервную систему, постепенно отключая тело. Сначала ноги, потом руки, после язык. В конце концов, мозг перестаёт получать сигналы. И наступает эксод. Исход души из тела. Как вам название, кстати? Я долго думал.

Экзотоксин. Паралич. Смерть.

Я выпил яд, сидя в купе поезда, ведя беседу с очаровательным незнакомцем. А он, этот демон во плоти, смотрел на меня, как на подопытную мышь.

– Вы… не психолог, – слабо проговорил я, собрав последние ускользающие силы. Слова давались все труднее.

Андрей рассмеялся тихо, мелодично, но в этом смехе не было радости, только холодное триумфальное торжество.

– Весьма наблюдательно. Боже мой, нет. Я, знаете ли, биохимик. Я создал эксод. И вы сейчас имеете честь, – какая ирония, – испытать его на себе.

Он подсел совсем близко, желая разделить со мной последние минуты жизни, почти вплотную, и положил свою руку на мое колено. Ноги уже совсем не чувствовались, словно их никогда и не было. Руки начинали неметь, пальцы теряли чувствительность. Попытайся я уклониться от его прикосновения, вряд ли бы смог. Я был узником в собственном теле, запертым в купе с безумцем.

– Почему? – прошептал я, с трудом разлепляя губы.

Андрей вздохнул. Вздох, исполненный легкой усталости и снисходительной скуки, словно я, в своей наивности, задал вопрос настолько очевидный в своей глупости, что ответ на него был, в сущности, самоочевиден.

– Зачем? – переспросил он, смакуя слово на языке, находя в нем некую извращенную прелесть. – Ну, это, знаете ли, история длинная, как сибирская зима, и столь же унылая, если вдуматься. Началось все, как это часто бывает, случайно, – иронично подчеркнул он, – ибо случайность, в сущности, есть лишь псевдоним судьбы, ее излюбленная маска. Понимаете ли, я, в свое время, был одержим, как, впрочем, и многие мои коллеги, весьма банальной идеей. Я работал над проектом, – проектом, как теперь понимаю, обреченным на провал с самого начала. Искал достойный способ улучшить человеческий организм. Увеличить его потенциал, продлить жизнь. Ну, вы знаете, – добавил он с легкой усмешкой, – все эти стандартные научные бредни. И в процессе этих, с позволения сказать, экспериментов, получилось кое-что весьма неожиданное, неожиданное в своей чудовищности. Этот токсин. Он должен был быть лекарством от всех болезней, если верить моим тогдашним, юношеским, иллюзиям. Но что-то пошло не так.

Он замолчал на мгновение – пауза, исполненная, как мне показалось, не то сожаления, не то – что более вероятно – театральности, – вспоминая ли детали эксперимента, или, скорее, наслаждаясь эффектом произнесенных слов? В серых глазах мелькнула тень сожаления, но тут же исчезла, сменившись прежним холодным блеском безумца.

– Первая жертва, если угодно, была случайностью, – продолжил он тихо. – Лаборантка. Молодая особа, глупая, как, впрочем, и все молодые особы, невнимательная, как, впрочем, и все лаборантки. Перепутала пробирки, выпила раствор. О, роковая ошибка! Я, уверяю вас, – подчеркнул он, – не хотел. Но так сложилось. И, знаете ли, что самое интересное? Я не почувствовал ничего. Ни угрызений совести, ни страха, ни отвращения. Только любопытство. Чисто научное. Я наблюдал за ней. За тем, как действует токсин. Это было весьма захватывающе. Постепенное отключение функций организма. Сознание при этом оставалось ясным. До самого конца. Представляете? – вопросил он, предлагая разделить с ним восторг открытия.

Он замолчал, снова пауза, на этот раз, исполненная, как мне показалось, нетерпения, ожидая моей реакции. Но я больше не мог говорить. Несчастный непослушный язык окончательно онемел. В глазах темнело, шум в ушах усиливался, нарастал, приближался. Паралич подбирался к груди, дыхание становилось поверхностным и прерывистым.

– Потом… – продолжил Андрей, не замечая, или, скорее, намеренно игнорируя, мое, весьма плачевное, состояние, – был второй раз. И третий. Я понял, что это закономерность. Я создал нечто, что позволяет контролировать жизнь и, что еще более соблазнительно, смерть. Это, знаете ли, опьяняет. Я решаю кому жить, а кому умирать. И никто не в силах мне воспрепятствовать.

Он говорил все быстрее и быстрее, голос звучал возбужденно, почти истерично. В его глазах горело пламя безумия, мании величия, сатанинской гордыни, лицо исказилось в гримасе экстаза. Он был влюблен в свою гениальность, в свою безграничную власть. И я был всего лишь инструментом в его руках, жертвой в его коллекции.

– Почему вы… рассказываете? – удалось мне выдавить из себя, хотя я и не был уверен, что он меня слышит.

Андрей удостоил меня улыбкой, на этот раз, о странность, лишенной всякой отрепетированности, почти… искренней, теплой, как, пожалуй, могла бы быть теплая улыбка у существа подобного рода. Словно и впрямь я обронил нечто достойное его внимания.

– Ах, почему? Позвольте же мне разъяснить. Потому что вы, сударь, единственный, кто, среди всех этих ходячих мертвецов, вероятно, способен понять меня. Вы – писатель. Вы творите миры, извлекаете их из небытия, оживляете их дыханием собственной фантазии. Только вы оперируете словами. А я… я предпочитаю материю, плоть самого бытия. Моя палитра – молекулы, атомы, связи и реакции. В каком-то смысле, мы коллеги, не находите? Творцы в разных областях. И потом… – он сделал паузу, дегустируя следующие слова, – мне хочется поделиться. Излить душу, если угодно выразиться вульгарно. Ибо то, что я создал это, в конце концов, шедевр. Мое opus magnum, если вы понимаете, о чем я. Лучшее творение, вершина моих усилий. И вы… – он указал на меня пальцем, – вы – последний зритель этого спектакля, финального акта моей драмы. Почетная роль, не находите?

Он вновь положил свою руку на мое колено, на этот раз уже без всякой претензии на нежность. Его прикосновение уже не вызывало отвращения – слишком много ужаса изведано, чтобы отвращение могло иметь значение. Оно было безразличным. Он ощупывал не живое существо, а реквизит, часть декорации. Я ощущал себя вещью, экспонатом, бабочкой под стеклом, засушенным гербарием в альбоме маньяка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.