Alexander Grigoryev
Деградация буржуйки

Пролог: Один огонь – много жизней

Первый человек, который не просто согрелся у костра, а повесил над ним глиняный горшок, испёк в золе корень и отогнал тьму – изобрёл цивилизацию. Мы же изобрели буржуйку из гильзы и гордимся, что она хоть как-то дымит.

Огонь тогда был единым. Не «источником тепла», не «энергоносителем», не «технологическим решением» – он был центром. Всё происходило вокруг него. Вода грелась не в бойлере, а в чугунке на плите. Хлеб пекли не в духовке, а в жару печной топки. Спали не под батареей, а на полатях, где воздух держал тепло до утра. Никто не считал КПД. Просто всё работало. И всё было связано.

Эта связность – не поэзия. Это инженерная реальность. Русская печь XVII века, по данным реконструкций Института истории естествознания и техники РАН (2019), могла отапливать избу площадью до 40 м², выпекать хлеб, сушить одежду, готовить пищу и обеспечивать горячую воду – при этом расходуя 8–10 кг дров в сутки. Голландка, распространённая в Европе с XVII века и зафиксированная в русских архитектурных руководствах с эпохи Петра I, достигала КПД 65% за счёт многоходовой системы дымооборотов, но была строго специализированной: только отопление, без готовки. Уже тогда человечество шло двумя путями – целостности и разделения.

А потом пришёл XIX век. Город разросся. Двор с дровами исчез. Появилась необходимость: компактно, эффективно, многофункционально. Так родилась настоящая буржуйка – не ржавая бочка, а фабричная отопительно-варочная печь. Чугун или сталь толщиной 4–5 мм. Зольник. Регулируемая тяга. Варочная поверхность. Иногда – водяная рубашка. Барнаульский литейный завод в 1910 году выпускал такие модели под собственной маркой; каталоги Jungfrusund (Швеция, 1907) и Gaggenau (Германия, 1912) демонстрируют аналогичные решения. Это были не «времянки». Это были системы.

Мы их забыли.Забыли не потому, что они сломались.Забыли потому, что перестали видеть в огне систему.

Война ускорила забвение. Из жести, из бочек, из гильз – что под руку. Главное, чтобы грело. Эффективность? Безопасность? Долговечность? Потом. Выживание – сейчас. И это понятно. Но потом мы не вернулись. Мы остались в этом «потом». Назвали его нормой. Даже мемом.

Сегодня в Сибири, на Урале, в далёких сёлах России люди топят «буржуйки» из листовой стали толщиной 1 мм, с прямой трубой в форточку. Тепло уходит в атмосферу. КПД – ниже 30%. Дым висит над городами всю зиму. В Европейском союзе такие устройства запрещены с 2004 года по стандарту EN 13240. У нас – нет. Не потому, что не можем сделать лучше. А потому, что перестали помнить: можно иначе.

Настоящая буржуйка – это не жесть.Это память.Память о том, что один источник может дать всё.Тепло. Еду. Воду. Время.И эта память ещё не сгорела.Просто её нужно снова разжечь.

Часть I. Три пути к теплу: очаг, голландка, печь

Глава 1. Очаг как мироздание

§1. Пещерный костёр: тепло + свет + еда + ритуал = целостность

Огонь в пещере не был «источником». Он был центром. Всё – буквально всё – происходило вокруг него. Спали ближе к жару, варили на углях, сушили шкуры над пламенем, отгоняли хищников дымом. Никто не спрашивал: «А эффективно ли?» Потому что эффективность измерялась иначе – выживанием, временем, удобством. И по этим меркам костёр был безупречен.

Это не метафора. Это археологическая реальность. На стоянке Тор-Холм (Норвегия), датируемой 11 500 лет до н.э., исследователи обнаружили следы очага диаметром 80 см, окружённого зонами активности: здесь – обработка кремня, там – разделка добычи, чуть дальше – место сна (Bjerck et al., Early Mesolithic Settlements in Scandinavia, 2021). То же – в пещере Костёнки (Россия, слой XVII, около 36 000 лет): центральный очаг, вокруг – кости, орудия, охра. Функции не разделялись. Они концентрировались.

Костёр грел. Да. Но он же и освещал – не просто как лампа, а как граница между внутренним и внешним. За пределами круга света начиналась тьма, в которой водились волки, медведи, холод. Внутри – порядок. Не социальный. Физический. Пространственный. Огонь определял географию быта.

Готовили прямо на углях или в ямах, подсыпая горячие камни. В пещере Шанидар (Ирак, неолит, ок. 9000 лет до н.э.) найдены обожжённые зёрна пшеницы и ячменя – первые свидетельства термической обработки злаков (Weiss et al., Nature Plants, 2023). Вода кипятилась в кожаных сосудах с помощью раскалённых камней – технология, зафиксированная у десятков архаичных культур и подтверждённая экспериментальной археологией (Kvavadze et al., Journal of Archaeological Science, 2020).

Всё это происходило в одном месте.На одном огне.Без труб, без плит, без розеток.

Современный инженер назвал бы это «многофункциональной энергетической точкой». Древний человек просто жил. Разница не в сложности, а в восприятии. Мы привыкли делить: отопление – отдельно, готовка – отдельно, свет – отдельно. Тогда такого деления не существовало. Огонь был единственным. И потому – универсальным.

Интересно: даже в самых ранних наскальных изображениях (например, в пещере Альтамира, Испания, ок. 15 000 лет до н.э.) нет сцен «просто костра». Всегда – действие: охота, танец, разделка туши. Огонь не изображался сам по себе. Он был фоном для жизни. Не объектом поклонения. Не символом. Просто условием.

Эта целостность – не идеализация. Она подтверждается микроморфологическим анализом пещерных полов: слои золы, угля, органики, костей образуют чёткую радиальную структуру вокруг очага (Miller et al., Quaternary International, 2024). Жизнь расходилась от огня, как кольца от брошенного камня.

Потом пришли печи. Потом – камины. Потом – батареи.Но начало было простым: один огонь – и всё остальное.Не система.А необходимость.И в этой необходимости была совершенная рациональность.

§2. Славянское огнище: сердце дома, а не просто источник жара

Огнище в избе – не «печь». Не «отопительное устройство». Это центр пространства, вокруг которого строится не только дом, но и распорядок дня. Всё обращено к нему: лавки, стол, постели. Даже дверь – напротив, чтобы сквозняк не гасил пламя. Архитектура подчинена огню, а не наоборот.

Раскопки селищ Черниговской и Новгородской земель (IX–XIII вв.) показывают: в типичной избе площадью 16–25 м² огнище занимало центральное положение, часто без дымохода – дым уходил через отверстие в крыше («волоковое окно»). Такая система, несмотря на кажущуюся примитивность, обеспечивала равномерный прогрев и антисептическую обработку деревянных конструкций дымом. По данным реконструкции, проведённой Институтом археологии РАН (Кузнецов, Древнерусская изба, 2022), температура в помещении при двух закладках дров в сутки удерживалась на уровне 18–22°C даже при –25°C на улице.

Огнище не имело зольника, не имело дверцы, не имело варочной поверхности в современном смысле. Готовили на углях, в чугунках, подвешенных на треногах или цепях. Воду грели в котлах. Хлеб пекли не в нём, а в отдельных печах – когда те появились. Но всё происходило в одном поле действия. Один огонь – и все задачи.

Важно: огнище не было «временным решением». Оно сохранялось в северных регионах Руси до XVIII века, а в отдельных районах Карелии и на севере Архангельской губернии – до конца XIX века. Это не архаика. Это адаптация. Леса были богаты, дрова – бесплатны, а теплоотдача открытого огня при высокой влажности оказывалась эффективнее, чем у ранних печей с плохой тягой.

Изба без огнища – не изба. Она теряла функцию. Путешественник Адам Олеарий, посетивший Россию в 1630-х годах, отмечал: «В их домах нет ни каминов, ни труб; огонь горит посреди комнаты, а дым выходит через отверстие в крыше… и хотя это кажется нам странным, они утверждают, что так теплее и здоровее» (Описание путешествия в Московию, 1647).

Позже, с распространением русской печи, огнище исчезло. Но его логика осталась: всё – вокруг одного источника. Просто теперь этот источник стал закрытым, массивным, многофункциональным. Русская печь – это эволюция огнища, а не его замена.

Мы привыкли думать: «чем сложнее – тем лучше». Но огнище опровергает это. Оно было простым. Очень простым. И в этой простоте – вся система. Никаких труб в форточку. Никакой жести. Только огонь, дым, дерево и человек.Один огонь.И всё остальное.

§3. Русская печь XV–XVII вв.: термодинамика без формул, ГВС через самовар

Русская печь – не просто сооружение из кирпича и глины. Это замкнутая энергетическая система, выверенная поколениями на практике, без единого уравнения, без расчётов, но с поразительной точностью. Она не «греет». Она управляет теплом: накапливает, распределяет, растягивает во времени.

К XV веку складывается каноническая конструкция: массивный тело печи (до 2–3 м в высоту), топливник под сводом, лежанка над ним, дымообороты внутри массива, устье для готовки, а в верхней части – так называемая самоварная ниша или печурка. Именно туда ставили самовар или чайник. Температура там – 70–90°C, достаточная для подогрева воды, но не для кипения. Кипятили в устье, на прямом жару. А в нише – держали горячей. Это и была система горячего водоснабжения: не трубами, не бойлерами, а пространственным разделением температурных зон.

Эффективность такой печи, по данным экспериментальных реконструкций, проведённых в рамках проекта «Традиционные технологии отопления» (Институт истории естествознания и техники РАН, 2021), составляла 60–65%. При этом одна закладка дров (8–12 кг берёзовых поленьев) обеспечивала отопление избы площадью 30–40 м² на 18–24 часа. Тепло отдавалось медленно, преимущественно инфракрасным излучением от разогретых стенок – наиболее комфортный для человека вид обогрева.

Печь не имела зольника в современном понимании. Золу выгребали через устье, обычно раз в несколько дней. Дымоход появляется лишь в поздних образцах – до этого дым частично уходил через щели в перекрытии или через приоткрытую дверь, что создавало слабую тягу, но позволяло сохранять тепло внутри массива дольше. Это не недостаток. Это выбор: лучше чуть больше дыма – чем быстрое остывание.

Готовили в трёх режимах:– в жару – для выпечки хлеба (температура до 250°C),– в тепле – для томления и сушки (80–120°C),– в холодной печи – для хранения продуктов.

Одна и та же конструкция – три климатические зоны. Без переключателей. Без регуляторов. Просто знание: когда что делать.

Самовар, поставленный в нишу утром, к вечеру всё ещё давал тёплую воду. Не кипяток – но достаточно для умывания, мытья посуды, заварки трав. Это не «приблизительное решение». Это продуманная стратегия распределения энергии. Вода не нагревалась отдельно. Она использовала остаточное тепло, которое в других системах уходило бы впустую.

Интересно: в описаниях домов XVI века («Домострой», глава «О строении избы») нет указаний на «КПД» или «теплопотери». Но есть чёткие предписания: где ставить печь, какую глину использовать, сколько раз топить зимой. Это практическая термодинамика, записанная не формулами, а нормами поведения.

Печь была частью дома, как фундамент. Её не «устанавливали». Её выращивали изнутри – вместе со стенами. Разрушить её значило разрушить саму логику жилища.Один источник.Много функций.Ни одной лишней детали.

§4. Почему ничего не тратилось: культура замкнутого цикла

В традиционной избе не было «отходов». Были ресурсы на разных стадиях использования. Зола – не мусор, а удобрение для огорода и абразив для мытья посуды. Угольки – не пережог, а средство для длительного томления. Дым – не побочный продукт, а консервант для мяса и рыбы, антисептик для деревянных стен. Даже тепло печи после топки использовали трижды: сначала для сна на полатях, потом для сушки грибов, в конце – для хранения зерна.

Это не идеология. Это необходимость. Лес был доступен, но рубка, колка, доставка дров требовали труда. Тратить энергию попусту значило увеличивать нагрузку на домочадцев. Экономия здесь – не этика, а расчёт. И он был точным.

Исследования этнографов XIX века (в частности, записи П. Н. Рыкова по Северу России, опубликованные в «Трудах Императорского Русского географического общества», 1897) фиксируют чёткий сезонный ритм: зимой топили два раза в день – утром и вечером; весной и осенью – один раз; летом – только для готовки. При этом температура в избе поддерживалась на уровне, достаточном для здоровья и сохранности продуктов. Как? За счёт тепловой инерции массива печи и плотности деревянных стен. Тепло не уходило – оно задерживалось.

Вода, нагретая для стирки, после использования не выливалась. Её остужали и применяли для полива. Золу собирали в отдельную кадку – не смешивая с бытовым мусором. В ней варили щелок для мыла или добавляли в тесто для чёрного хлеба (что подтверждено анализом органических остатков в керамике с памятников Владимиро-Суздальской Руси, см.: Ковалёва, Пищевые технологии Древней Руси, ИА РАН, 2023).

Даже сам процесс топки был частью цикла. Дрова закладывали так, чтобы пламя сначала быстро прогрело дымообороты, а затем угли долго отдавали тепло. Не «жгли до конца». Оставляли тление. Это позволяло продлить действие печи без новой закладки. Современные эксперименты с реконструированными печами (проект «Энергия традиций», САФУ, 2024) показывают: при таком режиме расход дров снижается на 25–30% по сравнению с полным сгоранием.

Ничего не уходило впустую.Потому что всё имело следующее применение.

Сегодня мы называем это «замкнутым циклом» и считаем инновацией. Но в избе это было просто порядком вещей. Не было отдельного «энергоблока», «водоснабжения», «утилизации». Всё происходило в одном пространстве, вокруг одного источника, по единому расписанию. Энергия переходила из формы в форму – от пламени к пару, от пара к теплу в воде, от тепла к сухости в зерне.

Мы потеряли не технологии.Мы потеряли связь между этапами.

Разделили процессы. Разнесли их по разным комнатам, трубам, устройствам. А потом удивляемся, почему столько энергии уходит в никуда. В избе такого вопроса не возникало. Потому что «никуда» не существовало. Всё было где-то. И всё было нужно.

Глава 2. Голландка: когда отопление стало искусством

§5. Рождение в Нидерландах: компактность против сурового климата

Голландка появилась не как роскошь, а как ответ на дефицит. В Нидерландах XVII века дрова были дороги – леса вырубались под кораблестроение и осушение болот. Жильё – тесное, особенно в городах вроде Амстердама или Лейдена, где дома строили узкими, в несколько этажей, чтобы сэкономить на земле. Русская печь здесь была невозможна: не хватало места, не хватало топлива. Нужно было тепло – много, долго, но при минимуме ресурсов.

Так родилась kachelkachel – «печь из плиток». Её корпус выкладывали из кирпича, но облицовывали глазурованными изразцами, часто с рельефными узорами. Это не декор ради декора. Глазурь снижала пористость, увеличивала теплоёмкость и позволяла легко протирать поверхность – важное качество в городских условиях, где дым и копоть быстро оседали. Но главное – внутри. Голландка использовала систему многоходовых дымооборотов: дым, вместо того чтобы сразу уходить в трубу, проходил по лабиринту каналов внутри печи, отдавая максимум тепла стенкам. Только после этого – выход наружу.

Эффективность была поразительной. По данным реконструкций, проведённых Музеем истории техники в Утрехте (Van der Woude, Heating Systems in the Low Countries, 2020), голландка при расходе 3–4 кг дров в сутки поддерживала температуру в комнате 15–18°C даже при –10°C за окном. При этом топили её раз в день – утром. Остальное время она отдавала накопленное тепло медленно, равномерно, без перегрева.

Компактность – не недостаток, а преимущество. Высота 1.8–2.2 м, ширина – менее метра. Она стояла у стены, не занимая центр, как русская печь. Это соответствовало новой логике жилья: комната больше не строилась вокруг огня. Огонь встраивался в уже готовое пространство. Это был поворот: от огня как центра – к огню как элементу интерьера.

Интересно: голландка почти никогда не имела варочной поверхности. Готовили на отдельных плитах или в кухне. Отопление стало специализированной функцией. Это принципиально иной подход – не «всё в одном», а «одно – идеально». Не целостность, а оптимизация.

Уже к 1650 году такие печи распространяются по Германии, Скандинавии, а к концу века – достигают Москвы. В «Архитектурном наставлении» Иоганна Бланка (1720), переведённом при Петре I, голландка описывается как «печь удобная для горниц, ибо не занимает много места, и дыму мало производит, и теплоту держит долго».

Она не заменяла русскую печь. Она предлагала другой путь.Не широкий.А узкий.Не всё сразу.А одно – надолго.

§6. Изразцы, дымообороты, эстетика: тепло как статус

Голландка не просто грела. Она демонстрировала. Её изразцы – не облицовка, а язык. Глазурованная поверхность, часто с рельефными сценами из библейских сюжетов, мифологии или бытовых зарисовок, превращала печь в предмет интерьера, достойный гостиной, а не кухни. В Амстердаме XVII века наличие голландки с фирменными изразцами фабрики De Grieksche A («Греческая А») считалось признаком достатка – не меньше, чем хорошие шторы или паркет.

Технология была дорогой. Изразцы обжигали дважды: сначала черепок, потом – с глазурью. Цвет зависел от оксидов металлов: кобальт давал синий, медь – зелёный, марганец – фиолетовый. Каждая плитка – отдельное литьё, отдельная роспись. Ошибся – и партия бракуется. Поэтому даже в богатых домах голландку часто делали только спереди – с трёх других сторон оставляли кирпич. Экономия на видимом – но не на функции.

А функция была точной. Дымообороты внутри – не хаотичные каналы, а рассчитанный лабиринт. Дым поднимался вверх, затем опускался вниз по противоположной колонне, иногда делал два-три цикла, прежде чем выйти в дымоход. Это увеличивало время контакта горячих газов со стенками, повышая теплоотдачу. По данным термографического анализа оригинальных голландок в Музее истории быта (Гаага, 2022), температура на поверхности изразцов держалась в пределах 60–80°C в течение 12–14 часов после одной топки – достаточно для обогрева комнаты, но безопасно для детей и мебели.

Это был отход от «огня как стихии». Пламя скрывалось за глухой дверцей. Его не видели. Не слышали потрескивания. Не ощущали жара в лицо. Тепло стало невидимым, управляемым, цивилизованным. В отличие от русской печи, где огонь был частью жизни, голландка превратила его в инженерный процесс, спрятанный за фасадом.

В России такую печь начали ставить с конца XVII века, особенно в домах купцов и дворян, стремившихся к «немецкому порядку». В «Домострое нового времени» (рукопись, 1710-е, РГАДА, ф. 1235, оп. 1, д. 44) есть указание: «Печь в горнице да будет голландская, ибо чиста, и тепла много держит, и дыму не пускает, и красоту дому придаёт».

Красота здесь – не излишество. Она – часть эффективности. Гладкая поверхность не впитывает копоть, легко моется, не требует побелки. В условиях городской квартиры, где каждая уборка – труд, это имело значение. Но главное – она говорила: здесь живут люди, которые могут позволить себе не просто тепло, а тёплый порядок.

Голландка не варила хлеб.Не сушила рубахи.Не кипятила воду для ребёнка.

Она просто стояла.И грела.И сияла.Как знак того, что хаос – за дверью.

§7. В России: от Петра I до дворянских гостиных – символ европеизации

Голландка пришла в Россию не с торговыми караванами, а с указами. Её появление – часть той же политики, что и бритьё бород, немецкие кафтаны и Адмиралтейство. Пётр I видел в ней не просто печь, а элемент «нового быта» – чистого, компактного, управляемого. В отличие от русской печи, которая занимала треть избы, дымила при растопке и требовала постоянного ухода, голландка стояла у стены, не мешала, не пачкала и грела «по-европейски» – без лишнего жара, без суеты.

Первые образцы появились в Санкт-Петербурге ещё при жизни царя. В 1714 году на Невской линии для чиновников Адмиралтейства строили дома с обязательной установкой «печей голландского устройства», как значилось в строительных нарядах (РГАДА, ф. 248, оп. 3, д. 112). Их делали местные печники под надзором голландских мастеров – тех самых, кого привезли для осушения болот и строительства каналов. Кирпич обжигали на заводах Охты, изразцы заказывали в Голландии – через Амстердамскую торговую контору.

К середине XVIII века голландка становится атрибутом дворянского дома. Не потому, что она лучше подходила для русского климата – нет, в морозы –30°C она уступала массивной русской печи. Но она соответствовала новому представлению о порядке. В «Наставлении молодым людям благородного состояния» (1760) прямо говорится: «Печь в покоях да будет не русская, но немецкая или голландская, дабы не занимать пространства и не производить копоти, мешающей чтению и разговору».

Интересно: в провинции её часто называли «немецкой», хотя технология была голландской. Это не путаница. Это маркировка – «немецкое» стало синонимом всего передового, рационального, чуждого «древнерусской неуклюжести». В усадьбах Подмосковья, на Волге, в Прибалтике голландки ставили даже там, где дрова были дешевы, а пространство – не дефицит. Здесь они работали не как техника, а как знак.

Археологические раскопки усадьбы Голицыных под Тверью (2019) выявили: в главном доме стояла голландка с изразцами, привезёнными из Делфта, а в службах – обычная русская печь. То же – в имении Шереметевых под Костромой (раскопки 2021). Разделение было социальным: для хозяев – европейский комфорт, для прислуги – традиционная функциональность.

К XIX веку голландка теряет экзотичность, но не статус. Её ставят в городских доходных домах, в квартирах чиновников, в гостиных купцов первой гильдии. В «Петербургском строительном уставе» 1820 года даже предписывается: «В парадных комнатах дозволяется устройство печей исключительно изразцовых, дабы сохранить благообразие фасадов внутренних». Тепло здесь уже не главное. Главное – чтобы не нарушалась эстетика.

Голландка не согревала Россию.Она остужала её старые привычки.Один кирпич за другим.Один изразец – за другим.

§8. Философия специализации: «Сделай одну вещь идеально»

Голландка не пыталась всё. Она делала одно – и делала это безупречно. Отопление. Только отопление. Никакой готовки, никакой сушки, никакого хранения. Просто тепло – чистое, длительное, равномерное. Это был отказ от древнего принципа «всё в одном» в пользу нового: «одно – на максимум». Не целостность, а глубина.

Такой подход был невозможен в мире дефицита. Он рождается там, где функции можно разделить. В городе, где есть кухня отдельно, прачечная отдельно, спальня отдельно, – печь может быть только для тепла. Это роскошь разделения труда, доведённая до быта. Голландка – порождение урбанизации, как паровой двигатель – порождение фабрики.

Инженерная логика здесь строга. Убрав варочную поверхность, конструкторы смогли оптимизировать внутреннее устройство: увеличить длину дымооборотов, усилить теплоаккумуляцию, снизить температуру внешней поверхности до безопасного уровня. По данным реконструкции голландок XVIII века в рамках проекта «Энергетика старого дома» (НИУ ВШЭ, 2023), такие печи достигали КПД 65–70% – выше, чем у большинства универсальных систем того времени, включая ранние образцы русской печи с примитивной тягой.

Это не компромисс. Это выбор.Выбор в пользу качества над количеством.

В России эту философию долго не принимали. Русская печь варила, сушила, грела, лечила, хранила – и гордилась этим. Голландка же молчала. Она не предлагала помощи. Она просто стояла и излучала тепло, как радиатор, но без металлического блеска, без шума, без требований. Её эффективность была пассивной. В этом – вся суть специализации: не делать больше, а делать лучше.

Интересно: в технических руководствах XIX века (например, в «Руководстве к постройке печей» инженера К. Ф. Шульца, СПб, 1847) прямо указывается: «Печи голландского типа не должны устраиваться в домах, где нет иной возможности для приготовления пищи». То есть их предназначение было чётко ограничено. Они не заменяли – они дополняли. Или, точнее, они предполагали наличие другой системы для других задач.

Сегодня мы называем это «модульностью». Но тогда это было проще: если можешь позволить себе отдельную печь только для тепла – значит, ты вышел за рамки выживания. Ты вошёл в царство комфорта.Голландка не спасала от холода.Она освобождала от необходимости думать о нём.

Одна задача.Одно решение.Без лишнего дыма.

Глава 3. Буржуйка как ответ на урбанизацию

§9. Городская квартира без дровяного двора: вызов времени

Город рос – а вместе с ним исчезал двор. Тот самый, где сушили дрова, где стоял сарай, где можно было выгрести золу и не бояться соседей. В петербургской или московской доходке конца XIX века у жильца была комната, кухонька в три шага и общая лестница. Дровяной запас? Хранили под кроватью. Золу? Выносили в ведре. Дымоход? Один на этаж – и тот часто забитый.

В таких условиях ни русская печь, ни голландка уже не работали. Первая – слишком велика, вторая – слишком требовательна к качеству тяги и обслуживанию. Нужно было что-то иное: компактное, мобильное, многофункциональное. И главное – не зависящее от идеального дымохода. Так появилась настоящая буржуйка – не как символ бедности, а как инженерный ответ на урбанизацию.

Она была металлической – потому что кирпич в квартире не сложишь.Она имела варочную поверхность – потому что кухня не позволяла отдельной плиты.Она топилась дровами, углём, даже торфом – потому что топливо было разным, а выбора – нет.

К 1890-м годам такие печи массово производились в Германии (Gaggenau, Hermes & Co), Швеции (Jungfrusund), а в России – на заводах в Барнауле, Ижевске, Туле. Каталог Барнаульского литейного завода 1903 года предлагает «печь отопительно-варочную систему №4» весом 42 кг, с чугунной плитой, регулируемой поддувалом и возможностью подключения водяного бака. Цена – 18 рублей. Примерно столько же стоил хороший мужской костюм. Это была не роскошь. Это была необходимость для среднего класса.

Инженеры тогда уже понимали: в городе нельзя полагаться на «вечные» решения. Нужны устройства под реальность – тесную, шумную, непостоянную. Буржуйка могла быть перенесена из одной квартиры в другую. Её можно было поставить у любой стены, если провести трубу в окно. Она не требовала фундамента. Не нуждалась в побелке. Не занимала треть комнаты.