Виктор Муравьёв
Анатомия пустоты

Детство Виталия было залито белым светом. Не метафорическим – самым что ни на есть настоящим, пыльным, московским светом, который врывался в их «хрущёвку» на пятом этаже широкими, тёплыми лучами. В этих лучах кружилась пыль, похожая на золотых мух, и стоял запах – маминых духов «Красная Москва», лака для паркета и яблочного пирога.

Мама, Анна Викторовна, была из той породы женщин, что создают мир вокруг себя силой доброты. У неё были мягкие руки и тихий, мелодичный смех. Она учила Виталия читать, водя его пальцем по строчкам «Мухи-Цокотухи», и мир тогда состоял из добрых букв и сладкого чая с лимоном. Она рассказывала, что папа, Алексей Николаевич, военный инженер, «защищает наш покой», и от этого словосочетания веяло чем-то важным и славным.

Белый свет кончился осенью семьдесят девятого. Не громом, а шёпотом. Сначала мама просто стала чаще уставать. Потом – лежать. Потлела, как уголёк, медленно и без пламени. Виталию, семилетнему, объясняли «болезнью», но он видел, как белый свет из окон перестал её касаться. Она будто отодвинулась за невидимое стекло. А однажды утром его разбудил не запах пирога, а странная, гробовая тишина в квартире и чей-то тяжёлый, мужской вздох из их спальни. Отец, всегда подтянутый и прямой, сидел на краю кровати, сгорбившись, и смотрел в окно. В его взгляде была пустыня. Мама спала со странно поджатыми губами, и Виталий понял всё, даже не спросив. Белый свет погас навсегда, оставив после себя серую, тягучую реальность.

Жизнь после этого строилась на новых, суровых скрепах. Алексей Николаевич замкнулся, ушёл в службу. Дом превратился в казарму: подъём, зарядка, чёткий распорядок, суп из концентратов. Нежность была списана со счетов, как ненужный придаток. Любовь отца была стальной, негнущейся и выражалась в умении дать сдачи, починить розетку, решить задачу по геометрии твёрдым карандашом, без помарок.

Но именно в этой строгости Виталий нашёл опору. Стальные скрепы держали. Они не позволяли развалиться. Он рос угловатым, необщительным парнем, но с внутренним стержнем, отлитым по отцовскому образцу. Алексей Николаевич, наблюдая, как сын глотает книжки по истории одна за другой, впервые после смерти жены сделал что-то не по уставу: достал с антресолей свои старые, потрёпанные тома Ключевского и Соловьёва. Молча положил на стол. Это был высший знак одобрения.

Поступление на истфак МГУ стало их общей, выстраданной победой. Отец, обычно скупой на слова, сказал тогда, отчеканивая: «Кровь с молоком. Настоящее дело». И в его глазах, серых и жёстких, как речная галька, Виталий снова, впервые за много лет, увидел тот самый белый свет – отражённый, скупой, но настоящий.

Защита диплома прошла как по нотам. Тема о торговых путях Поморья в шестнадцатом веке была выстрадана, вызубрена, выверена. Оппоненты кивали. Научрук жал руку. Виталий вышел из аудитории в тот июньский день с чувством, что наконец-то встал на твёрдую землю. Отец ждал его в коридоре, в своём единственном, немодном, но безупречно чистом костюме. Он не обнял сына. Просто сжал его плечо так, что кости хрустнули, и сказал:

– Молодец. Вышло крепко. Пойдём, отметим. Пешком, воздухом подышим.

Они шли по летней Москве восемьдесят седьмого, ещё не остывшей после дневного зноя. Спорили о чём-то – кажется, об архитектуре. Отец ворчал, что новые дома – картонные, а Виталий, окрылённый успехом, парировал, что время не остановить. Это был хороший, живой спор. Воздух был сладким от цветущих лип.

Виталий шёл чуть впереди, оборачиваясь, чтобы что-то доказать. И в этот миг увидел.

Отец вдруг споткнулся. Не о бордюр. Он споткнулся, как будто воздух под его ногой стал плотным и вязким. Потом его голова дёрнулась назад, словно от толчка в подбородок. И только потом Виталий услышал звук. Не выстрел. Не крик. Глухой, мокрый хлопок. Как будто с полки упала спелая дыня и разбилась о кафель.

Алексей Николаевич осел, потом медленно, почти величаво, повалился на бок. Из виска, возле проседи, тёмной, неспешной струйкой потекла кровь. Она была на удивление тёмной в свете фонаря.

Виталий застыл, парализованный. Его мозг отказывался собирать картинку. Потом взгляд, сам по себе, скользнул за отца.

В трёх шагах стоял человек. Невысокий, в тёмной ветровке. В руке что-то блеснуло и тут же исчезло в складках одежды.

И глаза.

Фонарь висел сзади, бросая свет в спину фигуре, и лицо тонуло в глубокой тени. Но глаза… Они были не просто в тени. Они были абсолютно чёрными. Не зрачки – целые глазные яблоки, будто выточенные из обсидиана, матовые, без единого блика. Они не отражали ни свет фонаря, ни падающее тело, ни ужас Виталия. Они просто были. Две дыры в лице, ведущие в никуда.

Эти чёрные дыры посмотрели на Виталия. Взгляд был пустым, безразличным, как взгляд пассажира, скользящий по столбу на перроне. Ни злобы, ни паники, ни интереса. Полное нулевое отсутствие всего человеческого.

Потом фигура развернулась и шагнула в арку соседнего дома. Не побежала. Просто исчезла, как тень, когда уходит облако.

«Па…»

Голос не слушался. Виталий рухнул на колени рядом с отцом. Тот ещё дышал. Глаза были открыты, смотрели на сына, и в них ещё теплилось понимание, удивление. Виталий судорожно прижал ладонь к виску, пытаясь заткнуть страшную, пульсирующую дыру. Пальцы провалились во что-то тёплое, живое и ужасно мягкое. Он чувствовал, как под его ладонью что-то ломается, перетирается.

– Держись, – хрипел он, – держись, пап, сейчас…

Но в глазах отца свет уже гас. Не тух, а именно угасал, как будто кто-то изнутри медленно поворачивал ручку диммера. Сперва потухло понимание, потом – боль, в последнюю очередь – само отражение неба в зрачке. Остались только стеклянные, мёртвые шары, в которых отражалось перекошенное лицо сына.

И тогда до Виталия донёсся звук. Тот самый, первый. Глухой удар падающей дыни. Он застрял где-то в основании черепа и остался там навсегда.

Виталий не помнил, как добрался до телефона-автомата, как набрал «02». Голос в трубке звучал плоским и бесконечно далёким, как из другого измерения. Он выдавливал из себя слова: «Пушкинская… около дома… отец… убийство». Потом сел на бордюр, спиной к телу, чтобы не видеть, и смотрел, как по асфальту медленно ползёт тень от фонарного столба. Он пытался дышать в такт её движению. Вдох – тень шевелится. Выдох – замирает. Это был первый ритуал.

Похороны были советскими, правильными и страшно быстрыми. Дело было «очевидным» – грабёж. Украли часы и бумажник. Следователь, усталый мужчина с жёлтыми от табака пальцами, вяло записывал показания про «чёрные глаза».

– Шок, – сказал он, не глядя на Виталия. – В темноте всё кажется. Зрачки расширены могли быть. Мозг дорисовывает.

Родственников почти не было. Пришли сослуживцы отца, строгие, молчаливые мужчины в одинаковых тёмных костюмах. Они крепко жали Виталию руку, их рукопожатия были как стальные тиски – без словесных соболезнований, просто передача силы, которая больше некуда было деть. Гроб опустили в яму. Бросили горсть земли. Разошлись.

И наступила тишина.

Квартира, ставшая вдруг чудовищно огромной, гудела от этой тишины. Виталий ходил по ней, как по лабиринту. Утром он вставал, заваривал чай ровно на две минуты, как делал отец. Ставил две чашки. Одну – себе, другую – на противоположный край стола. Ждал, пока она остынет. Потом выливал её в раковину. Это был второй ритуал.

Днём он убирался. Не просто протирал пыль, а вылизывал всё до блеска, с яростью, до седьмого пота. Особенно пол в прихожей. Он мыл его с хлоркой, сдирая невидимые пятна, которые ему мерещились. Потом садился на корточки и водил ладонью по холодному линолеуму, проверяя, сухо ли. Это был третий ритуал.

Ночью он не спал. Лёжа в темноте, он снова и снова проигрывал в голове тот путь. От университета до роковой арки. Он искал ошибку. Если бы он шёл слева, а не справа. Если бы задержались на пять минут. Если бы он обернулся на секунду раньше. Мозг, отточенный на анализе исторических процессов, теперь с маниакальной точностью выстраивал цепочки альтернативных событий, которые всегда вели к одному: отец жив. Это был главный, мучительный ритуал, на который уходили все часы до рассвета.

Он сжёг свой диплом в печке-«чудо» на кухне. Синий картон вспыхнул ярко, потом долго тлел, издавая кислый запах. История кончилась. Теперь была только эта квартира, этот маршрут и чёрные глаза, которые он видел каждый раз, как закрывал свои.

Через две недели пришла повестка из военкомата. Отсрочка по учёбе кончилась. Виталий пришёл, получил направление. Не офицером, как мог бы стать с высшим образованием, а рядовым. Ему было всё равно. Армия была просто следующим ритуалом, более масштабным и жёстким. Там были другие приказы, другой распорядок, другой тип усталости – физический, вышибающий мысли. Это было спасением.

Перед отправкой он зашёл в ту самую арку. Стоял там долго, среди битого кирпича и запаха кошачьей мочи, вглядываясь в тени. Ничего. Только граффити на стене и ржавая дверь в подвал. Он положил на землю у стены пачку папирос «Беломор», которые курил отец, и ушёл, не оглядываясь.

И поезд увозил его на восток, в туманную дымку осенней России за окном. Виталий смотрел в стекло, где отражалось его собственное, ещё не огрубевшее лицо. В его глазах не было ни страха, ни надежды. Только пустота, которую он теперь нёс в себе, как новый, самый главный ритуал выживания. Он стал сосудом для отсутствия. И это было единственное, что у него теперь было.

Поезд шёл двое суток. От Москвы через Урал, в сибирскую глубь. За окном мелькали леса, бесконечные, как зелёное море, потом начались сопки, уже припорошенные первым жёстким инеем. Высадили их глубокой ночью на какой-то ветке, даже не станции, а разъезде. Пахло углём, хвоей и чем-то металлическим, морозным. «Добро пожаловать в гарнизон „Сосновый“», – хрипло бросил старший по эшелону, и фраза прозвучала как приговор.

Армия образца конца восьмидесятых в глухом сибирском гарнизоне не имела ничего общего с парадными картинками. Это был огромный, ржавеющий механизм, скреплённый уставом, злобой и тоской. Здесь всё было из железа, бетона и вымороженной грязи. Казарма – длинный барак с покоробившимся линолеумом и вечно запотевшими окнами. Печка-буржуйка трещала по ночам, но холод стоял костный, въедался в лёгкие.

Распорядок был священным и бессмысленным. Подъём в шесть, когда за окном ещё стояла темень, густая как смоль. Строевая, где сапоги вмерзали в плац. Политинформация под треск проектора, где говорили о перестройке, а солдаты в шеренгах тихо спали стоя. Потом – работы. Бесконечные, дурацкие работы. Чистить картошку в ледяной воде на всю роту. Калить ломом мёрзлую землю у штаба, потому что кому-то из начальства приспичило клумбу сделать. Разгружать уголь, превращаясь в чёрных, потных, кашляющих демонов.

Боль была физической, постоянной и потому почти успокаивающей. Мозоли на руках, ноющая спина, вечно промерзшие ноги – всё это вытесняло другую боль, душевную. Некогда было вспоминать отца, чёрные глаза, тот звук. Некогда было думать. Существовало только тело и его сиюминутные страдания. Это был своего рода морфий.

Именно там, в этой ледяной преисподней, он нашёл Сашку. Александра Кожевникова, но все звали просто Кожай. Он был из Казани, коренастый, с обветренным лицом и хитринкой в карих глазах. Сдружились они на самой гнусной работе – чистке сортировов. Мороз стоял под сорок, химия разъедала руки, вонь стояла невыносимая. Виталий, остервенев, скрёб щёткой, пытаясь загнать в движение всю свою ярость. Кожай, работая рядом, внезапно хрипло сказал, не глядя:

– Ты её так не возьмёшь. Она, зараза, как лёд. Надо не давить, а поддевать. Вот так.

Он показал. И правда, получалось быстрее. Потом достал из-под реглана самокрутку.

– Передохнём. Старослужащие, они в котельной дрыхнут, не проверят.

Они курили, прислонившись к ледяной стене, пар от дыхания смешивался с дымом. Кожай спросил, отчего у Виталия глаза мёртвые. Не со зла, а с прямотой простого любопытства. И Виталий, к своему удивлению, выдавил: «Отца убили». Всего три слова. Больше не надо было. Кожай кивнул, докурил, потушил осколком кирпича.

– Хреново, – сказал он, и в этом слове была вся простая, безыскусная солидарность мира, где хреново бывает всем, но выживают вместе.

Кожай стал якорем. Он научил Виталия хитромудрым армейским наукам: как намотать портянки, чтобы ноги не стёрлись; как спрятать пайку хлеба от «дедов»; как сделать вид, что ты усердно работаешь, при этом экономя силы. Он был жизнелюбом, этаким дворовым философом в солдатской шинели, и его циничный, но незлой юмор пробивал толщу виталиевой апатии. Он тащил его в самодеятельность, потому что у Виталия было образование, и он мог написать «боевой листок», за что давали дополнительную порцию компота. Он делился посылками из дома – сушёной воблой и домашней пастилой.

Именно Кожай, сидя на нарах перед самым «дембелем», когда до приказа оставались считанные дни, сказал:

– Слушай, Виталь. Тут кончится – и что? Ты в свою пустоту обратно? Не, братан, так нельзя. Человек без людей – как танк без горючего. Ржавеет.

Он выцарапал на обрывке газеты свой казанский адрес и телефон родителей.

– Я, может, в милицию пойду, – брякнул Кожай. – Там, говорят, своих уважают. Приезжай. Или я к тебе. Обязательно. Слово. А то тут одни волки кругом, а мы с тобой, выходит, свои.

Он протянул руку. Рукопожатие было твёрдым, шершавым, живым. Виталий кивнул. «Обязательно», – выдавил он. Это было первое обещание будущему, которое он дал за долгие месяцы.

Поезд на запад вёз уже другого человека. Не студента, не сына, а просто солдата, от которого пахло дезсредствами, махоркой и казармой. Пустота внутри никуда не делась, но её края теперь были грубее, чётче, как у старого шрама. И где-то на дне этой пустоты лежал обрывок газеты с казанским адресом – крохотный, тёплый уголёк, который ещё не погас.

Эшелон прибыл на Казанский вокзал на рассвете. Москва встретила Виталия серым, мокрым снегом, превращавшимся в слякоть под колёсами редких машин. Он был в солдатской шинели, с вещмешком за плечами – такой же, как тысячи других дембелей, разъезжавшихся по стране. Только у них были адреса, где ждали. У него тоже был адрес – свой, родной.

Он ехал в метро, глядя на мелькавшие станции. Всё было знакомо до боли, до тошноты. Эти стены, запах железа и влажного бетона – они не изменились. Они словно ждали, чтобы доказать ему: время не лечит, оно только консервирует боль.

Он вышел на своей станции. Двор их дома показался меньше, обшарпаннее. Детская горка покосилась. Он поднялся по лестнице, пахнущей всё той же краской и котом. Сердце стучало где-то в горле, глухо и неровно. Он достал ключ. Тот самый, с фигурной головкой, который отец отдал ему после школы со словами: «Теперь ты полноправный хозяин».

Ключ вошёл в скважину, но не повернулся. Застрял на пол-оборота. Виталий нажал плечом на дверь, попробовал ещё раз – туго, с сопротивлением. Замок заржавел, – мелькнула первая, глупая мысль. Он вытащил ключ, посмотрел на него, снова вставил, приноровился. Щелчка не последовало. Только сухое, неподатливое скрежетание металла о металл.

Тогда он наклонился и посмотрел в замочную скважину. Внутри что-то блеснуло – не знакомые ему штифты, а что-то другое, ровное. Его мозг, заторможенный усталостью и долгой дорогой, медленно складывал картинку. Старый замок был сменён. Врезан новый.

Он отступил на шаг, опустив вещмешок на пол. Поднял руку, чтобы постучать, и замер. Из-за двери доносились звуки. Негромко играло радио – «Маяк». Слышался смех. Детский смех. И голос женщины, успокаивающий: «Сашенька, не бегай, покушай сначала».

Виталий стоял, прижав ладонь к холодной филёнчатой двери. Звуки жизни из-за неё были оглушительными. Они были чужими. Он стучал не сильно, почти вежливо.

Шаги. Щелчок внутреннего замка. Дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показалось лицо женщины. Лет сорока, усталое, но миловидное, с мягкими, как у его матери, чертами вокруг глаз. Она смотрела на него с вопросительной настороженностью.

– Вам кого? – спросила она.

Виталий молчал. Его язык не слушался. Он смотрел через её плечо, в прихожую. Там висел чужой, пёстрый коврик. Стояла маленькая скамеечка для обуви, на которой лежали детские валенки в виде зверюшек.

– Вам кого? – повторила женщина, и в её голосе появилась тревога.

– Я… я здесь живу, – наконец выдавил Виталий. Голос прозвучал хрипло и нелепо.

Женщина прищурилась, рассматривая его солдатскую форму, вещмешок.

– Вы ошиблись, товарищ солдат. Мы тут живём. Уже год.

– Нет, – сказал Виталий с тупым упрямством. – Это моя квартира. Мой отец… Мы тут всегда жили.

Из глубины квартиры послышался тяжёлый мужской шаг. Женщина отодвинулась, и в щели показалось лицо мужчины. Коренастого, с короткой стрижкой и внимательными, уставшими глазами рабочего.

– В чём дело, Тань? – спросил он, оценивающе глядя на Виталия.

– Этот товарищ говорит, что он тут живёт.

Мужчина не стал говорить. Он молча снял цепочку, открыл дверь пошире, но не впуская. Сам вышел на площадку, плотно прикрыв дверь за собой. Пахло от него махоркой и столярным клеем.

– Ты чей будешь? – спросил он без предисловий.

– Сычёв. Виталий Алексеевич. Мой отец, Алексей Николаевич, здесь прописан. И я.

Мужчина кивнул, не выражая удивления. Он полез в карман ватника, висевшего на вешалке за дверью, и достал сложенный вчетверо лист бумаги, заляпанный синими печатями.

– Смотри, – он протянул бумагу Виталию. – Ордер. На вселение. Семья Горшковых. Мы в очереди пятнадцать лет стояли. Нам эту квартиру дали, как бесхозную. Выписали предыдущих жильцов. Поскольку… – он запнулся, – поскольку наследников не оказалось.

Виталий смотрел на печати, на кривые строчки. Слова «бесхозная» и «наследников не оказалось» висели в воздухе, как пощёчины. Он был призраком. Его стёрли.

– Я наследник, – тихо сказал он. – Я был в армии. За солдатом жильё сохраняется.

Мужчина, Горшков, вздохнул. В его взгляде не было злобы. Была тяжёлая, неприятная уверенность.

– Не знаю, товарищ солдат. Не знаю, как там у тебя. А у меня – вот. Официальная бумага. Жена, дочка. Другого жилья нет. – Он взял ордер обратно, аккуратно сложил. – Иди, выясняй. В ЖЭК, куда хочешь. А нам с тобой говорить не о чем. Прости.

Он не сказал это грубо. Он сказал это как приговор, против которого не поспоришь тут, на лестничной клетке. Он повернулся, открыл дверь и зашёл внутрь, снова щёлкнув замком. На секунду Виталий увидел, как к двери подбежала маленькая девочка, лет пяти, с двумя хвостиками, и уткнулась в подол матери, исподглядывая на незнакомца большими, любопытными глазами. Потом дверь закрылась.

Он простоял ещё минут пять, глядя на краску, облупившуюся на уровне его глаз. Потом поднял вещмешок и пошёл вниз. Мысли были пусты и тяжелы, как булыжники. Некуда идти.

Первой пришла мысль о соседях. Старая тётка Марфа из 45-й, которая всегда угощала его пирожками. Он постучал. Дверь открыла её дочь, хмурая женщина в халате.

– Марфа Степановна? – спросил Виталий.

– Мама в больнице, инсульт, – отрезала женщина. – А вам чего?

Он что-то пробормотал про то, что он сын Сычёвых, с соседней площадки.

Женщина равнодушно кивнула.

– А. Ну, здравствуйте.

И закрыла дверь.

Потом он вспомнил об однокласснике, Женьке, с которым когда-то делал модель ракеты. Нашёл его дом, позвонил в домофон. Вышла Женькина мать, постаревшая, в бигудях.

– Сычёв? Боже, Сычёв! – глаза её округлились не от радости, а от тревожного любопытства. – Ты… откуда? Говорили, отец твой… ну… а ты в армии был?

– Дембельнулся, – сказал Виталий. – Можно к вам… переночевать? Пару дней, пока…

Женщина засуетилась, но в её суете была паника.

– Ой, родной, ты знаешь, у нас Женька с семьёй, внук маленький, кроватка в коридоре… тесно, как сельдям в бочке. Может, в общежитие? Или к родственникам?

– Понятно, – сказал Виталий. – Извините.

– Да ты не обижайся! – крикнула она ему вдогонку, но дверь уже захлопнулась.

Было ощущение, что город, который он знал, рассыпался пеплом. Люди за своими дверями стали островами, обороняющими своё хрупкое благополучие от чужаков, пахнущих бедой. Он дошёл до университета, постоял у главного здания. Студенты выходили, смеялись. Он был для них древним артефактом, ветераном непонятной, уже никому не нужной войны. Идти в деканат, просить помощи? Он представил усталые лица администраторов, бюрократическую волокиту, и содрогнулся. Нет сил.

Вечер застал его на холодной скамейке в сквере. Деньги в кармане таяли. Вещмешок оттягивал плечо. Он вытащил из внутреннего кармана гимнастёрки потёртый бумажный квадратик – обрывок газеты «Красная Звезда» с каракулями. Адрес в Казани. И слова, сказанные хриплым голосом в дыму папиросы: «Обязательно. Слово.»

Это было не решение. Решений не осталось. Это было падение в последнюю возможную точку опоры. На удачу. На авантюру. Он пошёл на вокзал, купил билет на ближайший поезд до Казани.

Билет был на плацкарт, на ночной поезд. Деньги кончились почти полностью, в кармане остались мелочь и тот самый бумажный клочок с адресом.

Он забился на верхнюю полку, свернулся калачиком лицом к стене и слушал, как поезд набирает ход. Стёкла дребезжали в такт стуку колёс. Запах – табак, потные портянки, яблоки и металл. Голоса. Много голосов, говорящих о дефиците, о кооперативах, о фарцовщиках. Язык был уже немного другим, более циничным и резким, чем тот, что он помнил два года назад.

Он дремал, когда его разбудил громкий хохот и грохот из тамбура. Потом крик, женский, испуганный. Дремота как рукой сняло. Тело само напряглось, мышцы вспомнили армейскую муштру. В голове зазудела навязчивая, уставная мысль: Не положено. Беспорядок недопустим. Надо пресечь.

Он сполз с полки и пошёл на звук.

В тамбуре, заваленном рюкзаками и канистрами, стояли трое. Мужики в расстёгнутых куртках, лица красные, возбуждённые. Один, самый крупный, в спортивном костюме «Адидас», теснил к стенке проводницу, молоденькую девушку, которая пыталась вырвать у него из рук пустую бутылку из-под портвейна.

– Отдай, тебе говорят! В уборную выкинуть!

– Да я сам, родная! Сам! Я культурный человек! – орал мужик, явно пьяный и игривый. Его товарищи хохотали.

– Вы уже всю воду разлили! Пассажиры жалуются!

– Какая вода? Это целебная влага! С лужковского винзавода!

Виталий остановился в дверях. Он видел, что драки нет. Есть пьяный дебош, хамство и беспомощность проводницы. Его армейское естество требовало навести порядок. Он шагнул вперёд.

– Прекратите безобразие, – сказал он глухо, но твёрдо. Голос прозвучал неестественно громко в замкнутом пространстве.

Мужик в «Адидасе» обернулся, удивлённо поднял брови.

– Опа! Народный контролёр объявился! Ты чё, прапор?

– Отдайте бутылку проводнику и разойдитесь по вагонам, – продолжил Виталий, ощущая, как фразы из устава вылезают сами собой. – Вы мешаете пассажирам и персоналу поезда.

Наступила секундная тишина. Потом троица взорвалась новым хохотом.

– Ты слышал, Санёк? Персоналу поезда мешаем! А ты, дружок, с какого раёна будешь? Из стройбата, что ли?

Проводница, воспользовавшись моментом, выхватила бутылку и юркнула в вагон. Но мужиков это уже не волновало. Они обступили Виталия. От них пахло перегаром, потом и дешёвым одеколоном.

– Он, я смотрю, за советскую мораль переживает, – сказал второй, постарше, с умными, хитрыми глазами. – Правильно. Мы тоже за. Мы просто с рыбалки, с Волги. Отдохнули культурно. А он нам – «безобразие». Это оскорбление, считай.

– Я ничего не оскорблял, – сказал Виталий, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Я сказал прекратить шум.

– Ага, шум! – подхватил первый. – А сам как орёт? На весь вагон! Милицию, что ли, хочешь? Давай, зови! Мы как раз с ними поговорим! Нас трое, мы свидетели. Ты на нас первый напал. А мы скромные туристы.

Именно в этот момент за спиной у Виталия щёлкнула дверь. В тамбур вошли двое. Не проводники. В штатском, но со взглядами, которые не спутаешь. Один – коренастый, с проседью, другой – молодой, с каменным лицом.

– Здесь что за митинг? – спросил старший, не повышая голоса. Взгляд скользнул по пьяной троице, остановился на Виталии в солдатской шинели.

Всё произошло молниеносно. Тот самый «Санёк» в «Адидасе» мгновенно перестроил лицо в маску оскорблённой невинности.

– Товарищ милиционер! Слава богу! Этот дембель тут нам угрожает! Буйный совсем! Мы культурно отдыхали, а он – давай орать, скандалить, за волосы чуть не подрался!

– Врёшь, – тупо выдавил Виталий. – Они бутылкой…

– Какой бутылкой? – перебил хитрый, старший из компании. – Какая бутылка? Ты что, товарищ милиционер, он же пьяный, нюхните! Мы свидетели. Мы – бригадир с завода «Красный Октябрь» и двое его подчинённых. В командировку едем. А этот… неизвестно кто.

Логика следовала кривой, но железной формуле тех лет: пьяный дембель против трезвых, занятых делом трудяг. У троицы были документы, слаженная история и уверенность. У Виталия – шинель, пустой взгляд и неумение быстро врать.

Милиционеры слушали недолго. Молодой грубо взял Виталия под локоть.

– Пойдём-ка, воин. Разберёмся. Документы.

Его повели через несколько вагонов в служебное купе. Троица «туристов» осталась в тамбуре, тут же затеяв тихую, деловую беседу с оставшимся операми. Виталия усадили на табурет. Старший, не глядя, пролистал его военный билет, спросил, куда едет, зачем.

– К другу. В Казань. Устроиться.

– А скандалить зачем устроил? Армия дисциплине не научила?

– Я не скандалил. Они шумели, я сделал замечание.

– По словам свидетелей, ты кричал и замахивался. Они мирно ехали.

Виталий замолчал. Опыт армии и жизни вообще подсказывал: оправдываться бесполезно. Система уже сделала выбор. Пьяные, но «социально близкие» работяги против одинокого, проблемного дембеля. Он молчал, глядя в пол.

– Ладно, – вздохнул старший, шлёпая военный билет по столу. – Драки не было, пострадавших нет. Но нарушение общественного порядка… – Он посмотрел на Виталия. – Выписывать тебе протокол – себе дороже. Поезд через час на твоей станции. Сделаем вид, что ничего не было. И ты – тоже. Понял?

Это не была справедливость. Это была сделка. Чтобы не портить отчётность. Виталий кивнул.

– Понял.

Его выпустили. Он прошёл обратно мимо того тамбура. Троицы уже не было. На полу валялась только смятая пачка «Явы» и лужица. Он вернулся на свою полку, лёг, уткнувшись лицом в потрёпанный бушлат. Не из унижения. Из глубочайшей, окончательной усталости. Мир был не просто враждебен. Он был кривым. И в нём не было места прямым солдатским правилам.

Утром поезд подошёл к Казани. Город встретил его низким небом, смесью запахов с хлебозавода и нефтеперегонки. Виталий вышел на перрон, ощущая полную потерянность. Адрес на бумажке был где-то далеко, в районе, называемом «Дербышки».

Он подошёл к веренице такси – в основном, «Жигули» и потрёпанные «Волги». Водитель, мужчина в кепке, высунулся из окна:

– Куда?

Виталий показал бумажку. Водитель покрутил её в руках.

– Это, брат, почти за город. Километров двадцать. Тебе дорого будет.

– Сколько?

Водитель прикинул. Цены уже были не советские, а дикие, рыночные.

– Триста рублей.

Для Виталия, у которого в кармане после билета оставалось меньше ста, это было абсурдной суммой. Полмесяца солдатского жалования.

– Нет, – сказал он. – Не поеду.

Он пошёл к автобусной остановке, сверяясь с бумажкой и спрашивая дорогу у прохожих. Ему показали на синий «Икарус», который уходил в ту сторону. Это стоило тридцать копеек.

Два часа в душном, набитом людьми автобусе, пересадка, ещё один автобус. Он ехал, глядя в запотевшее стекло на промзону, частный сектор, бесконечные заборы. Он ехал на самый край света, по последнему адресу в своей жизни.

Автобус трясло на колдобинах. Виталий, прижавшись лбом к холодному стеклу, почти дремал, убаюканный гулом двигателя и собственной пустотой. Его мысли были вязкими, как мазут: Доедет… постучится… а если не откроют? А если адрес неверный?..

– Эй, солдат! – резкий окрик водителя прорезал шум. – Тебе на «Молодёжной», что ли? Вон она, твоя остановка!

Виталий вздрогнул, вскочил. За окном проплывали панельные девятиэтажки, одинаковые, как зубья громадной расчёски. Он пробормотал «спасибо» и, пошатываясь, стал пробираться к выходу. Двери с пневматическим шипением распахнулись, выпустив его в серый, продуваемый всеми ветрами мир спального района.

Он постоял, оглядываясь. Перекрёсток, ларёк «Союзпечати» с облезлой вывеской, скверик с покосившимися качелями. Нужен был дом пять, корпус три. Он увидел группу школьников, лет по тринадцать, куривших у подъезда. Они разом замолчали, уставившись на него – на чужака в солдатской шинели и с вещмешком.

– Ребят, не подскажете, где тут дом пять, корпус третий? – спросил Виталий, стараясь, чтобы голос не звучал сломленным.

Мальчишки переглянулись. Один, самый бойкий, с хитринкой в глазах, ткнул пальцем вглубь двора.

– Туда. Через два двора. Серый, с разбитыми окнами на первом этаже. Не пропустишь.

Виталий кивнул и пошёл в указанном направлении. Дворы были лабиринтами из одинаковых коробок, гаражей и чахлых деревьев. Он углубился в арку между домами – короткий, тёмный проход, ведущий в следующий двор. В голове крутились обрывки фраз, которые он скажет Кожаю: «Привет, братан. Вызволи, как обещал…»

Он не услышал шагов сзади. Только резкое движение тени, и чудовищный удар обрушился на затылок.

Это не было похоже на драку. Не было ни криков, ни угроз. Молчаливая, отлаженная жестокость. Удар был тупым и тяжёлым – не кулак, что-то вроде свинчаткой или кастетом. Свет в глазах взорвался и погас. Он рухнул на колени, потом на бок. Кто-то быстро, профессионально обшарил карманы шинели и гимнастёрки, вытащил клочок бумаги с адресом, смял и отшвырнул. Деньги – те жалкие крохи, что оставались, – исчезли в мгновение ока. Потом сильные руки стащили с него сапоги. Он попытался сгруппироваться, но второй удар, уже в висок, добил последние проблески сознания. Он не видел лиц. Мелькнули только потрёпанные кроссовки и низ брюк-«варенок».

Очнулся он от холода. Лёжа лицом в луже, пахнущей бензином и мочой. В голове гудело, в затылке и виске пульсировала тупая, разлитая боль. Он сел, с трудом фокусируя взгляд. Вещмешок исчез. На ногах не было сапог, только грязные, промокшие портянки. Он ощупал карманы – пусто. Даже бумажки с адресом не было.

Он поднялся, пошатываясь. Какие-то бабушки у подъезда смотрели на него с откровенным страхом и отвращением, тут же отводя глаза. Он был теперь не солдатом, а бомжом, пьяницей, от которого шарахаются.

Дом пять, корпус три.

Адрес врезался в память. Он поплёкся дальше, спотыкаясь босыми ногами о щебень и стёкла. Нашёл нужный подъезд. Дверь была приоткрыта. Он поднялся на третий этаж, сверяясь с еле видными цифрами на стене. Квартира 34. За дверью слышалась музыка – что-то бодрое, советская эстрада. Смех. Гул голосов. Пахло жареным мясом и пирогами – запах праздника, которого для него не существовало.

Он собрал последние силы и постучал. Сначала тихо, потом громче.

Музыка притихла. За дверью послышались шаги.

– Кого там несёт? – крикнул веселый, уже подгулявший голос. Дверь распахнулась.

В проёме стоял Кожай. Тот самый, но другой: в новой клетчатой рубахе, с бокалом в руке, лицо раскрасневшееся, довольное. За его спиной мелькали другие лица, накрытый стол.

Кожай уставился на Виталия. Его глаза, сначала весёлые, сузились, пытаясь понять, что за диковинный спектакль перед ним. Виталий стоял, прислонившись к косяку, босой, в грязной, расстёгнутой шинели на рваной гимнастёрке. На виске у него наливался синий кровоподтёк.

Молчание длилось секунду, две. Потом лицо Кожая расплылось в широкой, неверящей ухмылке.

– Виталь?! Да ты чего, братан?! – он закатился хохотом, обернувшись к гостям. – Гляньте, народ, кто пожаловал! Мой армейский щирота! Видать, так отжег по дороге, что сапоги про…

Смех прокатился по комнате. Кто-то крикнул: «Заходи, герой, разувайся!»

– Ну ты даёшь, – Кожай шагнул вперёд, хлопая Виталия по плечу, но тот от шатания едва не упал. Только теперь Кожай присмотрелся ближе: не пьяные, а пустые глаза, ссадина, реальная грязь. Ухмылка сползла с его лица, сменилась настороженностью.

– Ты… это… серьёзно что ли? Где твои вещи-то? Тебя… что, обули?

Виталий попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Он показал рукой назад, в сторону тёмного двора, и медленно, как подкошенный, сполз по стене на пол прямо на пороге праздничной квартиры.

Сознание возвращалось медленно, сквозь вату и гудение в висках. Сначала Виталий почувствовал боль – тупую, разлитую по всей голове. Потом услышал музыку. Пронзительный, слезливый синтезатор и юношеский фальцет, выводивший: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…». Ласковый май.

Он лежал на чьей-то койке, накинутом поверх одеяле. В небольшой комнате, явно Кожаевой, было накурено и шумно. За столом, уставленным пустыми бутылками «Столичной», тарелками с огрызками и селёдочными головами, сидело человек пять. Сам Кожай, уже изрядно покрасневший, какой-то его друг с усами, и две девушки. Одна – яркая, с начёсом, вторая – попроще, с умным, внимательным взглядом.

– О, красавец очнулся! – гаркнул Кожай, заметив движение. – Давай-давай, присоединяйся! Лиза, налей ему, лечащую!

Девушка с умными глазами – Лиза – молча налила в гранёный стакан дешурманской водки и протянула Виталию. Он сел, выпил залпом. Жгучая волна согрела изнутри, боль в голове отступила, сменившись густым, пьяным теплом. Ему наложили в тарелку холодной картошки с селёдкой. Он ел, слушая обрывки разговоров.

Говорили о том, что всё дорожает, что на заводе задержали зарплату, что скоро, наверное, всё рухнет. Говорили зло, но с привычной усталостью. Потом Кожай снова повернулся к Виталию:

– Ну, рассказывай, армейское привидение. Как до такого состояния докатился? Москва-матушка не приняла?

И Виталий, поддавленный водкой, усталостью и странным чувством безопасности среди этих незнакомых людей, начал говорить. Не подробно, а обрывочно. Про то, что дома – чужие люди с ордером. Про тётку, у которой инсульт. Про одноклассника с семьёй в коридоре. Про поезд и милицию, которая встала на сторону пьяных дебоширов.

– В общем, припёрся как последнее дерьмо, – хрипло закончил он, наливая себе ещё. – Без сапог. Как будто меня сама жизнь до нитки обобрала. Дочиста.

В комнате на минуту стало неловко тихо. Музыка сменилась на другую, такую же тоскливую.

– Ой, да ну, брось, – вдруг сказала Лиза, та самая, что наливала. Голос у неё был спокойный, книжный. – Не надо про дерьмо. Ты же историк, говоришь? Значит, мозги есть. Времена сейчас, конечно, смутные. Прям как в шестнадцатом веке.

– В шестнадцатом хоть монетки на глаза покойнику клали, а сейчас и на это жалко, – с горькой усмешкой сказал усатый друг.

Лиза оживилась.

– О, кстати про монетки! У меня как раз недавно бабушка одну семейную реликвию откопала. Тоже, кстати, с приветом из шестнадцатого века.

Все посмотрели на неё с интересом. Она полезла в сумку, висевшую на спинке стула, и вытащила небольшую, тёмную, потёртую деревянную шкатулку.

– Бабка у меня, – таинственно начала Лиза, – полжизни в краеведческом музее реставратором проработала. В семьдесят каком-то году, говорит, реставрировала экспонаты из клада – монеты времён Ивана Грозного, с поморских земель. Ну и… одну штучку, говорит, «на сохранение» взяла. Совесть, видите ли, замучила под старость, отдала мне. Говорит, выбрось, мол, или отнеси обратно, грех.

Она открыла крышку. На выцветшем бархате лежали две монеты. Не круглые, а словно слегка деформированные, отлитые из тёмного, почти чёрного сплава. Чеканка грубая, стёршаяся: на одной угадывалось нечто вроде личины, на другой – знак, похожий на сломанный луч или кость.

– Ну и ну, – присвистнул Кожай. – Музейный экспонат. Теперь ты, Лизка, вор в законе.

– Да брось ты, – отмахнулась Лиза, но взяла одну монету, повертела в пальцах. – Бабка говорила, это не просто монеты. Их, по найденным летописям, в Поморье на глаза умершим клали. Не пятаки, конечно, а вот такие вот, специальные. Считалось, что они… как бы это… взгляд удерживают. Чтобы покойник в мир живых не смотрел. Границу такую ставили.

Все затихли, разглядывая древности. Знание это, архаичное и мрачное, висело в воздухе, смешиваясь с сигаретным дымом. Виталий смотрел на монету в её руках. «На глаза умершим. Чтобы не смотрел». У его отца были закрыты глаза в гробу? Он не помнил. Он помнил только, как свет в них гас.

Виталий, уже изрядно пьяный, вдруг потянулся и взял вторую монету со стола. Она была холодной и неожиданно лёгкой.

– Границу, говоришь? – пробормотал он. – Хорошая штука. Надо мне такую. У меня граница вся жизнь сломана.

И, не думая, под смех и возгласы «Э, ты чего!», он приложил обе монеты к своим глазам, прижал их пальцами. Холодный металл касался век. Мир погрузился в абсолютную тьму.

И в этой темноте, густым, подвыпившим голосом, он вдруг начал нарочито-торжественно, пародируя дикторов:

– Уважаемые… россияне… и граждане всея… загробной Руси! – он слегка запнулся. – Леонид… Ильич… вас… любит!

Комната взорвалась хохотом. Кожай ухахатывался, стуча кулаком по столу. Даже Лиза фыркнула, от души. Виталий, сняв монеты, тоже ухмыльнулся, чувствуя себя на секунду своим в этой пьяной компании.

– Ладно, ладно, – сказала Лиза, вытирая слезу. – Ты историк, а ведёшь себя как клоун. Вот скажи лучше, а почему именно такие, кривые? И почему из такого тёмного металла? Не серебро, не медь.

Виталий, ещё держа монеты, попытался собрать мысли. Историк в нём, задавленный горем и водкой, на секунду встрепенулся.

– Поморье… шестнадцатый век, – сказал он, разглядывая знак. – Это не «Россия» ещё, это – граница мира. Там свои верования были, сильные, древние. Серебро – для живых, для торговли. А это… – он потряс монетой, – это мог быть сплав. Со священной землёй, с пеплом… или с чем похуже. Не для экономики. Для ритуала. Чтобы защита была не символическая, а… материальная. Из того же, из чего сделан сам мир мёртвых. Чтобы взгляд покойника, упёршись в эту монету, узнавал свою землю и не стремился наружу.

Он высказался и замолчал, сам удивлённый этой внезапной мрачной догадкой. В комнате снова стало тихо, но уже по-другому. Не неловко, а задумчиво. Музыка снова сменилась.

– Ну ты даёшь, – тихо сказал Кожай. – Напугал, блин. Давай лучше выпьем, а то как на поминках.

Выпили. Разговор перекинулся на другие темы. Виталий, уже совсем пьяный, машинально сунул монеты в карман своей шинели, висевшей на стуле. «Завтра отдам», – мелькнула мысль, и тут же утонула в очередной стопке.

Всё смешалось. Смех, музыка «Ласкового мая», тусклый свет лампы под абажуром. Граница между прошлым и настоящим, между живыми и мёртвыми, между ним и этими людьми – на эту ночь стёрлась. И в кармане его шинели лежали два холодных кружочка тьмы, привезённые из шестнадцатого века, чтобы удерживать взгляд мёртвых.

Где-то глубоко в ночи Виталий проснулся от того, что мозг вдруг пронзила ясная, как лезвие, мысль: НАДО УБРАТЬ.

Она возникла ниоткуда, повисла в темноте и не отпускала. В комнате пахло табаком, кислым вином и чужим сном. Кожай храпел на раскладушке. Кто-то спал на полу под столом. На столе – свалка из бутылок, залитых жиром тарелок, окурков в блюдцах. Беспорядок был физически невыносим. Он вызывал тошноту, панику, тот самый хаос, из которого он только что выполз.

Виталий поднялся, тихо, как тень. Голова гудела, но трезвеющая мысль работала чётко: Наведу порядок. Всё будет чисто. Как в казарме. Утром проснутся – а тут чистота. Им понравится. Я буду полезен.

Он начал с бутылок. Аккуратно, чтобы не брякать, собрал их в ящик из-под «Столичной». Отнёс на кухню, поставил у двери. Потом посуда. Он налил в таз тёплой воды, нашёл жёсткую губку и хозяйственное мыло с волком. Привычными, доведёнными до автоматизма в армии движениями стал отмывать жир с тарелок. Тёплая вода, запах мыла, ритмичные движения – это успокаивало. Он смотрел на часы с кукушкой на кухонной стене: половина первого. Глубокая ночь. Мир спал, а он, как страж, наводил порядок в маленьком захваченном царстве. Это давало странное, почти мистическое чувство контроля.

Вымыл, вытер, сложил стопкой. Потом протёр стол, подмёл пол, собрав окурки и хлебные крошки в совок. Каждая выполненная задача отчётливо щёлкала в мозгу: порядок, порядок, порядок. Он убрал даже крохотный коврик у порога, вытряхнул его в окно. Всё должно быть безупречно.

Он уже вытирал последнюю каплю со стола, когда в дверь раздался стук. Не громкий, но настойчивый, металлический – костяшками по металлической пластине.

Виталий замер. Стук повторился, громче. Потом голос. Старушечий, пронзительный, злой насквозь:

– Открывайте! Я знаю, что вы не спите там, дебоширы!

Он медленно подошёл к двери, приоткрыл её на цепочку.

На площадке стояла женщина. Лет восьмидесяти, в тёмном халате, с буфами седых волос над исчерченным морщинами лицом. Глаза горели праведным, непримиримым гневом.

– Это что за безобразие? В который раз? Музыка до двух, топот, пьяные крики! Людям спать надо! На работу завтра! Вы вообще совесть имеете?

– Товарищ… – начал Виталий тихо. – Здесь уже все спят. Я… я просто убираюсь. Посуду мою. Я не шумел.

– Какой ещё «товарищ»! – фыркнула старуха, пытаясь заглянуть за дверь. – Убираетесь! В половине второго ночи убираетесь! Вы все ненормальные! Я участковому жаловаться буду! Молодёжь пошла… никакого уважения к старшим! Шамаете тут, как в публичном доме!

Её голос, скрипучий и полный ненависти, резал по нервам. В нём была вся та Советская Мораль, что превратилась в ядовитый формализм, вся беспомощная злоба мира, который рухнул, но продолжал требовать поклона.

– Я уже всё убрал, – сказал Виталий, и его собственный голос прозвучал плоским, безжизненным. – Я сейчас уйду. Они спят. Больше шума не будет.

– И чтобы я вас больше не слышала! – прошипела старуха, ткнув в него костлявым пальцем. – А то как милицию вызову – разберутся с вами, тунеядцами! Сталина на вас нет!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.