# Мы наблюдаем

Андрей Анатольевич Кобелев

«Мы наблюдаем» – сборник мрачных, но узнаваемо будничных историй о людях, которые предпочитают смотреть, а не вмешиваться.

Герои этих рассказов живут в мире быстрых зрелищ и тихих пороков. Зрители, которые следят за чужой болью с вежливым любопытством. Блогер, существующий ровно до тех пор, пока о нём помнят. Оператор, который видит, как из эфира – и из памяти – стирают тех, кто перестал быть интересен, и спокойно идёт за пончиком и новым жёстким диском.

Но не все тексты здесь про славу и экраны. Среди них – истории о равнодушии, самооправдании, мелких предательствах и привычке говорить себе: «Это не моё дело. Ну и что? Все такие».

Объединяет их одно:

кто‑то всегда наблюдает.

И почти никто не считает себя ответственным за то, что видит.

## Зрители

Если ты это слушаешь, значит, я всё-таки решился.

Раньше у меня не хватало на это сил. Странно: просто озвучить свои страхи сложнее, чем я думал.

Я постараюсь говорить спокойно. Это единственное, чего я ещё способен себе желать – спокойствия, хотя бы в голосе.

Но знай: всё, о чём я буду рассказывать дальше, я проживал не так.

Там, внутри, это всегда было со сжатым горлом, с постоянным ощущением, что меня вот-вот догонят. Как ты боишься обернуться, точно зная, что там кто-то точно есть.

Если честно, я уже не помню, когда в последний раз по‑настоящему не боялся.

Не в смысле: «боюсь умереть». Этого чувства уже давно нет. На самом деле оказывается я боюсь только одного – не умереть. Конец – последнее моё настоящее желание. Покинуть этот странный ад. Просто не существовать.

Первые дни после Исчезновения я ещё делал вид, что всё нормально. Что всё можно объяснить – праздниками, отключением связи, временной аномалией, чем угодно. Страх тогда был размытый, фоновый, как сквозняк.

По-настоящему страшно стало, когда я понял:

я никогда не один.

Нет, не так.

Я могу быть один, пока ничего не происходит. Но стоит мне дрогнуть, стоит чему-то внутри сорваться, и пустота вокруг меняют кожу.

Я не сразу это заметил. Сначала всё сливалось в один кошмарный шум.

Помню первый эпизод. Повседневный, мелкий, но после него я перестал сомневаться.

Я тогда всё ещё верил, что, если вести себя «как обычно», мир тоже вернётся к обычному. Пытался делать привычные вещи: готовил себе еду, благо продукты не портятся, смотрел по телевизору записи разных скучных шоу. Держался за рутину, как за спасательный круг. И в душе надеялся, что я все-таки в коме и лекарства врачей наконец подействуют и меня откачают – глупец.

И, конечно же, в какой-то момент я споткнулся. Самое банальное: ночью, в полутёмной кухне, мизинец встретился с ножкой стола.

Эта боль всегда какая‑то унизительная. Ничего страшного не случилось, но мир на секунду сжимается в белую точку. Я выдохнул сквозь зубы, выругался – коротко, зло, автоматически. От резкости звука самому стало не по себе.

Я опёрся о стол, зажмурился – и когда открыл глаза, он уже был там.

У стены, в двух шагах от меня, стоял мужчина в тёмной куртке. Лицо обычное, до неприличия правильное. Голова чуть наклонена, как у врача, который прислушивается к дыханию.

Глаза… глаза были слишком открытыми.

И в них – не жалость, не тревога, не раздражение.

Чистое, цепкое любопытство.

Уголки губ приподняты – не в грубой ухмылке, а в аккуратной, почти деликатной улыбке:

«Да, я вижу. Продолжай».

Я не слышал ни шагов, ни движения воздуха. Минутой раньше кухни хватало только на меня и на мою боль.

Теперь в неё добавили зрителя.

Я застыл, держась за стол, с этим идиотским мизинцем, но уже не чувствовал его. Всё тело целиком превратилось в один зудящий нерв – под взглядом.

– Как ты сюда вошёл? – спросил я.

Голос прозвучал чужим, как будто из другой комнаты. Он ничего не ответил, понятно. Только ещё чуть‑чуть наклонился вперёд, заглядывая как бы внутрь этого эпизода.

Когда через пару минут боль притупилась и я просто сел на табурет и замолчал, я снова поднял глаза: кухня была та же, а его уже не было.

Я тогда долго сидел, слушая собственное дыхание, и пытался убедить себя, что это случайность. Что я… додумал. Придумал.

Но чем больше я вспоминал то выражение лица, тем сильнее понимал: он появился ровно в момент, когда стало стыдно за крик, неловко за собственную слабость, когда стало больно и… интересно.

И исчез ровно тогда, когда смотреть дальше стало не на что.

Потом таких эпизодов было много. Слишком много, чтобы я мог продолжать делать вид, что мир сошёл с ума как‑то обособленно от меня.

Падение со ступеней. Случайно порезанная ладонь. Сорвавшееся с губ ругательство. Запоздалый, некстати громкий смех над какой‑то дурацкой вспышкой памяти.

Каждый раз – одна и та же структура.

Сначала – я.

Тесный мир ощущения: боль, обида, стыд, ярость, хохот.

Потом – они.

Не обязательно много. Иногда один. Иногда двое. Трое.

Иногда казалось, что только что пустую лестничную клетку кто-то тихо обклеил новыми силуэтами. Головы слегка наклонены, как у людей, которые приблизились к экрану. Глаза широко раскрыты. Рты чуть тронуты улыбкой. Не зло, не глупо – именно вовлечённо.

Они не спрашивали, что со мной.

Не пытались помочь.

Не отворачивались.

Они не делали ничего.

И это ничто, в которое были упакованы все оттенки чужого интереса, оказалось страшнее любого удара.

Я долго думал, что они меня не видят по-настоящему. Что я для них – фон.

Но потом заметил одну деталь, от которой меня до сих пор выворачивает.

Когда со мной ничего не происходит, они действительно пропадают.

Я могу часами сидеть на стуле, смотреть в окно, ходить из комнаты на кухню и обратно. Могу шептать себе под нос, листать старые бумажки, думать о чём‑то своём.

В такие моменты город вокруг мёртв. Не в привычном смысле – а как выцветшая афиша, с которой сняли актёров.

Но стоит мне начать испытывать сильные эмоции или совершать интересные действия – они появляются.

Однажды я сорвался не на крик, а на речь.

Не знаю, какой это был по счёту день. Я тогда почти не спал – не мог поймать то состояние, в котором хотя бы на час перестаёшь чувствовать собственную голову.

Я ходил по комнате и вдруг начал говорить. Вслух, медленно, связно – не стенания, а что‑то похожее на объяснение самому себе. Раскладывал по полкам то, что понял, и то, чего не понимал.

Говорил о том, как всё началось. О пустом магазине без кассиров. О первых фигурах во дворе, сидящих с идеально неподвижными руками. О том, как они всегда выбирают момент, когда мне хуже всего. О том, насколько это похоже на… Нет, я тогда не стал подбирать сравнение. Оно было слишком очевидным и оттого непереносимым.

Я говорил долго.

Голос дрожал, иногда срывался, иногда в нём проступал нервный смешок.

В какой‑то момент мне стало легче. До того самого странного облегчения, когда наконец складываешь картинку в голове словами и почти веришь, что от этого что‑то изменится.

И в этот момент – я моргнул.

Просто закрыл и тут же открыл глаза.

И увидел, что в дверях уже кто-то стоит.

Потом заметил второго, третьего.

Они заполняли проём, коридор, угол у окна – кто где. Стояли, чуть подавшись вперёд, как люди, подсевшие поближе, чтобы не пропустить ни слова.

Один из них сидел.

Это был мужчина, которого я раньше почти не заметил – слишком «средний», слишком фоновый. Теперь он сидел на стуле, который я не помню, чтобы когда‑либо туда ставил, и смотрел на меня не просто с интересом, а с чем‑то… похожим на понимание.

Иногда он почти незаметно кивал. Чуть‑чуть – но я видел этот кивок, чувствовал его кожей.

Иногда его улыбка таяла, исчезала совсем, и на секунду‑другую лицо становилось серьёзным, внимательным – почти человеческим.

Мне казалось: вот, вот сейчас он скажет что‑то. Любое слово.

«Да».

«Понимаю».

«Страшно».

Но он молчал.

Он только внимательнее слушал, когда я срывался. Когда голос становился ровным, мысли – более холодными, когда вместо страха начиналось объяснение, – я видел, как фигуры в дверях становятся реже.

Кто‑то исчез из поля зрения. Ещё кто‑то – из коридора.

Кивающий на стуле продержался дольше всех.

Он слушал почти до конца, пока я не начал повторяться, буксовать на одних и тех же фразах.

Я выдохся. Замолчал. Просто сел на пол, прислонился спиной к кровати, уставившись во что‑то одно.

Через пару минут я поднял глаза.

Стул у стены был пуст.

Мне до сих пор стыдно за то облегчение, которое я тогда испытал. Не оттого, что они ушли, а оттого, что я понял:

им нужен не смысл.

Им нужен надлом.

Страх стал постоянным фоном.

Я боялся не только их самих – их манер, их улыбок, их огромных, никогда не мигающих глаз.

Я боялся момента, когда они появятся.

Любой неловкий жест, любое резкое слово, любое движение, в котором было слишком много меня, могло вытащить их на свет.

Я не мог заплакать – не рискуя получить зал.

Не мог посмеяться – не ожидая, что через миг кто‑то встанет в дверях кухни.

Не мог по‑настоящему разозлиться, не оглядываясь:

«Кто на это посмотрит?»

Я пытался быть пустым.

Старался двигаться ровно, говорить мало или совсем не говорить, ходить так, как ходят тени.

Но человек – плохая тень. Сложно существовать не создавая "контент".

И каждый раз после этого, когда веки опускаются и открываются снова, мир дописывают: в угол, в проход, у окна, у двери появляется кто‑то с чуть склонённой головой и тихой, внимательной улыбкой.

Ты, возможно, спросишь:

почему я так спокоен, рассказывая всё это?

Ответ прост: я больше не надеюсь, что можно из этого выйти.

Страх, за который я держался, как за доказательство, что ещё жив, успел меня выжечь. Остались: усталость, стыд и очень простое желание, чтобы хотя бы в конце я сделал что‑то не для них.

Пистолет – это не геройский жест.

Это не вызов. Это последняя форма отказа от участия.

Я понимаю, как это звучит. Но ты не был здесь, когда любая твоя боль или неудача превращались в их праздник.

Сейчас я сижу на плитке посреди площади, перед торговым центром.

Я выбрал это место не случайно.

Я помню, как здесь было раньше.

Толпы. Голоса. Музыка.

Случайные встречи, смех, чьи‑то ссоры, детские крики.

Все эти крошечные вспышки чужой жизни, на которые я почти не обращал внимания.

Теперь эта площадь пуста. Плитка тёплая под ладонью, шероховатый. Запах жаркого дня и старого бетона.

Я долго сижу, ничего не делая. Просто дышу. Считаю вдохи. Сжимаю и разжимаю пальцы – медленно, осторожно, чтобы не задеть этих невидимых границ, на которых всё всегда срывается.

И пока я ничего не чувствую слишком сильно, я действительно один.

Это, наверное, последний раз, когда я могу позволить себе это одиночество.

Потом я тянусь к рюкзаку, не успеваю нормально ухватиться за молнию, дергаю слишком резко, сдираю кожу о железный зубчик.

Боль – маленькая, острая, глупая. Из разреза тут же выступает кровь. Я сдержанно, но слышно выдыхаю сквозь зубы.

И когда поднимаю глаза, у входа в торговый центр уже кто‑то есть.

Высокий мужчина, которого я видел раньше. Пальто, как нарисованное. Лицо спокойное, собранное, почти интеллигентное.

Тот самый наклон головы.

Тот самый взгляд.

Та самая улыбка: тихая, жадная, внимательная.

Мне больше не нужно объяснять, почему он здесь.

Я знаю.

И мне уже нечего с этим поделать.

Я достаю пистолет.

Металл тяжёлый, неуместно холодный в этой липкой жаре.

Рука дрожит. Но это не та паническая дрожь, что раньше, когда я хватался за предметы обыденности, как за талисманы. Это просто слабость.

Я сам слышу, как меняется моё дыхание,

как срывается на смешок – сухой, бессмысленный.

Смех приходит сам. Это даже не весело – это нервная привычка тела подставлять что‑то вместо крика.

Я смеюсь тихо, потом громче, и в какой‑то момент понимаю, что давно так не звучал.

И, конечно, именно в этот момент площадь перестаёт быть пустой. У ступеней появляются двое – женщина и какой‑то мальчишеский силуэт. У фонтана, в глубине, ещё – трое. Между сухих деревьев в кадках – ещё несколько.

Все они – лицами ко мне.

Слегка поданы вперёд, как зрители, потянувшиеся ближе к сцене. Глаза широко раскрыты. Губы тронуты улыбками.

Я не удивлён. Я только очень устал.

Смех постепенно сам себя выжег. В горле осталось только першение.

Я сажусь ровнее. Пистолет – на коленях, руки вокруг него, как вокруг кружки с остывшим чаем.

Их всё больше.

Те, что были дальше, подходят ближе. Не вплотную – расстояние одинаковое, вымеренное.

Вокруг меня выстраивается почти правильный круг.

Я не считаю, сколько их. В этом нет смысла.

Достаточно знать, что никто не моргает.

Я смотрю на них и вдруг замечаю странную деталь: ни на одном лице – ни тени улыбки «вежливости». Им не приходится притворяться. То, что там есть – это и есть они.

Честный, ничем не прикрытый интерес к тому, как чужой человек доводит себя до края.

Ты, возможно, ждёшь, что сейчас я назову это как‑то. Придумаю точное слово. Попробую подвести итог. Я не буду.

Я достаточно напридумывал слов за эти месяцы. Сейчас они уже ничего не меняют.

Я просто больше не хочу быть чьим‑то зрелищем. Даже если зрители – единственное, что ещё доказывало мне, что я существую.

Я поднимаю пистолет.

Всё вокруг – до того знакомое: плитка, тени от фонарных столбов, пыльные стеклянные двери ТЦ, трещина на бетоне, в которой застыл засохший лист.

Их лица – тоже знакомые. Кого‑то я видел у себя в подъезде. Кого‑то – на остановке. Кого‑то – мельком в отражении витрины за своим плечом.

Теперь они все здесь.

Не моргают.

Ждут.

Я кладу дуло в рот.

Металл касается нёба, зубов. Хочется отпрянуть – чисто физически, от холода. Но я не двигаюсь.

Я не улыбаюсь.

И не прошу.

Впервые за долгое время я делаю что‑то, не оглядываясь на то, как это выглядит со стороны.

Вдох.

Выдох.

Сверху наверное это всё выглядит особенно интересно – с окна, с крыши, с камеры, которой здесь нет…

Что бы увидел такой зритель?

Он бы увидел маленькую фигуру на плитке посреди площади и плотно сжавшееся вокруг неё кольцо неподвижных людей. Они стоят, чуть подавшись вперёд, с теми самыми широко раскрытыми глазами и лёгкими улыбками, в которых нет ни капли участия.

Потом, по краям, самые дальние начнут растворяться.

Сцена сыграна.

Можно идти дальше.

Те, кто ближе, ещё какое‑то время постоят,

как зрители, решившие почитать комментарии.

И лишь диктофон где‑то в кармане продолжит молча писать тишину.

Щёлк.