# Чаша Перуна

Антон Демидович

1942 год, Донской фронт. Раненый красноармеец заблудился в зимнем лесу и наткнулся на оккультный отряд Aненербе, охотящийся за Чашей Перуна – артефактом, исполняющим одно желание. Детская сказка деда о Громовом кургане превращается в страшную реальность, и теперь один солдат должен решить, что попросить у бога грома там, где любая ошибка стоит жизни.

Я лежал в снегу, лицом вниз, уткнувшись в промёрзшую землю, что пахла смертью и забытой жизнью. Кровь из бедра сочилась теплом, пропитывала штаны, а потом стыла коркой – война вот так и убивает, не сразу, а по чуть‑чуть, по капле высасывая душу. Сталинград ревет где‑то за Донским фронтом, рота ушла вперёд, а меня накрыло осколком от мины – как шутка судьбы: шаг влево, шаг вправо, и уже другой лежал бы тут вместо меня. Двадцать четыре года – и помирать в сорок втором, не увидев, как Маша вырастет… Мамкины письма дрожат в памяти: «Иванушка, держись, вернись». Держусь, Мам, держусь зубами, но внутри пусто, как в разбитой церкви.

Взрыв был короткий, дурацкий, без красивого киношного огня. Просто – хлопок, вспышка, запах пороха и грязи. Меня швырнуло в сторону, ударился плечом о мерзлую стенку окопа, в ухо заполз звон, как будто мир решил поговорить со мной тонким писком. Сначала я даже не понял, что ранен. Попытался подняться – и осел обратно, нога подломилась, в бедре что‑то горячо пульсировало. Потрогал – рука стала липкой. «Ну всё, Коваль, допрыгался», – мелькнуло. Вокруг суета, крики, мат, кто‑то орёт командам, кто‑то уже не орёт никогда. А потом накатила темнота, густая, как мазут.

Очухался уже в лесу. Не помню, как выбрался из окопа – память разорвана, как шинель после атаки. Снег, чёрные стволы деревьев, дыхание паром, винтовка в руках, бедро ноет, но не так, чтобы сразу умирать. Я брёл, почти не разбирая, куда, – лишь бы подальше от огня, от немецких мин, от этого ада. Небо сверху было серым, тяжёлым, будто само нависло, чтобы дожать нас всех. Шёл, спотыкался, падал, снова вставал. Иногда казалось, что слышу голоса – мамины, Машины, дедовы. Останавливался, прислушивался – тишина, только лес вздыхает.

Деда я почему‑то вспоминал чаще всего. Матёрый был мужик, с руками, как корни старого дуба, и глазами, в которых жила насмешка над самим миром. Он любил водить меня, пацана, по этим местам, когда ещё никакой войны не было и казалось, что она невозможна в принципе. Мы поднимались на тот самый холм, который потом назвали Громовым курганом, хотя, по правде, он и раньше так звался – только шёпотом.

«Запоминай, Ванюшка, – говорил дед, садясь на камень и закуривая самосад. – Тут капище Перуново стояло, давным‑давно, ещё когда ни немцев, ни нас, никого не было по‑человечески. Одни племена да боги. Тут люди его славили, громовержца. Тут и Чаша Перуна была. Слыхал про такое?» Я тогда мотал головой – конечно, вот он, момент, когда открывается тайна мира. «Чаша та, – продолжал дед, – желание исполняет. Одно. Настоящее. Нальёшь в неё воды из реки живой, выпьешь и попросишь. Но только не жадничать надо и не врать самому себе. Богов не обманешь».

Я тогда не выдерживал и перебивал: «А ты, дед, просил?» Он смеялся, кашлял, махал рукой: «Сказки, Ваня. Детям байки рассказывать надо, чтоб верили, что мир не только из грязи да пота состоит. Не было никакой чаши, только камни да ветки. Но место – непростое. Тут гром чаще бьёт, ты заметил?» И правда: даже в ясные дни над курганом мог грохотать одинокий гром, как будто небо вспоминает старые времена. Я тогда прятался под его шинелью, слушал и одновременно верил и не верил. Детям это легко даётся.