Дейтон Лен
Лондонский матч

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Глава 1

– Ну, будь здоров, Вернер. Ведь скоро Рождество, – сказал я.

Потом взял бутылку и поделил между нами остатки виски, наполнив два пластиковых стаканчика, которые стояли, покачиваясь на крышке автомобильного приемника. И засунул пустую бутылку под сиденье. В салоне сильно запахло виски. Я, наверно, пролил его на отопительный прибор или на нагревшуюся крышку радиоприемника. Я думал, что Вернер откажется. Он не любитель выпить да и хлебнул сегодня больше обычного. Но берлинские зимние ночи уж очень холодны. Он проглотил виски в один прием и закашлялся. Потом смял стаканчик своей большой мускулистой рукой и спрессовал так, чтобы комок влез в пепельницу. Зена, жена Вернера, была ужасной чистюлей, а машина принадлежала ей.

– Люди продолжают прибывать, – сказал Вернер, увидев подъезжающий черный «мерседес».

Свет фар отразился в стеклах и полированных кузовах припаркованных автомобилей и заблестел на ледяной корке, покрывшей дорогу. Шофер выскочил, чтобы открыть дверь, и из машины вышли восемь или девять человек. Мужчины в темных кашемировых пальто поверх вечерних костюмов и дамы в самых разных мехах. Здесь, в берлинском Ваннзее, меха и кашемировые пальто считались обычной одеждой, и людей, которые ее носили, тут было достаточно.

– Чего же мы ждем? Давай ворвемся туда и арестуем его сразу же.

Вернер нечетко выговаривал слова и хмурился: понимал, в каком он состоянии. Я знал Вернера со школьных лет, но редко видел его пьяным или подвыпившим, как сейчас. Завтра ему будет плохо, завтра он будет винить во всем меня, так же, как и его жена Зена. По этой причине – как и по многим другим – хорошо бы завтра пораньше покинуть Берлин.

Дом в Ваннзее был большим. Этакое уродливое нагромождение всяких реконструкций и пристроек: балконов, веранд для приема солнечных ванн, эркеров – и все это напрочь заслоняло первоначально построенное здание. Оно возвышалось на холме, и с задней террасы можно было видеть за лесом темные воды озера. Сейчас терраса была пуста, садовая мебель сложена и тенты туго свернуты, однако дом сверкал огнями, а в саду голые деревья были увиты гирляндами из сотен маленьких лампочек – электрическое подобие цветущего сада.

– Этот человек из службы разведки знает свое дело, – сказал я. – Он должен прийти и сказать мне, где состоится контакт.

– Здесь контакт невозможен. Ты думаешь, Москва не знает, что у нас в Лондоне появился перебежчик, который выдает нам их секреты? Они уже успели предупредить свою сеть.

– Совсем не обязательно, – ответил я.

Я уже в сотый раз возражал на его опасения и не сомневался, что скоро у нас будет такой же обмен. Вернеру сорок лет, и он всего на несколько недель старше меня, но мнителен, как пожилая женщина, и это всегда выводит меня из себя.

– Даже если он не появится, у нас будет возможность вычислить его, – сказал я. – У нас тут два копа в полной форме проверяют всех, кто приезжает сюда, а в офисе есть копия списка приглашенных.

– Да, если объект – гость, – возразил Вернер.

– Персонал тоже проверен.

– Объект не должен принадлежать к их кругу, – сказал Вернер. – Они не такие дураки, чтобы предоставить его нам на тарелочке.

– Я понимаю.

– Может быть, войдем в дом? – предложил Вернер. – У меня уже судороги, оттого что сидишь целыми днями, скрючившись в маленьких автомобилях.

Я открыл дверцу и вышел.

Вернер осторожно закрыл свою дверцу. Эта привычка – результат многолетней разведывательной работы.

Виллы в престижном пригороде стоят среди леса и озер, здесь достаточно тихо для того, чтобы я мог слышать звуки моторов тяжелых грузовиков, идущих к пограничному контрольному пункту в Древитце, а потом начать свой долгий путь по автобану через Демократическую Республику в Западную Германию.

– Ночью пойдет снег, – предсказал я.

Вернер сделал вид, что меня не слышит.

– Ты только посмотри на все это богатство, – сказал он и широко повел рукой, чуть не шлепнувшись при этом на скользком льду.

Насколько хватало взора, все было забито автомобилями и походило на автосалон, потому что машины были почти без исключения сверкающими, новыми и очень дорогими. Пятилитровый «Мерседес V-8» с телефонными антеннами, «порше-турбо», большие «феррари» и три или четыре «роллс-ройса». Глядя на номера машин, можно было понять, из какой дали приехали люди на этот шикарный прием. Бизнесмены из Гамбурга, банкиры из Франкфурта, киношники из Мюнхена и высокооплачиваемые чиновники из Бонна. Некоторые машины заехали на тротуар, чтобы можно было парковаться в два ряда. Мы прошли мимо двух копов, которые ходили вдоль рядов автомобилей, проверяя номера и восхищаясь полировкой. На проезжей части постукивали ногами от холода двое парковщиков, они уводили на стоянку машины гостей, по каким-то причинам оказавшихся без шоферов. Вернер вскарабкался на обледеневший откос дороги, растопырив руки, чтобы удержать равновесие. Он качался из стороны в сторону, как обожравшийся пингвин.

Несмотря на двойные стекла окон, плотно закрытых в эту холодную берлинскую ночь, можно было расслышать сладкие звуки вальса Иоганна Штрауса в исполнении оркестра из двадцати музыкантов. Это было все равно, что тонуть в клубнично-молочном сиропе.

Слуга открыл нам дверь, а другой принял пальто. Один из наших людей был здесь и стоял возле дворецкого. Он не подал вида, что узнал нас, когда мы вошли в убранный цветами холл. Увидев свое отражение в громадном зеркале, вставленном в золоченую раму, Вернер непроизвольно огладил руками шелковый вечерний пиджак и поправил галстук. Пиджак Вернера был сшит одним из лучших берлинских портных, но на нем все выглядело так, будто он брал вещи напрокат.

У подножия шикарной лестницы стояли двое пожилых мужчин в высоких жестких воротничках и отличных вечерних костюмах, сшитых без всяких уступок современной моде. Они курили большие сигары и беседовали, сблизив головы, потому что из бального зала лились звуки очень громкой музыки. Один мужчина взглянул на нас мельком и продолжал разговор, будто мы были невидимками. Мы чем-то не подходили этому обществу, и он отвернулся, без сомнения решив, что мы два тяжеловеса, нанятые, чтобы оберегать столовое серебро.

До 1945 года этот дом – или, как называют здесь такие дома, «вилла» – принадлежал человеку, который начал свою карьеру как мелкий чиновник нацистской аграрной организации. И так случилось, что этому департаменту дали право решать, кто из крестьян является незаменимым для экономики и поэтому должен быть освобожден от военной службы. С этого момента, как на всех чиновников и прежде и теперь, и на него обрушился град подарков и всевозможных перспектив, чему этот дом уже служит веским доказательством.

Какое-то время после войны дом использовался для нужд водителей грузовиков армии США. И только недавно он снова стал принадлежать частному лицу. Панели девятнадцатого века были тщательно починены и отреставрированы, но затем дуб был выкрашен в светлосерый цвет. Над лестничным маршем висит громадная картина, изображающая солдата верхом на лошади, а сама лестница по бокам украшена свежими цветами. Но со всеми этими украшениями соперничает пол холла. Он набран из черного, белого и красного мрамора, а в середине круг из белого мрамора заменил прежнюю большую золотую свастику.

Вернер толкнул дверь, скрытую в панели, и мы прошли в темноватый коридор, предназначенный для прислуги, чтобы она тут сновала, никому не мешая. В конце коридора помещалась буфетная. В шкафах лежали чистые льняные скатерти. Дюжины пустых бутылок из-под шампанского стояли перевернутыми над раковинами для просушки. Баки для отбросов были полны недоеденными сандвичами, зеленью и битым стеклом. Официант в белом принес большой серебряный поднос с грязными стаканами. Он вылил из них остатки, погрузил в служебный лифт вместе с пустыми бутылками, протер поднос полотенцем, взятым из-под раковины, и удалился, даже не взглянув на нас.

– Он там, около бара, – сказал Вернер, держа дверь приоткрытой, чтобы мы могли видеть переполненный танцевальный зал.

Люди толпились вокруг столов, где двое слуг в белых поварских колпаках раздавали колбасу с дюжину сортов и пенящиеся кружки крепкого пива. Из этой возбужденной толпы и появился внезапно, неся еду и пиво, человек, которого следовало арестовать.

– Надеюсь, мы управимся, – сказал я.

Этот человек не походил на заурядного бюрократа, он был личным секретарем видного члена боннского парламента.

– Если он упрется и станет все отрицать, нам будет нелегко его прижать, – сказал я.

Я внимательно наблюдал за подозреваемым, мысленно прикидывая, как он себя поведет. Это был мужчина небольшого роста со стрижеными волосами и аккуратной вандейковской бородкой. Что-то было уникально немецкое в таком сочетании. Даже среди разодетых берлинцев высшего света он выделялся своим кричащим туалетом. На смокинге этакие широкие шелковые лацканы. Шелком отделаны низ смокинга, обшлага и брюки. Концы галстука засунуты за воротник, и в нагрудном кармане черный шелковый платок.

– Он выглядит гораздо моложе, чем на тридцать два года, верно? – заметил Вернер.

– Не доверяйте этим компьютерным распечаткам, особенно сделанным для гражданских чиновников и даже членов бундестага. Они были занесены в компьютер еще тогда, когда всю эту технику устанавливали и оператор работал сверхурочно долгие часы, чтобы заиметь немного лишних денег.

– Ну и что ты думаешь? – спросил Вернер.

– Мне не нравится его вид, – ответил я.

– Однако он виновен, – сказал Вернер. – У него было не больше информации, чем у меня, так что это говорилось только для моего спокойствия.

– Но ведь неподтвержденное заявление в суде такого перебежчика, как Штиннес, немногого стоит. В том случае, если Лондон допустит его до суда. А если за этого парня заступится босс, он вообще может выкрутиться.

– Когда будем его брать, Берни?

– Может быть, здесь кто-то выйдет на контакт с ним, – ответил я.

Это была причина для отсрочки.

– Он, наверное, всего лишь новичок, Берни. Ты только посмотри на это место – освещено, как рождественская елка, копы снаружи, теснота… Никто, даже с небольшим опытом, не рискнет сунуться в такое место, как это.

– Они, наверное, не ожидают, что могут встретиться с проблемами, – предположил я оптимистически.

– Москва знает, что Штиннес исчез, и у них была масса времени, чтобы оповестить свою сеть. И любой с опытом, как только приедет на парковку, сразу же увидит полицейский надзор.

– Он не почувствовал ничего, – ответил я, кивая нашему человеку, который отхлебнул пива и завел разговор с одним из гостей.

– С какой стати Москва отправит такой источник обратно в свою тренировочную школу, – сказал Вернер. – Значит, ты можешь быть уверен, что его контакт отработан Москвой, а это означает осторожность. Ты можешь арестовать его прямо сейчас.

– Мы вообще не будем никого арестовывать, – сказал я ему еще раз. – Пусть это сделает немецкая служба безопасности, и он будет просто задержан для допроса. А мы постоим рядом и посмотрим, что из этого получится.

– Дай мне это сделать, Берни.

Вернер Фолькман был уроженцем Берлина. А я здесь маленьким ребенком пошел в школу, и мой немецкий был вполне удобоваримым. Но поскольку я был англичанином, Вернер вбил себе в голову, что его немецкий каким-то чудесным образом более соответствует подлинному, чем мой. Я подозревал, что буду то же самое чувствовать по отношению к любому немцу, который говорит на прекрасном английском с лондонским акцентом. И поэтому я никогда не оспаривал этого мнения Вернера.

– Я не хочу дать ему повод догадаться, что помимо немецкой сюда вовлечена другая служба. Если он догадается, кто мы такие, он поймет, что Штиннес в Лондоне.

– Они уже знают, Берни. Они должны знать, где он теперь.

– У Штиннеса полно забот даже без ликвидационной команды КГБ, которая его разыскивает.

Вернер смотрел на танцующих и улыбался, словно вспомнил про себя что-то смешное. Люди часто поступают так, если им приходится слишком много выпить. На его лице еще сохранился загар, полученный в Мехико, а зубы были белы и прекрасны. Он выглядел почти красивым, несмотря на плохо сидящий костюм.

– Здесь все как в голливудской картине, – сказал он.

– Да, – ответил я, – для телевидения расходы слишком высоки.

Танцевальный зал был заполнен элегантными парами, и все гости были одеты так, что выглядели бы отлично на каком-нибудь балу в конце века. И они были совсем не такими старыми, какими я представлял себе гостей, отправляясь на прием по поводу пятидесятилетия владельца фирмы по производству машин для мойки посуды. Здесь было много богато одетых молодых людей, которые могли бы кружиться под музыку в другое время и в другом городе. Кайзерштадт – разве не так называли жители Вены свою столицу, когда в Европе был единственный император и единственная императорская столица?

Косметика и прически тут были последним криком моды, а вот у Вернера выпирал из-под прекрасного шелкового пиджака пистолет. Может быть, поэтому пиджак оказался так тесен в груди?

Официант в белом вернулся со стаканами на большом подносе. Почувствовался запах алкоголя – некоторые стаканы не были пусты. Прежде чем отправить их на служебном лифте, официант выкидывал вишни и оливки и выливал остатки напитков в теплую в воду, набравшуюся в раковине. Потом обратился к Вернеру и доложил:

– Они задержали того, кто шел на связь. Повели к машине, как вы приказали. – И он вытер поднос полотенцем.

– Что это значит, Вернер? – спросил я.

Официант посмотрел на меня, потом на Вернера и, когда Вернер кивнул, сказал:

– Связник шел к припаркованному автомобилю… Женщина примерно сорока лет, может быть старше. У нее был ключ, который подошел к дверце автомобиля. Она открыла ящик для перчаток и забрала конверт. Когда ее взяли, конверт еще не был распечатан. Капитан ждет указаний: отвезти эту женщину в офис или держать здесь, в фургоне, на случай, если вы захотите с ней поговорить.

Музыка прекратилась, и танцоры зааплодировали. Где-то в дальнем конце танцевального зала какой-то мужчина затянул старую народную песню. Потом он умолк, засмущавшись, и послышался смех.

– Она дала берлинский адрес?

– Крейцберг. Жилой дом возле Ландвер-канала.

– Пусть ваш капитан отвезет женщину к ней домой. Обыщет квартиру и дождется нас. Позвоните сюда и подтвердите, что она дала правильный адрес. Мы приедем позже и поговорим с ней.

Я добавил:

– Не разрешайте ей звонить по телефону. Убедитесь, что конверт не распечатан. Мы знаем, что в нем. Мне он нужен как доказательство, поэтому не давайте никому в нем копаться.

– Да, сэр, – сказал официант и удалился, идя через танцевальный зал, который уже покидали танцоры.

– Почему ты мне не сказал, что это один из твоих людей? – спросил я Вернера.

Вернер хихикнул:

– Видел бы ты сейчас свое лицо!

– Вернер, ты пьян, – сказал я.

– Ты не узнал копа в форме. Что с тобой, Берни?

– Мне надо было догадаться. Их всегда используют для уборки грязной посуды. Коп не годится в официанты, потому что не понимает в винах и закусках.

– А тебе не кажется, что мы напрасно следили за его автомобилем?

Он начал меня раздражать, и я ему сказал:

– Если бы у меня были твои деньги, я не стал бы организовывать засады с такой прорвой копов и людей из службы безопасности.

– А что бы ты делал?

– С деньгами-то? Если бы у меня не было детей, я нашел бы какой-нибудь маленький пансион в Таскани, где-нибудь недалеко от пляжа.

– Допускаю. Но ведь ты не считаешь, что мы зря следили за его автомобилем, верно?

– Ты просто гений.

– Не нужно сарказма, – ответил Вернер. – Теперь ты его заполучил. А без меня ты получил бы яйцами по морде.

Он тихонько рыгнул, прикрывая рот рукой.

– Правильно, Вернер, – сказал я.

– Пойдем и займемся этим подонком… У меня сразу возникли подозрения насчет этого автомобиля. Он запирал дверцу и осматривался вокруг, как человек, который кого-то ждет.

Здесь проявились дидактические способности Вернера. Ему бы стать школьным учителем, как хотела его мать.

– Ты пьяный дурак, Вернер, – сказал я.

– Так я пойду и арестую его?

– Иди, – сказал я.

Вернер заулыбался. Он доказал, что мог бы стать отличным полевым агентом. Вернер был очень, очень счастлив.

Он, конечно, поднял шум. Требовал вызвать своего адвоката, хотел поговорить со своим боссом и с каким-то другом из правительства. Я хорошо знал людей этого типа. Он брал нас на испуг, будто это мы, а не он, схвачены за то, что воровали секреты для русских. Он все еще протестовал, когда его отправляли с командой, производившей арест. На них же это не произвело никакого впечатления, все это они уже видели не раз. Это были опытные люди из политического отдела разведки в Бонне.

Они забрали его в офис разведки в Шпандау, но я знал, что в эту ночь они ничего от него не услышат, кроме негодования. Завтра он, может быть, немного поостынет и что-то скажет прежде, чем подойдет то время, когда они должны по закону его арестовать или отпустить. К счастью, не мне придется принимать это решение. А я тем временем решил поехать и посмотреть, что представляет собой эта женщина.

Вел машину Вернер. На обратном пути в Крейцберг он больше помалкивал. Я смотрел в окно. Берлин – это историческая книга насилия двадцатого века, и каждая улица вызывает воспоминания о том, что я когда-то слышал, видел или читал. Мы ехали по дороге, идущей вдоль Ландвер-канала, который, извиваясь и крутясь, проходит через самое сердце города. Его маслянистые воды хранят много темных секретов. В 1919 году, когда спартаковцы подняли вооруженное восстание и пытались захватить город, два офицера конной гвардии схватили коммунистического лидера Розу Люксембург в ее штабе в отеле «Эдем», недалеко от зоопарка, избили, потом расстреляли и бросили тело в канал. Офицеры утверждали, что ее увезли озверевшие повстанцы, но четыре месяца спустя вздувшееся тело всплыло и было прибито к шлюзовым воротам. Теперь в Восточном Берлине они назвали в ее честь улицу.

Но не все призраки исчезали, попав в канал. Случалось и обратное. В феврале 1920 года полицейский капрал вытащил из канала у моста Бендлер тело молодой девушки. Его доставили в госпиталь Елизаветы на Лютцовштрассе и идентифицировали как великую княгиню Анастасию, младшую дочь последнего царя России, единственную спасшуюся от расстрела.

– Это здесь, – сказал Вернер, подъезжая к краю тротуара. – Хорошо, что тут перед дверью торчит коп, а то мы, вернувшись, увидели бы нашу машину раздетой до самого шасси.

По адресу, данному связной, мы обнаружили обшарпанный жилой многоквартирный дом девятнадцатого века, забитый в основном турецкими иммигрантами. Когда-то внушительный подъезд из серого камня хранил на себе отметины прошедшей войны и был испещрен яркими мазками краски из баллончиков. Внутри мрачного входного холла пахло острыми приправами, грязью и дезинфекцией.

В этих старых домах нет нумерации квартир. Мы отыскали людей из контрразведки на самом верхнем этаже. На двери были две задвижки. Когда мы появились, двое людей все еще делали обыск. Они простукивали стены, приподнимали доски пола, засовывали отвертки в штукатурку и вели себя с той особой бесцеремонностью, которую демонстрируют люди, имеющие на то благословление правительства.

Это была типичная явочная квартира, какие обычно арендовал КГБ. Верхний этаж: холодно, неустроенно, но дешево. Может быть, они выбирали такие убогие места, чтобы лишний раз напомнить о тяжелом положении бедных людей в условиях капиталистической экономики. А может быть, потому, что в такого рода местах никто не интересовался приходящими и уходящими людьми независимо от времени суток.

Ни телевизора, ни радио, ни мягкой мебели. Железные кровати со старыми серыми одеялами, четыре деревянных стула, небольшой стол, покрытый пластиком, а на нем грубо нарезанный черный хлеб, кипятильник, облупившийся чайник, молоко в банке, растворимый кофе и кубики сахара, судя по обертке, взятые в отеле «Хилтон». Здесь же лежали три дешевые немецкие книги с загнутыми страницами – Диккенс, Шиллер и сборник кроссвордов, почти полностью решенных. На одной из узких кроватей стоял чемодан, раскрытый так, что было видно его содержимое. Обычные женские вещи: дешевое черное платье, нейлоновое белье, кожаные туфли на низком каблуке, яблоко и апельсин и одна английская газета – «Рабочий социалист».

Меня здесь ожидал молодой офицер из контрразведки. Мы поздоровались, и он доложил, что женщина была подвергнута только краткому предварительному допросу. Она сперва хотела сделать заявление, но потом отказалась, сообщил офицер. Он послал человека за пишущей машинкой, чтобы записать ее заявление, если она передумает. Он передал мне деньги в западных марках, водительские права и паспорт – содержимое ее сумочки. Водительские права и паспорт были британскими.

– У меня есть карманный магнитофон, – сказал я, не понижая голоса. – Мы выберем, что надо напечатать после того, как я с ней поговорю. А потом я попрошу вас засвидетельствовать ее подпись.

Женщина сидела в крошечной кухне. На столе стояла грязная посуда и валялись заколки для волос, очевидно, из сумочки, которая была у нее на коленях.

– Капитан сообщил мне, что вы хотите сделать заявление, – сказал я по-английски.

– Вы англичанин? – спросила она.

Женщина сначала посмотрела на меня, а потом на Вернера. Она не проявила особого удивления, увидев нас с Вернером в вечерних костюмах и выходных туфлях. Она должна была по нашему виду догадаться, что мы несли службу внутри дома, где шел прием.

– Да, – ответил я и дал знак Вернеру удалиться.

– Вы официальное лицо? – спросила она. У нее был преувеличенный светский акцент, как у продавщиц в магазинах, торгующих произведениями искусства на Найтсбридж.

– Я хочу знать, в чем меня обвиняют. И должна вас предупредить, что знаю свои права. Я арестована?

Я взял со стола хлебный нож и помахал им перед нею.

– По закону 43 Объединенной военной администрации, который еще действует в этом городе, обладание таким хлебным ножом может повлечь за собой ответственность и наказание вплоть до смертной казни.

– Вы, наверное, сумасшедший. Война окончилась почти сорок лет назад.

Я резко бросил нож на полку. Она вздрогнула от этого звука. Подвинув кухонный стул, я сел перед ней – так, чтобы нас разделяло расстояние всего в один ярд.

– Вы не в Германии, – сказал я. – Здесь Берлин. А закон 511, ратифицированный в 1951 году, предусматривает десять лет тюрьмы за сбор и хранение информации. Не только шпионская или разведывательная работа, а просто сбор информации рассматриваются здесь как преступление.

Я раскрыл ее паспорт и сделал вид, будто впервые читаю, что там написано: имя, профессия и прочее.

– Только не говорите мне, что вы знаете свои права. У вас вообще нет прав.

Я прочитал вслух данные паспорта:

– Кароль Эльвира Миллер, родилась в Лондоне в 1930 году, професссия – школьная учительница.

Потом я посмотрел на нее. Она холодно встретила мой взгляд и сидела, как перед фотокамерой, снимающей ее для паспорта. Ее волосы были прямыми и короткими, как у мальчика. У нее были умные голубые глаза, прямой нос, и ей шло дерзкое выражение лица. Когда-то она была хорошенькой, но сейчас выглядела худой и усталой, и ее старило давно вышедшее из моды платье и отсутствие косметики.

– Эльвира. Это немецкое имя, не так ли?

Она не выказала и тени страха, улыбнулась, как это часто делают женщины в обычных разговорах.

– Это испанское имя. Моцарт использовал его в «Дон Жуане».

Я кивнул.

– А Миллер?

Она улыбнулась встревоженно. Это не был страх, это была скорее улыбка человека, который хочет казаться дружески настроенным. Мои запугивающие слова возымели действие.

– Мой отец – немец… вернее, был немцем. Из Лейпцига. Он эмигрировал в Лондон задолго до прихода Гитлера. Моя мать англичанка… из Ньюкасла, – добавила она после долгой паузы.

– Вы замужем?

– Муж умер десять лет назад. Его фамилия Джонсон, но я снова взяла свою девичью фамилию.

– Дети?

– Дочь замужем.

– А где вы преподавали?

– Я была помощником учителя в Лондоне, но работы становилось все меньше и меньше. Последние несколько месяцев я была практически безработной.

– Вы знали, что находится в том конверте, который вы взяли из автомобиля вчера вечером?

– Я не стану напрасно тратить ваше время на всяческие извинения. Мне известно, что там были секретные сведения.

Она говорила все это совершенно спокойно, в манере школьного учителя.

– И вы знали, для кого это предназначено?

– Я хочу сделать заявление. Я уже говорила тому офицеру. Я настаиваю, чтобы меня отправили обратно в Англию, для встречи с кем-нибудь из английской службы безопасности. Там я сделаю полное заявление.

– Зачем? – спросил я. – Зачем вы так рветесь обратно в Англию? Вы русский агент, и мы оба это знаем. Какая разница, где вам предъявят обвинение?

– Я поступила глупо, – сказала она. – Теперь это понимаю.

– Вы это поняли до или после вашего задержания?

Она раздвинула губы в принужденной улыбке.

– Это был просто шок.

Она положила руки на стол. Они были белыми, но уже с теми коричневыми пятнами, которые появляются с возрастом. И там были пятна от никотина и от чернил на указательном и большом пальцах.

– Я не могу оправиться от шока. Представьте себе мое положение – сидеть здесь и смотреть, как люди из службы безопасности роются в моих вещах. У меня было достаточно времени, чтобы понять, как глупо я поступила. Я люблю Англию. Мой отец так меня воспитал, что я полюбила все английское.

Несмотря на это заявление, вскоре перешла на немецкий. Она не была ни немкой, ни англичанкой. Я понял, что у нее не было настоящих корней, и почувствовал что-то общее со мной.

Я сказал:

– А тот человек?

Она взглянула на меня и нахмурилась. Она ожидала поощрения, моей улыбки в ответ на ее улыбку или хотя бы намека на то, что ничего плохого с ней не случится.

– Человек… тот самый, который заставил вас совершить эту глупость?

Она уловила оттенок презрения в моем голосе.

– Нет, – сказала она. – Я сделала все это по своему разумению. Я вступила в партию пятнадцать лет назад. После смерти мужа я искала для себя какое-то дело. И стала активным членом союза учителей. И в один прекрасный день я решила идти до конца.

– А что это значит – идти до конца, миссис Миллер?

– Фамилия моего отца Мюллер. Я это говорю вам сама, потому что вы все равно узнаете. Гуго Мюллер. Он изменил фамилию на Миллер, когда принимал гражданство в Англии. Он очень хотел, чтобы мы все стали англичанами.

Она снова положила руки на стол и, когда говорила, не отрываясь смотрела на них. Было похоже, будто обвиняет свои руки в том, что они совершали поступки, которые она сама бы не одобрила.

– Мне поручали собирать посылки, смотреть за вещами и все такое. Потом я стала проводить встречи в моей лондонской квартире. Люди приходили поздней ночью – русские, чехи и другие, как правило, они не говорили ни по-английски, ни по-немецки. Иногда моряки, судя по их одежде. Мне всегда казалось, что они чертовски голодны. Как-то раз пришел мужчина, одетый как священник. Он говорил по-польски, но я усилием воли заставила себя его как-то понимать. Утром приходил человек и уводил их.

Она вздохнула и подняла на меня глаза, чтобы посмотреть, как я реагирую на ее признания.

– У меня была запасная спальня, – добавила она, как будто условия, в которых жили у нее эти люди, были для меня важнее, чем ее работа на КГБ.

Она снова замолчала, глядя на свои руки.

– Это все были дезертиры, – сказал я, чтобы побудить ее к дальнейшим высказываниям.

– Я не знаю, кто это был. Потом мне в почтовый ящик клали конверт с несколькими фунтами, но я делала все это не ради денег.

– А почему же вы делали это?

– Я принадлежала к марксистам и делала это ради идеи.

– А теперь?

– Они дурачили меня, – ответила она. – Заставляли меня делать эту грязную работу. Разве они заботились о том, что будет со мной, когда меня схватят? И где они теперь? Что же мне теперь делать?

Это звучало как жалоба женщины, оставленной любовником, а не как покаянная речь арестованного агента.

– Мне кажется, вам нравится роль мученицы, – сказал я. – Вот так работает эта система.

– Я дам вам имена и адреса. Я расскажу вам все, что знаю. – Она наклонилась ко мне. – Все это появится в газетах?

– А это имеет значение?

– Моя замужняя дочь живет в Канаде. Она вышла замуж за испанского юношу, с которым встретилась в отпуске. Они попросили канадское гражданство, но бумаги еще не пришли. Ужасно, если из-за меня разрушится их жизнь, они так счастливы вместе.

– А то, что вы давали приют для ваших русских друзей, когда все это кончилось?

Она пронзительно взглянула на меня, как бы удивившись, откуда я знаю о том, что все это кончилось.

– Не смешивайте два понятия, – продолжал я. – Давать временный приют – это была только предварительная задача, чтобы проверить, насколько вы надежны.

Она согласно кивнула.

– Два года назад, – сказала она тихо. – Возможно, два с половиной года.

– Ну и?..

– Я на неделю приехала в Берлин. Они платили за меня. Я поехала в Восточную Германию и провела неделю в тренировочном Центре. Все остальные курсанты были немцы, но вы уже знаете, что я говорю по-немецки хорошо. Мой отец всегда настаивал, чтобы я поддерживала свой немецкий когда возможно.

– Неделя в Потсдаме?

– В окрестностях Потсдама.

– Не пропустите что-то важное, миссис Миллер, – сказал я.

– Не пропущу, – ответила она нервно. – Я была там десять дней, изучала коротковолновые радиоустановки и все такое. Вы, наверное, знаете эти вещи.

– Да, я знаю эти вещи. Это тренировочный Центр для шпионов.

– Да, – прошептала она.

– И вы не собираетесь сказать мне, будто не понимали, что, вернувшись оттуда, стали подготовленным русским шпионом, миссис Миллер?

Она взглянула на меня.

– Я же говорила вам, что была убежденной марксисткой. И была вполне готова стать их шпионом. Я делала это ради всех угнетенных и голодных людей мира. Мне кажется, я и сейчас марксист-ленинец.

– Ну, тогда вы – неизлечимый романтик.

– Я делала то, что мне не нравится, и я, конечно, это понимала. Англия была добра ко мне. Но половина мира страдает от голода, и марксизм – единственный выход.

– Не учите меня, миссис Миллер, – сказал я. – Мне хватает этого в моем офисе.

Я поднялся, чтобы расстегнуть пальто и достать сигареты.

– Хотите сигарету? – спросил я.

Она сделала вид, что меня не слышит.

– Я все пытаюсь бросить курить, – сказал я, – но ношу сигареты с собой.

Она не отвечала. Наверное, была целиком поглощена мыслью, что же будет с нею дальше. Я подошел к окну и выглянул наружу. Было слишком темно, чтобы видеть что-либо, кроме ненатуральной берлинской зари, создаваемой бело-голубыми огнями «мертвой полосы» с восточной стороны Стены. Я знаю эту улицу достаточно хорошо, я проходил этими кварталами тысячи раз. Когда в 1961 году вдоль извилистого Ландвер-канала была построена Стена, здесь пролегал кратчайший путь от неоновых огней Курфюрстердамм до залитого светом прожекторов контрольного пункта «Чарли».

– Меня посадят в тюрьму? – спросила она.

Я не обернулся к ней. Застегнул пальто, довольный уже тем, что не поддался искушению закурить. Из кармана я достал миниатюрный магнитофон «Перлкордер». Он был из яркого серебристого металла. Я не сделал ни малейшей попытки его скрыть. Наоборот, я хотел, чтобы она его видела.

– Так меня посадят в тюрьму? – снова спросила она.

– Не знаю, – ответил я. – Но надеюсь, что посадят.

Потребовалось не более сорока минут, чтобы получить это ее признание. Вернер ждал меня в соседней комнате. Там не было отопления. Он сидел на кухонном стуле. Меховой воротник его пальто был поднят и почти касался полей шляпы.

– Хорошие сведения? – спросил он.

– Ты похож на гробовщика, Вернер, – сказал я. – На преуспевающего гробовщика, который поджидает выгодного клиента.

– Я почти сплю, – ответил он. – Я больше не выдерживаю этих бесконечных ночей. Если ты собираешься еще поработать и перепечатать все это, я лучше пойду домой.

Это все было из-за выпивки. Алкогольное возбуждение не бывает продолжительным у Вернера. Сейчас он находился в депрессии, ритм обмена веществ стал медленным, и поэтому Вернер не мог вести машину.

– Я поведу, – предложил я. – И отстукаю отчет на твоей пишущей машинке.

– Конечно, – ответил Вернер.

Я остался в его квартире в Дэлеме. Пребывая в меланхолическом настроении, он предвидел реакцию своей жены на наше появление в эти ранние утренние часы. Пишущая машинка Вернера громко тарахтела, и он знал, что мне надо закончить работу прежде, чем я лягу спать.

– Много там писать? – спросил он.

– Не очень много, но интересно, Вернер. Она дала такую информацию, что в лондонском Центре кое-кому придется поломать голову и подумать.

– Например?

– Прочтешь утром, Вернер. Поговорим об этом за завтраком.

Было прекрасное берлинское утро. Небо голубело, несмотря на все эти восточногерманские электростанции, которые сжигали бурый уголь и создавали смог, висящий над городом почти круглый год. Сегодня дым от бурого угля относило куда-то в сторону, и птички щебетали, весело отмечая это событие. В комнате сердито жужжала большая оса, оставшаяся от лета.

Квартира Вернера в Дэлеме была для меня вторым домом. Я освоил ее еще с тех пор, когда она была постоянным местом встреч множества шумных друзей Вернера. В те времена здесь стояла старая мебель, и Вернер наигрывал джазовые мелодии на пианино, все в разводах от следов погашенных сигарет, а его прекрасно выполненные модели самолетов свисали с потолка, который был единственным местом, где на них не могли сесть.

Теперь все было по-другому. Старые вещи повыкидывала его очень молодая жена Зена. Квартира была теперь устроена по ее вкусу: дорогая современная мебель, паласы на полу и ковер на стене – авторская работа с вытканным на нем именем художника. Единственной вещью, оставшейся с прежних времен, была продавленная софа, превращенная в постель, на которой я спал.

Теперь мы втроем сидели в «комнате для завтрака», отделенной перегородкой от «кухни». Это было сделано на манер стойки для ленча, а Зена выполняла роль бармена. Отсюда открывался вид на город, и мы были достаточно высоко, чтобы любоваться освещенными солнцем деревьями Грюневальда на расстоянии одного или двух кварталов отсюда. Зена давила сок из апельсинов в электрической соковыжималке, кофе в автоматической кофеварке булькал, распространяя приятный аромат по всей квартире.

Мы говорили о женитьбе. Я сказал:

– Вся трагедия женитьбы состоит в том, что женщины думают, будто мужчины после женитьбы изменятся, а мужчины думают, будто их жены никогда не изменятся. И обе стороны бывают горько разочарованы.

– Что за вздор, – сказала Зена, наливая сок в три стакана. – Мужчины действительно меняются.

Она наклонилась, чтобы лучше видеть в стаканах, сколько кому налито, и быть уверенной, что всем досталось точно поровну. Это было ее прусской семейной традицией, которой она очень гордилась, хотя никогда не видела свою родную землю. Потому что пруссаки считали себя не только совестью мира, но и его абсолютными судьями.

– Не поддерживай его, Зена, дорогая, – сказал Вернер. – Бернард использует это утверждение Оскара Уайльда, чтобы досаждать женам своих друзей.

Зена не последовала этому совету. Она любила спорить со мной.

– Мужчины меняются. Именно они уходят из дома и разрушают семью. И все потому, что меняются.

– А сок хорош, – сказал я, отпивая из стакана.

– Мужчины должны работать. Они стремятся сделать карьеру в своем бизнесе и надеются выйти на более высокий социальный уровень. Но тогда они начинают чувствовать, что жена им уже не пара, и искать другую, которой известны манеры и способы общения того класса, куда они хотят попасть.

– Ты права, – заметил я. – Мне тоже кажется, что мужчины никогда не меняются именно так, как хотели бы этого женщины.

Зена улыбнулась. Она-то знала, что я имею в виду, когда так говорю, потому что сама сумела превратить Вернера из беспечного и даже богемного человека в преданного и послушного мужа. Это Зена заставила его бросить курить и соблюдать диету, в результате которой существенно сократился объем его талии. Это она решала, какую одежду он должен покупать – от плавок до смокинга. В этом отношении Зена рассматривала меня как своего оппонента. Я оказывал дурное влияние и мог разрушить ее хорошую работу, что она и стремилась всегда предотвратить.

Зена забралась на высокий стул. Она была так хорошо сложена, что только тогда, когда делала подобные вещи, то есть оказывалась выше других, можно было заметить, какая она маленькая. У нее были длинные темные волосы, и в это утро она собрала их сбоку в конский хвост, достававший до плеча. Она была одета в красное хлопчатобумажное кимоно с широким черным поясом. Зена не преминула хорошо выспаться этой ночью, и ее глаза были яркими и ясными, она даже нашла время для легкого макияжа. Но она и не нуждалась в косметике, ей было всего двадцать два года, и красота ее была бесспорна, а макияж, как у всех, служил просто средством, которое упрощало общение с миром.

Кофе был очень темным и крепким. Она любила именно такой, а мне он показался чересчур крепким, и я добавил добрую порцию молока. Зажужжал зуммер печи, и Зена поднялась, чтобы достать теплые булочки. Она положила их в корзиночку с красной салфеткой.

– Хлебцы, – сказала она. Зена родилась и выросла в Берлине, но никогда не называла эти хлебцы иначе, как это делают берлинцы. Она не хотела походить на них и всегда держалась особняком.

– Можно немного масла? – сказал я, беря булочку.

– Мы не едим масла, – сказала Зена. – Да и тебе оно вредно.

– Дай Берни немного этого нового маргарина, – попросил Вернер.

– Ты должен сбросить вес, – посоветовала Зена. – На твоем месте я не ела бы даже хлеба.

– Есть много вещей, которые ты бы не делала, оказавшись на моем месте, – сказал я. Оса уселась на мои волосы, и я ее согнал.

Зена решила выгнать осу и сделала несколько бесполезных хлопков свернутой в трубку газетой. Затем подошла к холодильнику и с нескрываемой иронией передала мне пластиковую упаковку с маргарином.

– Благодарю, – сказал я. – Мне надо успеть на утренний рейс. Вот только побреюсь и сразу же уберусь отсюда.

– Не спеши, – сказал Вернер, стараясь смягчить наш разговор. Он-то, конечно, побрился, Зена не пустила бы его за стол, если бы он заявился в «комнату для завтрака» небритым. – Тебе пришлось всю ночь печатать на машинке. Мне следовало бы встать и помочь тебе.

– В этом не было необходимости. Перевод я сделаю в Лондоне. Я благодарен тебе и Зене за приют и вчерашний кофе, а особенно за сегодняшний роскошный завтрак.

Кажется, я немного перегнул с благодарностью. У меня всегда так получается, когда я нервничаю, а Зена была большим мастером портить мне нервы.

– Я чертовски устал, – сказал Вернер.

Зена стрельнула в меня глазами, но обратилась к Вернеру:

– Ты пришел пьяный, а мне-то казалось, что вы намеревались работать прошлой ночью.

– Мы и работали, – сказал Вернер.

– Мы не так уж много выпили, Зена. – Я попытался его защитить.

– Вернер пьянеет от одного запаха фартука барменши, – заявила Зена.

Вернер открыл было рот, чтобы отразить удар. Но вовремя понял, что сможет это сделать, только признав, что крепко выпил. Поэтому он отпил кофе и сказал мне:

– Я видел ее раньше.

– Эту женщину?

– Как она назвалась? – спросил Вернер.

– Она назвалась Миллер, но одно время она была замужем за человеком по фамилии Джонсон. Ты видел ее здесь? Она сказала, что живет в Англии.

– Она побывала в школе в Потсдаме, – сказал Вернер. Он усмехнулся, увидев мое удивление. – Я прочел твой доклад, когда встал утром. Ты ведь не возражаешь, верно?

– Конечно нет. Я даже хотел, чтобы ты его прочитал. Возможно, нам еще придется этим заниматься.

– Это как-то связано с Эрихом Штиннесом? – спросила Зена, отгоняя осу.

– Да, это его информация, – ответил я.

Она кивнула и налила себе еще кофе. Было трудно поверить, что совсем недавно у них с Эрихом Штиннесом была любовь. Было трудно поверить, что она рисковала своей жизнью, защищая его, и поэтому до сих пор ходит к физиотерапевту, залечивая последствия травм, которые получила в той схватке.

Но Зена молода и романтична. По этим двум причинам ее привязанности непродолжительны. И по этим же двум причинам она была влюблена не в него, а в свою мечту о любви.

Вернер, казалось, не заметил упоминания имени Эриха Штиннеса. Он любил говорить «homi soit qui mal у pence» – плохо тому, кто плохо думает, – и был слишком великодушным и воспитанным, чтобы думать о ком-нибудь плохо. Так, что даже если зло очевидно, Вернер всегда готов простить. Из-за скандальных любовных дел Зены с Фрэнком Харрингтоном, резидентом берлинского отдела, я больше злился на нее, чем Вернер.

Кое-кто говорил, что Вернер просто мазохист, которому доставляет извращенное удовольствие быть в курсе, что его жена отправилась к Фрэнку. Но я-то знал Вернера слишком хорошо, чтобы углубляться в дебри психологии. Вернер был твердый парень, и он играл по своим собственным правилам. Может быть, некоторые из них были слишком гибкими, но в Божьей помощи нуждался бы каждый, кто переступал черту, проведенную Вернером. Вернер был человеком Ветхого Завета, и его гнев и месть были бы ужасны. Я это знал, и Вернер догадывался, что я знаю. И это так нас сближало, что даже маленькая хорошенькая Зена не могла встать между нами.

– Я видел где-то эту Миллер, – сказал Вернер. – Я никогда не забываю лиц.

Он посмотрел на осу. Она сонно и медленно ползла вверх по стене. Вернер потянулся за газетой Зены, но оса, почуяв опасность, улетела.

Зена все еще думала об Эрихе Штиннесе.

– Мы сделали всю эту работу, – сказала она с горечью. – Вернеру досталась вся честь, а Эрих Штиннес получил все деньги.

Зена имела в виду Штиннеса, майора КГБ, которого они завербовали, и Штиннес получил при этом солидную сумму наличными. Она потянулась к кувшинчику и пролила немножко кофе на горячую подставку кофеварки. При этом раздался шипящий звук. Она налила себе кофе и поставила горячий кувшинчик на кафель, которым была сверху облицована стойка. Из-за смены температуры кувшинчик лопнул, раздался звук, похожий на пистолетный выстрел, и горячий кофе потек по стойке. Мы проворно вскочили, чтобы не обвариться.

Зена схватила несколько бумажных полотенец, встала за стойку и уложила полотенца так, чтобы кофе не стекал на покрытый плиткой пол.

– Я стукнула им о кафель слишком сильно, – сказала она, когда все было приведено в порядок.

– Я так и подумал, Зена, – ответил я.

– Кувшинчик уже был с трещиной, – добавил Вернер.

Потом он взял свернутую газету и убил осу.

Глава 2

В восемь часов вечера того же дня я представил отчет своему непосредственному начальнику, управляющему германским отделом Дики Крайеру. К отчету я приложил полный перевод, так как знал, что Дики хорошо знает лишь свой родной язык.

– Примите мои поздравления, – сказал он. – И по поводу товарища Штиннеса тоже. – Он потряс листками моего наспех написанного отчета, словно что-то могло из них выпасть. Он уже прослушал мою пленку и устный отчет о поездке в Берлин, поэтому было маловероятно, что он изучил эти листки достаточно тщательно, тем более что по времени это совпало с его обедом.

– Никто в Бонне нас не поблагодарит, – предупредил я его.

– Они получат все доказательства, которые им понадобятся, – ответил он, фыркнув при этом.

– Час назад я говорил с Берлином по телефону, – сказал я. – Он нажал на все кнопки, на какие только мог.

– А что сказал его босс?

– Он проводит рожденственские каникулы в Египте. Его не могут отыскать.

– Какой чувствительный человек! – проговорил Дики с восхищением, одновременно и искренним и наигранным. – А он сам был информирован о назревающем аресте его секретаря?

– Информирован, но не нами. В Федеральном ведомстве защиты конституции это нормальная процедура.

– Вы звонили в Бонн этим вечером? Как они оценивают шансы получить от него сведения?

– Нам лучше оставаться в стороне, Дики.

Дики посмотрел на меня, обдумывая мой ответ, а потом решил, что я прав, и попробовал подойти к этой проблеме с другой стороны.

– А вы видели Штиннеса после того, как его передали в лондонский Центр расследований?

– Я придерживаюсь такой линии поведения, чтобы держаться от него как можно дальше.

– Ну хорошо, – сказал Дики, улыбаясь, чтобы подбодрить меня, впавшего в паранойю. – Вам никто не говорил, что вас в чем-то подозревают?

Он встал из-за стола розового дерева, который заменил ему письменный стол, и предложил мне раскладной пластиковый прозрачный стул.

– Ведь это моя жена изменила нашему делу.

Я сел. Дики располагал стулья для посетителей на некотором расстоянии – якобы для того, чтобы всем было попросторней. На самом деле это делалось, чтобы показать, насколько ему необходимо использовать комнату для совещаний в конце коридора. Он любил проводить совещания в этой комнате. Здесь он чувствовал себя важным человеком, и это также означало, что его имя будет указано маленькими пластиковыми буквами на доске напротив лифта.

Его складные стулья были самыми неудобными во всем здании, но Дики это не беспокоило, так как он сам никогда на них не садился. Впрочем, мне вообще не хотелось сидеть и болтать с ним. Мне еще надо было кое-что выяснить, прежде чем я смогу уйти домой.

– Это старая история, – сказал Дики, проведя худой рукой по кудрявым волосам и успев бросить незаметно взгляд на ручные часы с черным циферблатом – из тех, которые могут работать глубоко под водой.

Мне всегда казалось, что сам Дики чувствовал бы себя куда удобнее, если бы он был коротко пострижен и аккуратно причесан и носил бы темные костюмы, белые сорочки и традиционные школьные галстуки, как и подобает лицам из старшего руководства. Но он упорствовал и единственный среди всех нас носил одежду из выцветших хлопчатобумажных тканей, ковбойские сапоги, цветные шейные платки и куртки из черной кожи, потому что считал, что это помогает ему выглядеть вундеркиндом. Но, может быть, я все это неправильно понимаю. Может быть, Дики смог бы, нося такую одежду, стать видной фигурой в каком-нибудь рекламном агентстве.

Он застегнул и снова расстегнул застежку «молнию» куртки и сказал:

– Вы у нас просто герой. Вы единственный смогли добыть для нас этого Штиннеса, когда все здесь говорили, что это невозможно.

– Значит, они так говорили? Я хотел бы побольше знать об этом. Я слышал, что многие говорили, будто я делал все, чтобы не доставить его сюда. Будто я боялся, что сведения, которыми он располагает, бросят на меня тень.

– Ну, теперь каждый, кто распространял такие слухи, выглядит круглым дураком.

– Но я еще не совсем чист по этому делу. Вы знаете это, и я знаю это, поэтому давайте прекратим всю эту трепотню.

Он воздел руки, как бы защищаясь от удара.

– Вы не совсем чисты на бумаге, – сказал Дики. – На бумаге… И знаете почему?

– Нет, я не знаю почему. Скажите мне.

Дики вздохнул.

– По простой, но вполне понятной причине. Департамент хочет иметь повод для того, чтобы задержать его в Центре допросов и как следует выпотрошить. Если мы не будем проверять свой штат, нам придется передать Штиннеса в военную разведку, в Пятый отдел. Поэтому департамент еще не почистил вас. Это необходимость департамента, Бернард, не думайте ничего плохого.

– А кто занимается допросом Штиннеса? – спросил я.

– Не смотрите на меня так, старый дружище. Штиннес – крепкий орешек. Я бы не хотел принимать в этом участие. Брет тоже… Никто из нас, с верхнего этажа, не хочет связываться с этим.

– Но все может измениться, – сказал я. – Если Штиннес сдаст нам парочку ценных людей, некоторые увидят в процессе работы с ним дорогу к славе и удаче.

– Я так не думаю, – ответил Дики. – Те первые шаги, которые вы сделали в Берлине, только начало… Несколько быстрых налетов, пока Москва не всполошилась по поводу своей сети. Когда пыль уляжется, следователи пропустят Штиннеса через наши дела… ведь так?

– Через все дела? Вы имеете в виду, что они будут копаться во всех наших прошлых операциях?

– Не во всех. Я не думаю, что они вернутся к вопросу о том, как Кристофер Марлоу узнал о выходе в море испанской армады. – Дики позволил себе улыбнуться собственной шутке. – Но, очевидно, департамент захочет выяснить, насколько хороши наши предположения. Они сыграют все игры снова, но на этот раз будут знать, какие из них имели счастливый конец.

– И вы будете тоже этим заниматься?

– Они не станут советоваться со мной. Я – только руководитель германского отдела. Я – не начальник департамента. Я даже не политический комитет.

– Разрешить Штиннесу доступ к архивам департамента означало бы большое доверие к нему.

– Вы же знаете, чего хочет наш начальник. Тут приходил позавчера его заместитель, это был один из его редких визитов к нам. Так он в восхищении от прогресса в работе со Штиннесом.

– Но если Штиннес резидент…

– Ага, если Штиннес резидент… – Дики совсем утонул в своем кресле и положил ноги на стол. За окнами была темная ночь, и оконные стекла, как черное дерево, отражали превосходную обстановку комнаты. Была включена только антикварная лампа на столе, и она отбрасывала свет туда, где рядом лежали отчет и перевод. Дики почти скрылся в темноте, только луч света блестел на медной пряжке его ремня и на золотом медальоне в расстегнутом вороте его рубашки.

– Идея, что Штиннес – резидент, не находит поддержки. Ведь он только что выдал нам трех хорошо законспирированных агентов КГБ.

Прежде чем громко крикнуть «Кофе!», Дики посмотрел на часы. Крик был достаточно громким, чтобы секретарша могла услышать его в соседней комнате. Когда Дики задерживался допоздна, его секретарша тоже задерживалась. У него не вызывал доверия кофе, который варил дежурный в буфете.

– А будет ли говорить тот, кого вы арестовали в Берлине? Он целый год крутился около боннского министра обороны, как я понял из дела.

– Я его не арестовывал, мы оставили это немцам. Конечно, он заговорит, если его хорошенько прижмут. У них есть доказательства, и благодаря Фолькману они задержали женщину, которая пришла, чтобы забрать документы из машины.

– Я надеюсь, что вы внесли все это в свой доклад. А вы теперь официальный секретарь клуба болельщиков Вернера Фолькмана? Или вы делаете то же самое для всех своих старых школьных товарищей?

– Он очень хорошо знает свое дело.

– Мы согласны с этим, только не говорите мне, что никто, кроме Фолькмана, не смог бы арестовать эту женщину. Слежка за машиной – стандартная процедура. Бог мой, Бернард, любой стажер-полицейский сделает то же самое как само собой разумеющееся.

– Эта похвала была бы для него очень полезной.

– Ну нет, от меня он не получит никаких похвал. Вы думаете, что если он ваш ближайший друг, то вы можете требовать от меня для него похвал и привилегий.

– Но вам же это ничего не будет стоить!

– Как это «ничего не будет стоить», – с сарказмом повторил он мои слова. – Что-то я скажу о нем, но не раньше, чем он сделает еще что-нибудь выдающееся. Если кто-то спросит меня, за что я его похвалил, это может мне кое-чего стоить. Это будет стоить мне потери авторитета, а может быть, и карьеры.

– Ну ладно, Дики, – согласился я.

Карьеры? Дики на два года моложе меня, однако он продвигался по службе уже несколько раз и вполне превысил свою компетенцию. Какое продвижение он имеет в виду на этот раз? Ведь он только что отбил попытку Брета Ранселера занять место руководителя германского отдела. Мне казалось, он должен быть доволен своей судьбой.

– А что вы думаете предпринять с этой англичанкой? – Он постучал пальцами по наспех сделанному переводу ее заявления. – Похоже на то, что вы заставили ее заговорить.

– Я не мог ее остановить, – сказал я.

– Даже так? Я не хотел бы сегодня ночью снова просматривать эти бумаги. Есть что-нибудь важное?

– Есть некоторые непоследовательности, с которыми надо бы повозиться.

– Например?

– Она работала в Лондоне и подбирала материал для срочных коротковолновых передач на Москву.

– Это может оказаться чертовски важным, – сказал Дики.

Он сразу это понял, но не захотел просмотреть материалы, которые я был готов ему принести, и сказал:

– Это все очень важно. Верно? Я думаю, что они поддерживали связь не только через радиостанцию в посольстве. Значит, у них был источник, который они держали в очень-очень большом секрете.

– Возможно, материалы Фионы, – сказал я.

– Я удивлен, что это подметили вы, – сказал Дики. – Может быть, ваша жена имела отношение к утечке информации из наших оперативных дел.

Он любил повернуть нож в ране, возлагая на меня личную ответственность за все, что сделала Фиона, и говорил, что это не был единичный случай.

– Но данные продолжают уходить.

Дики нахмурился.

– Откуда вам это известно?

– Данные продолжают поступать. Материал высшей степени важности. И уже после того, как Фиона лишилась к нему доступа.

– Материал, который передавала эта женщина, не весь был из того же источника, – заметил Дики. – Я запомнил, что она об этом сказала, когда вы прогоняли для меня запись.

Он взял перевод и попытался найти нужное место среди множества междометий и неопределенных высказываний, которых всегда так много в подобного рода материалах. Потом положил листки обратно на стол.

– Ну, хорошо, я помню, что мы установили два кодовых имени: «Джейк» и «Железная пята». Какое из них вас больше беспокоит?

– Мы должны разобраться во всем! – сказал я. – Мне не нравятся такие незавершенные дела. Если судить по некоторым датам, то Фиона и есть «Железная пята». Кто же тогда, черт побери, этот «Джейк»?

– Материалы Фионы – наша головная боль. Кто там еще есть у Москвы – задача Пятого отдела. И вы это прекрасно знаете, Бернард. Не наша работа – перерывать все сверху донизу в поисках русского шпиона.

– Я думаю, мы должны сопоставить заявление этой женщины с тем, что знает Штиннес.

– Штиннес мне не нужен, я вам уже сказал.

– А мне кажется, он может нам пригодиться. Просто сумасшествие, что мы не можем начать работать с ним без разрешения Центра донесений.

– Я хочу вам кое-что сообщить, Бернард, – сказал Дики, откинувшись удобно на кожаную спинку и принимая вид оксфордского профессора, разъясняющего прилежному мальчику закон всемирного тяготения. – Когда в лондонском Центре донесений кончат работать с этим Штиннесом, здесь, на верхнем этаже, полетят многие головы. Ведь вам известны фундаментальные принципы работы департамента за последние пять лет. Теперь мы должны тщательно проверить каждое решение, принятое в то время, когда этот Штиннес проворачивал свои дела в Берлине. Каждое решение, принятое высшим руководством, будет рассматриваться под микроскопом. Это может плохо кончиться, и люди, принимавшие плохие решения, могут поплатиться головой.

Дики улыбнулся. Он мог позволить себе улыбаться, потому что ни разу не принял ни одного решения. Когда наступала необходимость принять решение, у Дики начинается головная боль и он уезжает домой.

– И вы полагаете, что тот, кто будет заниматься делом Штиннеса, рискнет стать непопулярным?

– Охота за ведьмами не приносит политического капитала, – ответил Дики.

Я считал, что «охота за ведьмами» – просто неудачный термин, означающий освобождение от некомпетентных людей, но оказалось, что многие поддерживают такую терминологию Дики.

– И это не только мое мнение, – добавил он. – Никто не хочет брать Штиннеса. И я не хотел бы, чтобы вы говорили, будто ответственность за него должны нести мы.

Секретарша Дики принесла кофе.

Это была тихая маленькая вдова, она так печатала на машинке, что каждый лист был испещрен белыми пятнами корректировок. Одно время у Дики была в секретаршах двадцатипятилетняя разведенная стройная женщина, но Дафни, жена Дики, заставила его с ней расстаться. Сейчас Дики распускал слух, будто он уволил эту секретаршу по своей инициативе – за то, что она недостаточно хорошо кипятила воду для кофе.

– Звонила ваша жена. Она хотела узнать, когда вас ждать к обеду.

– И что вы ответили? – спросил Дики.

Бедная женщина забеспокоилась, правильно ли она передала информацию.

– Я сказала, что у вас совещание и сама позвоню ей потом.

– Скажите моей жене, чтобы не ожидала меня к обеду. Я где-нибудь перекушу.

– Если вам надо уйти, Дики… – проговорил я, поднимаясь со стула.

– Садитесь, Бернард. Мы не можем позволить себе не выпить такой приличный кофе. Я скоро буду дома. Дафни знает, какая у меня работа – восемнадцать часов в день.

Это была не тихая жалоба, а возвещение всему миру или по меньшей мере мне и секретарше, которая отправилась передать это сообщение Дафни.

Я кивнул, но не мог отделаться от впечатления, что Дики намерен нанести визит совсем другой леди. Я подметил блеск в его глазах, подпрыгивающую походку и вовсе непривычное желание остаться подольше в своем офисе.

Дики вскочил с кресла и засуетился вокруг антикварного подноса, который его секретарша осторожно поставила на боковой столик. Он ополоснул чашечки работы Споуда кипятком, чтобы их согреть, и налил в каждую до половины черного кофе. Кофе был предметом особой заботы Дики. Дважды в неделю он посылал одного из водителей к Хиггинсу на Саутмолтон-стрит за пакетом свежеподжаренных зерен и позволял молоть их только перед самой заваркой.

– Отлично, – сказал он, отхлебнув кофе с видом знатока, который выносит окончательное суждение. И продолжал: – Не лучше ли было бы держаться подальше от Штиннеса, Бернард? Он теперь не принадлежит нам, не так ли? – Дики улыбнулся.

Это был прямой приказ, я отлично знал стиль Дики.

– Можно мне немного молока или сливок или чего-нибудь в этом роде? – спросил я. – Такой крепкий кофе, какой делаете вы, не даст мне заснуть всю ночь.

Ему всегда приносили на подносе вместе с кофе варенье и сахар, хотя он никогда их не употреблял. Он как-то вспомнил, что у него в полку, на офицерском столе, всегда стояли сливки, но пользоваться ими считалось дурным тоном. Я все-таки сомневался, что в армии много таких людей, как Дики. Это было бы ужасно.

Он передал мне сливки.

– Стареете, Бернард. Вы когда-нибудь бегали трусцой? А я пробегаю три мили каждое утро – летом, зимой, в Рождество… Каждое утро без всяких пропусков.

– И это приносит вам пользу? – спросил я, наблюдая, как он наливает мне сливки из серебряного молочника в виде коровы.

– Еще какую, Бернард. Я сейчас в лучшей форме, чем когда мне было двадцать пять. Клянусь вам.

– А в какой форме вы были, когда вам было двадцать пять?

– В чертовски отличной. – Он поставил молочник и провел пальцами по украшенному медными бляхами кожаному поясу, который поддерживал джинсы. Он втянул живот, чтобы продемонстрировать свою стройную фигуру, и ударил себя по животу ладонью. Но и без того отсутствие жира было уже впечатляющим. Особенно если учесть бесчисленные и продолжительные ленчи, которые он давал, превышая подотчетные суммы.

– Но не в такой, как сейчас, – настаивал я.

– Я никогда не был таким жирным и дряблым, как вы, Бернард. Я не задыхался, поднявшись на один лестничный марш.

– Я думал, что Брет Ранселер возьмет на себя допросы Штиннеса.

– Допросы, – неожиданно поддержал тему Дики. – Как я ненавижу это слово. Можно сколько угодно раз кратко отвечать на вопросы, но быть допрошенным – это совсем другое.

– Я думал, что Брет вцепится в это дело. Ведь он сидит без работы с тех пор, как появился Штиннес.

Дики сдавленно хихикнул и потер руки.

– Без работы с того момента, когда попытался занять мое место и у него ничего не вышло. Вы это имеете в виду?

– Он хотел заполучить ваше место? – невинно спросил я, хотя Дики шаг за шагом рассказывал мне о действиях своего соперника и своих контрмерах.

– Боже мой, Бернард, вы же знаете, как он добивался этого. Я говорил вам обо всем этом.

– А чего же он теперь хочет?

– Занять место Фрэнка в Берлине, когда тот уйдет.

Должность Фрэнка Харрингтона в берлинском отделении давно меня привлекала, но это означало иметь тесные контакты с Дики и, может быть, время от времени получать от него приказы, хотя они всегда излагаются в мягкой форме и подписываются в управлении в Лондоне. Это совсем не та должность, о которой мог бы мечтать властолюбивый Брет Ранселер.

– Берлин? Брет? А ему понравится эта работа?

– Ходят слухи, что Фрэнк в Берлине будет работать, пока не получит почетное звание, а потом уйдет.

– Неужели и Брет рассчитывает просидеть в Берлине до такого же звания, а потом уйти?

Это казалось невозможным. Брет вращался в шикарном обществе – в престижном Первом районе лондонского Саут-Веста. Трудно было представить его потеющим в Берлине.

– А почему бы нет? – сказал Дики, который приходил в возбужденное состояние каждый раз, когда разговор заходил о благородстве.

– Почему бы нет? – повторил я. – Во-первых, он не знает языка.

– Ну ладно, Бернард! – вскипел Дики, чье знание немецкого было таким же, как и у Брета. – Он будет руководить спектаклем, и ему не потребуется выдавать себя за каменщика из Пренцлауер-Берг.

Дики прозрачно намекнул на меня. Это я, Бернард Сэмсон, провел свою юность, выдавая себя за скромного труженика, чтобы изучить восточногерманские диалекты.

– Но задача совсем не в том, чтобы закатывать шикарные приемы в этом большом доме в Грюневальде, – сказал я. – Тот, кто будет работать в Берлине, должен знать там каждую улицу и аллею. Он также должен знать всех мошенников и жуликов, которые приходят с предложением купить информацию.

– Вот вы как заговорили, – сказал Дики, наливая себе еще кофе. Он поднял кофейник. – Хотите еще? – И когда я отрицательно покачал головой, продолжил: – А все потому, что вы мечтаете об этом месте… Не возражайте, вы же знаете, что это правда. Вы всегда стремились в Берлин. Но времена изменились, Бернард. Время неразберихи кончилось. Все это было приемлемо во времена вашего отца, когда мы там были де-факто оккупационной властью. Но теперь немцы должны рассматриваться как равноправные партнеры. Поэтому для работы в Берлине требуется такой обтекаемый человек, как Брет. Такой, чтобы очаровывать людей и терпеливо их убеждать.

– Могу я изменить свое мнение насчет кофе? – сказал я.

Я подозревал, что мнение Дики отражает настроение, преобладающее среди чиновников с верхнего этажа. И уж конечно, я не попал в тот короткий список мягких людей, которые могут решать вопросы при помощи терпеливого убеждения. Поэтому я могу распрощаться со своими шансами попасть в Берлин.

– Не горюйте уж очень сильно из-за этого, – сказал Дики, наливая кофе. – Боюсь, что это все болтовня. Но вы ведь и в самом деле не стоите в очереди за местом Фрэнка, верно?

Он улыбнулся своей идее.

– У Центрального фонда недостаточно денег, чтобы соблазнить меня вернуться в Берлин на какой-нибудь постоянной основе. Я провел там половину моей жизни. Но я заслужил свои лондонские деньги, и можно было бы использовать их для этого.

– Лондон для вас единственное место, – сказал Дики.

Но я вовсе не старался ввести его в заблуждение. Мое негодование было слишком сильным, а мои объяснения получились бы слишком пространными. Даже школьный учитель поступил бы лучше, потому что он умеет прятать свою злобу. Он бы просто холодно улыбнулся и сказал, что берлинские деньги негде взять и его это не беспокоит.

Я пробыл в своем офисе всего десять минут, когда услышал шаги Дики, удаляющиеся по коридору. Дики и я были единственными, кто работал в это позднее время, не считая ночных дежурных, и его шаги звучали ненатурально громко, как и все ночные звуки. А я всегда узнавал его шаги в ковбойских сапогах на высоких каблуках.

– Вы знаете, что сделали эти сучьи дети? – спросил он меня, стоя в дверях, подбоченясь и расставив ноги, как знаменитый Ятт Ирп, входящий в салун Томбстоуна.

Я знал, что, как только ушел, он звонил по телефону в Берлин. Всегда легче вмешиваться в работу других, чем работать самому.

– Отпустили его?

– Верно, – ответил он.

Моя точная догадка рассердила его больше, чем если бы я имел прямое отношение к такому повороту этого дела.

– А как вы узнали?

– Я и не знал. Но по тому, как вы стоите здесь, совсем нетрудно догадаться.

– Они выпустили его с час назад. Прямая команда из Бонна. Правительство не вынесет еще одного скандала – такой они взяли курс. Почему они позволяют политикам вмешиваться в нашу работу?

Я отметил для себя окончание фразы: «нашу работу».

– Но ведь кругом политика. Шпионаж – тоже почти политика. Уберите политику – и ненужным станет шпионаж и все, что вокруг него.

– Под тем, что вокруг, вы имеете в виду нас, я полагаю. Я так и знал, что вы найдете чертовски удачный ответ.

– Не мы управляем миром, Дики. Мы можем только отбирать факты и докладывать о них. А потом все передается политикам.

– Я тоже так думаю.

Он постепенно остывал от ярости. У него случались такие взрывы, но он быстро отходил, особенно когда ему было на ком разрядиться.

– Ваша секретарша ушла? – спросил я.

Он кивнул. Это объясняло многое. Обычно, если мир вел себя не столь разумно, чтобы полностью удовлетворять Дики, взрывы его гнева принимала на себя бедная секретарша.

– Я тоже пошел, – сказал он, взглянув на часы.

– У меня еще много работы, – сказал ему я.

Я поднялся из-за стола, положил бумаги в специальный шкаф и повернул кодовый замок. Дики все еще стоял у меня в офисе. Я посмотрел на него и вопросительно поднял брови.

– И еще эта проклятая баба, Миллер, – сказал Дики. – Она попыталась выйти из игры.

– Они отпустили и ее тоже?

– Нет, конечно нет. Но они разрешили ей принимать таблетки от бессонницы. Вы можете себе представить такую степень глупости? Она сказала, что это аспирин и ей необходимо его принимать из-за периодически наступающих болей. Они поверили. Но как только они оставили ее одну на пять минут, она проглотила половину пузырька.

– И?..

– Она теперь в клинике Штеглиц. Они промыли ей желудок, вроде бы она в порядке. Но я спрашиваю вас… Бог знает, когда теперь можно будет продолжить работу с ней.

– Что поделаешь, Дики.

Он все еще стоял в дверях, словно не решаясь уйти без слов утешения.

– И все это случилось сегодня вечером, как раз когда я собрался пойти пообедать, – сказал он с раздражением.

Я посмотрел на него и кивнул. У него явно назначено свидание. Он сжал губы, сердясь на себя за то, что выдал мне этот секрет.

– Это строго между нами, конечно.

– Мой рот закрыт накрепко, – уверил я его.

И руководитель германского отдела отправился туда, где у него назначен обед. И было очень грустно сознавать, что человек, стоящий на передней линии западной мировой разведывательной службы, не в состоянии скрыть даже свою личную тайну, связанную с супружеской неверностью.

Когда Дики Крайер удалился, я спустился вниз, в отдел, где хранились пленки, и взял со стенда бабину. Она была еще в обертке из бумаги и с пометками на ней курьера. Я заправил фильм в просмотровое устройство, погасил свет и уставился на экран.

Титры и комментарии шли на венгерском языке. Это был фильм о конференции сил безопасности, которая только что прошла в Будапеште. Там не было ничего уж такого секретного, этот фильм был сделан венгерской студией для распространения по агентствам новостей. Эта копия использовалась у нас для целей идентификации, там были современные портреты официальных лиц.

Конференция проходила в красивом старинном здании, которое стояло в ухоженном парке. Съемочная группа добросовестно сделала все, что от нее требовалось: сняла подъезжающие черные сверкающие автомобили, людей в штатском и в военной форме, поднимающихся по мраморной лестнице, и сделала неизбежные в таких случаях крупные планы сидящих за огромным столом и дружелюбно улыбающихся друг другу делегатов.

Я гнал пленку до тех пор, пока камера не стала снимать панораму стола. Она подошла к табличке с именем «ФИОНА СЭМСОН», и это была моя жена, более красивая, чем обычно, отлично подстриженная и одетая, улыбающаяся в объектив камеры. Я остановил пленку. Комментарий прекратился, и изображение замерло, стало видно, как неуклюже вывернута ее рука, как напряжено ее лицо и как фальшива ее улыбка. Я не знаю, долго ли я сидел и смотрел на нее. Вдруг дверь просмотровой комнаты распахнулась и через нее хлынул из коридора поток яркого желтого света.

– Извините, мистер Сэмсон. Я думал, что все уже закончили работу.

– Это не работа, – ответил я. – Просто я кое-что вспоминаю.

Глава 3

Итак, Дики, поиздевавшись над моим заявлением, что я не намерен заниматься Штиннесом, фактически приказал мне не вмешиваться в это дело. Ну и чудесно. За последние несколько месяцев я наконец получил возможность хоть немного навести порядок на своем рабочем столе. Я работал с девяти до пяти и даже находил возможным для себя ввязываться в горячие споры о вчерашних передачах по телевидению.

И, наконец, я получил возможность проводить больше времени со своими детьми. В течение последних шести месяцев я был для них каким-то посторонним человеком. Они никогда не спрашивали о Фионе, но теперь, когда мы кончили развешивать бумажные украшения к Рождеству, я посадил их рядышком и сказал, что мама в порядке и в безопасности и что она должна была поехать на работу за границу.

– Я знаю, – сказал Билли. – Она в Германии с русскими.

– Кто тебе это сказал? – спросил я.

Я ему этого не говорил. И вообще никому не говорил. Сразу же после измены Фионы генеральный директор обратился ко всему штату в столовой нижнего этажа – наш ГД был военный человек и ревностный последователь манеры позднего Монтгомери в обращении с нижестоящими по службе. Он сказал нам, чтобы в письменные отчеты никто не включал бы сведений об отступничестве Фионы и что этот вопрос вообще не должен обсуждаться вне стен этого здания. Премьер-министру доложено, и министерство иностранных дел знает об этом из текущего отчета. Все это надо «держать при себе».

– Нам сказал дедушка, – ответил Билли.

Ну да, вот чего не учел наш ГД, что мой неугомонный тесть, Дэвид Кимбер-Хатчинсон, амбициозный человек, который сделал себя сам.

– Что еще он вам сказал?

– Я не помню, – ответил Билли.

Он очень способный и умный ребенок, старающийся во всем разобраться. И у него исключительная память. Я понял, что он мне ответил так, чтобы больше об этом не говорить.

– Он сказал, что мамочка приедет не скоро, – вставила Салли.

Она моложе Билли, великодушней, но более скрытна, как это часто бывает у второго ребенка в семье. Она ближе к матери. Салли никогда не бывает в плохом настроении, как Билли, но она более чувствительна. Она восприняла отсутствие матери гораздо легче, чем я предполагал и чего опасался, но я все же беспокоился за нее.

– Так вот что я хочу сказать вам, – начал я.

У меня полегчало на душе, когда я увидел, что дети спокойно воспринимают разговоры об исчезновении матери. Фиона всегда заботилась о прогулках и поездках и сама, вникая во все детали, готовила детские праздники у нас дома. Мои усилия были плохой заменой, и мы все понимали это.

– Мамочка там для того, чтобы шпионить для нас, правда, папа? – спросил Билли.

– У-м-м-м-м, – замялся я и промямлил нечленораздельно.

Трудно отвечать на такие вопросы. Я боялся, что Фиона или ее коллеги из КГБ похитят детей и отправят к ней в Восточный Берлин, Москву или еще куда-нибудь, как она уже однажды пыталась. Если она попытается снова, я не собираюсь сделать для нее эту задачу более легкой. И все-таки я не мог заставить себя настраивать детей против их матери.

– Кто знает… – уклончиво ответил я.

– Ясно, это секрет, – сказал Билли и так пожал плечами, как это делает Дики Крайер, чтобы подчеркнуть нечто само собой разумеющееся. – Не беспокойся, я никому не скажу.

– Лучше все-таки сказать, что она куда-то уехала, – посоветовал я.

– Дедушка говорил, что мы увидим мамочку в госпитале в Швейцарии.

Это было вполне в духе Дэвида – выдумывать полоумные сказки и вбивать их в голову детям.

– Так как мы с мамой разлучены, – поспешно сказал я, – одна леди из нашего офиса придет сегодня вечером навестить нас.

Наступило продолжительное молчание. Билли смотрел на Салли, а Салли смотрела на свои новые ботинки.

– Вы не собираетесь спросить ее имя? – безнадежно поинтересовался я.

Салли смотрела на меня большими голубыми глазами.

– Она останется у нас? – спросила она.

– Нам не нужно, чтобы здесь жил кто-нибудь еще. У вас есть Нэнни, и она ухаживает за вами, – сказал я, чтобы избежать дальнейших вопросов.

– Она будет пользоваться нашей ванной? – спросила Салли.

– Нет, не думаю, – сказал я. – А почему ты спрашиваешь?

– Нэнни сердится, когда кто-нибудь из гостей пользуется нашей ванной.

Это было что-то новое о Нэнни, спокойной пухленькой девушке из Девона, которая говорила шепотом, неотрывно смотрела все телевизионные программы, поедала шоколад чуть ли не грузовиками и никогда не выражала недовольства.

– Хорошо, я сделаю так, что она будет пользоваться моей ванной комнатой, – пообещал я.

– Она должна прийти сегодня? – спросил Билли.

– Я пригласил ее на чай, чтобы мы побыли все вместе, – сказал я. – А потом, когда вы ляжете спать, я поведу ее в ресторан обедать.

– Мне бы хотелось, чтобы мы пошли в ресторан все вместе, – сказал Билли, который совсем недавно получил голубой блейзер и длинные брюки и хотел бы показаться во всем этом на людях.

– Какой ресторан? – спросила Салли.

– Греческий ресторан, в котором вы праздновали день рождения Билли.

– Официанты пели для него «Счастливого дня рожденья!».

– Да, я слышал об этом.

– Но ведь тебя не было.

– Я был в Берлине.

– Почему бы тебе не сказать им, что у твоей подружки день рождения? – спросила Салли. – Они будут ужасно внимательны к ней и никогда не узнают, что это неправда.

– Но она не подружка вовсе, – возразил я. – Это просто друг.

– Она его парень-друг, – сказал Билли.

Салли засмеялась.

– Но она действительно просто друг, – произнес я твердо.

– Все мои возлюбленные и я – просто хорошие друзья, – сказала Салли своим «голливудским голосом».

– Она слышала это в фильме, – объяснил Билли.

– Ее зовут Глория, – сообщил я.

– У нас ничего нет к чаю, даже бисквитов, – заметила Салли.

– Нэнни сделает тосты, – успокоил ее Билли. – Она всегда готовит тосты, когда нет ничего к чаю. Тост с маслом и джемом. Очень вкусно.

– Я думаю, она принесет кекс.

– Лучшие кексы приносит всегда тетя Тесса, – сказала Салли. – Она покупает их в магазине недалеко от Гаррота.

– Это потому, что тетя Тесса очень богатая, – объяснил Билли. – У нее «роллс-ройс».

– А она приезжает сюда в «фольксвагене», – сказала Салли.

– Это потому, что она не хочет бросаться в глаза, – ответил Билли. – Я слышал, как она это говорила по телефону.

– Я думаю, что она очень бросается в глаза, – сказала Салли замирающим от восхищения голосом. – А может тетя Тесса быть твоей подружкой, папочка?

– Но тетя Тесса замужем за дядей Джорджем. – Я чувствовал, что теряю контроль над разговором.

– И тетя Тесса неверна дяде Джорджу, – сообщила Салли.

И, прежде чем я смог вмешаться в разговор, она продолжила, бросив на меня быстрый взгляд:

– Это папа говорил маме, думая, что я ничего не слышу.

– А какой кекс она принесет? – спросил Билли.

– Может быть, с шоколадной прослойкой? – сказала Салли.

– А мне больше нравится ромовая баба, особенно когда в ней много рома, – отозвался Билли.

Они принялись обсуждать достоинства своих любимых кексов и тортов и могли бы это делать долго, но их прервал звонок у входной двери.

Глория Жужа Кент была высокой и очень красивой блондинкой, которой скоро предстояло отпраздновать двадцатый день рождения. Она была строевым офицером, то есть теоретически могла дослужиться до генерального директора. Имея хорошие школьные отметки и венгерский язык, унаследованный от родителей, она поступила на службу в департамент, положившись на смутное обещание, что ей со временем оплатят учебу в университете. Это было всего лишь похоже на доброе пожелание. Карьере Дики Крайера помогала армейская служба. Брет продвигался благодаря своему оксфордскому образованию. А теперь возникли финансовые ограничения, и она не получила ничего, кроме второстепенной канцелярской работы.

Она сняла дорогое, подбитое мехом замшевое пальто, и дети завопили от радости, увидев, что она принесла их самые любимые шоколадный торт и ромовую бабу.

– Вы просто читаете мысли на расстоянии, – сказал я.

Я поцеловал ее. Под взглядами детей я сделал вид, будто это обычный легкий поцелуй, вроде того, который получают при награждении орденом Почетного Легиона.

Она улыбнулась, когда дети поцеловали ее в знак благодарности, прежде чем пошли наверх готовить стол для чая.

– Я обожаю твоих детей, Бернард.

– Ты выбрала их любимые торты.

– У меня две младшие сестры. Я знаю, что любят дети.

Она села у камина и протянула руки к огню. Дневной свет угасал, и в комнате стало сумрачно. Отблеск дня сохранился только на ее волосах соломенного цвета, а на руках и на лице прыгали блики от пламени камина.

Вошла Нэнни и обменялась с Глорией шумными и дружелюбными приветствиями. Они, почти ровесницы, несколько раз говорили по телефону, и это сблизило их и развеяло мои опасения, какова будет реакция Нэнни, когда она узнает, что у меня есть «подружка».

А мне Нэнни сказала:

– Дети хотят, чтобы я приготовила тосты здесь, на огне, хотя мне проще приготовить их на тостере.

– Давайте все пить чай здесь, у огня, – сказал я.

Нэнни посмотрела на меня и ничего не сказала.

– Что-то не так, Нэнни?

– Лучше, если мы поедим на кухне. Дети устроят тут беспорядок и насорят на ковры, а миссис Диас придет убирать только во вторник.

– Это пустяки, Нэнни, – сказал я.

– Я уберу все за ними, Дорис, – сказала Глория.

Дорис! Черт возьми, когда же они обе успели сойтись так близко?

– И еще, мистер Сэмсон, – продолжала Нэнни. – Дети были приглашены провести сегодняшний вечер у одного из школьных друзей Билли. По фамилии Дюбуа. Они живут у Швейцарского коттеджа. Я обещала позвонить туда до пяти.

– Конечно, все о’кей, если дети хотят пойти. А вы пойдете с ними?

– Да, я бы пошла. У них есть на видео «Поющие под дождем». А потом они подают суп и мясные блюда. Там будут и другие дети. Мы, наверное, вернемся очень поздно, но утром дети могут поспать подольше.

– Хорошо, только веди машину поосторожнее. В субботние вечера в городе полно пьяных водителей.

Я услышал крики радости из кухни, где Нэнни объявила детям мое решение. И чай был прекрасным. Дети декламировали для Глории, а Билли показал три новых фокуса, которые он готовил для школьного рождественского концерта.

– Насколько помню, – сказал я, – кто-то обещал повести тебя в греческий ресторан на обед и в «Лес Амбассадор» на один-два коктейля, а потом отвезти к родителям.

– А это куда лучше, – сказала она.

Мы были в постели. Я ничего не ответил.

– Ведь это лучше, разве нет? – настаивала она.

Я поцеловал ее.

– Это сумасшествие, и ты сама это понимаешь.

– Нэнни с детьми вернется только через несколько часов.

– Я имею в виду нас с тобой. Когда ты поймешь наконец, что я на целых двадцать лет старше тебя?

– Я люблю тебя, и ты любишь меня.

– Я не говорил, что люблю тебя.

Она надула губки. Ее обижало, что я никогда не говорил ей, что люблю ее, но я был непреклонен. Она была так молода, что это было почти невозможно, и я боялся, что, сказав ей это, потеряю остатки самоуважения.

– Это не имеет никакого значения, – сказала она и натянула простыни нам на головы, делая что-то вроде палатки. – Я знаю, что ты меня любишь, но не хочешь в этом признаться.

– Твои родители догадываются о наших отношениях?

– А ты все еще боишься, что мой отец как-нибудь придет к тебе и потребует объяснений?

– Ты чертовски права, конечно, боюсь.

– Я – взрослая женщина, – сказала она.

И чем больше я старался объяснить свои чувства и поступки, тем больше ей казалось все это забавным. Она смеялась, поуютнее устраивалась в кровати и прижималась ко мне.

– Но ты только на десять лет старше малютки Салли.

Ей надоело забавляться игрой в палатку, и она отбросила простыни.

– Твоей дочери восемь. Даже если не принимать во внимание математическую неточность этого утверждения, ты, подумав, все равно придешь к выводу, что, когда твоя любимая дочь станет на десять лет старше, она также сделается взрослой женщиной. А на самом деле гораздо раньше. Ты просто отстал от жизни, Бернард.

– То Дики твердит мне, что я старый и дряхлый, теперь ты называешь меня старым ретроградом. Так можно разрушить человеческую личность.

– Но только не такую, как твоя, дорогой.

– Иди ко мне, – позвал я ее.

Я крепко обнял ее и поцеловал. Правда заключалась в том, что я влюбился. Я думал о ней беспрерывно. Скоро каждый у нас в офисе будет догадываться о наших отношениях. Хуже того, я стал беспокоиться, как бы все это не оборвалось со временем. А это, как я понимаю, и есть любовь.

– Я всю неделю подбирала материалы для Дики.

– Я знаю об этом, и я ревную.

– Дики такой идиот, – сказала она без видимой связи с предыдущим. – Я все время думала, что он очень умный, а он оказался таким дураком. – Она говорила насмешливым и чуть презрительным тоном, однако я уловил оттенок восхищения. Дики умел пробудить во всех дамах женский инстинкт, даже в своей жене.

– И это ты говоришь мне. А я с ним работаю.

– Ты думал когда-нибудь уйти из департамента, Бернард?

– Много раз. И опять думаю об этом. Но чем я буду заниматься?

– Ты можешь делать почти все, – сказала она с трогательной горячностью и уверенностью, которые присущи тем, кто еще очень молод.

– Мне сорок лет, – сказал я. – Компании уже не берут таких «молодых» сорокалетних людей. Они уже не вписываются в схему пенсионного обеспечения и слишком стары, чтобы оказаться вундеркиндами.

– А я скоро уйду, – заявила она. – Эти подонки не хотят платить за Оксфорд. Но если я не попаду туда на следующий год, я не уверена, что попаду куда-нибудь вообще.

– Они так и сообщили тебе, что отказывают в оплате за учебу, если ты уйдешь из департамента?

– Они сказали мне, что если я согласна уйти с работы без оплаты университета, то, пожалуйста, в любое время. Это сказал Морган, маленькое дерьмо из Уэльса, он-то и делает всю грязную работу для офиса ГД.

– А ты что ответила?

– Чтобы он заткнулся.

– Точно этими словами?

– А какой смысл ходить вокруг да около?

– Бывает по-разному, дорогая.

– Я не выношу Моргана, – сказала она. – И он вовсе тебе не друг.

– Почему ты так считаешь?

– Я слышала на прошлой неделе, как он говорил с Бретом Ранселером. Они говорили о тебе. Я слышала, как Морган говорил, что ему тебя жалко, потому что у тебя нет реального будущего в департаменте, – теперь, когда твоя жена ушла к русским.

– А что сказал Брет?

– Он всегда очень прямой, и откровенный, и честный, он красавец американец, этот Брет Ранселер. Он сказал, что германский отдел без вас с ним развалится на кусочки. Морган сказал, что германский отдел не единственный в департаменте, на что Брет ответил: «Не единственный, но самый важный».

– А как принял это Морган?

– Он сказал, что, когда дело Штиннеса будет завершено, Брету придется подумать обо всем снова.

– Боже! – воскликнул я. – И это говорит какой-то подонок!

– Не расстраивайся, Бернард. Морган подсыпает яд всюду. Ты же его знаешь.

– Фрэнк Харрингтон назвал Моргана Мартином Борманом лондонского района Саут-Вест-Один, – засмеялся я.

– Ну, и в чем смысл этой шутки?

– Мартин Борман был секретарем у Гитлера и заведовал делами в его канцелярии и решал, кто получит аудиенцию у Гитлера. Поэтому Борман, стоя у трона, получил громадную власть. Он решал все дела. Люди, которые были неприятны Борману, никогда не получали доступа к Гитлеру и теряли свое значение и влияние.

– И Морган контролирует нашего ГД таким же образом?

– Наш ГД не совсем в порядке.

– Он разваливается, как фруктовый кекс.

– У него были хорошие и плохие времена, – сказал я. – Мне иногда жаль ГД, он был хорош в свое время, тверд, когда это было нужно, и всегда безупречно честен. Берясь за работу у ГД на побегушках, – а на нее никто не шел, – Морган знал, что получит исключительно большую власть в нашем здании. И он ее получил за очень короткий срок.

– А как долго он работает в департаменте?

– Точно не знаю, года два, от силы три. А теперь он говорит с такими старослужащими, как Брет Ранселер и Фрэнк Харрингтон, словно равный с равными.

– Это верно. Я слышала, как он спрашивал Брета, не возьмется ли он за дело Штиннеса. Брет ответил, что у него на это нет времени. Морган возразил, что это не потребует много времени, просто департамент должен каждый день знать, что происходит в лондонском Центре допросов. По тому, каким тоном он говорил, можно было подумать, что Морган и есть сам ГД.

– А как на это реагировал Брет?

– Ему нужно время. Он обдумает свое решение и даст ответ на следующей неделе. А потом Брет спросил, известно ли кому-нибудь, когда Фрэнк Харрингтон уходит из берлинского офиса. Морган ответил, что еще ничего не определено. А Брет сказал: «Ничего?» – и они оба рассмеялись. Не знаю, из-за чего.

– ГД должен уладить его дела с получением рыцарского достоинства. Ходят слухи, что он поедет к Фрэнку Харрингтону, когда тому придет время выходить в отставку. Все знают, что он готов отдать правую руку, лишь бы получить рыцарство.

– Я понимаю. Так и получают рыцарское достоинство?

– Иногда.

– И вот еще что, – сказала Глория. – Мне не хотелось тебе говорить это, но Морган сказал, что ГД решил отстранить тебя от участия в операциях с конца этого года.

– Ты это серьезно? – озабоченно спросил я.

– Брет сказал, что Внутренняя Безопасность выдала тебе чистый лист здоровья. Он так и сказал: «чистый лист здоровья» – то есть свидетельство о надежности. А Морган ответил, что им нет дела до Внутренней Безопасности, вопрос стоит о репутации департамента.

– Вряд ли так говорит сам ГД. Скорее это слова Моргана.

– Морган – чревовещатель, – сказала Глория.

Я поцеловал ее еще раз и переменил тему разговора. Все это становилось для меня уж очень угнетающим.

– Не сердись, – попросила она, приспосабливаясь к перемене моего настроения. – Я сначала не хотела тебе говорить.

Я обнял ее.

– Как ты узнала, какие торты любят дети? Ты что, ведьма?

– Я позвонила Дорис и спросила у нее.

– Вы с Нэнни что-то крепко подружились, – подозрительно сказал я.

– Почему ты не называешь ее просто Дорис?

– Я всегда называл ее Нэнни. Так лучше, пока мы живем под одной крышей.

– Ты такой скромный, а она обожает тебя, и ты это знаешь.

– Не уходи от моих вопросов. Вы с Нэнни договорились?

– С Нэнни? О чем?

– Ты знаешь о чем.

– Ой, перестань! Перестань щекотать меня! О, о… Я не знаю, о чем ты говоришь. Ой, хватит…

– Ты подкупила Нэнни, чтобы она с детьми уехала на вечер? Чтобы мы могли лечь в постель?

– Конечно нет.

– Что ты ей дала?

– Прекрати щекотаться, ты, чудовище.

– Что ты ей дала?

– Коробку шоколада.

– Я так и знал. Ты интриганка.

– Просто я ненавижу греческую кухню.

Глава 4

Отвезти детей в гости к крестному отцу Билли было неплохой затеей. Побыть денек за городом, съесть там ленч и заодно поговорить с «Дядюшкой Сайлесом», живой легендой золотой эры департамента. И еще это было мне нужно для того, чтобы соединить кое-какие непроясненные концы в показаниях той женщины. Если Дики не хочет, чтобы этим занимался департамент, я просто удовлетворю собственное любопытство.

Деревня и природа всегда очаровывали меня. Уайтлэндс был непредсказуем, как и сам Сайлес Гонт. После долгой дороги ухоженный сад и каменный фермерский дом показались прямо-таки картинкой из календаря. В течение многих лет все это приспосабливалось к вкусам разных владельцев. Въезжаешь на мощеный двор и видишь прямо перед собой странную готическую башню, этакий старинный замок. Внутри башни витая лестница ведет в большую, причудливо убранную комнату, которая когда-то была спальней, украшенной зеркалами. Но самое замечательное место в этом здании с его каменными цветами и дубовыми балками – бильярдная комната, где все стены уставлены и увешаны призами и трофеями за эту игру. Оба этих архитектурных добавления относятся к одному и тому же времени – девятнадцатому веку, когда владелец пивной, барон, задумал запечатлеть свои счастливые годы.

Сайлес Гонт унаследовал Уайтлэндс от своего отца, но сам Сайлес никогда не был фермером. Даже выйдя в отставку из департамента, он оставил за своим управляющим право принимать все решения. Его дом стоял одиноко посреди шести сотен акров земли на окраине Котсуолдса. Сейчас мягкая летняя зелень уже отошла. Осталась только схема ландшафта – путаница голых сучьев кустарников и деревьев. Первый снежок окрасил в белый цвет края темных полей. Над ними кружились сороки, грачи и скворцы, разыскивая червей и насекомых.

Гости редко посещали Сайлеса. Миссис Портер, его экономка, вела затворническую жизнь, ограниченную рецептами, вышиванием и постоянно поднимающимися ценами в деревенском бакалейном магазине. Жизнь Сайлеса крутилась вокруг библиотеки, записей и винного погреба. Но было у него и еще что-то, кроме Шиллера, Малера и Марго, которых Сайлес называл «мои друзья-пенсионеры». По уик-эндам у него появлялись служащие департамента, прежние и настоящие, а также художники, эксцентрики, предсказатели и разные прочие люди, с кем Сайлес встречался на протяжении своей длинной и удивительной карьеры.

Сайлес был всегда нечесан, клочковатые пряди волос образовывали нимб вокруг его почти лысой головы и не поддавались ни гребешку, ни пятерне, когда надо было откинуть прядь, нависающую на глаза. Он был высокий и широкий и походил фигурой на Фальстафа, любил посмеяться, громко говорил, свободно изъяснялся на полдюжине иностранных языков, часто ввязывался в пари по разным поводам и неизменно провозглашал – с известной долей доказательности, – что перепьет любого, да так, что тот окажется под столом.

Билли и Салли просто благоговели перед ним. Они всегда были рады отправиться в Уайтлэндс к дядюшке Сайлесу, но относились к нему, как к старому хулигану, у которого быстро меняется настроение и с которым надо быть настороже. Таким же я его представлял и сам.

В холле уже стояла полностью украшенная рождественская елка. Под нею для обоих детей лежала небольшая кучка подарков, завернутых в яркую бумагу и перевязанных ленточками. Это была, несомненно, работа миссис Портер.

Как и все старые люди, Сайлес Гонт чувствовал потребность в постоянных церемониях. У всех этих субботних посещений имелся твердо установленный распорядок: длинный деревенский разговор утром (которого я, к счастью, сумел избежать), ленч с ростбифом, бильярд во второй половине дня и обед с переодеванием вечером. Утром в воскресенье гостей всем скопом вели в церковь, а потом в деревенскую пивную, откуда все возвращались к ленчу, где каждый мог получить блюда из птицы. Вот и на этот раз я нашел в меню название маленьких диких птичек и подумал, что в них можно найти добрый заряд свинцовой дроби.

– Не ожидали увидеть здесь Вальтера? – Дядюшка Сайлес повторил свой вопрос, продолжая точить нож для разделки мяса, что было весьма легкомысленно с его стороны, пусть даже и по такой уважительной причине, как отсутствие мясника.

Я уже выразил свою реакцию при первой встрече, но решил твердо выполнять отведенную мне роль.

– Вот это встреча! – закричал я, вкладывая в приветственный крик всю свою энергию. – Я и представить себе не мог…

И я, помаргивая, уставился на фон Мунте. Я знал его даже лучше, чем дядюшку Сайлеса. Когда-то давно он спас мою жизнь, рискуя своей. Доктор Вальтер фон Мунте улыбнулся, и даже величественная фрау докторша подарила мне что-то вроде улыбки. Пребывание под одной крышей с шумным и говорливым Сайлесом – в сравнении с суровыми правилами и вечно сжатыми губами в Германской Демократической Республике – было для них равносильно шоку, тем более что там у них отобрали даже частицу «фон» перед фамилией.

Я знал, что чета фон Мунте остановилась здесь. Это была моя работа – знать такие вещи. Я принимал участие в переправке их с Востока. Их присутствие здесь и было в какой-то степени причиной моего визита, но их местонахождение рассматривалось как секрет департамента, поэтому я должен был разыграть удивление.

Всего несколько коротких недель назад этот печальный пожилой человек был одним из наших наиболее ценных агентов. Известный только как Брамс Четвертый, он регулярно снабжал нас тщательно отобранными фактами и цифрами из «Дойче нотебанк», через который шли банковские расчеты со всей Восточной Германией. Время от времени он передавал нам планы «COMECON», общего рынка Восточного блока, а также материалы из Москов-ского народного банка. В результате Брет Ранселер смог построить на сведениях, которые он получал от фон Мунте, целую систему. И теперь, когда фон Мунте закончил свою работу и попал под опеку дядюшки Сайлеса, Брет безнадежно искал для него достойную замену.

Сайлес стоял во главе стола и разрезал утку на порции, количество которых соответствовало числу гостей. Он любил делать это собственноручно. Это была игра, он обсуждал и доказывал, что и кому должно достаться. Миссис Портер наблюдала за всем этим с каменным лицом. В ее распоряжении была стопка подогретых тарелок, она раскладывала гарнир, поливала соусом и в точно рассчитанный момент подавала вторую жареную утку.

– Следующий! – провозглашал Сайлес, как будто не он сам заказывал обед и не сидела у него в печи третья утка для дополнительных порций.

Прежде чем разлить вино, Сайлес прочитал нам о нем целую лекцию. «Шато пальмер» 1961 года – лучший кларет, который он когда-либо пробовал. Может быть, лучший в этом веке. Он все медлил, посматривая на вино в античном графине, как бы сомневаясь, стоит ли расходовать его для такой компании.

Фон Мунте, кажется, заколебался и сказал:

– Как великодушно с вашей стороны – разделить это вино с нами.

– Я побывал вчера в своем подвале. – Он поднялся во весь рост и загляделся в окно на заснеженные лужайки, как бы позабыв о своих гостях. – Я обнаружил дюжину бутылок портвейна 1878 года. Мой дед купил их, чтобы отметить мой десятый день рождения, и потом совершенно о них забыл. Я никогда не пробовал этого вина. Да, у меня здесь много сокровищ. Я сделал запасы вина, когда мог себе это позволить. Мое сердце просто переворачивается при мысли о том, что будет с этим вином, когда я уйду из этого мира.

Он тщательно разливал вино и выжимал из каждого гостя комплименты – те, на которые рассчитывал. Он был как актер – и в этом и во многих других отношениях – так сильно он желал слышать регулярные и заслуженные изъявления любви.

– Наклейка сверху, всегда наклейка сверху, когда вы храните и когда наливаете.

Он показал, как это делается.

– В противном случае вы его испортите.

Я знал, что будет в основном мужской ленч, что-то вроде собрания департамента, Сайлес предупредил меня заранее. Брет Ранселер и Фрэнк Харрингтон – оба были здесь. Ранселеру уже за пятьдесят, он родился в Америке и строен был до такой степени, которая граничит с истощением. Хотя его волосы стали седеть, у него еще осталось достаточно светлых волос, чтобы не выглядеть стариком. Он часто улыбается, зубы у него великолепные, а лицо настолько худое, что на нем даже не появились морщины.

За ленчем шли обычные сезонные разговоры о том, как быстро наступает Рождество и как было бы хорошо, если бы выпало побольше снега. Брет Ранселер решал, куда ему поехать покататься на лыжах. Фрэнк Харрингтон, наш главный человек в Берлине, сказал, что еще рановато для хорошего снега, а Сайлес рекомендовал Швейцарию.

Фрэнк заспорил насчет снега. Он считал себя авторитетом в таких вопросах. Он любил лыжи, гольф и парус и всегда умел с толком провести отпуск. Фрэнк Харрингтон ждал отставки, ради которой он фактически работал напряженно всю жизнь. Фигурой он походил на военного, на обветренном лице выделялись ухоженные усы. В отличие от Брета, прибывшего на уик-энд все в том же костюме, в котором он ходит на работу, Фрэнк был одет со всей тщательностью, как принято одеваться для уик-энда в высших английских кругах: брюки строгого покроя, свитер цвета хаки и под воротом помятой рубашки – шейный платок.

– Февраль, – говорил Фрэнк, – лучшее время для горных лыж, куда бы вы ни поехали.

Я обратил внимание, как Брет смотрит на фон Мунте, который своим потоком высококлассной информации вывел Брета на самый высокий уровень в департаменте. А теперь стол Брета заперт и его высокое положение под угрозой с того момента, как этот пожилой человек был вынужден бежать. Теперь два человека осматривали друг друга, как боксеры на ринге.

Разговор стал более серьезным, когда он коснулся такого вопроса, как объединение Германии.

– Как глубоко проникла в Восточную Германию философия коммунизма? – обратился Брет к фон Мунте.

– Философия… – резко прервал его Сайлес. – Я воспринимаю коммунизм как извращенную форму религии: непогрешимый Кремль, непогрешимый Ватикан – и никакой философии.

Он был счастлив, что с ним здесь фон Мунте. Я понял это по его голосу.

Фон Мунте не принял этой смысловой сентенции и грустно заметил:

– Способ, при помощи которого Сталин отобрал у Германии Силезию, Померанию и Восточную Пруссию, делает невозможным для многих немцев считать СССР дружественной страной.

– Все это было так давно, – сказал Брет. – О каких немцах мы с вами говорим? Разве мы видим молодых немцев, которые в слезах и с криками боли тоскуют о потерянных территориях?

Он улыбнулся. В этом обдуманном провокационном высказывании был весь Брет. В его мягких манерах сначала всегда было местное «обезболивание», а потом удар от его резких суждений, как от ланцета.

Фон Мунте оставался очень спокойным. Было ли это следствием лет, проведенных в банке, или лет, прожитых при коммунизме?

– Вы, англичане, приравниваете наши восточные земли к имперской Индии. А французы считают, что те из нас, которые выступают за восстановление Германии в границах Восточной Пруссии, похожи на французские ультра, которые снова хотят управлять Алжиром из Парижа.

– Совершенно верно, – сказал Брет. Он улыбнулся каким-то своим мыслям и положил в рот кусочек утки.

Фон Мунте кивнул.

– Но наши восточные земли всегда были германскими и служили важным звеном в связях Европы с Востоком. В культурном, психологическом и коммерческом аспектах восточные земли Германии, именно они, а не Польша, являлись и буфером и связью с Россией. Фридрих Великий, Йорк и Бисмарк – все немцы, которые заключали важные союзы с Востоком, – были сами с Востока и родились на восточном берегу Эльбы.

Он подождал немного и обвел глазами сидящих за столом. Было ясно, что он хочет еще что-то сказать.

– Царь Александр I и его наследник Николай были больше немцами, чем русскими, и оба женились на германских принцессах. А Бисмарк, который постоянно защищал русские интересы, даже в ущерб германо-австрийским отношениям?

– Да, – сардонически заметил Брет. – Вам остается только упомянуть Карла Маркса, который родился в Германии.

На какой-то момент мне показалось, что фон Мунте собирается серьезно ответить на эту шутку и оказаться в глупом положении, но он достаточно долго прожил в атмосфере намеков и полуправды, чтобы распознать шутку. Он улыбнулся.

– А может ли быть продолжительным мир в Европе? – спросил Брет. – И теперь, если я могу доверять своим ушам, вы, кажется, сказали, что Германия все еще имеет территориальные притязания?

Для Брета такой разговор был игрой, но бедный старый фон Мунте не мог в это играть.

– На наши старые земли, – флегматично ответил фон Мунте.

– На Польшу и часть России, – добавил Брет. – Если говорить точно.

Сайлес налил всем своего восхитительного «шато пальмер», стараясь хоть немного утихомирить страсти.

– Ведь вы из Померании, Вальтер?

Это было приглашением перейти от разговора на современные темы к истории семьи фон Мунте, которую Сайлес знал досконально.

– Я родился в Фалькенбурге. У отца там было довольно большое поместье.

– Это недалеко от Балтийского моря, – уточнил Брет, показывая, что готов идти на примирение.

– Померания, – сказал фон Мунте. – Вам она знакома, Бернард? – Он обратился ко мне, потому что я больше всех подходил на роль соотечественника.

– Да, – ответил я. – Много озер и гор. Ее и называют Померанской Швейцарией, не так ли?

– Теперь уже нет.

– Красивые места, – сказал я. – Но, насколько мне помнится, там чертовски холодно, Вальтер.

– Приезжайте туда летом, – сказал фон Мунте. – Это одно из самых очаровательных мест в мире.

Я посмотрел на фрау фон Мунте. Мне показалось, что переезд на Запад стал для нее разочарованием. Ее английский был плох, и она неловко чувствовала себя в роли беженки. Когда разговор зашел о Померании, она оживилась, и ей хотелось его продолжить.

– Вы бывали там потом, Вальтер? – спросил Сайлес.

– Да, мы с женой ездили туда лет десять назад. Это была большая глупость. Никогда нельзя возвращаться на старые места.

– Расскажите нам об этом, – попросил Сайлес.

Сначала нам показалось, что все эти воспоминания доставляют фон Мунте боль, но после паузы он охотно рассказал нам о своей поездке.

– Это был какой-то кошмар, поехать на свою родину и увидеть, что она заселена исключительно иностранцами. Это было самое странное переживание в моей жизни – писать «место рождения – Фалькенбург» и потом «место назначения – Злоценик».

– Тот же город, только теперь с польским названием, – заметил Фрэнк Харрингтон. – Но вы должны были быть готовы к этому.

– Я был подготовлен в своем уме, а не в сердце, – ответил фон Мунте.

Он повернулся к жене и быстро повторил ей все это по-немецки. Она скорбно кивнула.

– Железнодорожная связь с Берлином там никогда не была хорошей, – продолжал фон Мунте. – Даже до войны надо было дважды пересаживаться. И мы поехали автобусом. Мы хотели одолжить где-нибудь автомобиль, но это оказалось невозможным. Автобусом мы поехали сначала в Нейштеттин, родной город жены. Мы с большим трудом отыскали дом, где она провела свои детские годы.

– А вы могли спросить по-польски, куда идти? – поинтересовался Фрэнк.

– Ни я, ни жена – мы не говорим по-польски, даже немного, – ответил фон Мунте. – И кроме того, моя жена жила на улице Германа Геринга. Я же не мог спросить, как туда пройти. – Он улыбнулся. – Но мы все-таки нашли. Более того, на улице, где она жила девочкой, мы даже встретили старую немку, которая помнила их семью. Это была необыкновенная удача, потому что там теперь живет лишь малая горсточка немцев.

– А в Фалькенбурге? – спросил Фрэнк.

– О, в моем любимом Злоценике мы не встретили ни одного человека, который говорил бы по-немецки. Я родился в загородном доме, у озера. Мы пошли в соседнюю деревню, и священник хотел нам помочь. Но там не оказалось никаких записей. Он даже одолжил мне велосипед, чтобы я мог съездить к нашему дому. Но все здания оказались разрушенными, и все поросло лесом. Единственное, что я смог узнать, это остатки двух фермерских строений. Но они находились довольно далеко от места, где стоял наш дом, в котором я родился. Священник обещал написать, если он найдет что-нибудь, но так и не написал.

– И вы больше никогда не ездили туда? – спросил Сайлес.

– Мы планировали съездить еще раз, но тут начались эти события в Польше. Массовые демонстрации в поддержку свободных профсоюзов и создание Солидарности преподносились нашей восточногерманской прессой как происки реакционных элементов, поддерживаемых западными фашистами. У нас очень немногие люди обсуждали эти польские события. И те, кто о них говорил, считали, что это направлено против русского засилья и из-за русских условия жизни ухудшатся не только в Восточной Германии, но и во всем Восточном блоке. Поляки стали непопулярными, и никто к ним не ездил. Вышло так, будто Польша превратилась из соседней страны в далекую страну, совсем на другом конце света.

– Кушайте, – сказал Сайлес. – Мы не даем вам поесть, Вальтер.

Но вскоре фон Мунте снова вернулся к этой теме. Было похоже, что он стремится обратить нас в свою веру. Он хотел устранить наше невежество в этом вопросе.

– Деление Германии на оккупационные зоны предопределило в каждой из стран-союзниц появление своего типа немцев, – говорил он. – Теперь французы думают, что все немцы болтливы, как рейнландцы, американцы думают, что все мы хлещем пиво, как баварцы, британцы считают, что мы все холодны, как вестфальцы, а русские думают, что все мы, как неповоротливые саксонцы.

– Нет, русские, – сказал я, опорожнивший уже пару стаканов знаменитого вина Сайлеса и выпивший перед этим аперитив, – считают, что все немцы – это жестокие пруссаки.

Он с грустью кивнул.

– Да, «прусские свиньи», – произнес он на баварском диалекте. – Возможно, вы правы.

После ленча гости поделились на тех, кто любит бильярд, и тех, кто предпочитает посидеть в гостиной у камина, в котором пылают большие поленья. Мои дети и миссис Портер смотрели телевизор.

Сайлес, чтобы предоставить мне возможность поговорить с фон Мунте с глазу на глаз, проводил нас в оранжерею, где в это время года он держал свои комнатные растения. Это был огромный стеклянный дворец, примыкающий к главному зданию. Перекрытия были сделаны в виде красивых дуг, а пол покрыт старинной декоративной керамической плиткой. В это холодное время года вся оранжерея была заполнена зелеными растениями самых различных видов и размеров. Казалось, что для некоторых растений здесь было слишком прохладно. Но Сайлес сказал, что многие растения больше нуждаются в свете, чем в тепле.

– А вот для меня, – сказал я ему, – все как раз наоборот.

Он усмехнулся, будто уже много раз слышал эту шутку. Но именно так оно и было. Я на самом деле повторял ее каждый раз, когда он приводил меня в оранжерею, которой очень гордился. Сайлес любил свою оранжерею. А если он любит оранжерею, то и каждый должен ее любить. Он был без пиджака, и под незастегнутым пальто виднелись ярко-красные подтяжки. Вальтер фон Мунте был одет в темный костюм, что-то вроде униформы для немецких чиновников времен кайзера. Он был бледен. Его лицо было худым, и седые волосы коротко пострижены. Он уселся под большим растением и напоминал всем своим видом старинный портрет в интерьере.

– У нашего молодого друга Бернарда есть вопросы к вам, Вальтер, – сказал Сайлес. У него была с собой бутылка мадеры и три стакана. Он поставил стаканы на стол и налил в каждый немного янтарного вина, а потом тяжело опустился на металлический садовый стул и оказался как раз между нами – вроде спортивного рефери.

– Это не очень хорошо для меня, – сказал фон Мунте, но все-таки взял стакан и начал рассматривать на свет вино и вдыхать его запах.

– Это не очень хорошо для каждого, – бодро заметил Сайлес, отпивая из стакана. – Так что, может быть, и для вас это нехорошо. В прошлом году мой доктор ограничил меня одной бутылкой в месяц. – Он отпил еще немного. – Он сказал, что в этом году запретит мне вино вообще.

– Тогда вы наверняка нарушите его предписание, – сказал фон Мунте.

– Зачем же? Я найду себе другого доктора, – сказал Сайлес. – Мы живем в капиталистическом обществе, Вальтер. Я могу позволить себе держать врача, который говорит, что пить и курить не вредно. – Сайлес рассмеялся и отпил из стакана уже побольше мадеры. – «Коссарт» 1926 года, разлито по бутылкам спустя пятьдесят лет. Не лучшая мадера из тех, которые мне попадались, но совсем неплохая, а?

Он не стал ожидать нашей реакции и вместо этого начал выбирать сигару из ящика, который принес под мышкой.

– Попробуйте эту, – сказал он, предлагая мне сигару. – Это большая корона «Упманн», одна из лучших сигар, в вашем вкусе, и как раз для этого времени дня.

– Увы, – сказал фон Мунте, воздевая руки. – Я не могу согласиться с вашим доктором. Я должен придерживаться нормы – одна в неделю.

Я закурил сигару, которую мне дал Сайлес. Это было так типично для него – самому выбирать то, что должно подходить нам. Это укладывалось в его представления о том, что каждый должен или не должен иметь. Для каждого, кто называл его фашистом, у него был убедительный ответ: шрамы от гестаповских пуль.

– О чем вы хотите спросить меня, Бернард? – сказал фон Мунте.

Я раскурил сигару и спросил:

– Вы когда-нибудь слышали о «Мартелло», «Гарри», «Джейке», «Си-Coy» или «Железной пяте»? – Я намеренно назвал в целях контроля и другие коды.

– А это что за имена? – спросил фон Мунте. – Это люди?

– Агенты. Кодовые имена. Русские агенты, работающие в Объединенном Королевстве.

– В настоящее время?

– Да, и, похоже, одно из них было использовано моей женой.

– Уже теперь?

Фон Мунте отпил немного вина. Он был достаточно старомоден, чтобы встревожиться при упоминании о моей жене и ее шпионской работе. Он немного подвинулся на стуле, в результате чего раздался громкий скрип.

– Вы когда-нибудь слышали эти имена? – спросил я.

– Политика была такова, что моих людей не допускали до особо важных секретов. И до кодовых имен агентов тоже.

– Даже до имен людей, которые служили источником информации? – настаивал я. – Это могли быть даже не имена агентов, а просто имена людей, используемые при деловой переписке. Никакого реального риска, и каждое сообщение имеет автора, имя которого потом идентифицируется. Такая система применялась КГБ, да и нами тоже.

Я оглянулся на Сайлеса. Он осматривал одно из своих растений, его голова была повернута, как будто он не слушал нас. Но он прекрасно все слышал, и не только слышал. Он прекрасно запоминал каждый последний слог из сказанного. Я-то знал его давно.

– Имена источников. Да, Мартелло звучит знакомо, – сказал фон Мунте. – Может быть, и другие тоже. Но я не могу вспомнить.

– Два имени могли быть использованы агентом в одно и то же время? – спросил я.

– Это не имело прецедентов, – ответил фон Мунте. Теперь он немного расслабился. – Два имени? Нет. Как бы он тогда прослеживал свой материал?

– Вот и я об этом думаю, – сказал я.

– Вы узнали об этом от женщины, арестованной в Берлине? – неожиданно спросил Сайлес.

Он перестал притворяться, что рассматривает растение.

– Я слышал об этом.

Сайлес всегда знал обо всем, что случалось. В прежние времена, когда ГД только сел на свое место, он просил Сайлеса курировать некоторые операции. Впрочем, и теперь Сайлес и ГД поддерживали связь. И я поступил глупо, полагая, что этот разговор не дойдет до департамента.

– Да, от той женщины из Берлина, – сказал я.

Вальтер фон Мунте потрогал свой жесткий воротничок.

– У меня не было доступа к секретам. Они давали мне только то, что считали необходимым.

Я сказал:

– Так же, как Сайлес распределяет вино и сигары. Вы это имеете в виду?

Я все еще надеялся, что Сайлес оставит нас вдвоем и даст мне возможность поговорить с фон Мунте так, как я намеревался. Но это вовсе не было в его правилах. Он всю жизнь занимался информацией и прекрасно знал, как ее можно использовать в собственных интересах. Поэтому он и выжил так долго в департаменте.

– Не так щедро, как Сайлес, – сказал фон Мунте.

Он улыбнулся, выпил еще мадеры, обдумывая, как все это объяснить.

– «Мозговой центр» банка ездил в офис на Варшауерштрассе один раз в неделю. Они могли получить там весь новый материал, имеющий к нам отношение. Там распоряжался пожилой человек по имени Хейне. Он передавал для нас то, что каждому требовалось в соответствии с его интересами.

– В сыром виде?

– В сыром виде? – переспросил фон Мунте. – А что это значит?

– Они вам сообщали то, что передавал агент, или просто пересказывали содержание сообщения?

– О, сообщения были, конечно, отредактированы и были совсем не такими, какими приходили к нам. Иначе было нельзя. Персонал, получающий этот материал, не был силен в экономике и просто бы не понял, о чем там говорилось.

– Но вы как-то различали источники, от которых поступала информация? – настаивал я.

– Иногда мы различали, когда это было совсем нетрудно. Ну, а порой это был просто хлам.

– От разных агентов? – продолжал настаивать я.

Боже, какая все-таки мука иметь дело со стариками.

Неужели и я когда-нибудь стану таким?

– Некоторые из агентов сообщали только слухи. Был один, который так ни разу и не передал нормальной информации. Они называли его «Крок». Это не было его кодовым именем или названием источника, это была просто наша шутка. Мы назвали его «Крок» по имени знаменитого клоуна.

– Да, – сказал я.

Я был доволен, что фон Мунте сказал хоть что-то в шутку. Был повод посмеяться.

– Ну, а как насчет нормальных источников? – спросил я.

– Их можно было распознать по уровню сообщений, которые они представляли. – Он оперся на спинку стула. – Я, наверное, должен пояснить, что там делалось, в офисе на Варшауерштрассе. Это был не наш офис. Предполагалось, что он принадлежал «Аэрофлоту», но там всегда у дверей стояла полиция и служба безопасности и наши документы очень тщательно проверялись, независимо от того, как часто мы туда приходили. Я не знаю, кто еще использовал это здание, но люди из экономических сфер встречались там регулярно, как я уже говорил.

– Вы себя причисляете к этим «людям из экономических сфер»?

– Конечно нет. Это были люди из КГБ и службы безопасности. Мой шеф и то лишь однажды был туда приглашен, когда дело касалось нашей организации. Другие банковские руководители и представители министерства приглашались в зависимости от того, какой вопрос обсуждался.

– А почему совещания не проводились в офисах КГБ? – спросил я. Сайлес прямо сидел на садовом стуле, глаза его были закрыты, будто он дремал или вовсе заснул.

– Офис на Варшауерштрассе был отделением КГБ – так мне казалось. Если партийные руководители или важные представители согласно своим должностям должны были посещать КГБ, их всегда принимали на Варшауерштрассе, а не в Карлсхорсте.

– Его использовали как прикрытие? – спросил Сайлес, внезапно пробудившись ото сна.

– Они не любили посетителей, которые слоняются по офису, когда там делается настоящая работа. А на Варшауерштрассе была хорошая кухня и столовая. Там был и небольшой лекционный зал, где можно было посмотреть слайды или фильм и все такое. Мы любили туда ходить. Даже сандвичи и кофе были там лучше, чем где-нибудь в другом месте.

– Вы упомянули, что могли различать источники по качеству и стилю. Могли бы вы рассказать об этом подробнее?

– Многие сообщения начинались словами: «Я слышал, что Английский банк…» или «На той неделе министерство финансов выпустило негласное заявление…». Другие могли содержать такие слова: «Опасения, что американский банковский процент снизится, возможно, принесут…» Эти разные стили существенны для идентификации, но решающим является подтверждаемое качество сообщения, и мы скоро научились распознавать агентов. Мы говорили о них, как о реальных людях, и шутили по поводу того, что они иногда пишут в своих сообщениях.

– Тогда вы должны были узнавать тот высококлассный материал, который посылала вам моя жена.

Фон Мунте посмотрел сначала на меня, а потом на Сайлеса. Тот спросил:

– Это официально, Бернард?

В его голосе прозвучали нотки предостережения.

– Пока нет, – ответил я.

– Мы немного отклонились от простого разговора, – сказал Сайлес.

Мягкий тон, которым это было сказано, не мог прикрыть властности этих слов. Именно таким тоном некоторые представители высших кругов Англии отдают приказания своим подчиненным. Я промолчал, а фон Мунте внимательно смотрел на Сайлеса. А Сайлес достал сигару и, выдержав некоторое время, сказал:

– Скажите ему все, что знаете, Вальтер.

– Как я уже вам говорил, мне давали только экономические материалы. Я не могу судить о том, какую часть донесений нам показывали. – Он взглянул на меня. – Если взять материалы, присылаемые нам агентом, которого мы называли «Крок», это был хлам, как я уже сказал. Но, насколько я знаю, этот же самый «Крок» посылал отличную информацию о подводном оружии с конференции НАТО.

– Имея в виду все это, можете ли вы предположить, какую информацию посылала моя жена?

– Это только догадка, – сказал фон Мунте, – но была серия материалов, прекрасно написанных и организованных, их можно было бы назвать академическими.

– Хорошие материалы?

– Очень правдоподобные, но скорее предупреждающие. Ничего тревожащего или возбуждающего, в большинстве – подтверждение тенденций, которые мы сами отмечали. Полезные, конечно, но, с нашей точки зрения, не блестящие. – Он посмотрел сквозь прозрачную крышу оранжереи наверх, на небо.

– Eisenguss, – сказал он внезапно и рассмеялся. – Не «Eisenfuss», a «Eisenguss», то есть не «Железная пята», а просто «Чугун». Вот какое было у источника кодовое имя. Я тогда думал, что это какое-то правительственное официальное лицо.

– Это означает чугунное литье, – сказал Сайлес, который говорил на прекрасном немецком языке и едва переносил мой берлинский акцент.

– Я знаю это слово, – холодно ответил я. – Оператор просто был невнимательным, вот и все. Никто из них не знает языка в совершенстве.

Это было слабое объяснение, и притом неверное. Я изобрел его сам. Мне надо было слушать более внимательно, когда я говорил с этой дамой, Миллер, или быть более аккуратным при перепечатке материала с магнитофонной записи.

– Ну вот, теперь у нас есть кодовое имя, связывающее Фиону с материалами, которые она им посылала, – сказал Сайлес. – Это и есть то, чего вы хотели?

Я смотрел на фон Мунте.

– Только одно кодовое имя на все материалы, которые она посылала?

– Они все приходили под одним кодовым именем, – сказал фон Мунте. – А зачем им было их разделять? Это же лишено всякого смысла, верно?

Я слышал, как наверху все громче шумели дети. Слишком долго они сидят перед телевизором.

– Я пойду и успокою детей, – сказал я. – Думаю, что они утомили миссис Портер.

– Вы останетесь на ужин? – спросил Сайлес.

– Благодарю, но нам далеко ехать, Сайлес. И дети тогда поздно лягут спать.

– Здесь хватит места для всех.

– Вы очень добры, но тогда нам придется выезжать на заре, чтобы дети успели в школу, а я в офис.

Он кивнул и повернулся к фон Мунте. Но я-то знал, почему он пригласил меня переночевать. Сайлесу нужно было поговорить со мною с глазу на глаз. И когда я спускался по лестнице, предупредив детей, что мы уезжаем сразу же после чая, он появился из дверей своего кабинета и, положив мне руку на плечо, затащил меня внутрь.

Он с большой тщательностью закрыл за собой дверь кабинета. А потом с резкой переменой настроения, что было для него характерно, спросил:

– Не будете ли столь любезны сказать, что все это значит, черт побери?

– Что именно?

– Не переспрашивайте меня, Бернард. Вы понимаете по-английски. Какого черта вы устроили этот перекрестный допрос для фон Мунте?

– Арестованная женщина…

– Миссис Миллер, – перебил он меня, чтобы показать, насколько хорошо он информирован.

– Да, миссис Кароль Эльвира Джонсон, урожденная Миллер, фамилия отца Мюллер, родилась в Лондоне в 1930 году, по профессии школьная учительница.

– Это известно, – сказал Сайлес, обидевшись на мой ответ. – Ну, и что там с ней?

– Ее показания неправдивы – я ведь знаю методы работы КГБ. Поэтому мне и хотелось побеседовать с фон Мунте.

– Об использовании множественных кодовых имен? Эта женщина, Миллер, говорила о том, что они используют несколько кодовых имен для одного агента?

– Она передавала два документа, содержащих разведывательный материал исключительной важности. Там было два кодовых имени. Но департаменту очень хотелось, чтобы все они шли от Фионы.

– А вы склоняетесь к мысли, что эти два материала пришли от разных агентов?

– Я этого не говорил, – ответил я. – Мне хочется разобраться в этом. Это же не может нанести ущерб нашему расследованию, разве не так?

– Вы говорили об этом с кем-нибудь в офисе?

– В курсе Дики Крайер.

– Ну, он смышленый парень, – сказал Сайлес. – Ну, и что он говорит?

– Он не заинтересовался этим.

– А вы что бы сделали на месте Дики Крайера?

– Кто-то должен проверить это в связи со Штиннесом. Какой смысл работать с отступником из КГБ, если мы не можем использовать его, чтобы пополнить то, что нам уже известно?

Сайлес повернулся к окну, его губы были плотно сжаты и лицо сердито. С первого этажа можно было видеть ручей, который Сайлес называл «моя река». Некоторое время он следил за падающими и крутящимися снежинками.

– Ведите машину помедленнее, ночью будут заморозки, – сказал он, не оборачиваясь. Он подавил свою злобу, и его тело обмякло.

– А иначе и не поедешь на моей старой развалине.

Когда он обернулся ко мне, улыбка снова вернулась на его лицо.

– Но разве я ослышался? Вы ведь говорили Фрэнку, что приобретаете что-то новое у своего шурина?

Он никогда и ничего не пропускал. У него был нечеловеческий слух и – вопреки всем законам природы, – с возрастом слух улучшился. Я говорил об этом с Фрэнком Харрингтоном, и, поддерживая наши особые отношения, как между отцом и сыном, он сказал мне, чтобы я был осторожен.

– Да, – ответил я. – «Ровер-3500». Это два дьявола, выпущенные на свободу, чтобы делать сто пятьдесят миль в час.

– С двигателем V-8 это совсем нетрудно. – Его глаза сузились. – Этой машиной, Бернард, вы удивите субботних водителей.

– Да, так говорил и муж Тессы. Но пока машина будет готова, я продолжаю ездить на своем «форде». Вот им-то никого не удивишь.

Сайлес приблизился ко мне совсем по-родственному.

– Вы вышли из дела Кимбер-Хатчинсон с улыбкой на лице, Бернард. Я доволен.

Я не мог не оценить, что он назвал свою дальнюю родственницу Фиону ее девичьей фамилией, тем самым создавая некоторую дистанцию между ней и нами двумя.

– Я ничего не знаю об улыбке, – сказал я.

Он игнорировал мой выпад.

– Перестаньте копать это дело, не начинайте снова. Оставьте его.

– Вы думаете, так будет лучше? – спросил я, чтобы игнорировать его предложение.

– Оставьте все это людям из Пятого отдела. Это не ваша работа – гоняться за шпионами, – сказал Сайлес и открыл дверь кабинета, чтобы выпустить меня на лестничную площадку.

– Пора, дети, – сказал я. – Чай, кекс, и мы поехали.

– У немцев в языке есть слово, которое означает результаты слишком больших стараний, – сказал Сайлес, который никогда не знал, где ему надо остановиться. – Schlimmbesserung, что означает улучшения, в результате которых получается только хуже.

Он улыбнулся и потрепал меня по плечу. Сайлес снова стал «Дядюшкой Сайлесом».

Глава 5

– Зачем вообще ехать в Берлин? – возмущенно спросил я Дики. Я был дома, мне было тепло и удобно, и я предвкушал радости Рождества.

– Будьте благоразумны, – ответил Дики. – Они вытащили тело этой женщины, Миллер, из канала Гогенцоллерн. Мы не можем оставить это дело на берлинских колов. И нам надо ответить на множество вопросов. Зачем ее похитили? И кто вызывал «скорую помощь»? И куда, к чертям, ее везли?

– Но ведь Рождество, Дики!

– Неужели? – Он разыграл удивление. – Тогда тем более. Это дополнительные трудности в любом деле, которое должно быть сделано.

– А вам не известно, что у нас в Берлине есть свое подразделение? – саркастически спросил я. – Почему Фрэнк Харрингтон не может сам с этим справиться?

– Не брюзжите, старина, – сказал Дики, который, как я понимал, наслаждался мыслью испортить мне Рождество. – Мы покажем Фрэнку, как важна для нас эта операция, именно тем, что пошлем вас. Тем более что допрашивали ее вы. Мы не можем так внезапно переложить все это на берлинскую полицию. Они скажут, что мы сваливаем на них это дело из-за наступающего Рождества. И будут правы.

– А что говорит Фрэнк?

– Фрэнка нет в Берлине. Он уехал на все рождественские дни.

– Он должен был оставить номер контактного телефона, – сказал я безнадежно.

– Он уехал к каким-то родственникам в Шотландию. Там прошли сильные штормы, и телефонная линия вышла из строя. И не говорите мне, что я могу его отыскать с помощью местного полицейского. Фрэнк ответит полицейскому, что у него в Берлине есть заместитель и тот на месте. Нет, вы должны поехать, Бернард. Я сожалею, но это так. И, помимо всего прочего, вы не женаты.

– Черт возьми, Дики, у меня же дети, а няня уехала на Рождество к родителям. И я не на службе в режиме полной готовности. Я планировал сделать массу вещей за этот праздник.

– С великолепной Глорией, несомненно. Могу себе представить, какие вещи вы запланировали, Бернард. Не повезло, но это критическая ситуация.

– С кем я провожу свое Рождество, это мое личное дело, – ответил я с обидой.

– Конечно, старина, но позвольте мне заметить, что это вы внесли личную окраску в этот разговор. Не я.

– Я позвоню Вернеру, – сказал я.

– Обязательно. Но все равно вы должны поехать. Вас знают в Федеральном ведомстве по защите конституции. Я не могу сейчас заниматься бумажной волокитой, чтобы получить согласование на какую-нибудь другую кандидатуру, кто будет с ними работать.

– Понимаю, – ответил я.

Вот это была, без сомнения, подлинная причина. Дики признал, что не хочет пойти в офис всего на пару часов, чтобы готовить бумаги и звонить.

– А кого вместо вас я могу послать? Скажите, кто может поехать и справиться с этим?

– Насколько я понимаю, надо поехать только для того, чтобы опознать тело.

– А кто еще может это сделать?

– Любой из Федерального ведомства, входивший в группу задержания.

– Это будет прекрасно выглядеть в документации. Разве не так? – сказал Дики с иронией. – Ведь по документам мы не имеем никаких отношений с местной полицией. Даже координационный отдел подвергнет это сомнению.

– Но ведь это труп, Дики. Пусть он полежит в леднике до конца праздников.

На другом конце провода послышался глубокий вздох.

– Вы все крутитесь, Бернард, но ведь вы на крючке, и сами знаете это. Мне жаль расстраивать ваше маленькое уютное Рождество, но я ничего не могу поделать. Вы должны поехать, и все тут. Билет заказан, а наличные и все прочее будут присланы с курьером из службы безопасности завтра утром.

– О’кей, – сказал я.

– Дафни и я будем рады принять у нас ваших детей, вы же знаете. Глория тоже может приехать, если захочет.

– Спасибо, Дики, я подумаю об этом.

– Она будет в безопасности со мной, Бернард, – сказал Дики, не делая даже попытки скрыть грязный намек. Он всегда похотливо поглядывал на Глорию. Я знал это, и он знал, что я это знаю. Я думаю, что и Дафни, его жена, тоже все знала. Я повесил трубку, не попрощавшись.

И вот, в канун Рождества, когда Глория поселилась с моими детьми и отправила их пораньше в постель, чтобы Санта-Клаус мог действовать спокойно, я стоял и наблюдал, как берлинские полицейские стараются поднять лебедкой из воды разбитый автомобиль. Это не был собственно Гогенцоллерн-канал. Дики перепутал. Это было в Хакенфельде, индустриальной части города, где протекала река Хафель, недалеко от места, где она впадает в Гогенцоллерн.

Здесь Хафель расширяется и превращается в озеро. Было очень холодно, и полицейский доктор настоял, чтобы водолазам дали двухчасовой перерыв. Инспектор полиции попытался было спорить, но в конце концов мнение доктора победило. И теперь лодка с водолазами исчезла во тьме, а я остался в обществе полицейского инспектора. Двое полицейских, оставленных для охраны, зашли за машину с электрогенератором, который гудел не переставая. Полицейские электрики установили прожекторы у края воды, чтобы осветить место работы команды с лебедкой, и все это было очень похоже на ночную съемку фильма.

Я перешагнул через сломанное ограждение – там, где автомобиль упал в воду. Глядя вниз с края набережной, я смог различить сквозь нефтяную пленку смутные очертания автомобиля. Тросы лебедки держали его в подвешенном состоянии. И все же автомобиль выиграл схватку. Один из тросов лопнул, и первая попытка вытащить автомобиль сорвалась. Инспектор сказал, что с машинами всегда проблема, они заполняются водой, а каждый кубический метр воды весит тонну. А тут – большой автомобиль «скорой помощи» марки «ситроен». И что хуже всего, у него погнута рама и водолазы не смогли открыть дверцы.

Инспектор был высокий мужчина лет пятидесяти, с седыми усами, закрученными вверх, как у кайзеровских солдат. Такие усы люди отпускают, чтобы казаться старше.

– Подумать только, я ушел из отдела регулирования уличного движения, потому что не хотел мерзнуть на посту.

Он притопывал сапогами. Тяжелые сапоги производили хрустящий звук, это под ними трескался ледок, застывший между булыжниками мостовой.

– Вам бы следовало остаться в отделе регулирования движения, только перевестись куда-нибудь в Ниццу или в Канны.

– Рио, – сказал инспектор, – мне предлагали работу в Рио. Там есть агентство, где набирают отставных полицейских. Моя жена очень хотела туда уехать, но я люблю Берлин. Такого города больше нет. А я всегда был полицейским и никогда не хотел быть кем-нибудь другим. Я знаю, что вы откуда-то приехали, верно? Я помню ваше лицо. Вы были полицейским?

– Нет. – Я не собирался объяснять, на какие заработки живу.

– Еще с тех времен, когда я был ребенком, – продолжал он, – помню довоенное и военное время. Был такой полисмен-регулировщик, знаменитый на весь Берлин. Его все называли Зигфрид. Я не знаю, было ли это его настоящее имя, но все знали Зигфрида. Он стоял на посту на Вильгельмплац у небольшого красивого белого дворца, где размещалось министерство пропаганды доктора Геббельса. Там всегда толпились туристы, разглядывающие известных людей, входящих и выходящих из здания. А в дни политических кризисов здесь собирались большие толпы людей, старающихся догадаться, что происходит. Мой отец всегда показывал мне Зигфрида, высокого полицейского в длинном белом плаще. И мне хотелось иметь такой же плащ, какие носят полицейские. И я хотел, чтобы министры и генералы, журналисты и кинозвезды здоровались со мной так же по-приятельски, как с ним. Там, на Вильгельмплац, в киоске продавали сувениры, там можно было купить фотографии всех нацистских больших людей, и я спрашивал отца, почему там нет фотографии Зигфрида. Я бы купил одну. Отец говорил, что, может быть, они появятся на следующей неделе. Но я каждую неделю приходил туда и ни разу не видел ни одной. Я решил, что когда вырасту и буду полицейским на Вильгельмплац, то мои фотографии будут продаваться в киоске. Это глупо, не правда ли, но такие пустые вещи иногда переворачивают всю человеческую жизнь!

– Да, – сказал я.

– Я знаю, что вы приехали откуда-то, – сказал он, глядя мне в лицо и хмурясь.

Я протянул полицейскому инспектору свою карманную фляжку бренди. Он заколебался, осматриваясь вокруг.

– Доктор прописал, – пошутил я.

Он улыбнулся, сделал глоток и вытер рот тыльной стороной руки.

– Боже мой, какой холод, – сказал он, как бы извиняясь.

– Холодно. Канун Рождества, – заметил я.

– Теперь я вспомнил, – вдруг сказал он. – Вы были в той футбольной команде, которая играла на мостовой за стадионом. А я приводил туда своего маленького брата. Ему было десять или одиннадцать. Вы тогда были в том же возрасте.

Он даже крякнул от удовольствия, что все-таки вспомнил, где видел меня раньше.

– Да, футбольная команда, ею руководил сумасшедший английский полковник, высокий и в очках. Он вовсе не соображал, как играть в футбол, и даже не умел правильно ударить по мячу и бегал вокруг поля, размахивал тростью и орал, задрав голову. Вспоминаете?

– Вспоминаю, – сказал я.

– А я сейчас прямо вижу, как он машет тростью и орет. Какой-то сумасбродный старик. После матча он давал каждому мальчику плитку шоколада и яблоко. Большинство ребят за тем и приходили, чтобы получить шоколад и яблоко.

– Вы правы, – сказал я.

– Я сразу подумал, что видел вас раньше.

Он долго молчал, глядя на воду, а потом спросил:

– Кто в «скорой помощи»? Один из ваших людей?

Он знал, что я из Лондона, и старался догадаться об остальном. В Берлине для этого не надо быть психологом.

– Арестованный, – ответил я.

Уже почти совсем стемнело. Дневной свет непродолжителен в Берлине в такие хмурые декабрьские дни. Уличные огни выглядели в тумане как маленькие мягкие шарики. Вокруг нас были только краны, склады, баки, нагромождения ящиков и ржавые железнодорожные пути. И перед нами, за водным пространством, было то же самое. Никакого движения вокруг, только медленное течение реки. Громадный город вокруг нас замер, и только генератор нарушал тишину. Если посмотреть вдоль реки на юг, можно разглядеть остров Айсвердер. А за ним, утопая в тумане, виднелся Шпандау, знаменитый не только своими пулеметами, но и тюрьмой, где сидел, охраняемый солдатами четырех стран-союзниц, старый и немощный заместитель Гитлера.

Полицейский инспектор проследил за моим взглядом.

– Не Гесс? – пошутил он. – Не говорите мне, что бедный старик наконец удрал.

Я заставил себя улыбнуться.

– Не повезло, что пришлось работать под Рождество, – сказал я. – Вы женаты?

– Женат. Я живу здесь поблизости, за углом. И мои родители живут в этом же доме. Знаете, я ни разу за всю свою жизнь не покидал Берлина.

– И во время войны тоже?

– Да, всю войну я прожил здесь. Я подумал об этом как раз тогда, когда вы мне дали выпить.

Он поднял воротник своего форменного пальто и продолжал:

– Вот так, стареешь и вдруг вспоминаешь то, о чем не вспоминал сорок лет. Сегодня, например, я вспомнил, как в 1944 году, тоже перед Рождеством, я был на дежурстве совсем рядом, на газовом заводе.

– Вы служили в армии?

Он не выглядел достаточно старым.

– Нет. Гитлерюгенд. Мне было четырнадцать, и я только что получил униформу. Они посчитали меня недостаточно сильным, чтобы доверить мне оружие, и назначили рассыльным на посту воздушного наблюдения. Я там был самым младшим. Они поручили мне эту работу, потому что уже много месяцев не было воздушных налетов и это казалось безопасным. Ходили слухи, что Сталин велел западным державам не бомбить Берлин, чтобы Красная Армия могла захватить его неповрежденным.

Он улыбнулся несколько сардонически.

– Но слухи оказались ложными, и пятого декабря американцы налетели прямо посреди дня. Люди говорили, что «ами» намеревались попасть в заводы Сименса, но я точно не знаю. Сименсштадт бомбили очень сильно, но бомбы попали и в Шпандау, Панков, Ораниенбург и Вайсензее. Наши истребители атаковали «ами», когда они сюда прилетели бомбить, я слышал пулеметную стрельбу и думал, что они быстро побросают бомбы куда попало и повернут домой.

– Почему вы вспомнили именно этот воздушный налет?

– Я ехал по улице, и меня сбросило с велосипеда взрывной волной. Бомба упала на Штрайтштрассе – тут совсем рядом. Офицер на посту наблюдения нашел для меня другой велосипед и дал немного шнапса из фляжки, в точности как вы сейчас. Я почувствовал себя взрослым. Я никогда до этого не пробовал шнапса. А потом он послал меня на велосипеде с донесением в наш штаб, который был на станции Шпандау. Наши телефоны были разбиты. Он мне сказал, чтобы я был осторожным и, если налетят снова, спрятался в убежище. Когда я доставил донесение и вернулся, от них уже ничего не оставалось. Пост был разнесен в щепки. Все они были мертвы. Это была бомба замедленного действия. И она лежала где-то совсем рядом, когда он давал мне шнапс. Понимаете, никто не услышал в грохоте бомбежки, как она упала.

Вдруг его тон изменился, будто он был смущен тем, что рассказал мне свои военные переживания. Может быть, сравнивая все это с рассказами людей, которые вернулись с Восточного фронта, он посчитал пережитое им всего лишь маленькими неприятностями.

Он был затянут в свой плащ, как человек, который идет на парад. Снова посмотрев в воду на утонувший автомобиль, он сказал:

– Если и в следующий раз мы его не вытащим, придется пригнать большой кран. А это значит, что мы будем ожидать конца праздников. Люди из профсоюза так и сказали.

Я понял, что он хочет дать мне возможность уйти.

– Водолазы сказали, что автомобиль пуст.

– Просто они хотят поскорее уйти домой, – легкомысленно заявил я.

Инспектора это обидело.

– О, нет. Они славные ребята. И не будут врать, только чтобы не погружаться в воду.

Конечно, он был прав. В Германии все еще существует этика отношения к своему делу. Я сказал:

– Но они не могли там многого увидеть, машина покрыта нефтью и илом. Я знаю, как это бывает в такой воде: подводные лампы отражаются в стеклах машины, и ничего нельзя рассмотреть.

– А вот идет ваш друг, – сказал инспектор и отошел к другому концу набережной, чтобы не мешать нам.

Это был Вернер Фолькман. Он был в длинном тяжелом пальто с каракулевым воротником и в шляпе, сдвинутой на затылок. Я в шутку называл это пальто одеждой импресарио, но теперь мне было не до смеха. В своем отсыревшем пальто я промерз до костей.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, – ответил я. – Ровным счетом ничего.

– Не морочь мне голову. Я все бросил, чтобы примчаться сюда.

– Извини, Вернер, но тебе не стоило беспокоиться.

– Ничего, дороги пустынны, а потом я как еврей чувствую, что с моей стороны несколько лицемерно праздновать Рождество.

– Ты оставил Зену одну?

– Да нет, у нас ее сестра со всей семьей – четверо детей и муж.

– Теперь я понимаю, почему ты примчался.

– Да нет, мне все это нравится, – возразил Вернер. – Зена любит делать такие вещи обстоятельно. Ты же знаешь, как принято в Германии. Всю вторую половину дня она наряжала елку, цепляла на нее настоящие свечи и раскладывала подарки.

– Тебе надо быть с ними. В Германии вечер в канун Рождества – Heilige Abend – самый важный момент праздника. Только смотри, чтобы они не сожгли твой дом.

– Я вернусь вовремя, к ужину. Я им сказал, что и ты приедешь.

– Мне очень бы хотелось, Вернер. Но я должен быть здесь, когда машину вытащат из воды. Дики настаивает, а ты знаешь, что это такое.

– А когда вы снова попытаетесь ее поднять?

– Примерно через час. А что ты узнал утром в больнице?

– Ничего особенно полезного. Люди, которые ее забирали, были одеты как врач и его персонал. А снаружи их ждал «ситроен». Люди из приемного покоя говорили, что «скорая помощь» должна была доставить ее в частную клинику в Дэлеме.

– Ну, а что с копом, который ее охранял?

– Для него они приготовили такую историю. Сказали ему, что они из штата клиники. И что женщине нужно сделать рентген, прежде чем они ее увезут. Рентгеновский кабинет находится внизу, и они обещали сделать это за тридцать минут. Она была очень слаба и горько жаловалась на то, что ее хотят куда-то поместить. Она скорее всего не представляла, что с ней должно произойти.

– Что она попадет в реку Хафель, ты это имеешь в виду?

– Нет. Что это – команда КГБ, которая вызволяет ее из лап полиции.

Я спросил:

– А почему из приемного покоя клиники, прежде чем ее выпустить, не позвонили в полицию?

– Я не знаю, Берни. Один из них сказал, что при ней находились бумаги, в которых было указано, что она должна быть перевезена в этот день. А другой заявил, что снаружи у машины «скорой помощи» стоял полицейский, поэтому казалось, что все в порядке. Мы скорее всего никогда не узнаем в точности, что там произошло. Это же больница, а не тюрьма, и персонал не очень-то беспокоится о том, кто входит и выходит.

– Что ты думаешь обо всем этом, Вернер?

– Очевидно, они узнали, что женщина заговорила. Каким-то образом это дошло до Москвы, и они посчитали, что это единственный способ исправить дело.

– А почему бы им не переправить ее прямо в Восточный Берлин?

– В машине «скорой помощи»? Очень уж заметно. Даже русским не нужна такая огласка. Вытащить арестованную из полиции и переправить через колючую проволоку – все это выглядит совсем нехорошо, и особенно сейчас, когда восточные немцы из кожи лезут, чтобы показать всему миру, какими добрыми соседями они могут быть.

Он взглянул на меня.

– Так гораздо проще, – продолжал Вернер. – Они просто освободились от нее. Застраховали себя от случайностей. Если она даже и заговорила у нас, то они сделают все, чтобы у нас не было никаких доказательств.

– Но это уж очень крутые меры, Вернер. Почему они так переполошились?

– Они знают, что эта женщина вела радиопередачи под руководством твоей жены.

– Ладно, – ответил я. – Но ведь Фиона уже там. Почему же они так беспокоятся, что именно эта женщина может нам сказать нечто важное?

– За всем этим стоит Фиона? Ты это имеешь в виду?

– Трудно было бы не заподозрить, что руку к этому приложила она.

– Но сама Фиона в безопасности и в полном порядке. О чем ей теперь беспокоиться?

– Не о чем, Вернер. Ей совсем не о чем теперь беспокоиться.

Он посмотрел на меня с озадаченным видом, а потом сказал:

– И еще этот радиообмен. Что там думает Дики об этих двойных кодах?

– Он не думает об этом. Он надеется, что эта женщина, Миллер, забудется, и запретил мне говорить со Штиннесом.

– Дики никогда не искал для себя дополнительной работы.

– Никто в ней не заинтересован, – ответил я. – Когда я ездил поговорить с Сайлесом Гонтом и фон Мунте, я убедился, что никто из них не проявляет интереса к этому делу. Сайлес погрозил мне пальчиком, когда я было занялся фон Мунте. И посоветовал не раскачивать лодку, не начинать раскапывать все это дело.

– Я не знаю старого мистера Гонта так хорошо, как ты. Я только помню его в берлинском офисе в те времена, когда твой отец был резидентом. Нам тогда было что-то около восемнадцати лет. У нас было с мистером Гонтом пари. Он говорил, что они никогда не возведут Стену. И я выиграл пятьдесят марок – в то время это были большие деньги. Вполне хватало, чтобы посидеть где-нибудь вечером.

– Я хотел бы получить одну марку за каждый твой такой рассказ, Вернер.

– Ты в плохом настроении, Берни. Мне жаль, что ты получил такое мерзкое задание. Это не моя вина.

– Я надеюсь все-таки провести пару дней с детьми. Они вырастут без меня, Вернер. И Глория тоже там.

– Я рад, что все идет хорошо… Ты и Глория.

– Это довольно забавно, – ответил я. – По возрасту гожусь ей в отцы. Ты знаешь, сколько ей лет?

– Нет и не хочу знать. Есть разница между моим возрастом и возрастом Зены. Но это не мешает нам быть счастливыми.

Я повернулся к Вернеру, чтобы лучше видеть. Было темно. Его лицо освещали отблески лучей прожекторов. Глаза были серьезными. Бедный Вернер. Был ли он на самом деле счастлив? Я часто думал о семейной жизни.

– Глория моложе Зены, – сказал я.

– Будь счастлив, пока можешь, Берни. Возраст Глории не имеет значения. Ты все еще чувствуешь себя скверно из-за Фионы. Ты не можешь пережить ее уход. Она была для тебя чем-то вроде якоря, основы. Без нее ты чувствуешь себя неспокойно и неуверенно. Но это только временное явление. Ты с этим справишься. И Глория как раз то, что тебе надо.

– Может быть.

Я не стал с ним спорить. Он хорошо знал людей и их психологию. Поэтому в свое время он и был таким хорошим агентом, молодым и беззаботным и легко идущим на риск.

– Ну, а что все-таки, по-твоему, произошло? Кодовые имена – это забота аналитиков и координационного штата. Почему тебя так заботит, сколько кодовых имен использовала Фиона?

– Она использовала только одно имя, – раздраженно ответил я. – У каждого из них только одно имя. Наши люди имеют одно имя для источника и также для агента. Это подтвердил фон Мунте. Фиона была «Eisen-guss» – «Чугун», и никаких других имен.

– Насколько ты уверен?

– Я не уверен на все сто процентов, – сказал я ему. – В этом деле появляются особые обстоятельства. Но я уверен на девяносто девять процентов.

– Этого не может быть, Берни.

– Без сомнений, это так, Вернер.

– Берни, сегодня Рождество. Я выпил пару рюмок, чтобы быть пообщительнее. Но этого не может быть.

– Эта женщина, Миллер, передавала материалы от двух источников. Оба разведчики высшего ранга. Одним из них была Фиона.

Вернер схватился за нос большим и указательным пальцами и закрыл глаза. Он всегда так делал, если надо было крепко задуматься.

– Ты хочешь сказать, что там есть еще кто-то? Ты хочешь сказать, что КГБ и сейчас имеет кого-то в самом лондонском Центре?

– Я не знаю.

– Не увиливай, – проговорил Вернер. – Не бросай мне в лицо такой пирог с кремом, чтобы потом говорить, что ты чего-то не знаешь.

– Все указывает на это, – сказал я. – И я говорил об этом в лондонском Центре. Я даже рисовал им диаграммы, но ни один не пошевелился.

– А может быть, это трюк? Трюк КГБ?

– Вернер, я ведь не ленч организую. Я делаю предположение, которое должно быть проверено.

– Миллер могла понять это неправильно, – предположил Вернер.

– Она могла понять это неправильно, но остается вопрос, на который надо найти ответ, даже если это так. А что, если кто-то сейчас читает материалы ее допроса и начинает подозревать, что этим вторым источником мог быть я?

– А! Значит, ты прикрываешь свою задницу. На самом деле ты не думаешь, что в лондонском Центре есть другой источник, работающий на КГБ, но ты понял, что тебе надо подать дело таким образом на тот случай, если кто-нибудь подумает, что это ты. Ты просто пытаешься защитить себя.

– Не будь дураком.

– Я не дурак, Бернард. Я знаю лондонский Центр, и я знаю тебя. А ты суетишься вокруг огня на случай, если тебя обвинят в поджоге.

Я отрицательно покачал головой, но подумал: а вдруг он прав? Он знал меня лучше, чем кто-либо другой. Даже лучше, чем Фиона.

– Ты и в самом деле будешь торчать здесь, пока они не вытащат этот автомобиль из воды?

– Именно это я и собираюсь делать.

– Поедем ко мне и перекусим. Попроси полицейского инспектора позвонить тебе, когда они снова начнут работу.

– Нет, Вернер. Я обещал Лизл пообедать с ней в отеле, если смогу уйти отсюда в приемлемое время.

– Может быть, я позвоню ей и скажу, что ты не можешь прийти?

Я посмотрел на часы.

– Да, пожалуйста, Вернер. Она там встречается со своими старыми друзьями, с пожилым господином Кохом и с людьми, у которых покупала вино. И они будут недовольны, если из-за меня обед задержится.

– Я позвоню ей. Подарок передам завтра, а сегодня поздравлю с Рождеством.

Он поднял воротник пальто и засунул внутрь белый шелковый шарф.

– Ну и холодно здесь, у реки.

– Иди обратно к Зене, – сказал я ему.

– Если ты уверен, что не можешь пойти со мной… Слушай, я привезу тебе что-нибудь поесть.

– Не будь еврейской матерью, Вернер. Здесь много мест, где можно перекусить. Я провожу тебя до машины. Там на углу открыт бар. Возьму сосисок и пива.

Было почти десять вечера, когда они наконец вытащили машину «скорой помощи» из воды. Это была печальная картина. Автомобиль затянуло илом, пока он лежал на дне. Одна из шин была порвана в клочья, и кузов оказался искореженным, когда машина ударилась о заграждение, которое и поставлено для защиты от таких случаев.

Машина «скорой помощи» опустилась на мостовую. Дальше работа пошла без задержек. Водолазы еще не успели упаковать свое оборудование, когда дверцы машины были открыты рычагом и можно было начать осмотр внутри.

В машине не оказалось никого. Это стало ясно в первые же минуты, но мы продолжали осмотр, отыскивая улики.

К четверти двенадцатого полицейский инспектор объявил предварительное расследование завершенным. Хотя они и собрали некоторые разрозненные предметы и положили их в пластиковые мешочки как вещественные доказательства, ничего не было найдено такого, что проливало бы свет на обстоятельства исчезновения Кароль Эльвиры Миллер, русского агента, по ее собственному признанию.

Мы все перемазались. Я вместе с полицейскими пошел в туалет у верфи. Там не было горячей воды и нашелся единственный кусочек мыла. Один из полицейских принес откуда-то большое ведро кипятка. Другие стояли поодаль, позволив инспектору помыться первым. Он кивнул мне, указывая на соседнюю раковину.

– Что вы думаете об этом? – спросил инспектор и кивнул на горячую воду, чтобы и я воспользовался ею.

– Куда могли подеваться тела?

– Мы их выудим из шлюзов Шпандау, – сказал он без колебаний.

– Но ведь когда машина падала в воду, там уже никого не было.

Инспектор снял пиджак и рубашку, чтобы почистить места, на которые попала грязь.

– Вы думаете, что никого не было?

Я стоял рядом с ним и взял из его рук мыло.

– Передние дверцы были заперты, задняя дверца салона «скорой помощи» тоже была заперта. Немного найдется людей, которые, выходя из автомобиля под водой, не забывают запереть дверцы, прежде чем уплыть прочь.

Он передал мне бумажные полотенца.

– Так он упал в воду пустым? Но вы не хотите об этом говорить?

– Скорее всего это просто трюк, – сказал я. – А как вы получили информацию, где искать машину?

– Я заглянул в книгу записей. Там был зарегистрирован анонимный телефонный звонок от прохожего. Вы думаете, он был ложным?

– Возможно.

– А арестованная была увезена куда-то?

– Почему-то они захотели привлечь наше внимание.

– И испортить мне канун Рождества, – сказал он. – Я убью этих подонков, если когда-нибудь их схвачу.

– Их?

– Их было по меньшей мере двое. Рычаг коробки передач находился в нейтральном положении. Значит, они толкали ее руками. Для этого нужны два человека: один толкает, а другой за рулем.

– Их трое, согласно тому, что нам сообщили.

Он кивнул.

– Слишком много криминальных историй на телевидении, – сказал инспектор. Он дал знак полицейским, что они могут принести еще ведро и начать мыться.

– Этот английский полковник с детской футбольной командой… Он ваш отец, верно?

– Да, – сказал я.

– Я понял это потом и готов был вырвать свой язык. Не обижайтесь. Все любили этого пожилого джентльмена.

– Все о’кей, – сказал я.

– Ему вовсе не нравился футбол. Он это делал для немецких детей. Их было так немного в те годы. Он, наверное, ненавидел каждую минуту этой игры. А мы ничего не понимали и удивлялись, почему он так много времени уделяет футболу, если сам не может даже ударить по мячу. Он организовал еще много чего для детей. И он послал вас в соседнюю школу, а не ту, в которую ходили все английские дети. Он, наверное, был необычный человек, ваш отец.

Вымыв руки и лицо, я избавился только от явно заметной грязи. Пальто насквозь промокло, в ботинках хлюпала вода. Берега и на дно реки Хафель в течение целого века пропитывались промышленными отходами и стоками канализации. Поэтому мои только что вымытые руки по-прежнему воняли всем этим.

В отеле было уже темно, когда я открыл входную дверь ключом, который давали наиболее привилегированным гостям. Отель Лизл Хенних был когда-то просто большим домом, и этот дом принадлежал еще ее родителям. Серый дом на Кантштрассе. Таких домов много в Берлине. В нижнем этаже был оптический магазин, и его яркие вывески частично скрывали следы от обстрела города Красной Армией в 1945 году. Мои самые ранние воспоминания связаны с домом Лизл – и мне сейчас трудно думать о нем, как об отеле, потому что я жил здесь ребенком, когда мой отец служил в британской армии. Я помню потрепанный бурый ковер у главной лестницы еще ярко-красным.

Наверху лестницы, в холле, помещался бар. Там было темно. Светилась только маленькая елочка, стоящая на стойке бара. На ней в меланхолической попытке казаться праздничными мигали маленькие зеленые и красные лампочки. Свет отражался в развешенных на стенах фотографиях в застекленных рамках. Здесь присутствовали очень известные люди, когда-то жившие в Берлине, блиставшие здесь, а теперь ушедшие навсегда – Эйнштейн и Набоков, Гарбо и Дитрих, Макс Шмелинг и грос-адмирал Дениц.

Я заглянул в комнату для завтраков. Она была пуста. Деревянные стулья были поставлены на столы, чтобы освободить пол для уборки. Графинчики, столовые приборы и высокая стопка белых тарелок были подготовлены на сервировочном столе. Вокруг не было никаких признаков жизни. Не было даже запахов готовящейся пищи, который по ночам всегда заполнял дом.

Я тихонько прошел через салон к лестнице черного хода. Моя комната была наверху, я любил останавливаться в маленькой мансардной комнате, где жил ребенком. Но прежде чем выйти на лестницу, я должен был прошествовать мимо двери комнаты Лизл. Полоска света под дверью свидетельствовала, что она не спит.

– Кто там? – спросила она тревожно. – Кто это?

– Это Бернд, – ответил я.

– Входи, негодный мальчишка. – Ее голос достаточно громок, чтобы разбудить всех в доме.

Она сидела на кровати, и за ее спиной было не менее дюжины подушек. Голова была обернута шарфом, а на столике у кровати стояла бутылка шерри и стакан. Всюду по кровати были разложены газеты, некоторые из них порваны в клочья, другие валялись на полу, разбросанные до самого камина.

Она сняла очки с такой быстротой, что ее сухие темные волосы растрепались.

– Поцелуй-ка меня! – потребовала она.

Я так и сделал, ощутив сильный запах духов и заметив косметику с накладными ресницами. Все это она применяла в исключительных случаях. Канун Рождества – Heilige Abend – с друзьями много для нее значил. Я догадывался, что она не сняла косметику, дожидаясь моего прихода.

– Ну, хорошо провел время? – спросила она со сдержанным гневом.

– Я работал, – ответил я. Мне не хотелось пускаться в разговоры, хотелось завалиться в постель и спать очень долго.

– С кем ты был?

– Я же говорю тебе, я работал. – Мне хотелось смягчить ее гнев. – У тебя был обед с господином Кохом и твоими друзьями? Что ты им приготовила, карпа? Они любят карпа на Рождество. Они часто говорили мне, что это самое вкусное блюдо. Даже во время войны они каким-то образом ухитрялись достать карпа.

– Лотар Кох не смог прийти. У него грипп, а виноторговцы должны были отправиться в свою компанию.

– И ты была совсем одна, – сказал я. Наклонившись, я еще раз ее поцеловал. – Мне так жаль, Лизл.

Она была в свое время очень хорошенькой. Помню, как я еще ребенком чувствовал себя виноватым, потому что думал, что она красивее моей матери.

– Я действительно очень сожалею.

– Но ты должен был прийти.

– Никак нельзя было этого избежать. Я должен был торчать там.

– Где торчать – у Кемпинских или у Штайгенбергеров? Не ври мне, дорогой. Когда Вернер мне звонил, я слышала в трубке музыку и голоса. Поэтому можешь не стараться меня убедить, что ты работал.

Она коротко засмеялась, но в этом смехе не было радости.

Она так и просидела полночи на кровати, разжигая свою злобу.

– Я работал, – повторил я. – Объясню все завтра.

– Здесь нечего объяснять, дорогой. Ты свободный мужчина. Ты не должен проводить канун Рождества со старой уродливой женщиной. Иди и резвись, пока ты молодой. Я не возражаю.

– Не расстраивайся так, Лизл. Вернер звонил из своего дома, а я был на работе.

К этому времени она почувствовала запах ила от моей одежды и надела очки, чтобы получше меня рассмотреть.

– Ты весь в грязи, Бернд. Что ты там делал? Где ты был?

Из ее кабинета послышался бой красивых бронзовых часов. Половина третьего.

– Я уже говорил тебе, Лизл. Я был с полицией на реке Хафель. Мы вытаскивали машину из воды.

– Сколько раз я предупреждала тебя, чтобы ты не ездил слишком быстро.

– Это не моя машина, – сказал я.

– Тогда что же ты там делал?

– Работал. Можно я выпью?

– Возьми стакан на столе. У меня только шерри. Виски и бренди заперты в подвале.

– Шерри как раз то, что надо.

– Боже, Бернд, что ты делаешь? Кто же пьет шерри целыми бокалами?

– Но ведь сейчас Рождество, – сказал я.

– Да, Рождество, – повторила она и налила себе еще одну небольшую порцию шерри.

– Был телефонный звонок. Женщина. Сказала, что ее зовут Глория Кент. Сообщила, что все посылают тебе привет. Она не оставила свой телефонный номер, сказала, что ты его знаешь, – фыркнула Лизл.

– Да, я знаю. Это привет от детей.

– Ах, Бернд! Поцелуй меня, дорогой. Почему ты так мучаешь свою тетю Лизл? Я качала тебя на коленях в этой самой комнате, когда ты еще не умел ходить.

– Да, я знаю, но я не мог уйти оттуда, Лизл. Это моя работа.

Она поиграла ресницами, как молодая актриса.

– Когда-нибудь и ты состаришься, дорогой. И тогда поймешь, что это такое.

Глава 6

Рождественское утро. Западный Берлин – как город-призрак. Я вышел на улицу, и меня поразила тишина. На Кудамм совсем не было движения, и, хотя неоновые вывески и огни магазинов светились, на широких тротуарах не было видно ни души. Я думал об этом городе на всем пути до Потсдаммерштрассе.

Потсдаммерштрассе – это главная улица района Шонеберг, широкая и прямая. Она называется в начале Хауптштрассе и идет на север к Тиргартену. Здесь вы можете найти все, что хотите, и еще больше вещей, встречи с которыми желали бы избежать. Здесь чудные магазины, маленькие кафе с восточной кухней и шикарные дома – постройки девятнадцатого века, которые считаются национальным достоянием. Здесь стоит дворец в стиле необарокко – так называемый Народный суд – Volksgerichtsof, где гитлеровские судьи выносили смертные приговоры по две тысячи в год. Многие люди были казнены только за то, что рассказывали невинные антинацистские анекдоты.

Теперь в залах Народного суда было пусто и раздавалось громкое эхо. Там размещались службы четырех держав-союзниц, которые контролировали авиационное сообщение между Берлином и Западной Германией. А за Народным судом начиналась улица, где жил Ланге. Из его квартиры на верхнем этаже открывался вид на соседние улицы. «Ланге» это не фамилия и не имя. Так этого американца прозвали за большой рост, «ланге» по-немецки означает длинный. Его настоящее имя было Джон Коби. Его отец был литовцем, и он решил, что фамилия Кобилунас слишком длинна для будущего американца, которому предстоит завоевать рынок в Бостоне.

Дверь с улицы вела на мрачную лестницу. Окна на каждой лестничной площадке были заколочены досками. Было темно, лестница освещалась только тусклыми лампочками, защищенными от вандализма прохожих проволочными сетками. На стенах не было никаких украшений, только всякого рода надписи. На верхнем этаже дверь одной из квартир была недавно выкрашена в светло-серый цвет, на ней красовалась новая пластмассовая кнопка звонка и табличка: «ДЖОН КОБИ, ЖУРНАЛИСТ». Дверь открыла миссис Коби и провела меня в ярко освещенную и хорошо обставленную квартиру.

– Ланге был очень рад, что вы позвонили, – прошептала она. – Просто чудесно, что вы решили к нам зайти. Он очень расстроен. Приободрите его немного.

Это была невысокая хрупкая женщина с бледным лицом, какое бывает у всех берлинцев с наступлением зимы. У нее были ясные глаза, круглое лицо и челка, спускающаяся до самых бровей.

– Я попытаюсь, – пообещал я, проходя к Ланге.

Это была захламленная комната, типичная для писателя или журналиста. Здесь были набитые книгами шкафы, письменный стол со старой пишущей машинкой, а на полу свалены в кучу книги и газеты. Но Ланге уже давно не был профессиональным писателем, и даже в бытность его журналистом он не был человеком, который обращается к книгам как к последнему прибежищу. Впрочем, Ланге никогда и не был журналистом. Он был много лет уличным репортером, который достает факты из первых рук и домысливает то, что находится за фактами. Так же, как и я.

Мебель была старинная, но недорогая, какую можно найти на распродажах или чердаках – случайное смешение всех типов и стилей. В углу комнаты когда-то стояла большая печь, и стены там были облицованы старым бело-голубым кафелем. Эти старинные кафельные плитки сейчас ценились очень высоко, но они были накрепко прикреплены к стене. Мне показалось, что все ценное, но не прикрепленное таким образом, уже продано.

На нем был шелковый красно-золотой халат, а под ним – серые фланелевые брюки и хлопчатобумажная рубашка на пуговицах, которую сделали популярной фирма «Братья Брук». Его галстук был цветов лондонского «Гаррик-клуба», где обычно встречаются актеры, газетчики и адвокаты. Ему было за семьдесят, он был худощав и высок, и в нем ощущалось что-то такое, что делало его моложе. Чисто выбритый и аккуратно причесанный. У него был выдающийся костистый нос и зубы, слишком неровные и желтые, чтобы быть ненатуральными.

Я вовремя вспомнил манеру Ланге здороваться, он бил с размаху по ладони, как это делали немецкие крестьяне, когда скрепляли торговую сделку по продаже свиней.

– Веселого Рождества, Ланге, – приветствовал я.

– Рад тебя видеть, – сказал он, отпуская мою руку.

Мы виделись в последний раз в другом месте, в квартире над булочной.

Его американский акцент был очень заметен, словно он только вчера приехал. А Ланге жил здесь гораздо дольше своих соседей. Он приехал сюда как репортер еще до того, как Гитлер пришел к власти в 1933 году, и оставался здесь до момента, когда Америка вступила во Вторую мировую войну.

– Кофе, Бернард? Он уже готов. Или вы предпочитаете стакан вина? – спросила Герда Коби, забирая мое пальто. Она никогда не называла меня Берни, несмотря на то, что знала меня ребенком. Мне кажется, что она охотно обращалась бы ко мне «герр Сэмсон», если бы не ее муж, которому она следовала во всем. Она была гораздо моложе Ланге и все еще оставалась хорошенькой. Она была оперной певицей, известной во всей Германии. Они встретились в Берлине, когда он в 1945 году возвратился туда с американской армией.

– Я не завтракал. Чашка кофе – это было бы великолепно.

– Ланге, а ты?

Он посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом и ничего не ответил. Она пожала плечами и сказала, обращаясь ко мне:

– Он хочет вина. Никак не может это бросить.

Она выглядела слишком хрупкой для оперной певицы, но афиши на стенах пестрели ее именем в операх Вагнера, в «Фиделио» Бетховена, в берлинской Государственной опере и в мюнхенской постановке оперы Генделя «Израиль в Египте», которая подверглась «ариизации» и шла под другим названием – «Неистовство монголов».

– Но сегодня Рождество, жена. Дай нам обоим вина.

Он не улыбнулся, и она тоже. Это был обычный стиль их общения.

– Мне немного вина в кофе, – сказал я. – Я буду сегодня долго за рулем. А потом мне нужно в Главное управление полиции подписать кое-какие документы.

– Присаживайся, Берни, и расскажи, что ты тут делаешь. Последний раз, когда мы виделись, ты был в Лондоне, женатый и с детьми.

Он говорил громко и несколько невнятно, в манере Боггарта.

– Я здесь по делам всего на пару дней.

– О, разумеется, – заметил Ланге. – Надо кое-что узнать, собрать в кучу и снова отправляться в свою контору.

– Дети, наверное, уже большие, – сказала миссис Коби. – Вы должны были быть с ними сейчас дома. Они заставили вас работать в Рождество? Это ужасно.

– Любимое занятие моего босса.

– И у вас нет профсоюза, который бы за тебя заступился? – сказал Ланге.

Он не любил департамент и не упускал случая плохо отозваться о людях, которые работали в лондонском Центре.

– Это верно, – сказал я.

Мы сидели и говорили о пустяках минут пятнадцать, а может быть, и полчаса. Мне требовалось какое-то время, чтобы приспособиться к резкому, жесткому стилю Ланге.

– Все еще работаешь на департамент, да?

– Больше нет.

Он игнорировал мой отрицательный ответ, прекрасно понимая, что ему грош цена.

– Ну, а я страшно доволен, что вовремя выбрался оттуда.

– Ты был первым, кого мой отец завербовал в Берлине, по крайней мере, так говорят.

– И они правы. Я благодарен ему. В 1945 году мне не терпелось распрощаться с газетным делом.

– А что в нем плохого?

– Ты слишком молод, чтобы помнить. Они одевали корреспондентов в красивую форму, вешали знак «Военный корреспондент», а потом эти болваны из армейского департамента печати приказывали нам, что надо и что не надо писать.

– Но только не тебе, Ланге. Никто не мог приказывать тебе, что надо писать.

– Нет, мы не могли спорить с ними. Я жил в квартирах, которые принадлежали армии, я ел армейские пайки, ездил на армейских автомобилях и на их бензине и тратил армейские оккупационные деньги. Конечно, они нас держали за яйца.

– Они старались помешать Ланге встречаться со мной, – сказала миссис Коби с негодованием.

– Они пытались запретить всем солдатам союзников говорить с немцами. Они старались навязать всем солдатам эту идиотскую недружественную доктрину. Вы можете представить, как я напишу материалы в прессу, не общаясь с немцами? В армии все были недовольны, потому что, когда наш солдат пытался похлопать девочку по попке, он слышал окрик: «Нельзя!» Тогда даже армейские медные лбы поняли, насколько идиотской была эта доктрина.

– Все было ужасно в 1945 году, когда я встретилась с Ланге, – сказала Герда Коби. – Мой прекрасный Берлин был неузнаваем. Вы слишком молоды, Бернард, чтобы это помнить. Всюду громадные кучи развалин. Во всем городе ни одного дерева и ни одного кустика. Тиргартен словно пустыня. Все, что могло гореть, сгорело дотла. Все каналы и реки были забиты хламом и железом, сваленным туда, чтобы можно было проехать по дорогам. Над городом висел запах смерти, вонь из каналов была еще страшнее.

Эти взволнованные воспоминания – они были так необычны для нее. Она внезапно умолкла, будто ее что-то остановило. Потом встала и налила мне чашку кофе из термоса, а мужу стакан вина. Я подумал, что он уже выпил немного до моего прихода.

Кофе был в красивой чашечке, которая вмещала не более одного глотка. Я с благодарностью его выпил. Я не мог начать день, не выпив кофе.

– Die Stunde Null – час ноль по-немецки. Мне не нужно было объяснять, что это значит. Когда я приехал сюда в 1945 году, Берлин выглядел так, будто настал конец света.

Ланге почесал голову, не нарушая аккуратной прически, и продолжал:

– И в этом хаосе я должен был работать. Никто из армейских ребят и никто из так называемого Военного правительства не знал города. Половина из них даже не знала немецкого. Я работал в Берлине до самого 1941 года и мог восстановить некоторые старые контакты. Я восстановил почти всю сеть агентов, которую наладил на Востоке твой отец. Он был умница, твой отец, и знал, что я выполню все, что ему обещал. Он сделал меня своим помощником, и я объяснял армейским корреспондентам, где можно и где нельзя носить знак «Военный корреспондент».

Он засмеялся:

– Боже мой, они просто с ума сходили от меня и от твоего отца. Американская армия выражала недовольство разведкой Эйзенхауэра. А твой отец имел прямой выход на Уайтхолл и всегда имел на руках козырного туза.

– А почему ты поехал в Гамбург? – спросил я.

– Я пробыл здесь слишком долго, – ответил он и отпил немного ярко-красного вина.

– А как долго после этого Брет Ранселер выполнял свою миссию по отысканию доказательств?

– Не говори мне об этом подонке. Брет был просто младенцем, когда приехал сюда, чтобы «рационализировать управление».

Ланге саркастически выделил два последних слова и продолжил:

– Он был лучшим другом Кремля, лучше всех, кто когда-нибудь у них был, и я в свое время напишу об этом.

– В самом деле? – спросил я.

– Иди в архивы и посмотри… А еще лучше иди на «желтую подводную лодку».

Он улыбнулся и посмотрел на меня, чтобы увидеть, насколько я удивлен его осведомленностью.

– «Желтая подводная лодка» – я слышал, что они так называют большой компьютер в лондонском Центре.

– Я не знаю…

– Конечно, не знаешь, – сказал Ланге. – Ты же не работаешь больше в департаменте, а приехал сюда, чтобы руководить концертом с рождественскими гимнами для британского гарнизона.

– А что делал Брет Ранселер?

– Делал? Разрушил три сети, которые я наладил в русской зоне. Пока не появился он, все шло нормально. А он все время вставлял палки в колеса и требовал моего перевода в Гамбург.

– А какие он давал по этому поводу объяснения? – настаивал я.

– Брет не давал никаких объяснений. Ты же его знаешь. Никто не мог его остановить. Брет тогда был у нас временно, но у него была бумага из лондонского Центра, которая позволяла ему делать все, что он хотел.

– А что делал мой отец?

– Твоего отца уже здесь не было. Они убрали его отсюда прежде, чем появился Брет. Мне было некому жаловаться, и это было частью плана.

– Плана? А что предполагалось в отношении тебя?

– Отстранить от дел. Я был единственным в Берлине, кто получал хороший материал от русских. У меня был парень в Карлсхорсте, который каждый день передавал мне информацию из офиса русской комендатуры. Трудно было бы придумать что-нибудь получше.

– И его остановили?

– Он был первым, кого мы потеряли. Я хотел передать американской армии все, что имел, но Брет меня опередил. Я нарвался на холодный прием. И у меня там совсем не было друзей. Поэтому я и загремел в Гамбург, как этого и хотел лондонский Центр.

– Но ты же там не остался.

– В Гамбурге? Нет, я не остался в Гамбурге. Мой город – это Берлин, сэр. Я поехал в Гамбург, только чтобы дослужить до отставки и уйти. Брет Ранселер добился того, что ему было нужно.

– А что ему все-таки было нужно?

– Показать нам, какой он крепкий орешек. Он денацифицировал берлинский офис и разрушил нашу лучшую сеть. Он так и называл это – «денацификация». А что он думал? Кого, к черту, мы могли найти, кто бы рисковал своей головой, воруя секреты у русских социалистов, коммунистов и левых либералов? Мы должны были использовать бывших нацистов, только они были профессионалами. К тому времени вернулся твой отец и пытался собрать разбросанные осколки. Брет читал философию в каком-то колледже. Твой отец хотел, чтобы я снова работал с ним. Но я сказал: «Нет». Я и в самом деле не хотел больше работать на лондонский Центр. И потом Брет мог снова вернуться и выпереть меня еще раз. Нет, сэр.

– Это была моя ошибка, Бернард, – сказала миссис Коби. Она снова произносила мое имя так, будто оно было ей незнакомо. А может быть, она как немка чувствовала себя неудобно в обществе американских и британских друзей Ланге.

– Нет, нет, нет, – сказал Ланге.

– Это все мой брат, – настаивала она. – Он пришел с войны такой слабый. Он был ранен в Венгрии перед самым концом. Ему некуда было деваться. Ланге позволил ему жить с нами.

– Ну! – сердито буркнул Ланге. – Оставим в покое Стефана!

– Стефан был отличный мальчик, – сказала она проникновенно, как бы упрашивая его.

– Стефан был ублюдок, – возразил Ланге.

– Ты же не знал его до этого… Боль, непрерывная боль заставляла его быть таким. Но до того, как он ушел на войну, это был добрый и мягкий мальчик. Гитлер погубил его.

– О, конечно, виноват Гитлер, – сказал Ланге. – Так теперь говорят все. Всюду видят ошибки Гитлера. Что бы делали немцы, если бы не могли обвинять во всем нацистов?

– Он был прекрасный мальчик, – сказала миссис Коби. – Ты никогда не знал его.

Ланге сардонически рассмеялся и сказал:

– Нет, я никогда не знал прекрасного мальчика по имени Стефан, это уж точно.

Миссис Коби, обращаясь ко мне, сказала:

– Ланге выделил ему спальню. В то время Ланге работал на ваших людей. У нас была большая квартира в Тегеле у самой воды.

– Он приходил туда, – сказал Ланге. – Берни был там много раз.

– Конечно, вы приходили, – кивнула миссис Коби. – И вы никогда не встречали моего брата Стефана?

– Я не уверен.

– Берни не помнит Стефана, – сказал Ланге. – Берни был почти ребенком, когда Стефан умер. И в течение многих лет Стефан почти не покидал эту проклятую спальню!

– Да, бедный Стефан. Его жизнь была так коротка, а время летит так быстро, – проговорила миссис Коби.

Ланге обратился ко мне:

– Моя жена считает: причина всему та, что Стефан служил в войсках СС. Но в те времена немцы были чертовски заняты тем, как бы достать немножко картофеля и накормить свою семью. И никого не интересовал послужной список соседа.

– Нет, интересовал, – возразила миссис Коби. – Я немка. Люди говорят мне то, что никогда не скажут вам или любому американскому или британскому офицеру. И есть взгляды и намеки, которые может понять только немец.

– Стефан был в СС, – сказал с презрением Ланге. – Он был майор… Как они там называли в СС майора? Обергруппенфюрер?..

– Штурмбаннфюрер, – терпеливо поправила его миссис Коби.

Ланге, конечно, знал, как назывался майор в войсках СС, и он нарочно выбрал слово, которое звучало для его слуха громоздко и комично.

– Они выбрали Стефана, потому что одно время он был адъютантом в штабе Зеппа Дитриха.

– Ну, – сказал Ланге, – он там и был-то всего две недели. Он – артиллерист.

– Они хотели, чтобы Стефан дал показания на суде над генералом Дитрихом, но он был слишком слаб, чтобы идти туда.

Казалось, этот спор у них длится бесконечно и превратился в ритуальное действие, причем обязательно в присутствии третьего лица.

– Твоему брату не повезло, потому что он служил в дивизии, которая носила имя Адольфа Гитлера. Если бы он был в другой дивизии СС, например в «Принц Еуген» или в кавалерийской дивизии «Мария Терезия», он не привлекал бы такого внимания.

Он улыбнулся и выпил еще кроваво-красного вина.

– Выпей стакан вина, Берни, – сказал он. – Сливовое вино, его делает Герда. Оно превосходно.

– Люди бывают так жестоки, – сказала миссис Коби.

– Она имеет в виду всех этих знаменитых «либералов», которые вылезли изо всех щелей, когда Германия проиграла войну.

– Они задели и Ланге тоже, – сказала миссис Коби. – В один прекрасный день к нам на квартиру явился Брет Ранселер и потребовал убрать Стефана. Но Ланге был смелым парнем и послал Ранселера ко всем чертям. За это я и любила его. – Она повернулась к мужу. – Вот за это я и любила тебя, Ланге.

У меня было такое ощущение, что за все прошедшее время она впервые говорит ему о своей любви.

– Я не желаю, чтобы такие тихие сволочи, как Брет Ранселер, указывали мне, кто может жить в моей квартире, – прорычал Ланге. – И куда бы пошел Стефан?

Он нуждался в постоянном уходе. Иногда Герда проводила с ним все ночи напролет.

Миссис Коби сказала:

– Был ужасный скандал… крики. Я боялась, что Ланге ударит его. И что Брет Ранселер этого Ланге не простит, никогда. Он сказал, что официальные лица стран-союзниц не должны укрывать у себя военных преступников из войск СС. Но Стефан не был преступником, он был солдатом, храбро сражавшимся за свою страну.

– Брет часто теряет самообладание, миссис Коби, – сказал я, – и говорит вещи, которым не следует придавать значение.

– Но он был еще совсем мальчишкой, – сказал Ланге. То, что Брет был так молод, снова распалило Ланге. – Он и получил это местечко в разведке только потому, что у него был богатый отец.

– Это все та русская женщина, – сказала миссис Коби. – Я всегда говорила, что все случилось из-за нее.

– Ну да, – сказал Ланге.

– А что за русская женщина? – спросил я.

– Она называла себя княжной, – ответил Ланге. – Высокая брюнетка… Она, наверное, потрясающе выглядела, когда была молодой. Она была намного старше Брета, но он, как и многие американцы, искал связи с аристократами. Она знала всех в городе, и Брету это нравилось. Он поселил ее у себя в захваченной квартире и прожил с нею все то время, какое здесь прослужил. У них было двое слуг, и они давали роскошные обеды, на которых бывали и Фрэнк Харрингтон, и Сайлес Гонт, да и сам ГД, генеральный директор. Она прекрасно говорила по-английски и еще на дюжине языков. Ее отец был русским генералом, его убили во время революции. Так говорят.

– Она была нацисткой, – сказала миссис Коби.

– Ну, это просто шутка, – возразил Ланге. – Русская «княжна» была хорошо известна в Берлине. В газетах появлялись ее фотографии в ночных ресторанах и на приемах. Она была из тех, кого высшие нацистские чины приглашали на балы и приемы. Так что это Брет был близок к нацистам, а не я.

– А в личном деле Брета могут быть данные обо всем этом?

И тут Ланге озарила вспышка проницательности, чем он когда-то славился. Он сказал:

– Ты что, проверяешь Ранселера? Проверяешь этого подонка по случаю какого-то нового назначения?

– Нет, – сказал я откровенно.

– Этот проклятый разговор почему-то возвращает нас к Ранселеру. Все это похоже на штучки лондонского Центра.

Я встал и холодно сказал:

– Веселого Рождества вам обоим.

– Сядь, детка, ради Христа. Ты прямо как твой отец, такой же вспыльчивый. – Он допил вино и передал жене пустой стакан. – Выпей стаканчик вина, Берни. Никто не умеет делать такое вино, как Герда. Я же не имел в виду тебя, мой мальчик. Черт возьми, ты же был с Максом, когда он погиб. Макс был одним из лучших моих парней.

– Да, Макс был одним из лучших, – согласился я.

– Я никогда не слышал, как это произошло, – сказал Ланге.

Я поколебался, а потом начал:

– Мы были на Востоке около трех недель. Это было как раз то время, когда многое складывалось для нас очень неудачно. Команда КГБ пришла в тихий домик, который мы арендовали в Стендале, чтобы арестовать его. Я тоже был там. Это было около девяти вечера. У Макса был автомобиль. Бог знает, где он его взял. Ни у одного из нас не было документов, они остались в портфеле на станции.

– У вас должны были быть документы. Никто без них не может преодолеть эту Стену, тем более по железной дороге.

– Ну да, по железной дороге, – сказал я. – Ты разве не помнишь, что такое железнодорожная станция в Восточной Германии? Там всегда полно копов и солдат. И на каждом шагу у вас спрашивают документы. И багажное отделение уж наверняка под надзором. Нет, другого пути, кроме как через проволочное заграждение, не оставалось. Мы решили прорваться через границу около Вольфсбурга. Мы выбрали этот участок, потому что там ремонтировали Стену, и мне удалось увидеть карту. Конечно, никто в здравом уме не рискнул бы форсировать Стену, но расчет был на то, что пограничники тоже люди и ослабили свою бдительность в такие холодные ночи.

На подходах было нетрудно, там еще шли сельскохозяйственные работы. Мы засекли бункеры и сторожевые вышки и двигались по канаве вдоль дороги, которую используют работающие на полях люди. У нас были инструменты, чтобы резать проволоку, и все шло хорошо, пока мы не достигли контрольной полосы. А ночь была темная, по-настоящему темная. Сначала все шло хорошо. Но мы, наверное, задели проволоку или сработало какое-то охранное устройство, и раздались выстрелы. Они там стреляли не целясь. Вы знаете, как это бывает. Они открывают стрельбу, чтобы показать своему сержанту, что не спят. Все шло нормально, пока мы не достигли дороги, по которой проезжают их патрульные машины. Мы уже не боялись оставлять следы на полосе и ринулись через нее к минному полю. Пограничники, преследовавшие нас, остановились у края минного поля. Было слишком темно, чтобы они могли видеть нас на минном поле. Их карманные фонари были слишком слабыми и не могли облегчить поиски. Мы ползли и останавливались. Ползли и останавливались. Макс, ты знаешь, был уже пожилой, и ползти ему было трудно. Пару раз луч большого прожектора со сторожевой вышки проходил прямо над нами, но не задерживался. Мы выждали немного, но они разгадали нашу систему и начали просматривать всю территорию, участок за участком. Макс тщательно прицелился и двумя выстрелами погасил прожектор. Но они засекли вспышку его пистолета. И пулеметчик на вышке открыл огонь по этой точке. Он держал палец на спусковом крючке так долго, что Макса буквально разнесло в клочья. Я встал и побежал. Это было просто чудо, что в темноте мне удалось пробежать минное поле.

Даже теперь, когда вспоминаешь все это, бьет озноб.

– Через несколько месяцев Фрэнк Харрингтон добыл копию отчета командира пограничного отряда. В нем подтверждалось, что Макс был убит пулеметчиком. Они предпочли доложить, что был только один беглец, и сделали таким образом свой успех стопроцентным.

Я отпил немного кофе и продолжал:

– Макс спас мне жизнь, Ланге. Он наверняка догадывался, как все получится. Но он спас меня.

И почему я доверил эту историю Ланге? Я никому не рассказывал ее с тех пор, как все это произошло, а это было в 1978 году.

– Ты слышишь, Герда? – тихо сказал Ланге. – Ты же помнишь доброго старого Макса, верно? Любил выпить. Помнишь, как ты сердилась, когда он ни за что не хотел идти домой? На следующий день он присылал тебе цветы, и ты его прощала.

– Конечно, я помню, дорогой, – ответила она.

И вдруг я понял, почему рассказал им все это. Я не мог рассказать это Максу, потому что он был мертв. Я должен был рассказать это человеку, который любил Макса.

– Он был добрый человек, – сказал Ланге. – Пруссак старой школы. Я перевербовал его в 1946 году.

Миссис Коби дала мне стакан своего ярко-красного самодельного вина, а другой стакан поставила перед Ланге.

– Тебе когда-нибудь хотелось вернуться в Штаты, Ланге? – спросил я.

Я отпил немного вина, оно было таким вкусным, что я невольно причмокнул губами.

– Нет. Берлин – это город, где мне хочется жить.

Он молча наблюдал, как я пью вино. Казалось, что они оба оценивают посетителя по тому, как он пьет вино Герды.

– Они не хотят пускать нас в Америку, Бернард, – сказала миссис Коби, вопреки тому, что говорил Ланге. – Мы готовы уехать, но посольство не дает нам визы.

– Но ты гражданин Штатов, Ланге, – сказал я.

– Нет, не гражданин. Когда я начал работать на твоего отца, мне дали британский паспорт. Даже если нас впустят, мы оба будем там иностранцами. Я даже не уверен, что получу выплату по социальной защите. И когда я говорил с одним из наших людей в посольстве, он объяснил, что «работа на иностранную разведку» очень повредит мне при рассмотрении дела в иммиграционном департаменте. И при этом он даже нервничал. Как тебе это понравится?

– Они обманывают тебя, Ланге, – ответил я.

Ланге молча посмотрел на меня, и я не смог выдержать его взгляд. Я осушил свой стакан и поднялся.

– Мне пора идти, – сказал я.

– Я ничего такого не думаю, – утешил меня Ланге. – Я уверен, что ты не послан ко мне лондонским Центром.

– Все в порядке, Ланге, просто я должен привезти Лизл на обед к Фолькману. Ты знаешь, как Лизл не любит, когда опаздывают.

– Наступает еврейское Рождество, так, что ли? Что они там приготовят, фаршированную рыбу и турецкую лапшу?

– Что-нибудь в этом роде, – ответил я. Меня не трогали шуточки Ланге.

Ланге тоже встал.

– Я слышал, Фрэнк уходит в отставку, – сказал он.

Это была явная попытка вызвать меня на откровенность.

– Он пытался попрощаться уже много раз, – продолжил он.

– Кто, Синатра? – спросил я шутливо.

– Фрэнк Харрингтон, – поправила меня миссис Коби.

Ланге коротко засмеялся, а потом сказал:

– А я слышал, что в эти дни некий человек по имени Крайер собирает людей в Лондоне.

Я надел пальто.

– Крайер? – сказал я. – Это имя мало что мне говорит.

– У тебя большое чувство юмора, Берни, – сказал Ланге, нисколько не обижаясь, что ему не удалось разузнать последние слухи о делах лондонского Центра.

Глава 7

Было еще совсем рано, когда я попрощался с Ланге и направился к северу в сторону Тиргартена, наиболее таинственной части современного Берлина. Парк был пуст, на коричневой траве виднелись следы изморози. Деревья были голы, и их ветви казались причудливым узором на сером фоне неба. За ними возвышалась громадная колонна Аллеи побед, похожая на ракету, приготовленную к запуску. Крылатая Виктория, которую берлинцы называют «золотая Эльси», символизировала последнюю военную победу Германии, которая была примерно сто десять лет назад.

И если повернуть за угол, можно увидеть ряд зданий, выстроившихся вдоль Тиргартена и похожих на боевые корабли в кильватерной колонне. Это здания посольств, которые до 1945 года образовывали дипломатический квартал в центре Берлина, где шла особая жизнь. Теперь столицей Западной Германии стал Бонн, который и пользовался всеми преимуществами своего положения. А эти частично разрушенные здания, находящиеся на территории другого государства, так и стояли нетронутыми почти сорок лет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.