# Берлинский гейм

Лен Дейтон

Осведомитель британской разведки за железным занавесом под кодовым именем Брамс Четвертый требует срочной переправки на Запад. В ходе операции Брамс предупреждает о кроте в недрах МИ-6, и агент Сэмсон вступает в игру, полную опасностей и неожиданных разоблачений… Роман о берлинской операции открывает шпионскую трилогию о сотруднике британской секретной службы Бернарде Сэмсоне «Гейм, сет и матч».

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

## Глава 1

– Сколько мы здесь уже сидим? – спросил я.

Подняв полевой бинокль, я начал рассматривать американского солдата, он явно скучал в стеклянной будке.

– Примерно четверть столетия, – сказал Вернер Фолькман.

Подбородком он уткнулся в руки, свободно лежавшие на рулевом колесе.

– Этот парень еще не появился на свет, когда мы впервые сидели здесь и ждали, что залают собаки.

Собаки находились в загоне позади развалин отеля «Адлон». Их лай служил первым знаком того, что на другой стороне что-то затевается. Псы чуяли, когда случалось необычное, задолго до того, как к ним приходили их проводники. Поэтому мы держали окна машины открытыми, рискуя замерзнуть насмерть.

– Солдат еще не родился, книгу про шпионов, которую он читает, еще не написали, а мы оба думали, что Берлинскую стену разрушат через несколько дней. Мы были глупыми юнцами, но жили тогда лучше, верно, Берни?

– Жизнь везде лучше, когда ты молод, Вернер, – философически сказал я.

Наша сторона контрольно-пропускного пункта «Чарли» ничуть не изменилась, да и чему здесь, собственно, меняться. Тут никогда не было ничего особенного. Небольшая посторойка да несколько надписей, предупреждающих, что вы покидаете Западный сектор. А вот на стороне Восточной Германии шла непрерывная деятельность. Воздвигались стены и заборы, ворота и барьеры, на асфальт наносились бесконечные белые линии для обозначения рядов движения транспорта. Совсем недавно соорудили огромную, окруженную стеной стоянку, где туристские автобусы досматривали, проверяли, тщательно обыскивали мрачного вида солдаты. Под каждую машину подкатывали зеркала на колесиках, дабы убедиться, не пристроился ли там кто-либо из их соотечественников.

На контрольно-пропускном пункте никогда не бывает тихо. Множество огней освещают восточногерманскую сторону. Оттуда слышится непрерывное жужжание, словно от роя полевых насекомых в жаркий день. Вернер поднял голову с перекрещенных на руле рук и перенес центр тяжести тела на ноги. Мы сидели на подушках из губчатой резины. К этому нехитрому, но весьма полезному приспособлению нас привел опыт двадцатипятилетней службы. А еще мы переделали вмонтированный концевой выключатель в машине так, что свет в салоне не зажигался, когда открывалась дверь.

– Хотел бы я знать, – сказал Вернер, – как долго Зена пробудет в Мюнхене.

– Терпеть не могу Мюнхен, – заметил я. – Ненавижу этих чертовых баварцев… откровенно говоря.

– Я бывал у них лишь однажды, – продолжал Вернер. – Американцам там приходится туго. Одного из наших сильно избили, а местная полиция ничем не помогла.

Мы с Вернером вместе учились в школе, но теперь он даже по-английски говорил с заметным берлинским произношением. Вернеру Фолькману стукнуло сорок. Полноват, с черной шевелюрой и такими же усами и сонным взглядом. Похож на одного из турок, живших в Берлине. Он пальцем протер кружок в немытом лобовом стекле, чтобы получше видеть, что происходит на ярко освещенной противоположной стороне. Фридрихштрассе там сияла, словно днем.

– Нет, – сказал он, – мне вовсе не нравится Мюнхен.

Накануне вечером Вернер, приняв изрядное количество спиртного, рассказал в подробностях историю своей жены Зены. Она убежала с шофером грузовика, возившего кока-колу. Предыдущие три ночи я провел на окраине Грюневальда в его прекрасной квартире в Дэлеме. Видимо, Вернер чувствовал себя неловко из-за отсутствия хозяйки, вот и разоткровенничался. Или от тоски. Но утром, протрезвев, мы продолжали делать вид, будто жена отправилась навестить родственников.

– Сейчас что-то начнется, – сказал я.

Вернер даже не приподнялся с подголовника.

– Видишь темно-коричневый «форд»? Он сейчас проедет через КПП и припаркуется вон там. Те, кто сидит в машине, выпьют кофе, поедят горячих сосисок, а потом сразу отправятся обратно в Восточный сектор.

Я вгляделся. Действительно, темно-коричневый «форд», грузовик без надписей с западноберлинским номером.

– Они обычно паркуются именно здесь, – сказал Вернер. – Это турки, их подружки живут в Восточном секторе. По правилам, нужно вернуться до полуночи. А они всегда задерживаются позже.

– Девочки у них, наверное, лихие! – сказал я.

Медленно проехала полицейская машина. В ней, очевидно, узнали «ауди» Вернера, там кто-то вяло помахал рукой в знак приветствия. Я снова взял бинокль. За барьером восточногерманский пограничник притопывал ногами, пытаясь восстановить кровообращение. Очень холодная выдалась ночь.

– Ты уверен, что он намерен переходить границу именно здесь? – усомнился Вернер. – А может, воспользуется КПП на Борнхольмерштрассе или Принценштрассе?

– Ты спрашиваешь уже четвертый раз.

– Помнишь, мы начинали работать в разведке? Начальником был твой отец… Все тогда было по-другому. Помнишь мистера Гонта – забавный толстяк, распевал смешные песенки из берлинских кабаре? Он проспорил мне пятьдесят марок, но так и не отдал… Пари заключили насчет Берлинской стены. Сейчас он, наверное, вовсе старикашка. А мне тогда лишь исполнилось девятнадцать, и пятьдесят марок казались немалыми деньгами.

– Его звали Сайлес Гонт. Он слишком увлекался чтением разных инструкций из Лондона, – сказал я. – Он даже смог меня как-то – правда ненадолго – убедить, что у тебя неправильные взгляды на все, включая Стену.

– Но ты-то не бился с ним об заклад, – заметил Вернер.

Он налил черный кофе из термоса в бумажный стаканчик и передал мне.

– Я сам вызвался пойти туда в ту ночь, когда они перекрыли границы секторов. Я, конечно, соображал не лучше старика Сайлеса. Просто не имел пятидесяти марок, чтобы заключить пари.

– Первыми узнали таксисты. Примерно в два часа ночи те из их, у кого была радиосвязь, начали жаловаться, что их останавливают и допрашивают всякий раз при пересечении границы. Диспетчер из бюро вызова посоветовал водителям не возить никого в Восточный сектор. А потом сообщил об этом мне.

– И ты не дал мне туда поехать, – сказал я.

– Твой отец не велел брать тебя.

– Но ведь ты туда отправился. Вместе со стариной Сайлесом.

Значит, отец помешал мне оказаться на той стороне в ночь, когда восточные немцы закрыли границу. Я не знал об этом до сегодняшней ночи.

– Мы пересекли черту примерно в четыре тридцать. Возле госпиталя Шарите стояли русские грузовики и множество солдат растягивали большие мотки колючей проволоки. Мы вернулись достаточно быстро. Сайлес сказал, что американцы пошлют танки и раскидают это заграждение. Твой отец согласился, так ведь?

– Знаешь, Вернер, разные деятели в Вашингтоне сильно напугались. Безмозглые идиоты, которые нами правят, думали, что русские атакуют и захватят Западный сектор. У них наверняка вырвался вздох облегчения, когда они увидели, что там возводят стену.

– А может быть, в правительстве знали больше нашего? – спросил Вернер.

– Ты прав, – сказал я. – Там, конечно, понимают, что наши службы находятся в подчинении у идиотов. Но факты не скроешь.

Вернер слабо улыбнулся.

– А потом, примерно в шесть, тем же утром, ты услышал гул тяжелых грузовиков и строительных кранов. Помнишь, мы поехали на мотоцикле и видели, как через Потсдаммерплац тянут колючку? Я знал, что рано или поздно это произойдет. Именно потому я так легко выиграл те полсотни. До сих пор не понимаю, почему мистер Гонт пошел на спор со мной.

– Он был новичок в Берлине, – сказал я. – Незадолго до этого провел год в Оксфорде, читая лекции по политическим наукам и статистическом бреде, какой выдают молодые преподаватели, когда только начинают карьеру.

– А может, и тебе заняться тем же? – саркастически произнес Вернер. – Ты ведь не учился в университете, верно, Берни? – Это был риторический вопрос. – Я тоже не учился. Но ты без диплома многого добился.

Я не ответил, но на Вернера нашел стих – захотелось поговорить.

– Ты когда-нибудь встречаешь Гонта? На каком прекрасном немецком он говорил! «Хохдойч». Великолепный. Не то что мы с тобой…

Вернер преуспел в жизни, кажется, больше меня, занимаясь экспортом капитала. Он взглянул, ожидая ответа.

– Я женился на его племяннице, – сказал я.

– Да, я и забыл, что старик Сайлес Гонт состоит в родстве с Фионой. Сейчас она вроде занимает видный пост в департаменте?

– Фиона неплохо продвинулась, – подтвердил я. – Но слишком много работает. Мало времени уделяем детям.

– У вас, должно быть, мешок денег, – заметил Вернер. – Оба на ответственной работе, а у тебя еще и полевые… Да у Фионы и собственный капитал, верно? Ее отец, кажется, какой-то магнат? Разве он не мог бы найти для тебя тепленькое местечко в своем ведомстве? Чем сидеть вот так на диком холоде, где-то в берлинском переулке.

– Нет, он не придет, – сказал я, видя, как снова опустился пограничный шлагбаум. Пограничник вернулся в будку. Наше лобовое стекло опять затуманилось, огни пропускного пункта выглядели теперь словно волшебные фонари из фантастической сказки.

Вернер не ответил. Я не стал объяснять, зачем мы сидим в его машине напротив контрольно-пропускного пункта «Чарли». И почему в кабине у нас магнитофон, а за щитком от солнца спрятан микрофон. Я не сказал, что в кармане у меня – револьвер, я его одолжил, и он выпирает из-под одежды и мешает. Спустя несколько минут Вернер снова сделал «глазок» в стекле.

– У тебя на работе не знают, что ты пользуешься моими услугами, – сказал он.

Он очень надеялся услышать, что берлинская резидентура простила ему недавние промахи.

– Они не придают этому большого значения, – пришлось мне соврать.

– У них неплохая память, – пожаловался Вернер.

– Пусть пройдет какое-то время, – сказал я.

Дело в том, что в компьютерных данных Вернер значился годным только для «работы, не требующей ответственности».

Эта характеристика вообще исключала его использование: в нашем деле все было «ответственным».

– Значит, они не дали добро насчет меня? – спросил Вернер, догадавшись. – Ведь я не доложил берлинской резидентуре о прибытии.

– А что тебе до этого? – сказал я. – Ты и так ведь зарабатываешь неплохо, верно?

– Я мог быть им полезен, а департамент мог бы больше мне помогать. Это я тебе уже говорил.

– Я поговорю об этом в Лондоне, – пообещал я. – Может, удастся что-то сделать.

На Вернера мои слова не произвели впечатления.

– Они свяжутся с берлинским офисом, а ты знаешь, какой те дадут ответ.

– Твоя жена постоянно живет в Берлине, – напомнил я.

– Ей всего двадцать два года, – с тоской произнес Вернер. – Ее семья жила в Восточной Пруссии…

Он полез во внутренний карман пальто, намереваясь достать сигареты. Но вспомнил, что я не позволю курить, поскольку огонек сигареты и зажигалки, черт возьми, заметен в темноте. Он только вздохнул.

– Видел ее фотографию на буфете – такая тоненькая, хорошенькая девушка с длинными черными волосами?

– Да, помню, – соврал я.

Меня устраивало, что мы переменили тему разговора. Вовсе не хотелось, чтобы Вернер расспрашивал про наш офис. И сам бы мог догадаться, что делать этого не следует.

Бедняга Вернер. Почему брошенный муж всегда выглядит таким жалким? А женщина, что его оставила, являет собой образчик счастливицы? Несправедливо. Неудивительно, что Вернер прикидывался, будто жена поехала к родственникам.

Сейчас он сосредоточенно смотрел вперед, вглядываясь в огни пропускного пункта, толстые черные брови насуплены.

– Надеюсь, он не пытался перейти границу по липовым документам, – сказал Вернер. – Теперь восточные немцы каждую бумажку рассматривают при ультрафиолетовом освещении. И к тому же они всякую неделю меняют условные обозначения. Даже американцы перестали пользоваться подделками – это просто самоубийство.

– Мне об этом ничего не известно, – сказал я. – В мои обязанности входит встретить, выслушать донесение прежде, чем офис отправит его куда нужно.

Вернер повернулся. Темная кожа на лице оттеняла зубы, они выглядели словно на рекламе патентованной пасты.

– Послушай, Берни, Лондон не направил бы тебя сюда ради подобных цирковых номеров. На подобные задания посылают людей вроде меня.

– Нужно найти местечко, чтобы поесть и выпить, Вернер, – предложил я. – Ты не знаешь поблизости тихий ресторанчик, где подают сосиски с картошкой и хорошее берлинское пиво?

– Знаю, Берни. Прямо по Фридрихштрассе, под железнодорожным мостом, возле станции надземки, слева на берегу Шпрее – ресторан «Ганимед».

– Очень смешно, – заметил я.

Между нами и рестораном «Ганимед» находились стена, пулеметы, колючка и два батальона суперпограничников.

– Тогда разворачивай драндулет и мотаем отсюда.

Он включил зажигание.

– Лучше, когда жены нет, – сказал он. – Кому нужно, чтобы дома торчала баба, у которой только и заботы – спрашивать, где ты был и почему так поздно вернулся.

– Ты прав, Вернер, – сказал я.

– И для меня она слишком молодая. Не следовало на ней жениться.

Он выждал минуту, пока от тепла не отпотели стекла.

– Значит, завтра еще попытаемся?

– Нет, Вернер, больше контакта не будет. Это планировалась его последняя попытка. Завтра возвращаюсь в Лондон. И буду спать в собственной постели.

– Твоя жена… Фиона. Она была так добра ко мне, когда пришлось несколько месяцев работать внутри страны.

– Да, – сказал я.

Тогда Вернер обнаружил в своей квартире двух восточногерманских агентов, а они вышвырнули его из окна. В результате – перелом ноги в трех местах, и прошло немало времени, прежде чем ему удалось как следует оправиться.

– И скажи мистеру Гонту, что я его помню. Знаю, что он давно в отставке. Надеюсь, ты видишь его время от времени. Передай, что я в любое время готов заключить новое пари насчет того, что придумают иваны.

– Я увижусь со стариком в конце следующей недели, – сказал я.

## Глава 2

– Я уж думала, ты опоздал на самолет, – сказала жена, включая бра возле кровати.

Она еще не спала. Волосы в порядке, и ночная рубашка с гофрами еще не помята. Похоже, Фиона легла рано. В пепельнице дымилась сигарета. Вероятно, жена в темноте курила и размышляла о своей работе. На прикроватном столике громоздились толстые тома, принесенные из библиотеки офиса, и тоненький «Доклад специальной комиссии по науке и технологии». Рядом – записная книжка, карандаш, пачка ароматных «Бенсон энд Хеджис», хрустальная пепельница из гостиной, полная окурков. Когда я бывал в отъезде, стиль ее жизни менялся. Так что у меня складывалось впечатление, будто я приехал в другой дом, пришел в другую спальню, к другой женщине.

– Да какая-то дурацкая забастовка в аэропорту, – объяснил я.

На радиоприемнике с часами примостился бокал виски. Я глотнул из него. Кубики льда давно растаяли, осталась слабая тепловатая жидкость. Это в духе жены – готовила напиток очень тщательно: бокал стоял на матерчатой салфетке, рядом – соломинка и аккуратно нарезанные кусочки сыра. Сделала – и забыла.

– В лондонском аэропорту?

Она заметила тлеющую сигарету, потушила и рукой разогнала дым.

– Ну где еще могут каждый день бастовать? – сказал я с раздражением.

– В новостях ничего не сказали.

– Забастовки – уже не новость, – заметил я.

Она, конечно же, заподозрила, что я приехал не прямо из аэропорта. Нежелание посочувствовать по поводу трех потраченных там зря часов, думаю, свидетельствовало о ее недоверии и, конечно, не улучшило моего настроения.

– Как там прошло, нормально?

– Вернер шлет привет. Рассказал историю о том, как твой дядюшка Сайлес проиграл ему пятьдесят марок, когда они поспорили насчет Берлинской стены.

– Опять! – воскликнула Фиона. – Неужели он никогда не забудет про это дурацкое пари?

– Он к тебе хорошо относится, – сказал я. – Это не совсем отвечало истине, но мне хотелось, чтобы она не сердилась на бедолагу. – А от него ушла жена.

– Вот беда, – посочувствовала Фиона.

Она была очень красива. Особенно, когда улыбалась многозначительной улыбкой, предназначенной мужчинам, покинутым своими женами.

– Она что же, убежала с другим?

– Нет, – соврал я. – Не захотела дольше терпеть бесконечные шашни Вернера с другими.

– Это Вернер-то! – воскликнула Фиона и рассмеялась, конечно же не поверив тому, что этот парень способен на любовные похождения.

Я удивился, как она могла догадаться. На мой мужской взгляд, Вернер казался вполне привлекательным. Видимо, я никогда не научусь понимать женщин. Беда в том, что все они сразу и очень точно меня раскусывают. Я снял пальто и повесил его на плечики.

– Не вешай пальто в гардероб, – сказала Фиона. – Его нужно отдать в чистку. Завтра этим займусь. – А потом добавила как бы между прочим: – Я пыталась дозвониться до тебя в отель «Штайгенбергер». Потом хотела узнать, где ты, у дежурного офицера в «Олимпии». Без результата. А у Билли разболелось горло. Я подумала, что это свинка.

– Меня там не было, – ответил я.

– В офисе ты попросил, чтобы тебе заказали этот отель, сказал, что он лучший в Берлине. И добавил, что туда можно что-нибудь передать для тебя, если будет нужно.

– Я остановился у Вернера. Поскольку жена уехала, у него появилась свободная комната.

– Он с тобой поделился своими женщинами? – спросила Фиона и рассмеялась. – Что, у вас родился план вызвать мою ревность?

Я склонился и поцеловал ее.

– Я соскучился по тебе, дорогая. В самом деле. Как сейчас Билли?

– Все в порядке. Но этот дебил в гараже выставил мне счет на шестьдесят фунтов!

– За что?

– Он там любую мелочь перечислил. А я сказала, что ты все проверишь.

– Но он отдал тебе машину?

– Мне нужно было забрать Билли из школы. Механик знал это еще до того, как начал обслуживание. Так что пришлось на него накричать, и он машину вернул.

– Ты замечательная жена, – сказал я.

Затем разделся и отправился принять ванну и почистить зубы.

– Нормально там все прошло? – крикнула Фиона. Между прочим, об этом она уже спрашивала.

Я посмотрел на себя в высокое зеркало. У меня приличный рост, но заметно, что начал толстеть. А берлинское пиво похуданию не способствовало.

– Я делал то, что велели, – сказал я и закончил чистить зубы.

– На тебя не похоже, дорогой, – сказала Фиона.

Я включил душ и сквозь плещущие звуки услышал, как она добавила:

– Ты никогда не делаешь того, что тебе говорят. И ты это знаешь.

Я вернулся в спальню. Она причесалась и разгладила простыню на моей половине постели. Пижама лежала на подушке. Красная куртка и штаны в полоску.

– Это мои?

– На этой неделе я не получила белье из прачечной. Я им звонила. У них заболел шофер… Так что ты хотел сказать?

– Я вообще не появлялся в берлинском офисе. Кажется, именно это тебе хочется знать. Все они там – молодые ребята и не могут отличить божьего дара от яичницы. С таким опытным парнем, как Вернер, я чувствовал себя намного безопаснее.

– Но, предположим, что-то произошло. Вдруг случилась беда, а дежурный офицер даже не знал, что ты в Берлине. Ведь глупо не известить их заранее хотя бы звонком!

– Я теперь не знаю никого из людей на стадионе «Олимпия», дорогая. С тех пор как дела перешли к Фрэнку Харрингтону, там все переменилось. Сплошная молодежь, ребятишки без мало-мальски настоящего опыта работы. Поднаторели только в разных теориях, которые им вдолбили в разведывательной школе.

– Но твой человек появился?

– Нет.

– Так ты потратил три дня впустую?

– Скорее всего да.

– Они тебя послали, чтобы ты его встретил. Ты же это понимаешь?

Я нырнул в постель.

– Чепуха. Они теперь задействуют для этого одного из своих людей в Берлине.

– Это старый и хорошо знакомый трюк, дорогой. Они отправили тебя только затем, чтобы ты ждал… а ведь тебе известно, что он даже не вышел на связь. Теперь ты вернешься и доложишь, что контакта не состоялось. Это подстроено специально. Боже мой, Берни, каким ты иногда делаешься простаком!

Все представлялось мне иначе, но в циничном подходе Фионы я увидел изрядную долю истины.

– Пусть его и встретит кто-то из местных. Меня там слишком хорошо знают в лицо.

– Они скажут, что там все зеленые мальчишки, без всякого опыта, как ты сам только что говорил.

– Это – Брамс Четвертый, – добавил я. – Тот, кого я встречал.

– Брамс – для клички агента звучит смешно. Мне намного больше нравилось, когда использовались такие названия, как Троя, Веллингтон и Кларет.

Я почувствовал, что ее тон вызывает у меня раздражение.

– После войны для агентов начали использовать имена, специально подобранные так, чтобы трудно было догадаться о национальности засылаемых, – сказал я. – А человек под номером четыре в сети под названием Брамс однажды спас мне жизнь. Помог выбраться из Веймара.

– Да, тот самый, его имя держат в страшном секрете. Я знаю. Почему, как ты думаешь, им понадобилось послать именно тебя, чтобы его встретить?

Рядом с кроватью стояла моя фотография в серебряной рамке. С нее смотрел Бернард Сэмсон – серьезный молодой человек с детской улыбкой, волнистыми волосами и в очках в роговой оправе. Ничего общего с морщинистым старым дураком, чье лицо я брил каждое утро.

– Я был на месте. Он мог появиться в любую минуту. Ему не требовалось возвращаться в Веймар. – Я поправил подушку. – Как давно это случилось – лет восемнадцать или двадцать назад?

– Давай спи, – сказала Фиона. – Утром позвоню в офис и скажу, что ты нездоров. У тебя будет время поразмыслить.

– Ты увидишь гору бумаг на моем столе.

– В день рождения Билли я повела их с Салли в ресторан. Официанты желали ему счастья и поздравляли, когда он дул на свечи. Это приятно. Мне хотелось, чтобы ты был с нами.

– Я больше туда не поеду. Так и скажу старику утром. Такими вещами я теперь заниматься не стану.

– И, кроме того, был телефонный звонок из банка от мистера Мура. Он хочет с тобой потолковать. Но сказал, что это не горит.

– Но мы оба знаем, что это значит, – сказал я. – Подразумевается: позвони мне немедленно или дай знать другим способом!

Теперь мы лежали вплотную друг к другу, и я ощущал запах духов Фионы. Интересно, это специально для меня?

– Гарри Мур не такой. На Рождество мы превысили кредит в банке почти на семьсот фунтов. Но когда встретились с ним на вечере у сестры, он сказал, чтобы я не волновалась.

– Брамс Четвертый привез меня в дом человека по имени Буш – Карл Буш, – у того в Веймаре свободная комната… – Все припоминалось очень живо. – Пробыли там три дня, а потом Буш уехал обратно. Его схватили сотрудники безопасности в Лейпциге. С тех пор Карла никто не видел.

– Ты теперь старший офицер, мой милый, – сонным голосом произнесла Фиона. – И можешь не соглашаться ехать туда, куда не хочешь.

– Я звонил тебе вчера, – сказал я. – Было два часа ночи, но никто не ответил.

– Я спала, – ответила она.

По ее тону я понял, что она встревожилась.

– Я звонил очень долго, – продолжал я. – Сам набирал номер дважды. Наконец попросил сделать это оператора.

– Значит, опять что-то случилось с этим проклятым аппаратом. Вчера днем я долго трезвонила нашей няне, но ответа не добилась. Завтра поговорю с бюро ремонта.

## Глава 3

Ричард Крайер служил инспектором немецкого отдела, и я подчинялся именно ему. Он на два года моложе меня. В общем, можно сказать, что он достаточно быстро продвинулся там, где повышение не такое уж легкое дело.

Дики Крайера украшали волнистые волосы. Он носил рубашки с открытым воротом и выцветшие джинсы. Среди темных костюмов и строгих галстуков, окружавших его, он считался чем-то вроде пижона. Но несмотря на эту одежду, вольный жаргон и пренебрежительную манеру речи, он являлся одним из самых высокомерных чиновников во всем департаменте.

– Знаешь, Бернард, они думают, будто у нас легкая работенка, – сказал он, помешивая кофе. – Они не понимают, что мне в шею дышит помощник инспектора из европейского отдела. Кроме того, приходится торчать на всех бесконечных заседаниях, проклятых комиссиях в этом здании.

Даже жаловался Крайер ради того, чтобы показать, насколько важную роль он здесь играет. Он с улыбкой рассказывал мне, как хорошо справляется с трудностями. Он пил кофе из чашечки тончайшего фарфора «Споуд» и пользовался при этом серебряной ложечкой. На подносе из красного дерева стояла вторая такая же чашечка с блюдечком, а также сахарница и серебряный молочник в виде коровы. Ценный антиквариат – Дики хвастался всем сослуживцам – на ночь запирался в сейф вместе с журналом регистрации и копировальной бумагой с оттисками, оставшимися после печатания оригиналов.

– Все думают, что главное – это обедать в кафе «Мирабель» и опрокинуть рюмочку вместе с боссом.

Дики всегда говорил «рюмочку», не уточняя, бренди это или коньяк. Фиона рассказала, что он так говорил с тех пор, когда, еще студентом, стал председателем потребительского общества Оксфордского университета. Трудно верилось в гурманство Дики: тощ, с тонкими руками и ногами, ладони и пальцы костлявые. Он постоянно трогал пальцем бледные губы – жест, присущий всем нервным людям. Некоторые считали, что это из-за ощущения постоянной враждебности окружающих. Конечно, это чепуха. Но, должен признаться, я недолюбливал это пресмыкающееся.

Он отхлебывал кофе и затем долго его смаковал, двигая губами и поглядывая на меня так, словно я явился с предложением продать ему свой урожай.

– Этот сорт чуточку с горчинкой, тебе не кажется, Бернард?

– Для меня весь «Нескафе» одинаков, – сказал я.

– Это чистейшая «чагга», я смолол только что.

Он произнес это совершенно спокойно, давая, однако, понять, что понял мое желание досадить ему.

– Так вот, – начал я, переходя к делу, – он не появился. – Мы можем сидеть здесь все утро и пить «чагга», но от этого Брамс Четвертый из-за проволочного заграждения здесь не окажется.

Крайер не ответил.

– Он вышел снова на связь? – спросил я.

Дики поставил чашку на стол, а сам начал копаться в бумагах в какой-то папке.

– Да. Мы получили от него обычное донесение. Он в безопасности.

Мой шеф куснул ноготь.

– Почему он не очутился в условленном месте?

– Он не сообщил никаких подробностей.

Дики улыбнулся. Иностранцам нравятся английские брокеры в котелках, работающие на бирже. Крайер им бы тоже понравился. Лицо суровое и костистое, и на нем все еще держался загар, приобретенный на Багамских островах во время рождественских каникул.

– Он все объяснит в удобное для него время. Я придерживаюсь правила – не дергать зря полевых агентов. Я прав, Берни?

– Единственно верный подход, Дики.

– О Боже! Как бы мне хотелось хоть раз снова отправиться на задание! Вы, ребята, получаете от этого удовольствие!

– Дики, меня не посылают ни на какие задания уже почти пять лет. Я теперь такой же бюрократ, как и ты.

Мне хотелось сказать: «Каким ты был всегда», но я промолчал. Когда Дики вернулся из британской армии, он называл себя «капитаном Крайером». Но вскоре понял, что для директора это звучит смешно. Тот носил генеральскую форму. До него дошло, что «капитан» – не слишком впечатляющее звание для столь заметного поста.

Крайер встал, поправил рубашку, отпил из чашки, подставив под нее ладонь, чтобы капли не попали на стол. Он заметил, что я не притронулся к своему кофе.

– Может быть, хочешь чаю?

– А разве еще рано для джина с тоником?

На этот вопрос шеф не ответил.

– Я думаю, ты чувствуешь себя обязанным по отношению к нашему другу Брамсу Четвертому. Ты, полагаю, до сих пор благодарен за то, что он вернулся к тебе в Веймар.

Он улыбнулся, увидев, как я удивлен.

– Я читаю все досье, Бернард. И знаю, что к чему.

– С его стороны это был более чем порядочный шаг, – сказал я.

– Да, действительно, – ответил Дики. – Поступить так действительно благородно, но дело в том, что он так не сделал. И не только это.

– Но ты же там не присутствовал, Дики.

– Слушай, Бернард, Би-Четвертый поддался панике. Удрал. Оказался вблизи границы в Богом забытом маленьком местечке в Тюрингенвальде. Именно тогда наши люди перехватили его и сообщили, что КГБ вовсе не разыскивает его. И вообще никому он не нужен.

– Старая история, – сказал я.

– Мы его завернули, – сказал Крайер. Я заметил, что он говорил «мы». – Снабдили кое-какой информацией и приказали вернуться и разыграть из себя оскорбленную невинность. Дали инструкцию сотрудничать с ними.

– Вы обеспечили его информацией?

– Фамилии тех, кто уже бежал, давно не используемые явки… а также разные отрывочные сведения, благодаря чему Брамс Четвертый должен показаться КГБ человеком вне подозрений.

– Но они арестовали Буша, который меня укрывал.

Крайер допил наконец кофе и вытер губы матерчатой салфеткой, взяв ее с подноса.

– Двоих из вас мы потеряли. Для столь кризисной ситуации не так плохо – двое из трех. Буш вернулся домой, чтобы забрать коллекцию марок… Это надо же! Что делать с таким человеком?! Конечно, они упрятали его в тюрьму.

– Коллекция марок, вероятно, его сбережения за всю жизнь.

– Возможно, так оно и есть. Так что, Бернард, его упекли. С такими свиньями – больше ни малых шансов. Я знаю, ты знаешь, и он тоже знал.

– Так вот почему наши полевые агенты не любят Брамса Четвертого!

– Все думают, что он информировал КГБ о наличии сети в Эрфурте.

Крайер пожал плечами.

– Что оставалось делать? Нам едва удалось убедить своих, что мы придумали эту версию, чтобы Москва считала его персоной грата.

Дики направился к бару и налил немного джина в большой стакан.

– Побольше джина и не слишком тоника, – попросил я.

Крайер взглянул как-то неопределенно.

– Если это для меня, – добавил я.

Значит, допустили грубый просчет. Дали Брамсу Четвертому инструкцию рассекретить старый адрес Буша, а бедняга вернулся туда за своими марками. И попал прямо в руки агентов Лубянки.

Дики добавил в бокал еще немного джина, аккуратно опустил туда несколько кубиков льда. Принес мне вместе с бутылочкой тоника, коим я не воспользовался.

– Тебе незачем дальше возиться с этим делом, Бернард. В Берлине ты задачу выполнил. Сейчас этим займутся другие.

– Ему угрожает опасность?

Шеф вернулся к бару, выбросил в корзину пробки от бутылок и соломку, закрыл дверцы и сказал:

– Тебе известно, какого рода сведения поступали от Брамса Четвертого?

– Экономическая информация. Он работает в восточногерманском банке.

– Он – наиболее тщательно скрываемый нами источник информации во всей Германии. А ты – один из немногих, кто когда-либо видел его в лицо.

– Почти двадцать лет назад.

– В работе он использует почту. Посылает только по местным адресам, чтобы избежать цензуры и обмануть низшие органы безопасности. Он направляет материалы различным людям, входящим в сеть, возглавляемую Брамсом. В чрезвычайных обстоятельствах оставляет в тайниках. И только. Никаких микроскопических точек, случайных встреч, никаких кодов, микропередатчиков, тайнописи. Все по старинке.

– И очень надежно, – сказал я.

– Да. Так было до сих пор, – согласился Дики. – Даже я не имею доступа к досье Брамса Четвертого. Никто о нем ничего не знает, кроме того, что он добывал данные откуда-то с самого верха. Все, что мы можем сделать, так это строить догадки.

– И ты догадался, – сказал я, зная, что Дики так и так скажет мне об этом.

– От Би-Четвертого мы получаем сведения о важнейших решениях банка «Дойче инвестиционис». А также из банка «Дойче бауэрн». Эти государственные конторы выдают долгосрочные кредиты для промышленности и сельского хозяйства. Оба контролируются банком «Дойче ноте-банк», через него идут переводы денег, платежи и совершаются клиринговые операции для всей страны. Время от времени поступают сведения о деятельности находящегося в Лондоне «Москоу народны банк». А также регулярные доклады о брифингах в Совете экономической взаимопомощи. Мне кажется, что Брамс Четвертый служит секретарем или личным помощником одного из директоров «Дойче нотебанк».

– Может, директором?

– Во всех банках, как тебе известно, есть отдел экономической разведки. Занять пост его руководителя – вовсе не престижно для банкира с амбициями, поэтому они занимаются этим по очереди. Брамс Четвертый слишком долго поставляет нам информацию такого рода, а значит, он всего-навсего клерк или помощник.

– Тебе без него покажется в чем-то туговато. И плохо то, что тебе придется его вытаскивать, – сказал я.

– Вытаскивать? И не попытаюсь. Я хочу, чтобы он оставался там, где есть.

– Я думал…

– Это его собственная идея, а не моя, что он должен перейти на Запад! Пусть. Я не должен его лишиться.

– Он что, начинает бояться?

– Они все испытывают это в определенный момент, – заметил Крайер. – Устают от борьбы. Напряжение приводит к тому, что воля оказывается сломленной. Они стареют, их одолевает апатия, и потому они начинают искать горшок с золотом и сельский домик, где у дверей благоухают розы.

– Они ищут то, что мы им обещали в течение двадцати лет. Вот в чем истина.

– Кто знает наверняка, что заставляет этих несчастных безумцев поступать именно таким образом?

Он посмотрел в окно. Там красовались освещенные щедрым солнцем липы, а на темно-голубом небе в бездонной глубине застыли перистые облака.

– Я никак не могу взять в толк, что заставляет их работать, так сказать, в кредит?

– Наступает в конце концов такой момент, когда тебе приходится их отпускать, – заметил я.

Крайер коснулся пальцами губ. Может быть, он пытался ощутить вкус выпитого джина?

– Ты имеешь в виду теорию лорда Морана? Помнится, он делил людей на четыре категории. На тех, кто никогда не боялся, на тех, кто боялся, но никогда этого не боялся, а также на тех, кто боялся и не скрывал этого… И была еще четвертая категория – тех, кто боялся и увиливал. К какому разряду можно отнести Брамса Четвертого?

– Не знаю, – сказал я.

Ведь, черт возьми, разве объяснишь такому человеку, как Крайер, что такое бояться день и ночь, из года в год? Чего приходилось опасаться самому Крайеру, кроме итогов тщательного анализа своих расходов?

– Итак, ему придется остаться там, где он пребывает в настоящее время, и дело с концом.

– Так зачем же меня посылали встречать его?

– Он активизировался, Бернард. Произошло нечто вроде вспышки гнева. Ты знаешь, что иногда находит на этих парней. Сулил выйти на нас, но кризис миновал. Угрожал также использовать липовый американский паспорт, оставшийся от старых времен, и преодолеть контрольно-пропускной пункт «Чарли».

– Значит, я был там, чтобы задержать его?

– Но мы же не могли пуститься за ним в погоню, верно? Или сообщить его имя в гражданскую полицию и разослать извещения на корабли и в аэропорты через телексную связь?

Он повернул запор окна и попытался открыть створки. Окно плотно законопатили на зиму, так что сейчас Крайеру понадобилось употребить всю свою силу, чтобы рама стронулась.

– Аромат лондонского бензина. Вот так-то лучше, – сказал он, когда повеяло прохладным воздухом. – И все же с ним непросто управляться. Он не дает нам регулярную информацию. И грозится вообще прекратить этим заниматься.

– А ты… чем ты его припугиваешь?

– Угрозы – не мой стиль, Бернард. Я просто прошу его оставаться на прежнем месте еще два года и помочь нам заполучить кого-либо на это место. Мой Бог! Да ты знаешь, сколько денег он из нас выжал за последние пять лет?

– Надеюсь, ты не рассчитываешь, что туда отправлюсь я? Меня там слишком хорошо знают в лицо. Вдобавок мне уже несподручно заниматься таким пыльным делом.

– Знаешь, Бернард, у нас немало подходящих людей. Так что нет необходимости подвергать риску старших офицеров. И в любом случае, если дела пойдут плохо, мы сможем вызвать кого-нибудь из Франкфурта.

– Мне кажется, Дики, что звоночек уже прозвучал. А кто нам пригодится из Франкфурта?

Крайер потянул ноздрями воздух.

– Я же не стану рисовать тебе схему, старина. В случае, если Би-Четвертый в самом деле задумает продавать товар парням с Норманненштрассе, придется действовать решительно.

– Срочная ликвидация? – осведомился я, стараясь говорить спокойно и сохранить бесстрастное выражение лица.

Крайер почувствовал себя чуточку неуютно.

– Нам придется действовать очень решительно, – повторил он. – Спецгруппа на месте решит, какие меры следует предпринять. Ты же знаешь, как оно складывается в подобных случаях. И возможность ликвидации никогда не исключается.

– Но это же наш человек, Дики. Старейший работник, прослужил в департаменте более двадцати лет.

– А мы всего-то и просим его, – сказал Крайер, сдерживая раздражение, – чтобы он продолжал делать то, что делает. А если он сбрендит и попытается нас предать… Это пока что всего лишь предположение, не имеющее никаких оснований.

– Мы зарабатываем себе на жизнь именно с помощью предположений, – сказал я. – И все это заставляет меня задуматься, что такое я сам должен бы натворить, чтобы сюда явился «кто-то из Франкфурта» и отправил бы меня ко Всевышнему для итогового доклада.

Дики рассмеялся.

– Ты в карман за словом не лезешь! – сказал он. – Нужно рассказать об этом старику.

– Можно еще твоего великолепного джина?

Он взял стакан из моей протянутой руки, налил и с помощью серебряных щипчиков, подобия когтей, опустил кубики льда.

– Предоставь Брамса Четвертого заботам Фрэнка Харрингтона и берлинского полевого отдела, Бернард. Ты немец, ты больше не полевой агент, и ты уже, прости, достаточно стар. Давай поговорим о чем-нибудь более приятном, – бросил он через плечо.

– В таком случае, Дики, что ты скажешь насчет моей покупки новой автомашины? Бухгалтер не хочет ничего предпринимать без соответствующих документов.

– Этим займется мой секретарь.

– Я заполнил бланки, – сказал я. – Между прочим, они у меня с собой. Требуется только твоя подпись… на двух экземплярах.

Я положил бумаги на угол стола и протянул ему ручку из разукрашенного письменного прибора.

– Эта машина будет слишком велика для тебя, – пробормотал Дики, делая при этом вид, что перо плохо пишет. – Станешь жалеть, наверняка станешь жалеть, что не попросил что-нибудь поскромнее.

Я молча вручил ему свой пластмассовый «шарик». Затем, прежде чем положить бланки в бумажник, внимательно их рассмотрел. Несомненно, расчет оказался правильным.

## Глава 4

Мы договорились навестить дядюшку Фионы – старину Сайлеса – в конце недели. Гонт в действительности только именовался ее дядей. Он приходился лишь дальним родственником ее матери. Прежде Фиона никогда его не видела. Но вскоре после того, как мы с ней познакомились, желая произвести впечатление, я пригласил новую приятельницу к нему. Она окончила Оксфордский университет с блестящими результатами по философии, политологии и экономике. На академическом жаргоне эти дисциплины назывались «краеугольными камнями современности». Одновременно она совершала все то, что ее сверстники считали престижным: изучала русский язык в Сорбонне и одновременно совершенствовала знания французского, это полагали совершенно необходимым для молодой англичанки из высшего общества. Прошла короткий курс кулинарного искусства в школе «Кордон Блю». Работала у дилера, торговавшего предметами искусства. Принимала участие в гонках через Атлантику в составе экипажа яхты. И кроме того – писала речи для человека, который едва не стал членом парламента от либеральной партии. Сайлес с первого раза восхитился внезапно обретенной квазиплемянницей. Мы после часто с ним виделись, а моего сына Билли старик чуть ли не считал своим собственным ребенком.

Сайлес Гонт был воистину фигурой выдающейся. Он проработал на разведку достаточно долго – с тех самых пор, когда эта служба сделалась действительно секретной. В те дни донесения писались каллиграфическим почерком, и полевым агентам платили золотыми соверенами. Тогда же мой отец руководил берлинским полевым отделом, а Сайлес состоял его начальником.

– Безмозглая дубина, – прокомментировала Фиона, когда я передал ей содержание разговора с Дики Крайером.

Ярко светилось субботнее утро, и мы ехали на ферму Сайлеса в Котсуолдс-Хиллз.

– Он – опасная дубина, – возразил я. – Когда я думаю о том, что этот идиот принимает решения о судьбе полевых агентов…

– Ты имеешь в виду Брамса Четвертого? – спросила Фиона.

– Дики называет его Би-Четвертый – это его новейший вклад в служебную терминологию… Да, я имею в виду таких людей, как он, – сказал я. – При этом меня прямо дрожь пробирает.

– Надеюсь, все-таки Крайер не захочет потерять такой источник информации, как Брамс, – сказала Фиона.

Мы проезжали Рединг, свернув с шоссейной магистрали в поисках жидкого крема производства компании «Элизабет Арден». Фиона вела красный «порше», подаренный ей отцом в предыдущий день рождения. Ей уже исполнилось тридцать пять лет, и отец сказал, что для поднятия настроения ей нужно что-нибудь из ряда вон выходящее. Я подумал, не собирается ли он заодно поднять настроение и мне, поскольку через две недели мне стукнет ровно сорок. Я догадывался, что получу обычную бутылку «Реми Мартин» с поздравлением на фирменной карточке, вложенной в коробку.

Фиона что-то долго обдумывала, а потом сказала:

– Комиссия экономической разведки почти исключительно пользуется той банковской информацией, какую поставляет Брамс Четвертый.

– Говорю тебе, что не следовало сворачивать с магистрали. Наверняка этот крем для кожи есть в аптеке той деревни, куда мы едем, – сказал я.

По правде говоря, я понятия не имел, что это за крем. Ясно одно: я вполне мог обходиться без него десятилетиями.

– Но крема «Элизабет Арден» там наверняка нет, – возразила Фиона.

Мы застряли в автомобильной пробке посреди Рединга, и в зоне видимости не обнаруживалось ни одной аптеки. Двигатель начал перегреваться, и Фиона на минутку выключила его.

– Может быть, ты и прав, – в конце концов согласилась она и потянулась, чтобы поцеловать. Хотела подбодрить, поскольку мне предстояло выскочить из машины и бежать за этой проклятой магической жидкостью. А Фиона тем временем затеет точить лясы с инспектором движения.

– Вам не тесно, детки? – спросила она.

Посреди заднего сиденья лежал чемодан, а ребятишки пристроились по бокам его. Но не жаловались. Салли что-то пробурчала и продолжала читать книжку под заглавием «Вильям». А Билли спросил:

– Какую скорость ты возьмешь на магистрали?

– И Дики примет участие в работе комиссии, – сказал я.

– Еще бы, ведь он считает, что это его идея.

– Я уже сбился со счета, в скольких комиссиях Крайер состоит. В офисе, когда он нужен, его никогда не застанешь на месте. Журнал, где фиксируются его встречи с людьми, стал похож на «Книгу о здоровой пище». Недавно он учредил «рабочие завтраки». Пьет и обжирается целый день. Удивительно, как умудряется не толстеть.

Колонна машин сдвинулась, Фиона включила двигатель и поехала впритык за помятым красным двухэтажным автобусом. С задней его площадки кондуктор восхищенно смотрел на Фиону и ее машину. Моя женушка улыбнулась ему, и тот ответил. Смешно, конечно, но я почувствовал укол ревности.

– Мне придется уехать, – сказал я.

– В Берлин?

– Дики знает, что отправляться надо мне. Он разговаривал со мной так, словно давал понять, что иначе вообще все провалится.

– Но ты-то что можешь сделать? – сказала Фиона. – Брамса не заставишь силой давать информацию. Если он решил перестать на вас работать, департамент ничего не сможет с этим поделать.

– Ты считаешь, что ничего? – спросил я. – Удивительно, но это не совсем так.

Она взглянула слегка удивленно.

– Но ведь Брамс Четвертый стар. Ему пора на покой.

– Дики высказывал скрытые угрозы.

– Это блеф.

– Может быть, и так, – согласился я. – Просто Дики дал понять, что, если я откажусь и вместо меня пошлют кого-нибудь, с Брамсом могут обойтись достаточно грубо. Но у Дики никогда ничего не разгадаешь. Особенно, если он хочет продемонстрировать превосходство над собеседником.

– Ты не должен соглашаться, дорогой.

– Если я даже и окажусь в Берлине, это, по-видимому, ничего не изменит.

– Ну, тогда…

– Но если меня заменит какой-нибудь сопляк из берлинского офиса, может произойти нечто ужасное. Ведь неизвестно, а вдруг мне и удастся уладить наилучшим образом…

– И все же, Бернард, я не хочу. Не надо тебе туда…

– Посмотрим, – сказал я. – Учти, только мне Брамс доверится, и никому другому. Он знает, что я у него в долгу.

– Да уж, пожалуй, лет двадцать прошло, – сказала она.

Будто обещания, подобно закладным, с течением времени становятся менее обременительными.

– Какое имеет значение срок давности?

– А как насчет того, чем ты обязан мне? И чем – Билли и Салли?

– Не сердись, дорогая, – сказал я. – Дело достаточно серьезное. Ты что же, думаешь, мне очень хочется мотать туда и снова играть в бойскаутов?

– Не знаю, – ответила Фиона.

Она действительно рассердилась, поэтому, когда выбрались на магистральное шоссе, она так надавила на педаль газа, что стрелка спидометра пошла вкруговую. В результате приехали на ферму к дядюшке Сайлесу задолго до того, как он открыл шампанское, что подавалось здесь в качестве аперитива.

Уайтлэндс – ферма в Котсуолдсе площадью в шестьсот акров, на обширном известняковом плато – водоразделе между долинами рек Темза и Северн. Дом сложен из древнего местного камня цвета липового меда. Старинные окна разделены на секции, а покосившееся крыльцо выглядело, словно готовая декорация для голливудского фильма. Лето еще не наступило, а потому небо оставалось серым, газон – темно-коричневым, а кусты роз – коротко подстриженными и, конечно же, только намеревались цвести.

Возле огромного каменного амбара беспорядочно припарковались несколько автомобилей. У ворот привязали чью-то лошадь. А на металлической решетке крыльца виднелись свежие комья грязи. Старая дубовая дверь не заперта, и Фиона с видом хозяйки толкнула ее внутрь холла, что приличествовало только членам семьи. На стене висело несколько пальто, а другие просто валялись на кушетке.

– Дики и Дафни Крайер, – сказала Фиона, узнав норковую шубку.

– И Брет Ранселер, – заметил я, прикасаясь к рукаву из мягкой верблюжьей шерсти. – Он что, пригласил всех сотрудников отдела?

Фиона пожала плечами и повернулась так, чтобы я помог ей снять верхнюю одежду. Из глубины дома доносился сдержанный смех.

– Нет, не все тут из отдела, – сказала Фиона. – «Ренджровер», тот, перед самым домом, принадлежит отставному генералу, он живет в этой деревне. Помнишь, его жена – владелица школы верховой езды? Ты ее ненавидел.

– Интересно, Крайеры приглашены ночевать? – подумал я вслух.

– Нет, поскольку их пальто оставлены в холле, – сказала Фиона.

– Тебе впору быть детективом, – заметил я.

Она скорчила гримасу. Такие замечания Фиона не воспринимала как комплименты.

В этом районе Англии находятся самые красивые деревни, и расположены они в живописнейшей местности всего мира. Но в этом совершенстве заключено нечто такое, от чего я теряю покой. Потому что в слегка покосившихся, но уютных и удобных домах тружеников земли ныне обитают биржевые брокеры и строительные спекулянты, а хозяин местной пивной оказывается пилотом какой-нибудь престижной авиакомпании и проводит время здесь только между рейсами. Исконные жители деревни сгрудились возле главной дороги в безобразных кирпичных домах на склоне холма. В их палисадниках вместо роз почему-то громоздится множество сломанных автомобилей. Крестьянский поселок стал дачным, прежние владельцы – париями. Грустно.

– Если вы спуститесь к реке, помните, что берег скользкий и грязный, – напомнила детям Фиона. – И, ради Бога, вытрите как следует ноги, когда вернетесь на завтрак.

Дети радостно завопили.

– Хотелось бы, – сказала она мне, – чтобы мы стали выезжать на уик-энд куда-нибудь в приличное местечко. Но его надо иметь.

– Оно есть, – возразил я. – В этом доме. Твой дядюшка Сайлес сказал, что мы вольны заявляться сюда когда захочется.

– Это не одно и то же, – возразила она.

– Ты как всегда права, – ответил я, – это не одно и то же. Если бы этот дом принадлежал нам, ты сейчас не направлялась бы в холл, чтобы хлебнуть шампанского перед едой, а спешила на кухню чистить овощи и мыть их в холодной воде.

– Фиона, моя дорогая! И Бернард! – Сайлес Гонт появился из кухни. – Мне показалось, что я узнал двух злодеев, они только что перелезали через кусты наружу.

– Извини, – сказала Фиона, а Сайлес засмеялся и похлопал меня по спине.

– Мы очень скоро сядем за стол, но сперва нужно пропустить по маленькой. Думаю, вы знакомы со всеми. Заглянул кое-кто из соседей, но я не смог их оставить разделить нашу компанию.

Сайлес Гонт был крупным человеком, высоким, с большим животом. Он всегда выделялся полнотой, но когда умерла жена, он стал еще толще, как это случается только с богатыми старыми людьми, не привычными в чем-либо себе отказывать. Его не беспокоил размер талии и то, что на него с трудом влезали рубашки, а пуговицы, казалось, готовы вот-вот отскочить. Не обращал он внимания и на отвисший подбородок, хотя тот делал его похожим на расслабленного бульдога. Лысая голова сверкала, а нависавший на глаза лоб придавал лицу хмурое выражение. Он громко хохотал, закидывая голову далеко назад, и тогда облик становился другим. Дядюшка Сайлес восседал за столом, изображая сквайра, беседующего с нанятыми им сезонными рабочими. Но никто не обижался, ведь вся игра в фермера была только шуткой, несмотря на разбросанные в холле потертые резиновые сапоги и старые грабли, оставленные на лужайке позади дома.

– Все приходят меня навестить, – рассказывал он, наливая гостям «шато петру» урожая 1964-го года. – Иногда хотят, чтобы я припомнил какое-нибудь пустячное дело, проведенное нашим департаментом еще в шестидесятые годы. Либо просят употребить свое влияние на деятеля из высших эшелонов власти. Или умоляют помочь продать ужасного вида викторианский комод, доставшийся по наследству.

Сайлес оглядел гостей, дабы удостовериться, все ли помнили, что он – один из владельцев магазина антиквариата на улице Бонд-стрит в Лондоне. Брет Ранселер, молчаливый американец, сжимал в ладони пальчики пышногрудой блондинки, привезенной им сюда.

– Поверьте, я никогда не чувствую себя одиноким, – заверил хозяин.

Мне стало жаль старика Сайлеса. Такое говорят только очень одинокие люди.

Миссис Портер, экономка и кухарка в одном лице, внесла через кухонную дверь поднос с зажаренным целиком большим куском мяса.

– Отлично, я люблю говядину, – заявил мой малыш Билли.

Миссис Портер молча улыбнулась в ответ. Пожилая женщина давно по опыту знала, что больше прочих ценятся те слуги, кто ничего не слышит, ничего не видит и очень мало говорит.

– Не оставалось времени на всякие тушеные, печеные блюда и паштеты, – объяснил дядюшка Сайлес, открывая детям вторую бутылку лимонада. – По мне, лучше всего видеть на тарелке ломоть настоящего мяса. Ненавижу соусы и пюре. Пускай эти французы фокусничают со своей кухней.

Он налил лимонада моему сыну, подождал, пока Билли, отпив глоток, обратит внимание на его цвет и вкус, а затем кивнет в знак благодарности, как его научил сам старик.

Миссис Портер поставила блюдо перед Сайлесом, положив под руку вилку и нож для нарезания говядины. А сама отправилась за овощами. Дики Крайер вытер салфеткой вино с губ. Он решил отреагировать на слова хозяина, словно бы адресованные ему.

– Я не могу позволить порочить тебе французскую кухню, Сайлес, – с улыбкой сказал Дики. – Боюсь, меня сживет со света Поль Бокус.

Сайлес подал маленькому Билли огромную порцию отборной запеченной говядины, а сам продолжал орудовать ножом.

– Начинайте! – скомандовал он.

Жена Дика, Дафни, передала тарелки. Она занималась рекламным бизнесом и любила одеваться в бабушкино платье, отделанное черным вельветовым воротничком. Ее наряд дополняли камея и узкие металлические очки-щелочки. Она настоятельно попросила, чтобы ей говядины положили совсем немного, чуть-чуть.

Дики заметил, как мой сынишка пролил соус себе на рубашку, и сочувственно улыбнулся мне. Его сыновья находились в школе-интернате, так что родители общались с ними только во время каникул. Дики неоднократно объяснял, что это – единственный для него способ остаться в здравом уме.

Хозяин дома продолжал трудиться над мясом с профессиональной сосредоточенностью. Гости выражали восторг междометиями. Дики Крайер объявил, что это «роскошная трапеза».

– Приготовление пищи, – сказал Сайлес, – это искусство возможного. Французы имеют дело с различными отбросами, они их рубят и перемешивают, а потом маскируют ароматизированными соусами. Мне не нужны всякие эрзацы, если я могу позволить себе есть настоящую пищу. А скажите, кто в здравом рассудке не отдаст ей предпочтение?

– Но вы попробуйте так называемую «новую кухню», – возразила Дафни Крайер, явно гордясь своим французским прононсом. – Это легкие блюда, и каждая порция смотрится как картинка.

– Мне ни к чему легкая еда, – проворчал Сайлес и нацелился на гостью ножом. – Подумаешь, «новая кухня»! – презрительно произнес он. – Большие разноцветные тарелки, а на них – уложенные в центре микроскопические порции. Когда это впервые появилось у нас в дешевых ресторанах, мы называли их «дозами». Конечно, если привлечь к делу людей, формирующих общественное мнение, да напечатать об этой «новой кухне» длиннейшие статьи в дамских журналах, можно добиться результата. А я привык вот как. Если я хорошо плачу за хорошую еду, официант должен подкатить ко мне столик и спросить меня, что мне угодно и сколько, а я объясню ему, куда положить овощи на гарнир. Не желаю, чтобы некие гарсоны тащили из кухни тарелки с нарезанным мясом вперемешку с овощами. Иногда они не способны отличить селедку от горячей булочки.

– Мясо приготовлено, подано и нарезано великолепно, дядюшка Сайлес, – сказала Фиона. Она с облегчением вздохнула, видя, что на этот раз его речь не сопровождалась, как обычно, бранными словечками. – Если можно, еще один хорошо прожаренный кусочек для Салли, – добавила она.

– Ради Бога, – живо откликнулся старик. – Пусть твоя дочь ест то, что придаст ей силы. Видно, у вас в доме такое вот мясо в редкость. Неудивительно, что девочка выглядит такой хилой…

Хозяин положил два лучших ломтика на подогретую тарелку и разрезал их помельче. «Видите ли, им надо хорошо прожаренное… Разве это настоящая еда?»

– Что такое «хилый»? – спросил Билли, ему нравилось мясо «с кровью». Нравилось ему и то, как Сайлес умело управлялся с острым, как бритва, большим ножом.

– Дохлый, бледный, анемичный, болезненный… – перечислил Сайлес.

Он поставил перед Салли тарелку.

– Салли достаточно упитанна, – возразила Фиона. Она моментально расстраивалась, стоило кому-нибудь высказать предположение, будто ее детям чего-то не хватает. Я подозревал, что у всех работающих матерей присутствует это чувство вины перед ними. – Салли – лучшая пловчиха в классе, – похвасталась Фиона. – Верно, Салли?

– Была в прошлой четверти, – шепотом сказала Салли.

– Поешь вдоволь этого отличного мяса, – посоветовал Сайлес. – От этого твои волосы начнут виться.

– Хорошо, дядя Сайлес, – ответила девочка.

Он следил, пока она не взяла в рот кусочек и не улыбнулась ему.

– Ты тиран, дядя Сайлес, – сказала моя жена, но Сайлес сделал вид, будто не слышит.

Он обернулся к Дафни.

– А вы, наверное, скажете, что тоже предпочитаете хорошо прожаренное мясо? – настороженно спросил он.

– Люблю непрожаренное, – ответила она. – И чуточку английской горчицы, – добавила по-французски.

– Передайте Дафни горчицу, – распорядился Сайлес. – А также картошку – пусть она немного поправится… Тогда у тебя будет за что подержаться, – сказал он Крайеру, размахивая вилкой.

– Ладно, обойдется, – заметил Крайер, он не выносил замечаний в адрес жены.

Дики Крайер отказался от «шарлотки по-русски», поскольку, как он выразился, «достаточно насытился». Поэтому мы с Билли разделили между собой его порцию. «Шарлотка по-русски» была одним из предметов гордости миссис Портер. Когда трапеза завершилась, Сайлес повел мужчин в бильярдную. Дамам он заявил следующее: «Можете прогуляться к реке или посидеть в музыкальном салоне, а если вам холодно, то погрейтесь в гостиной, у камина. Миссис Портер принесет вам кофе, а если хотите, то и бренди. А мужчинам нужно иногда произнести крепкое словцо или просто рыгнуть. Так что мы пойдем курить и рассуждать о делах, а также спорить об игре в крикет. Вам это неинтересно. Можете, наконец, заняться детьми – для этого вас и создала природа».

Но дамы возмутились, а Дафни и Фиона еще и высказались по этому поводу. Первая обозвала Сайлеса старым грубияном, а другая пригрозила, что пустит детей играть в его кабинет. Это священное место значилось неприкосновенным. Но дамские слова не произвели на хозяина впечатления. Он втолкнул мужчин в бильярдную и захлопнул дверь перед носом у женщин.

Эта комната выглядела мрачно. Стены, отделанные панелями красного дерева, да и все прочее тут не изменилось с тех пор, как бильярдную меблировали в соответствии со вкусами первого владельца – пивного барона девятнадцатого столетия. На своих местах оставались даже оленьи рога и фамильные портреты. Окна открывались на лужайку. Небо, однако, потемнело, а в комнате отсутствовало освещение.

Дики Крайер привел в порядок шары, а Брет тем временем готовил для себя кий. Сайлес снял пиджак, хлопнул ярко-красными помочами и предложил гостям выпивку и сигары.

– Так что, Брамс Четвертый начал валять дурака? – спросил Сайлес, выбрав сигару и берясь за спички. – Вы что все вдруг онемели?

Он встряхнул коробок, спички затарахтели.

– Ну, я бы сказал… – произнес Крайер и едва не уронил кусочек канифоли, которой натирал узкий конец кия.

– Не вздумай врать, Дики, – сказал Сайлес. – Генерального директора очень беспокоит перспектива потерять всех агентов, работающих в банковской системе. Он сказал, что ты включаешь в игру Бернарда, чтобы он во всем разобрался.

Крайер, изо всех сил стараясь не выдать того, что он говорил обо мне с генеральным директором, повертел кием, чтобы выиграть время перед тем, как ответить, а затем сказал:

– Бернард? Его имя упоминалось, но я против. Он сделал свое дело. Я ему об этом уже сказал.

– Брось говорить загадками, Дики. Оставь их для заседаний своих комиссий. Генеральный директор поручил мне свести вас вместе в этот уикэнд и сделать так, чтобы к понедельнику были готовы кое-какие разумные предложения… Самое позднее – ко вторнику. В таком деле могут оказаться неожиданности, тебе это известно. – Он оглядел стол, а потом своих гостей. – Так как будем играть? Бернард не слишком силен, пусть лучше станет моим партнером против вас двоих.

Брет ничего не ответил. Крайер смотрел на Сайлеса, и в его взгляде чувствовалось прежнее искреннее уважение к старику. Возможно, до сего дня Дики не отдавал себе отчета в том, что тот по-прежнему довольно влиятелен. А может, раньше он не понимал, что Сайлес – беспардонная старая свинья, как и в те времена, когда работал за рубежом. И что Гонт был беспощаден к людям, как сейчас и сам Крайер. А главное состояло в том, что Сайлес Гонт всегда выходил сухим из воды, что далеко не всегда удавалось Ричарду Крайеру.

– Я продолжаю утверждать, что Бернард не должен туда ехать, – произнес Крайер, но в голосе уже не чувствовалось прежней уверенности. – Его слишком хорошо знают в лицо. Сразу установят слежку. Один неверный шаг – и мы помчимся в министерство внутренних дел ломать головы, на кого бы его обменять.

Подобно Сайлесу, он старался говорить невыразительно и прибегать к пренебрежительному и бесцеремонному тону, каким пользуются англичане, обсуждая вопросы жизни и смерти. В этот момент он стоял, нагнувшись над столом, и все замолчали, поскольку Дики лихо послал шар в лузу.

– Тогда кто же поедет? – спросил Сайлес, высоко поднимая голову, словно школьный учитель, задав отстающему ученику невероятно простой вопрос.

– Мы подыскали пять или шесть человек, из кого можно выбрать подходящего.

– Эти люди знают Брамса Четвертого? Он станет им доверять?

– Брамс Четвертый никому не доверится, – сказал Крайер. – Вы же знаете, какими делаются агенты, когда начинают думать и заявлять об уходе.

Он шагнул назад, дав Брету Ранселеру возможность изучить расположение шаров. Тот без лишних разговоров забил выбранный шар. Брет состоял начальником Дики, но позволял тому отвечать на вопросы, словно самого это не касалось. Такой стиль выработал Брет Ранселер.

– Неплохой удар, Брет, – похвалил Сайлес. – Значит, ни один из кандидатов никогда не встречался с Брамсом? – Он продолжал курить сигару и выпускал дым в сторону Крайера. – Или я чего-нибудь не понимаю?

– Бернард – единственный, кто когда-либо работал с Брамсом, – признался Крайер, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку свободного кресла. – У меня нет даже возможности получить его последний фотоснимок.

– Брамс Четвертый. – Сайлес Гонт задумчиво почесал себе живот. – Ведь он почти ровесник мне. Я знал его в те времена, когда Берлин был настоящим Берлином. Мы спали с одними и теми же девочками и валялись на полу вместе, когда перепивали. Я знаю его так, как может знать человек, выросший вместе с ним. Берлин!

Я любил этот городок!

– Это нам известно, – сказал Крайер с оттенком недоброжелательства.

Он освободил лузы и снова выкатил шары на стол.

– Брамс Четвертый пытался меня убить в конце сорок шестого, – сказал Сайлес, игнорируя слова Крайера. – Он поджидал у маленького бара возле Александерплац. Когда я появился в ярко освещенном дверном проеме, он выстрелил.

– И промахнулся? – спросил Крайер слегка обеспокоенно.

– Да. Такого здоровяка, как я, можно уложить и не прицеливаясь. И я стоял лицом к нему, ярко освещенный. Но этот недоносок промазал. К счастью, при мне состоял шофер из военной полиции, он сопровождал меня с момента прибытия. Я был гражданским лицом в военной форме, понимаете, так что мне требовался настоящий солдат, хотя бы для того, чтобы подсказывать, кому я должен отдавать честь. Так вот, он скрутил Брамса Четвертого. Если бы я не остановил, шофер его искалечил бы на всю оставшуюся жизнь. Капрал вообразил, что Брамс целился в него. И очень рассвирепел.

Сайлес опрокинул рюмку портвейна, продолжая курить. В полном молчании понаблюдал, как я посылаю шар. Крайер настойчиво допытывался, что происходило после.

– Прибежали русские. Солдаты, военная полиция, всего четыре человека. Здоровенные крестьянские парни в грязных сапогах, небритые. Они хотели забрать с собой беднягу Брамса Четвертого. Конечно, тогда еще его не называли Брамсом Четвертым, это пришло позднее. Александерплац находился в русском секторе. Правда, Стены тогда не существовало. Но я сказал русским, что Брамс – английский офицер и малость перепил.

– И они поверили? – спросил Крайер.

– Нет, но русские привыкли выслушивать ложь. Они не поверили, но и не собирались опровергать то, что я сказал. Сделали слабую попытку увезти Брамса, но мы с шофером потащили его к своей машине. Русские не посмели остановить джип с опознавательными знаками союзной британской армии. Они знали и то, что грозило каждому, кто без разрешения попытался бы распоряжаться машиной любого русского офицера. Вот так мы и доставили Брамса обратно на Запад.

– Почему он в тебя стрелял? – спросил я.

– Тебе нравится этот бренди, а? – сказал Сайлес. – Его выдерживают двадцать лет в деревянной бочке… В наши дни трудно найти такой старый бренди. Да, Брамс выслеживал меня несколько дней. Ходили слухи, будто я тот, кто арестовал многих людей Гелена. В ловушку попал один из ближайших друзей Брамса. Но мы побеседовали о былых временах, и наконец он предложил выпить мировую.

Я кивнул: понятно. Это расплывчатое объяснение служило вежливым способом Сайлеса дать понять, чтобы я не совал нос куда не следует.

Мы начали наблюдать за игрой Брета Ранселера. Он точным ударом загнал в лузу красный шар и чуть-чуть изменил положение тела для следующего удара.

– И ты начал его преследовать начиная с того года? – спросил я, глядя в упор на Сайлеса.

– Нет, нет, нет, – запротестовал Гонт. – Я велел ему держаться на почтительном расстоянии от наших людей в Хермсдорфе. Я имел доступ к денежным средствам и отправил его обратно в Восточный сектор, а также приказал не возникать. Во время войны он служил в «Рейхсбанке», а его отец – брокером на бирже. И я знал, конечно, что при любом режиме – при коммунистах или антикоммунистах – возникнет большая нужда в людях, обладающих опытом руководящей работы в банковском деле.

– Значит, он сделался твоим вкладом? – констатировал Крайер.

– Ну, я бы сказал, я стал его вкладом, – отвечал Сайлес.

Теперь игра на бильярде пошла как бы ленивее. Каждый старался подольше рассчитывать удары, поскольку их головы заполнились посторонними мыслями. Крайер прицелился, но промазал и тихо выругался.

– Обстоятельства складывались так, – продолжал старик, – что в будущем мы могли оказаться друг другу полезными. Это выяснилось уже тогда. Сначала он получил работу в отделе налогообложения. Вы когда-нибудь задумывались над тем, как коммунистические страны превратились в таковые? Решающую роль сыграла не тайная полиция, а сборщики налогов. С их помощью коммунисты разделались с частными компаниями: резко повысили поборы в зависимости от количества занятых на производстве людей. Таким образом, выжить могли только те фирмы, где работало не более десятка людей. Когда власти подорвали основу крупного и среднего частного предпринимательства, Брамса Четвертого перевели в «Дойче эмиссионс унд гиробанк». Как раз во время денежной реформы.

Дики торжествующе улыбнулся и сказал Сайлесу:

– А позже он превратился в «Дойче нотебанк».

«Неплохая догадка», – подумал я.

– Ну, и долго Брамс лежал на дне? – спросил я.

– Достаточно, – отвечал Сайлес. Он улыбнулся и отхлебнул портвейна. – Неплохой напиток, – похвалил он, поднимая бокал, чтобы рассмотреть цвет вина на свет от окошка. – Но этот чертов врач запретил пить больше, чем одну бутылку в месяц… Представьте – одну бутылку в месяц!.. Да, Брамс Четвертый лежал на дне все то время, пока в банке ютилось полно предателей. Тогда некоторые наши коллеги сообщали в Кремль во всех подробностях обо всем, что мы делали. Да, ему везло, или он был умен. Впрочем, и то, и другое. Его досье надежно запрятали, так что никто не мог добраться. Брамс выжил. Я дал ему сигнал действовать, как только мы отделались от этих негодяев. Наши дела шли плохо, и Брамс Четвертый стал для нас основным источником информации.

– Ты лично… – спросил Дики Крайер, – лично ты его инструктировал?

Он взял другой кий, словно прежний стал виной его промаха.

– Такое условие поставил Брамс Четвертый, – пояснил Сайлес. – В те времена подобная форма сотрудничества имела широкое распространение. Он докладывал мне лично. Так он чувствовал себя в большей безопасности, меня это тоже устраивало.

– Ну, а что произошло, когда тебя перевели из Берлина в другое место? – спросил я.

– Пришлось передать его другому проверяющему.

– Кому же? – поинтересовался я.

Сайлес взглянул так, словно колебался, сказать или нет. Но он решил это еще раньше. К тому времени уже все было продумано заранее.

– После меня им руководил Брет.

Все посмотрели на Ранселера так, словно видели его впервые. Брету перевалило за пятьдесят, у него заметно редели волосы. Он одарил нас быстрой нервной улыбкой. Он был из тех американцев, которым нравилось, чтобы их принимали за англичан. Его привлекли к сотрудничеству, когда он учился в Оксфорде, получая стипендию Родса. Со временем он превратился в убежденного англофила и работал во многих европейских странах. Затем стал помощником инспектора в Бюро европейской экономики, впоследствии преобразованное в Комиссию экономической разведки. В настоящий момент комиссией руководил исключительно Брет. Если бы Брамс Четвертый иссяк как источник информации, империи Брета Ранселера угрожало бы неминуемое падение. Неудивительно, что он заметно нервничал.

Снова настала очередь Брета ударить по шару. Он повертел кий, словно проверял его вес, затем потянулся за канифолью.

– Я лично руководил Брамсом Четвертым много лет, так же, как Сайлес делал это до меня, – сказал он как бы между прочим.

– Вы когда-нибудь встречались с ним носом к носу? – спросил я.

– Нет, я никогда не бывал в Восточном секторе. И, насколько мне известно, он никогда не посещал нашу сторону. Он знал только мою кличку.

Брет кончил возиться с канифолью и аккуратно положил ее на полку у доски, где записывались результаты игры.

– А кличку вы унаследовали у Сайлеса? – догадался я. – Из вашего рассказа ясно, что вы притворялись, будто вы – Сайлес.

– Разумеется, – сказал Брет так, будто он хотел признаться с самого начала. – Полевые агенты ох как не любят, когда им дают другого проверяющего. Но еще ненавистнее им, если контроллера заменяют тайно и вводят новую кличку. Любой работник разведывательного аппарата все это знает и понимает.

Брет все еще медлил с ударом. Он стоял ко мне лицом и казался спокойным. Но разговаривал он немного быстрее обычного. Впечатление такое, словно он защищался.

– У Брамса Четвертого существовали такие отношения с Сайлесом, какие не могли сложиться ни с одним из новых людей. Так что сочли целесообразным сделать вид, будто его информация по-прежнему поступает к Гонту.

Брет наконец ударил по шару. Он проделал это мастерски и также успешно повторил. Однако в третий раз ему не повезло.

– Даже несмотря на то, что Сайлес находился в другом месте, – сказал я, отодвигаясь в сторону, чтобы позволить старику видеть ситуацию на столе и решить, что предпринять.

– Но я ведь не умер! – с негодованием воскликнул Сайлес через плечо. – Я был в курсе дела. Брет несколько раз приезжал сюда, чтобы проконсультироваться со мной. Часто я отправлял Брамсу посылочку с разными запрещенными товарами. Агент привык получать от меня приятные подарки, и тут у него не могло возникнуть подозрений.

– Но после прошлогодней большой перестановки кадров он вдруг сник, – мрачно добавил Брет Ранселер. – Характер его материалов вдруг сильно изменился. В них по-прежнему попадались важные сообщения, но они уже не отличались стопроцентным качеством. К тому же он начал просить все больше и больше денег. Никого это в общем не смущало – он оправдывал то, что получал, – но появилось ощущение, что Брамс начал искать способ уйти в сторону.

– А теперь произошел срыв? – спросил я.

– Возможно, – сказал Брет.

– А может, это просто очередная прелюдия к тому, что он попросит еще прибавки, – заметил Сайлес.

– Довольно оригинально, – отозвался Брет. – До глупости усложненный способ добиться увеличения платы. Нет, думаю, он хочет отвалить. Кажется, на этот раз он всерьез решил от нас освободиться.

– А что он делает с деньгами? – поинтересовался я.

– Не удалось узнать, – сказал Брет.

– Нам никто никогда не разрешал даже пытаться, – с горечью произнес Крайер. – Если мы разрабатывали такой план, кто-нибудь из начальства ставил на нем крест.

– Не принимай близко к сердцу, Дики, – посоветовал Брет тоном, в котором звучали благосклонность и желание успокоить собеседника. И в то же время показать, что он – хозяин положения. – Нет смысла портить настроение солидному источнику только ради того, чтобы выяснить, есть ли у него где-нибудь любовница. Или – не кладет ли он свои кровные на счет в одном из швейцарских банков?

Разумеется, именно Сайлес сейчас решал, до какой степени меня можно посвятить в дело.

– Скажем так: мы переводим определенные суммы в один из банков Мюнхена для кредитования некоему издательству, которое ничего не публикует и не собирается публиковать, – добавил Сайлес.

Если я пойду напролом, они сделают так, что я ничего больше не узнаю. Обычная метода. И мы все о ней знали.

– Черт возьми, но если он хочет потратить собственные деньги! – высказал я предположение. – Что же в этом плохого?

Сайлес зло сверкнул глазами и сказал:

– В этом, конечно, нет ничего дурного. Но нам всегда нужны те сведения, что он передает. Вот где, Бернард, дело и оборачивается весьма нежелательной стороной! Тогда все плохо!

Он вытащил шар из лузы и пустил по столу с такой силой, что тот отскочил от борта и вернулся к Сайлесу. Во всем облике Гонта ощущалась жесткая решимость. Это я наблюдал не впервые.

– Ладно, значит, вы хотите сказать, что я – единственный, кто может поехать к Брамсу и поговорить с ним, – заметил я. – Как я догадываюсь, именно ради этого затеяно сегодняшнее невинное дружеское развлечение. Или я ошибаюсь?

Я в упор смотрел при этом на Сайлеса. Он примирительно улыбнулся.

– Ты вовсе не тот, кто подходит к данной ситуации, – не слишком убедительно продекламировал Брет.

Остальные молчали. Все знали, что я – именно тот. Спектакль разыграли для того, чтобы показать мне, что их решение единодушно. Дики Крайер коснулся губ влажным концом сигары, но затягиваться не стал.

Брет сказал:

– Послать тебя – все равно что доставить сводный оркестр Королевской гвардии, исполняющий гимн «Правь, Британия!». Брамс Четвертый придет в ужас – и будет прав. Тебе сядут на хвост, как только там появишься.

– Я не согласен, – заявил Крайер.

Они говорили обо мне так, будто меня самого тут не было. Я не мог отделаться от впечатления, что подобным образом они станут беседовать в случае, если меня упекут в тюрьму или убьют.

– Бернарду там все знакомо, – продолжал Крайер. – И ему не придется долго оставаться в тех местах – нужно просто поговорить с Брамсом и выяснить, что у него на уме. А также постараться убедить, как нам важно, чтобы он продолжал работать на нас еще несколько лет.

– А что ты думаешь, Бернард? – спросил Сайлес. – Ты еще ничего не сказал.

– Похоже, кому-то действительно придется поехать, – сказал я. – И конечно же, нужный ответ от Брамса скорее получит тот, кого он знает лично.

– Следовательно, – извиняющимся тоном произнес Брет, – у нас не слишком много времени… Ты это хочешь сказать?

Крайер заговорил:

– В прошлом месяце мы командировали туда курьера. Он сел в обыкновенный экскурсионный автобус, побывал на той стороне и беспрепятственно вернулся.

– Туристам из Западного Берлина сейчас разрешают выходить из машины? – спросил Сайлес.

– Да, конечно, – сказал Крайер с веселой улыбкой. – С тех пор как ты был там, Сайлес, многое переменилось. Их возят к мемориалу Красной Армии. Есть даже остановка, где экскурсанты пьют кофе с пирожными, – дело в том, что ГДР отчаянно нуждается в западных марках. Существует еще одно подходящее место для встреч – музей «Пергамон». Туристы с Запада и там останавливаются.

– Так что ты думаешь, Бернард? – спросил Брет.

Он вертел на пальце перстень с печаткой и поглядывал на бильярдный стол с таким выражением, будто его больше всего занимало, удастся ли Крайеру забить угловой.

Меня начал раздражать разговор в предположительном ключе.

– Какой прок от того, правильно ли я оценю ситуацию? – сказал я. – Главное выяснить, что он делает. Он – не темный крестьянин, а пожилой образованный человек с важной и интересной работой. Нам нужно знать, чувствует ли он себя по-прежнему счастливым в браке и есть ли у него верные друзья, произносящие добрые слова в дни рождения его внуков. Или превратился в несчастного одинокого старика, на ножах с окружающим миром, и нуждается в современной медицинской помощи уровня западных стран… А может, он открыл для себя, что значит влюбиться в восемнадцатилетнюю диву с бешенством матки.

Брет хохотнул и сказал:

– Два билета первого класса до Рио, и не жалеть шампанского.

– При условии, – предупредил я, – что дива с волшебной фигурой и осатанелой маткой не работает на КГБ.

– Все-таки не очень представляю, как можно внедрить кого-либо на переговоры с Брамсом, а, Бернард? – спросил Брет.

– Я, конечно же, не стану обсуждать с вами способ своего проникновения на ту сторону. Потребую только, чтобы ничего не предпринималось отсюда. Никаких документов, никакой подготовки, никакого контакта, предусмотренного для чрезвычайных обстоятельств, никакой поддержки на месте – вообще ничего. Я сам сделаю все, что потребуется.

Предстоявшая операция отнюдь не носила характер частного мероприятия, какие обычно поощрялись департаментом. Я, конечно же, ожидал энергичных возражений, однако их не последовало.

– В общем, правильно, – отозвался Сайлес.

– И я еще не согласился ехать, – напомнил я им.

– Решай сам, – сказал Сайлес.

Остальные дружно закивали. Руки Крайера, казавшиеся очень бледными в этом освещении, начали перемещаться по столу, словно огромные пауки. Он ударил по шару – и промахнулся. Он не думал об игре. Мои мысли тоже были далеко.

Сайлес, увидев неудачу Крайера, скорчил рожу и снова глотнул портвейна.

– Бернард, – сказал он. – Лучше я…

И не договорил. Тихо вошла миссис Портер, держа на подносе хрустальный бокал и салфетку. Сайлес посмотрел вопрошающе.

– Телефон, сэр, – сообщила прислуга. – Звонят из Лондона.

Она не сказала, кто именно, поскольку предполагала, что Сайлесу это известно. Да и все собравшиеся знали или догадывались, что кого-то в столице срочно интересовало, как прошло обсуждение. Сайлес почесал нос, взглянул на меня и сказал:

– Бернард… налей себе еще бренди, если хочешь.

– Спасибо, – ответил я.

Мне показалось, что Гонт намеревался сказать нечто другое, но почему-то передумал.

Уик-энды у дядюшки Сайлеса всегда строились по шаблону: семейный ленч, игра в бильярд или в бридж до чая, затем все переодевались к обеду. В ту субботу за вечерним столом собрались четырнадцать человек: мы с Фионой, чета Крайеров, Ранселер с подружкой, сестра Фионы Тесса – ее муж находился в отъезде, и она составляла пару хозяину дома, американская пара по фамилии Джонсон – в Англии они закупали антикварную мебель для своего филадельфийского магазина, молодой, подававший надежды архитектор, что превращал коттеджи в «райские дома» и зарабатывал достаточно денег, чтобы содержать молодую шумливую жену и старый дребезжащий автомобиль «феррари». Удостоился чести еще местный фермер. За весь вечер едва вымолвив несколько слов, он не переставал просить свою кудрявую жену налить винца.

– Ты, кажется, неплохо провел здесь время, – раздраженно сказала Фиона, когда мы в тот вечер готовились лечь в небольшой мансарде. – Я сидела рядом с Дики Крайером. У него только и разговоров было, что о какой-то идиотской лодке, на ней он собирается в следующем месяце отправиться во Францию.

– Дики не способен отличить парус-грот от сапожного шила. Идет на верную смерть.

– Не говори так, дорогой, – сказала Фиона. – Моя сестра Тесса отправляется с ним. А также Рики – этот замечательный молодой архитектор и его удивительная жена Колетт.

В голосе чувствовалась издевка – она недолюбливала этих людей. Кроме того, она продолжала сердиться за то, что мужчины заперлись в бильярдной и обсуждали дела без нее.

– Это, должно быть, большая лодка, – заметил я.

– Там могут разместиться человек шесть – восемь, если у них хорошие дружеские отношения. Так сказала Дафни. Но сама не едет. У нее морская болезнь.

Я взглянул с интересом.

– У твоей сестры роман с Дики Крайером?

– Какой ты умный… – сказала Фиона отчужденно. – Но ты отстаешь от жизни, дорогой. Она сказала, что увлеклась человеком намного старше ее самой.

– Просто она потаскуха.

– Большинство мужчин находят ее привлекательной, – парировала Фиона.

В силу какой-то непонятной причины Фиона получала заметное удовлетворение, выслушивая, как я поношу ее сестру. И похоже, ей хотелось спровоцировать меня на подобные высказывания.

– Мне казалось, что она уже помирилась с собственным мужем.

– Это было для них испытание, – сказала Фиона.

– Готов согласиться, что это правда, – подтвердил я. – Особенно для Джорджа.

– Ты сидел возле дамы из антикварного магазина – она интересная собеседница?

– Возле дамы, торгующей антикварными предметами, – уточнил я, и она улыбнулась. – Она поведала, что нужно остерегаться костюмеров. Они склонны предлагать для платья современный верх и античный низ.

– Как эксцентрично! – сказала Фиона. И хихикнула. – Где мне найти такое?

– Прямо здесь, – сказал я и прыгнул к ней в постель. – Дай мне эту чертову грелку.

– Грелки нет. Есть я. Какие у тебя холодные руки!

Я проснулся от того, что на ферме лаяла собака. Ей звонко отвечала другая, откуда-то из-за реки. Я открыл глаза, решив посмотреть на часы, и только тогда обнаружил, что возле кровати включен свет. Было четыре часа утра. Фиона сидела в халате и пила чай.

– Извини, – сказала она.

– Собака лает.

– Я никогда не могу хорошо спать вне дома. Пошла в кухню и приготовила чай. Я принесла еще одну чашку – хочешь?

– Половинку. Ты давно не спишь?

– Мне показалось, что кто-то спустился вниз. В этом старом доме страшно, верно? Возьми печеньице.

Я отказался.

– Ты согласился ехать? – спросила Фиона. – В Берлин? Ты им обещал?

За этим скрывалось желание выяснить, что я ценил больше: ее или работу.

Я покачал головой.

– Но ведь игра в бильярд была затеяна только из-за этого? Я сразу догадалась. Сайлес так упорно не пускал нас туда, к вам… Иногда мне кажется, он не отдает себе отчета в том, что я сейчас – тоже старший офицер.

– Они все обеспокоены нынешним оборотом дела с Брамсом Четвертым.

– Но зачем посылать тебя? Как они это обосновывают?

– А кто еще может поехать? Сайлес?

Я пересказал ей содержание разговора в бильярдной комнате. Собаки снова начали лаять. Я услышал, как внизу открылась дверь, и затем Гонт попытался утихомирить свою псину. Разговаривал он с ней тем же тоном, что и с детьми.

– Я видела меморандум, направленный Ранселером генеральному директору. – Голос Фионы зазвучал приглушенно, словно она опасалась, что нас могут подслушать. – В нем пять страниц. Я взяла его в свой кабинет и очень внимательно прочла с начала и до конца.

Я смотрел с удивлением. Я не считал Фиону тем человеком, кто столь грубо нарушает инструкции.

– Я должна это знать, – добавила она.

Я пил чай и молчал. Хочу ли я на самом деле понять, что для меня подготовили Ранселер и Дики Крайер?

– Брамс Четвертый мог сойти с ума, – сказала она наконец. – Брет и Дики предполагают, что это вполне вероятно. – Она выждала, чтобы убедиться, что ее слова произвели должное впечатление. – Они думают, что у Брамса возможен нервный срыв. Это их и беспокоит. Никто не может сказать, чего от него ожидать.

– Именно так говорится в меморандуме? – Я рассмеялся. – Просто Брет и Дики на всякий случай страхуются.

– Дики предложил возможность нескольким медицинским светилам попытаться поставить диагноз на основании докладов, присланных Брамсом Четвертым… Но Брет это отверг.

– Похоже на некоторые гениальные идеи Крайера, – заметил я. – Дай возможность тугодумам встретиться и тут же попадешь в заголовки воскресных газет, на полосу обзоров, где пустословят о москитах, ошибках в письме и о прочей чепухе за подписями «наших собственных корреспондентов». Слава Богу, Брет положил этому конец. Какую же форму приоБретает помешательство Брамса Четвертого?

– Обычный вид паранойи: враги за каждым углом, никому нельзя доверять. Разве он может знать, сколько человек имеют доступ к его сообщениям? А мы уверены, что на самом верху нет утечки информации относительно его докладов? Словом, всякая чушь, какая приходит людям в голову, когда у них поехала крыша…

Я кивнул. Фиона не имела ни малейшего представления о том, что за жизнь на самом деле ведут агенты. Дики и Брет тоже этого не понимали. Ни одна канцелярская крыса не могла этого себе вообразить. Мой отец иногда говорил: «Цена свободы – вечная паранойя. Бдительности здесь недостаточно».

– Возможно, Брамс Четвертый прав, – сказал я. – Не исключено, за каждым углом нас поджидают враги. – Я вспомнил рассказ Крайера о том, как наш департамент способствовал Брамсу Четвертому внедриться в восточногерманский режим. Брамс нажил немало, мягко говоря, недоброжелателей. – А если он не настолько уж спятил?

– И утечка на высшем уровне тоже, вероятно, существует? – спросила Фиона.

– Вряд ли подобное происходит впервые.

– Брамс Четвертый просил с тобой встречи. Они сказали об этом?

– Нет.

Я постарался скрыть удивление. Вот что стояло за всеобщей напряженностью в бильярдной комнате…

– Он не хочет больше входить в контакт с постоянным проверяющим. Он заявил, что желает иметь дело только с тобой.

– Готов биться об заклад, что именно это окончательно убедило генерального директора в том, будто Брамс сошел с ума.

Я поставил пустую чашку на стол и выключил свет со своей стороны кровати.

– Мне нужно отдохнуть, – сказал я Фионе. – Завидую, что ты обходишься пятью часами сна за ночь. Мне же требуется вздремнуть и впрок.

– Ты ведь не поедешь, верно? Обещай.

Я буркнул что-то и зарылся в подушку. Я всегда сплю лицом вниз. Тогда не мешает свет.

## Глава 5

В понедельник днем я зашел в кабинет к Брету Ранселеру. Он располагался на верхнем этаже, невдалеке от просторного офиса генерального директора. Все кабинеты и приемные тут декорировали в соответствии с личными вкусами своих хозяев: одна из привилегий высшего начальства. Помещение Брета выдержали в стиле «модерн»: стекло, хром и серый ковер. Комната выглядела строгой, аскетической и бесцветной. Обиталище, достойное Брета с его темным шерстяным костюмом от Севиль Роу, белой накрахмаленной рубашкой и клубным галстуком. Его светлые волосы начали седеть, а улыбка казалась застенчивой и мимолетной, на самом же деле – лишь рефлекторное движение, отражавшее его индифферентность.

Кивок головой, улыбка. Подбородок нацелен на черное кожаное кресло. Брет держит в руке белую телефонную трубку и не прерывает разговор. Я сажусь и слышу, как он извещает собеседника, что им не удастся сегодня встретиться за ленчем… может быть, завтра или в любой другой день.

– Ты играешь в покер, Бернард? – спросил он, еще не опустив трубку.

– Только на спички, – осторожно ответил я.

– Ты когда-нибудь задумывался, чем займешься, когда уйдешь в отставку?

– Нет, – сказал я.

– У тебя нет планов купить бар в Малаге или сад в графстве Сассекс?

– Это то, что намерен сделать ты? – поинтересовался я.

Брет улыбнулся. Он богат, даже очень. Представить, как он станет работать в саду, выращивая фрукты для рынка, просто смешно. А что касается бара в Малаге, то плебейские занятия, конечно же, Брету уж никак не подходили.

– Насколько мне известно, у твоей жены водятся деньжата, – сказал Ранселер. Он сделал паузу. – Но я бы сказал, что ты похож на недоделанного сноба и не пожелаешь ими воспользоваться.

– Именно это окончательно и превратит меня в недоделанного сноба?

– Если бы у тебя хватило ума вложить ее капитал во что-нибудь и удвоить его, никто бы не пострадал. Разве нет?

– Ты хочешь сказать, следует уже сейчас подрабатывать по вечерам? Или вместо того, чтобы вкалывать здесь?

– Всякий раз, когда я задаю тебе вопросы, ты начинаешь задавать их мне.

– Я понятия не имел, что ты меня допрашиваешь, – сказал я. – Ты меня проверяешь?

– В нашем деле иногда не мешает время от времени выяснять состояние банковских счетов своих сотрудников, – растолковал Ранселер.

– В моем счете завелась моль, – сказал я.

– Никаких семейных сбережений?

– Сбережения? Прислуга у меня появилась только после тридцати лет.

– Люди твоего круга, агентурные сотрудники, имеют накопления и разного рода страховки. Готов спорить, у тебя банковские счета в разных городах.

– Что я на них положу, талоны на питание?

– Хорошую репутацию, – сказал шеф. – До поры до времени хорошую репутацию.

Он взял мою короткую докладную записку по поводу импортно-экспортных операций, ими занимался Вернер Фолькман. Так вот в чем дело! Шеф гадал на кофейной гуще, не делится ли Вернер со мной доходами.

– У Фолькмана не такие прибыли, чтобы он мог кому-либо отстегивать… если ты имеешь в виду это, – сказал я.

– А ты хочешь, чтобы департамент его содержал?

Он продолжал стоять за столом. Вообще он любил находиться на ногах, двигаясь взад-вперед, словно боксер, перенося тяжесть тела туда-сюда и виляя корпусом, словно увертываясь от воображаемых ударов.

– Лучше закажи новые очки, – посоветовал я. – Никто не предлагает, чтобы департамент платил Фолькману.

Брет улыбнулся. Когда ему надоедало изображать застенчивого пай-мальчика, он неожиданно становился агрессивным, готовым обвинять и оскорблять подчиненных. Но, во всяком случае, он не был способен на подлость.

– Может быть, я прочел твою бумагу не слишком внимательно? Что там на самом деле происходит?

Брет был похож на члена Верховного суда, который подставляет ухо и спрашивает, кто такой женоненавистник и что такое совместимый компьютер. Самим судьям кажется, что они знают все, но хотят, чтобы их понимание согласовывалось с разумением других и осталось зафиксированным в протоколе заседания.

– Фолькман помогает западногерманским компаниям быстро получать деньги за товары, идущие на экспорт в Восточную Германию.

– Как ему это удается? – спросил Брет, играя какими-то бумажками на столе.

– Для этого приходится проделывать колоссальную работу с документами, – пояснил я. – Важнейшая часть сделки состоит в том, что они сообщают условия поставок и цены в восточногерманский банк. Все это подписывается и скрепляется печатями, и тогда импортеры получают добро от западных фирм. Согласовываются также сроки оплаты. После чего Фолькман идет в банк, или в банковское объединение, или в другое учреждение, где на Западе платят наличными, и предъявляет документ, по которому выплачиваются причитающиеся за товары деньги.

– Значит, он действует в качестве посредника?

– Это намного сложнее, поскольку приходится иметь дело со множеством людей, большинство из которых – бюрократы.

– И вашему приятелю Фолькману откалывается от каждой сделки. Великолепно!

– Но это не такое простое дело, Брет, – сказал я. – Многие требуют определенный процент с выручки, угрожая в противном случае помешать ему заниматься бизнесом.

– Но ведь у Фолькмана нет опыта в банковском деле. Он просто делец.

Я перевел дыхание.

– Не обязательно быть банкиром, чтобы ворочать финансами, – терпеливо сказал я. – Вернер Фолькман занимается такими сделками уже несколько лет. У него прекрасные контакты на Востоке. Он легко въезжает в Восточный сектор и без труда возвращается оттуда. Западным дельцам нравится иметь с ним дело, потому что он умеет поддерживать контакты с восточногерманскими экспортерами.

Брет поднял руку.

– Что за контакты?

– Многие банки предпочитают только наличные. Вернер готов найти нужные товары для клиента на Западе, который жаждет наладить экспорт из Восточной Германии. Таким образом, он экономит им некоторое количество твердой валюты, а может быть, ему удается заключить сделку, где цена экспорта равна стоимости импорта.

– В самом деле? – задумчиво произнес Брет.

– Фолькман может нам очень пригодиться, Брет, – сказал я.

– Каким образом?

– Пересылая деньги, товары, переправляя людей через границу.

– Мы это уже делаем.

– Но много ли у нас тех, кто без проблем может ездить туда-сюда?

– Так в чем состоит проблема с Фолькманом?

– Ты же знаешь, каков Фрэнк Харрингтон. Он не ладит с Вернером, да это никогда у него и не получалось.

– А тех, кого невзлюбил Фрэнк, Берлин никогда не станет использовать.

– Фрэнк и есть Берлин, – сказал я. – Брет, сейчас там мало людей. Харрингтону приходится заниматься разными мелочами.

– И ты хочешь, чтобы я посоветовал Фрэнку, как ему вести дела в его берлинском офисе?

– Брет, ты когда-нибудь читаешь то, что я тебе присылаю? В моих сообщениях сказано: считаю необходимым, чтобы департамент одобрил двустороннюю гарантию вкладов в одном из наших собственных коммерческих банков.

– А это означает деньги! – торжествующе произнес Брет.

– Мы просто говорим об одной из наших собственных банковских компаний, которые станут пользоваться услугами своих экспертов, чтобы обеспечить Вернеру нормальные условия при существующих банковских ставках.

– Но почему он уже сейчас не может этим воспользоваться?

– Банки, склонные заниматься подобными сделками, хотят знать, кто такой Вернер Фолькман. Наш департамент придерживается старого правила, что бывшие полевые агенты не обязаны ни в письменной, ни в устной форме сообщать генеральному директору о том, как они разобрались в этих финансовых комбинациях. Особенно если для этого требовалось переправлять агентов через Стену.

– Тогда скажи, как удалось Фолькману зацепиться за этот бизнес?

– Пользуясь услугами других, небанковских структур, услугами валютного рынка. Но это сокращало размер его доходов от разведывательного ведомства. И осложняло ему жизнь. Если он совсем оставит финансовые дела, то упустит большие возможности и ценные связи.

– Предположим, что одна из его махинаций не удалась и банк не получил свои денежки.

– Брось это, Брет. В банке работают серьезные люди, и они знают, что к чему.

– И потребуют его крови.

– А для чего вообще существуют эти чертовы банки, как не для такой вот работы?

– О какой сумме может идти речь?

– Можно говорить примерно об одном миллионе немецких марок.

– Ты что, рехнулся? – спросил Брет. – Миллион немецких марок? За этого вшивого негодяя? Нет, сэр. – Он почесал переносицу. – Тебе Фолькман что-нибудь рассказал об этом?

– Ни слова не промолвил. Ему нравится показывать мне, как здорово он преуспевает.

– Так откуда тебе известно, что он зашибает деньгу?

– «В нашем деле, – процитировал я самого Брета, – иногда не мешает время от времени проверять состояние банковских счетов своих сотрудников».

Ранселер не улыбнулся.

– Предположим, в один из ближайших дней ты по своей инициативе начнешь неофициальное расследование дела, которое тебя вовсе не касается. Как ты поступишь, если кто-то забьет тревогу?

–Заявлю, что веду официальное расследование.

– Черта с два, – сказал Ранселер.

Я направился к двери.

– Погоди, – сказал он, – как ты отреагируешь, если я скажу, что тебя разыскивает Брамс Четвертый? Если, более того, он никому, кроме тебя, в нашем департаменте не доверяет? Что ты на это скажешь?

– Скажу, что он хорошо разбирается в людях.

– Ладно кривляться, засранец. Теперь отвечай официально.

– Это может означать лишь то, что он мне доверяет. Он мало кого знает лично в нашем департаменте.

– Сформулировано весьма уклончиво, Бернард. Наши люди внизу, в отделе оценки разведывательных данных, склонны думать, что Брамса Четвертого перевербовали. Большинство из этого отдела, с кем я разговаривал, заявляют, что Брамс Четвертый, возможно, является старшим офицером КГБ с тех самых пор, когда Сайлес Гонт впервые встретился с ним в баре.

– Но это большинство людей, – сказал я как можно сдержаннее, – вряд ли распознает данного чертового старшего офицера КГБ, даже если он пойдет к ним навстречу, размахивая красным флагом.

Ранселер кивнул, словно впервые задумавшись над этой стороной деятельности своих людей.

– Может быть, ты и прав, Бернард.

Он всегда называл меня Бернард, делая ударение на втором слоге. Это все, что осталось в нем американского.

Именно в этот момент в комнату вошел сэр Генри Кливмор. Он был высок, чуточку неопрятен и имел довольно-таки потертый вид, свойственный представителям британского высшего общества, желающим показать, что их не следует путать с нуворишами.

– Извини меня, ради Бога, Брет, – сказал генеральный директор, и тут он заметил меня. – Я не знал, что у вас беседа. – Он нахмурился и попытался вспомнить мое имя. – Рад вас видеть, Сэмсон, – произнес он. – Я слышал, вы провели уик-энд вместе с Сайлесом. Как повеселились? Какие у него там развлечения? Рыбалка?

– Игра в бильярд, – сказал я. – В основном.

Генеральный директор усмехнулся.

– Да, это очень похоже на Сайлеса.

Он отвернулся от меня и взглянул на то, что лежало на столе у Брета.

– Я куда-то подевал очки, – пожаловался он. – Не оставил ли здесь?

– Нет, сэр. Сегодня утром вы ко мне не заходили, – заметил Брет. – Но я знаю, что запасная пара хранится в верхнем ящике стола у вашей секретарши. Принести?

– Действительно, вы правы, – сказал генеральный директор. – В верхнем ящике, теперь помню. Сегодня секретарша приболела. Без нее я как без рук.

Он улыбнулся Брету, затем мне, чтобы не возникло сомнений, что это – милая шутка.

– Сейчас у старика множество дел, – сказал Брет вслед вышедшему сэру Генри, и в голосе прозвучало уважение к шефу.

– Кому-нибудь известно, кто станет его преемником? – спросил я.

– Срок пока не определен. Но может случиться, что старик взбодрится опять и проработает еще годика три.

Я взглянул на Брета, он на меня. Потом сказал:

– Лучше старая метла, Бернард.

## Глава 6

Сестры мало походили друг на друга. Моя жена, Фиона – темноволосая, с широким лицом, постоянно улыбалась. Младшая же, Тесса, выглядела почти блондинкой, с голубыми глазами и серьезным выражением лица. Это делало ее похожей на ребенка. Волосы – прямые и довольно длинные, до плеч. Иногда она зачесывала их назад, а порой закрывала ими лицо и смотрела сквозь них.

Вернувшись домой, я не удивился, застав Тессу в гостиной. Сестры были очень близки, по всей видимости, потому что в детстве им довелось вместе пережить множество невзгод. Их толстолобому отцу-аристократу казалось, будто трудности «формируют характер». В течение последнего года Фиона приложила немало усилий, чтобы состоялся брак Тессы с богатым автомобильным дилером Джорджем.

На столике, в ведерке со льдом, торчала бутылка шампанского, уже наполовину опорожненная.

– Мы что, отмечаем какое-то событие? – спросил я.

– Ты мыслишь буржуазными категориями, – заметила Тесса и подала наполненный до краев бокал.

Когда ты женат на богатой женщине, вечно возникают проблемы. Для них роскошь – привычка.

– Ужинаем в половине девятого, – сообщила Фиона, сдержанно обнимая меня. При этом она держала свой бокал на весу, стараясь не пролить ни капли. – Миссис Диас любезно согласилась задержаться.

Повар из Португалии, экономка и мастерица на все руки, миссис Диас, никогда не отказывалась остаться, чтобы приготовить ужин. Хотелось бы знать, во что обходятся ее услуги. Эти расходы, а также многие другие, каких требовало содержание дома, оставались погребенными где-то среди счетов, они оплачивались из доходов Фионы от вложений в какой-то коммерческий фонд. Жена знала, насколько мне это не нравится, но так не любила сама готовить, что предпочитала не спорить со мной по этому поводу. Я уселся на софу и пригубил шампанское.

– Восхитительно, – сказал я.

– Это принесла Тесс, – объяснила Фиона.

– Подарок от обожателя, – кокетливо сказала Тесса.

– Можно спросить, кто он? – поинтересовался я.

Я заметил, как Фиона сверкнула глазами, но сделал вид, будто ничего не понял.

– Все в свое время, дорогой, – сказала Тесса. – Пока что он остается инкогнито.

– На месте преступления, как говорится?

– Ах ты, нахал! – сказала она и засмеялась.

– Как поживает Джордж? – поинтересовался я.

– У нас у каждого своя жизнь, – пояснила Тесса.

– Не смущай Тессу, – вступилась Фиона.

– Берни вовсе меня не смущает, – сказала Тесса, бледной ладонью откидывая с лица волосы. На пальцах, унизанных перстнями, сверкнули драгоценные камни. – Джордж мне нравится, и, думаю, это сохранится навсегда. Просто мы не уживаемся вместе, то и дело ссоримся.

– Значит ли это, что вы собираетесь разводиться? – спросил я, отхлебывая шампанское.

– Джордж не хочет развода, – объяснила она. – В течение недели он пользуется нашим домом, как отелем, и это его устраивает. Но, кроме того, у него есть коттедж, куда он приводит своих дам.

– У Джорджа есть дамы? – небрежным тоном спросил я.

– Ни для кого не секрет, – подтвердила Тесса. – Но сейчас он много зарабатывает, и я не думаю, чтобы у него оставалось время на что-либо, кроме бизнеса.

– Счастливчик, – заметил я. – Все мои знакомые на грани банкротства.

– Вот тут-то у Джорджа обнаружились выдающиеся способности, – сказала Тесса. – Он прибрал к рукам торговлю небольшими дешевыми автомобилями. Несколько лет назад, когда никто, казалось, не собирался их покупать.

В голосе прозвучала гордость за Джорджа. Успехами своих мужей гордятся даже те жены, которые с ними ссорятся.

Фиона потянулась за шампанским. Она обернула бутылку салфеткой и со сноровкой бармена разлила остатки в бокалы. Как и полагалось, она не коснулась бутылки рукой, а салфетка не мешала рассмотреть этикетку. Такой профессионализм присущ, пожалуй, только тем, кто воспитывался в доме, где держали прислугу.

Наливая мне, Фиона сказала:

– Тесс просит меня помочь подыскать квартиру.

– И обставить ее, и привести в порядок, – добавила сестра. – Я ведь совершенно беспомощна в таких делах. Посмотрите, во что я превратила дом, где сейчас живу. Джорджу в нем никогда не нравилось. Иногда мне кажется, что наш брак расстроился именно из-за этого.

– Но у тебя же прекрасный особняк, – попыталась успокоить Фиона. – Просто он слишком велик для двоих.

– Он старый и мрачный, – возразила Тесса. – И в нем сыровато. Я понимаю, почему Джордж его ненавидит. Он согласился приобрести это страшилище только ради того, чтобы жить в знаменитом районе – Хэмпстеде. В сравнении с Айлингтоном это был шаг наверх. Но теперь он утверждает, что его больше устроил бы район Мэйфэр.

– Ну, а как насчет этой новой квартиры, – поинтересовался я. – Она понравится Джорджу?

– Закройся! – сказала Тесса, в шутку переходя на местный жаргон, что она иногда себе позволяла, разговаривая со мной. – Квартира еще не найдена – в этом мне и требуется помощь. Я езжу и смотрю в разных местах, но никак не могу сама что-либо выбрать. Эти сладкоголосые агенты, торгующие недвижимостью, мне все уши прожужжали, и я каждому верю – в этом моя беда.

Что бы ни случилось в жизни Тессы, она не верила тому, что ей советовали, предлагали, просто говорили мужчины. Я не стал ей возражать. Согласно кивнул и допил шампанское. Тем временем подоспел ужин. Всегда приветливая миссис Диас – великолепный повар, но я не мог поклясться, что осилю целую тарелку блюда под названием «фейхоада».

– Ты не будешь возражать, дорогой? – спросила Фиона.

– Против чего? – удивился я. – А, чтобы ты помогла Тессе найти жилище… Нет, конечно, с Богом.

– Ах, ты мой миленький, – сказала мне Тесса. И добавила, обращаясь к Фионе: – Тебе повезло: ты успела прибрать Бернарда к рукам, прежде чем я его увидела. Я всегда говорила, что он – прекрасный муж.

Я не сказал ничего. Только Тесса могла произнести слова «прекрасный муж» так, что они приобрели негативную окраску.

Тесса откинулась на спинку софы. Дымчатое шелковое платье с застежкой снизу доверху поблескивало. В одной руке она держала бокал, а другой играла с ожерельем из натурального жемчуга. Она то нервно забрасывала ногу на ногу, то усаживалась прямо и перекручивала ожерелье так, что оно впивалось в белую шею.

– Тесса хочет тебе что-то сказать, – объявила Фиона.

– Нет ли еще такого шампанского, дорогая? – спросил я.

– Бутылка «Дом Периньон» вся кончилась, – сказала Фиона. – Но в холодильнике есть еще «Сейнсбери».

– Бутылка «Сейнсбери» из холодильника звучит заманчиво, – заметил я, передавая пустой бокал. – Так о чем ты хочешь меня спросить, Тесса?

– Ты знаешь человека по имени Джайлс Трент?

– Он работает в министерстве иностранных дел – Форин Офис. Рослый, серые вьющиеся волосы, низкий голос, великосветские манеры. Он старше меня и, конечно же, не такой красивый, как я.

– Насчет Форин Офис ты сказал не совсем точно, – лукаво заметила Тесса. – Его офис не в министерстве иностранных дел, а входит в ваш департамент.

– Он сам тебе сказал? – спросил я.

– Да, – подтвердила Тесса.

– Ему не следовало этого делать, – заметил я.

– Знаю, – сказала Тесса. – Мы о нем говорили с Фионой. И она рассказала, что Джайлс Трент работал с вами в Берлине еще в семьдесят восьмом году. Она утверждает, будто Джайлс – важная персона.

Вошла Фиона с бутылкой шампанского и налила мне.

– Ну, если так говорит Фиона… – начал я.

– Тесса мне сестра, дорогой, – сказала Фиона. – И она не собирается выдавать русским ваши секреты. Верно, Тесс?

– Пока мне не встретится стоящий русский. Даже в таком случае… я хочу спросить, вы когда-нибудь видели фотоснимки русских женщин?

Она сунула в рот конец жемчужного ожерелья. Ребячья привычка. Ей нравилось изображать из себя маленькую.

– Так что насчет Джайлса Трента? – спросил я.

Тесса снова принялась играть ожерельем.

– Я познакомилась с ним прошлым летом. Встретились у живших неподалеку соседей. У него оказались билеты в «Ковент-Гарден» на оперу Моцарта. Забыла название… Но кругом только и разговоров было, что попасть на нее очень трудно. А Джайлс смог раздобыть. Представление божественное. Я не большая любительница оперы, но мы сидели в ложе, а в антракте выпили бутылку шампанского!

– Ну, и у вас начался роман, – закончил я за нее.

– Он – красивый зверь, Берни. А Джордж пребывал в отъезде, изучая опыт японцев, тех, кто производит автомашины.

– А почему ты с ним не поехала? – спросил я.

– Если бы ты хоть раз побывал там и увидел, как производители машин организуют такие встречи для дилеров, ты бы об этом не спрашивал. Жены там – лишь обуза. В спальни бегают девочки на любой вкус.

Фиона налила себе и Тессе, а потом объявила:

– Тесс хочет тебе что-то рассказать про Джайлса Трента. А выходить за него замуж или нет – это она сама решит.

Она произнесла это с улыбкой и смешком.

– Так расскажи про Джайлса Трента, – попросил я.

– Ты насчет него пошутил, я понимаю. Джайлс старше тебя совсем ненамного. Он – холостяк, привыкший к определенному образу жизни. Вначале он показался мне отчасти странным. Он очень аккуратный, опрятный и щепетильный в отношении одежды, того, что он ест, и так далее. У него на кухне – в роскошном доме на Кинге-роуд – все ножи и кастрюльки разложены и расставлены в идеальном, раз и навсегда определенном порядке: самые маленькие слева, самые большие справа. И все так красиво и упорядочено, что я поначалу боялась даже сварить яйцо или отрезать кусочек хлеба, опасаясь уронить крошки на сверкающий кафельный пол или поцарапать ножом доску для нарезания хлеба.

– Расскажи мне, пожалуйста, как ты впервые поняла, что он вовсе не странный, – спросил я.

– Я же сказала, что Берни не станет меня слушать, – пожаловалась она Фионе. – Я знала, он все время будет делать едкие замечания, и оказалась права.

– Это серьезно, Бернард, – вставила моя жена.

Она называла меня по имени только в тех случаях, когда речь действительно шла о чем-то существенном.

– Ты имеешь в виду свадьбу Тессы с Джайлсом?

– Я имею в виду, что Джайлс Трент передает разведывательные материалы кому-то из русского посольства.

Наступила длительная пауза, потом я произнес:

– Чепуха.

– Джайлс Трент уже давно на дипломатической службе, – сказала Фиона.

– Дольше меня, – согласился я. – Джайлс Трент преподавал в разведывательной школе в тот момент, когда я туда поступил.

– Одно время в Берлине он входил в состав службы связи, – сказала Фиона.

– Да, – подтвердил я. – И является автором подготовительного курса для военных переводчиков. Мне претит даже сама предположительность обвинения. Джайлс Трент – неужели?

– Он не производит впечатление человека, склонного этим заниматься, – сказала Фиона.

Женщины неровно дышали при виде элегантного джентльмена Джайлса Трента. Приветствуя их, он всегда приподнимал шляпу и постоянно носил безупречно чистую сорочку.

– Не производит такого впечатления, да, – заметил я.

– И не замечено никаких контактов с полевыми агентами, – уточнила Фиона.

– Ну что же, будем ему благодарны и за это, – сказал я и спросил Тессу: – Ты кому-нибудь об этом рассказывала?

– Только папочке, – призналась Тесса. – Он велел: забудь все это.

– Милый старый папочка, – сказал я, – всегда на месте, когда в нем есть нужда.

Миссис Диас внесла большой поднос с запеченными в тесте креветками.

– Не советую есть слишком много, сэр, – сказала она своим пронзительным голосом. – Вы от этого потолстеете.

Португальцы народ мрачный, но миссис Диас всегда улыбалась. Думаю, грешным делом, мы ей слишком много платили, почему бы и не отблагодарить…

– Вы просто волшебница, миссис Диас, – сказала жена, тоже широко улыбаясь. Однако тут же скисла, когда догадалась, что едим креветки, предназначенные для ленча на следующий день.

– Она – истинное сокровище, – подхватила Тесса и сунула в рот горячий кусок. Она, конечно, обожглась, так что пришлось выплюнуть неразжеванное в бумажную салфетку.

– Боже, как огонь, – сказала она, скорчив гримасу.

Фиона терпеть не могла ничего запеченного в тесте и отмахнулась, когда я протянул ей тарелку. Я подцепил креветку, подул на нее и съел. Весьма недурно.

– Теперь мы сами справимся, миссис Диас, – весело сказала Фиона.

Я обернулся и увидел, что миссис Диас все еще стояла в дверях, глядела на нас и держала губы раздвинутыми, а зубы – обнаженными. Потом она исчезла на кухне. Оттуда донесся громкий стук, потянуло дымом, но все мы сделали вид, будто ничего не заметили.

– Откуда тебе известно, что он передает сведения русским? – спросил я у Тессы.

– Он сам сказал, – ответила она.

– Прямо так вот взял и сказал?

– Однажды мы среди дня гуляли по Сохо и решили выпить в каком-то задрипанном маленьком клубе. Джайлс смотрел по телевидению скачки. Он поставил на одну из лошадей и выиграл. Тогда мы отправились в «Ритц». К тому времени там собралось несколько друзей, и Джайлс решил произвести впечатление, угостив всех обедом. Я предложила поехать в клуб «Аннабел» – Джордж является его членом. Пробыли там допоздна, причем Джайлс оказался великолепным танцором…

– Это что, предисловие к тому, о чем он рассказал тебе в постели? – с некоторым раздражением спросил я.

– Да. Мы вернулись в его уютный домик на Кингс-роуд. Я выпила несколько рюмок спиртного и, должна признаться, думала о шашнях Джорджа со всякими восточными куколками и страшно злилась. В конце концов Джайлс уговорил меня остаться у него.

– Что он тебе в точности сказал, Тесса? Уже почти половина девятого, и я начинаю чувствовать голод.

– Он разбудил меня среди ночи. Происходило что-то странное. Он сидел на кровати и выл. В этом было нечто потустороннее, дорогой. Ты не можешь себе представить. Он выл, призывая на помощь, а может быть, еще зачем-то. Настоящий кошмар. Хочу сказать, что у меня случались кошмары, и я видела, как они снятся другим, – в школьном интернате половина девчонок от этого страдали, помнишь, Фиона? Но там было не то, что происходило с Джайлсом. Он обливался потом и дрожал, словно лист.

– Джайлс Трент? – удивился я.

– Да, понимаю. Это трудно вообразить, так ведь? Я хочу сказать, что обычно он держится надменно. Входит в состав Гренадерского гвардейского полка. Но тут он вопил от ужаса, поддавшись какому-то кошмару. Пришлось долго его трясти, прежде чем он пришел в себя.

– Расскажи Берни, о чем он кричал, – сказала Фиона.

– Он взывал: «Помогите! Они заставили меня это делать!..» И еще: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Тогда я принесла большой стакан минеральной воды «Перрье». Он сказал, что именно этого ему и хотелось. Он собрал всю волю, овладел собой, я поверила – все уже хорошо. А потом вдруг спросил, как я отнесусь к тому, что он шпионит в пользу русских. Я ответила, мол, смешно слышать. Он кивнул и сказал: и все-таки это правда. Тогда я спросила: «Ради денег? Ты продаешься за деньги?» Я шутила, потому что думала, что шутит сам он.

– Так что он ответил насчет денег, «продаешься»? – спросил я.

– Я не знала, что средств у него хватает, – сказала Тесса. – Он учился в Итон-колледже. Он шьет костюмы у того же портного, что и мой отец, а это дорогое удовольствие. Кроме того, Джайлс является членом многих клубов, а вы знаете, какие у них членские взносы. Джордж постоянно о них вспоминает, но ему приходится развлекать деловых людей, так что никуда не денешься. Однако Джайлс никогда не жалуется насчет фунтов, долларов и марок. Благодаря заботам отца он бесплатно живет в своем доме, а также получает родительское содержание, чего хватает на безбедную жизнь.

– И кроме того, он имеет не столь скудное жалованье, – напомнил я.

– Ну, этого совершенно недостаточно, Верни, – заметила Тесса. – Как бы вы с Фионой обходились, если бы ей доставался на расходы только твой оклад?

– Другие обходятся, – сказал я.

– Но не такие, как мы, – возразила Тесса убежденно. – Бедняжка Фиона вынуждена брать шампанское «Сейнсбери», поскольку знает, что ты станешь ворчать, если она позволит себе купить другое, сортом пониже, какое пьет наш папочка.

Фиона торопливо попросила:

– Расскажи Берни, что тебе поведал Джайлс о встрече с тем русским.

– Он встретился с каким-то деятелем из советской торговой миссии. Однажды вечером Джайлс сидел в пивной неподалеку от Портобелло-роуд. Ему нравится посещать разные забегаловки, неизвестные никому, кроме местных жителей. Дело было перед закрытием. Он попросил бармена налить еще рюмочку, но тот не захотел его обслуживать: рабочий день кончился. Тогда какой-то человек, стоявший возле стойки, предложил Джайлсу поехать с ним в шахматный клуб в Сохо – в «Каре-клуб» на Джеррард-стрит. Там до трех ночи открыт бар для членов клуба. Этот русский похвастал, что входит в их число, с ходу предложил Джайлсу дать и ему рекомендацию, и Джайлс, не раздумывая, согласился. Насколько я понимаю, это заведение не представляет собой ничего особенного. Там бывают артисты, писатели и так далее. Джайлс неплохой шахматист. С той ночи он стал часто заглядывать туда и всегда играл с этим русским. А иногда просто наблюдал за партиями других посетителей.

– Когда у Джайлса случился этот кошмар? – спросил я.

– Точно не помню, но, в общем, не так давно.

– И он рассказывал тебе о русских несколько раз? Или только однажды, в ту ночь?

– Я как-то сама заговорила, – призналась Тесса. – Ведь интересно. Хотелось узнать, была это шутка или нет. Твое имя знакомо Джайлсу Тренту, и Фиону он знает, из этого я сделала вывод, что он находится на какой-то секретной службе. В прошедшую пятницу мы вернулись к нему домой очень поздно, и он стал демонстрировать «электронного шахматиста», которого только что купил. Я сказала: незачем больше ходить в свой шахматный клуб. Он ответил: ему там нравится. Тогда я спросила, а не боится он, что кто-нибудь увидит его с русским и заподозрит в шпионаже. Джайлс упал на диван и принялся что-то бормотать. Вроде того, мол, они, должно быть, правы, если его подозревают. В ту ночь он много пил – в основном бренди. И я заметила еще раньше, что бренди действует на него не так, как другие напитки.

Тесса была очень собранной и серьезной. Совсем на себя непохожа. Прежде я знал ее главным образом в роли искательницы приключений.

– Продолжай, – приободрил я.

– Что же, я все еще думала, что он озорует, и соответственно к этому относилась, – продолжала Тесса. – Но он не баловался. Он сказал: «Я молю Бога, чтобы он помог мне покончить с этим. Но они насели, и мне никогда не освободиться. Все закончится для меня в Главном уголовном суде на улице Олд-Бейли, и я получу срок в тридцать лет…» Я спросила, а не может он бежать? Сесть в самолет и куда-нибудь улететь?

– Что он ответил?

– Он ответил: «И оказаться в Москве? Я предпочитаю английскую тюрьму, где меня будут ругать по-английски, чем провести остаток жизни среди русских». Ты-то можешь такое себе представить? И стал рассказывать о том, какой образ жизни вели этот Ким Филби и двое других, когда очутились в русской столице. Тогда я поняла: он знает подробности и сам запугал себя до смерти.

Тесса отпила шампанского.

– Что теперь будет, Берни? – спросила Фиона.

– Мы не можем это так оставить, – сказал я. – Я должен официально заявить.

– Я не хочу, чтобы в деле фигурировало имя Тессы, – заявила Фиона.

Тесса пристально смотрела на меня.

– Как я могу обещать? – спросил я.

– Тогда лучше все забыть, – сказала Тесса.

– Забыть? – Я усмехнулся. – Разговор ведь не о том, что какой-то турист потоптал овес на поле твоего папочки. Тогда тебя могут спросить, настаиваешь ли ты на возмещении убытков за вторжение. А тут – шпионаж. Если я не доложу об этом, что ты рассказала, я попаду на скамью подсудимых на Олд-Бейли вместе с ним. И то же может случиться с тобой и с Фионой.

– Действительно так? – спросила Тесса.

У нее давняя привычка обращаться скорее к сестре, чем ко мне. В том, что Тесса делала или говорила, выпирала наивная непосредственность, на нее трудно сердиться. Она подтверждала все избитые остроты насчет второго ребенка в семье. Тесса обладала искренностью, но была недалекой. Могла любить, но не отличалась постоянством. Имела склонность выставлять напоказ свои переживания, однако играла свою роль не слишком уверенно. В то же время Фиона воплощала все характерные черты старших детей в семье: стабильность, уверенность, интеллект в избытке, а также холодную сдержанность, с какой она встречала превратности окружающего мира.

– Да, Тесс. Берни прав.

– Я подумаю, что можно сделать, – сказал я. – Но ничего не обещаю. Если удастся, постараюсь не называть твоего имени, Тесса. Но случись вам выдать меня, скажете кому-нибудь хоть слово об этом разговоре, включая даже вашего отца, я сделаю так, что вы, и он, и кто угодно еще окажутся перед лицом закона.

– Спасибо, Берни, – сказала Тесса. – Джордж очень горевал бы.

– Он единственный, о ком я думаю с сожалением, – сказал я.

– Но ты же не такой жестокий, – возразила она. – Сердце у тебя мягкое. Ты знаешь об этом?

– Если еще раз такое скажешь, – предупредил я Тессу, – получишь щелчок по носу.

Она рассмеялась.

– Ты смешной, – сказала она.

Фиона вышла, чтобы узнать, как готовится еда. Тесса придвинулась поближе ко мне.

– Ему действительно что-то угрожает? Джайлс попал в серьезную беду? – обеспокоенно спросила она.

Говорила она непривычно почтительным тоном. Так пациент спрашивает врача, какой тот поставит диагноз.

– Если он решит сотрудничать с нами, все обойдется.

Разумеется, это не было правдой, но мне не хотелось ее огорчать.

– Я уверена, он согласится сотрудничать, – сказала Тесса.

Она потягивала шампанское и, улыбаясь, смотрела на меня с таким видом, будто продолжала захватывающую игру.

– Давно ли он познакомился с этим русским? – спросил я.

– Порядочно. Ты можешь проверить, когда он вступил в шахматный клуб, верно?

Тесса встряхнула бокал и принялась наблюдать, как поднимаются пузырьки. Она кое-чему научилась в театральной школе, где училась за год накануне знакомства с Джорджем. Она вышла замуж и не стала кинозвездой. Тесса склонила голову набок и многозначительно на меня посмотрела.

– Джайлс, в общем, человек порядочный, но иногда поступает глупо.

– Мне придется побеседовать с тобой еще раз, Тесса. Возможно, ты повторишь свой рассказ военному следователю, он предложит написать и подписать показания.

Она дотронулась до ободка бокала и несколько раз провела пальцем по кругу.

– Я помогу тебе при условии, что ты не окажешься слишком суров с Джайлсом.

– Ладно, постараюсь, – пообещал я.

Черт побери, что еще я мог сказать?

Ужин сервировали великолепно – на фарфоре фирмы «Минтон». Выставили свадебные подношения: столовые приборы из старинного серебра, подаренные родителями Фионы, и хрустальную вазу – мой отец откопал ее где-то на одном из берлинских блошиных рынков. Круглый обеденный стол оказался слишком велик для троих, поэтому уселись рядышком. Тесса расположилась между мною и Фионой. В качестве гвоздя программы подали тушеную курицу, тарелка выглядела чересчур просторной для небольшой порции. Миссис Диас испачкала белый передник соусом и сейчас не улыбалась. После того как она ушла в кухню, Фиона шепотом сказала, что повариха разбила малое сервировочное блюдо и половина тушеной курицы шлепнулась на пол.

– Какого черта мы шепчемся? – спросил я.

– Я знала, ты начнешь кричать, – сказала Фиона.

– Я не кричу, – пояснил я. – Просто спрашиваю…

– Мы тебя слышали, – сказала Фиона. – Но если ты обидишь миссис Диас и она от нас уйдет…

Она не договорила.

– Но почему ты пытаешься переложить вину на меня? – спросил я.

– Он всегда так себя ведет, когда что-нибудь разбивается, – пояснила сестре – и мне тоже – Фиона. – Разумеется, кроме тех случаев, когда сам что-то раскокает.

Мне досталась крошечная порция курицы. Я компенсировал это основательным количеством отварного риса. Фиона открыла бутылку отличного бордо, из тех, что еще оставались в буфете, и я распорядился вином.

– Ты сможешь пожить у меня, пока Бернард находится в отъезде? – спросила Фиона сестру.

– Куда ты отправляешься? – поинтересовалась Тесса.

– Еще неизвестно, – отвечал я. – Вообще не уверен, что куда-нибудь трону.

– В Берлин, – сказала Фиона. – Я так не люблю оставаться здесь одна.

– Я с удовольствием, дорогая, – сказала Тесса. – Когда?

– Я только что сказал, ничего пока не известно, – повторил я. – Может, и не поеду.

– Скоро, – сказала Фиона. – На следующей неделе, а может, еще через неделю.

Вошла миссис Диас собрать тарелки. Мы похвалили ее блюдо и поблагодарили ее. Особенно старалась Фиона, и Тесса, оставаясь на подхвате, тоже не скупилась на хвалебные слова.

– Сеньор Сэм?..

Для миссис Диас я всегда был сеньор Сэм. Она никогда не называла меня ни мистером, ни Сэмсоном.

– Сеньор Сэм… ему нравится?

Она адресовала этот вопрос скорее Фионе, чем мне. Примерно в том же ключе звучали слова дяди Сайлеса, Брета Ранселера и Дики Крайера, когда при мне обсуждались мои же шансы вернуться из Берлина живым.

– Ты посмотри на его тарелку, – ободряюще сказала Фиона. – Ни крошки не осталось.

Правда сущая, ибо моя треть всей жалкой порции состояла из ножки и шейки. А большая часть тушеной курицы лежала на куске фольги в саду и уничтожалась окрестными кошками. Я слышал, как они дрались, опрокидывая пустые молочные бутылки возле крыльца.

– Это было необыкновенно, миссис Диас, – заверил я кухарку.

Фиона наградила меня сияющей улыбкой, она мгновенно исчезла, как только за миссис Диас закрылась дверь.

– Кому нужна твоя дурацкая ирония? – сказала Фиона.

–Это было необыкновенно. Так я ей и сказал: необыкновенно.

– Когда-нибудь может случиться, что тебе придется беседовать с кухарками, присланными агентством, предоставляющим такие услуги. Может быть, тогда поймешь, как тебе повезло.

Тесса меня обняла.

– Фиона, дорогая, не терзай его. Ты бы послушала, что говорил Джордж, когда слуга уронил его несчастный видеомагнитофон.

– О, вспомнила! – оживилась Фиона, наклоняясь ко мне. – Ты собирался вечером записать на видеофильм Филдса.

– И верно! – воскликнул я. – Когда его начнут показывать?

– В восемь, – ответила Фиона. – Так что, боюсь, ты его пропустил.

Тесса проворно зажала мне ладонью рот, прежде чем я успел ответить.

Миссис Диас принесла сыр и печенье.

– Я ведь сказала ему поставить таймер, – пожаловалась Фиона, – но он не захотел меня слушать.

– Все мужчины таковы, – заметила Тесса. – Нужно было сказать: не включай таймер. Тогда бы он его включил. Мне постоянно приходится проделывать такие трюки с Джорджем.

Тесса ушла рано. Ей предстояла встреча «со старым школьным приятелем» в баре отеля «Савой».

– Интересно, из какой школы этот приятель? – сказал я Фионе, когда она вернулась в гостиную, проводив сестру до крыльца. Они всегда расставались без присутствия третьего. Тогда, наедине, они могли обменяться своими маленькими секретами.

– Она никогда не изменится, – сказала Фиона.

– Бедный Джордж, – вздохнул я.

Фиона подошла, села рядом и поцеловала.

– Я, наверное, сегодня несносна? – посочувствовала она мне.

– Asinus asino, et sus sui pulcher: осел нравится ослу, а свинья – свинье.

Фиона рассмеялась.

– Ты всегда цитировал латынь, с нашей первой встречи. Сейчас перестал.

– Я немножко подрос, – объяснил я.

– Не превратись в переростка, – сказала она. – Я люблю тебя таким, какой ты есть.

В ответ я долго-долго ее целовал.

– Бедняжка Тесс. Надо же, чтобы это произошло именно с ней! Такая бестолковая. Свой день рождения не помнит, а не то что когда повстречала Джайлса. Я рада, что ты не кричал на нее и не заставил перечислять события в хронологическом порядке.

– Это кто-нибудь сделает без меня, – заметил я.

– У тебя был трудный день? – спросила она.

– Брет Ранселер не даст возможности Вернеру прибегнуть к услугам банка.

– Ты с Бретом повздорил? – поинтересовалась Фиона.

– Он продемонстрировал, каким можно стать упрямым, просидев за столом пятнадцать лет.

– Что он сказал?

Я передал наш разговор.

– Помню, как ты давал людям нагоняй по менее серьезным поводам, – сказала Фиона, выслушав рассказ о том, как Ранселер на меня давил.

– Ему просто хотелось меня выставить, – пояснил я. – Всю эту чушь я всерьез не принимаю.

– Совсем?

– Ранселер и Крайер не склонны думать, будто кому-то удалось перевербовать Брамса Четвертого. То же самое относится и к генеральному директору, в этом можно быть уверенным. Если бы они считали, что Брамс работает на КГБ, то не стали бы обсуждать, кому из лондонской штаб-квартиры ехать на ту сторону, рискуя угодить головой в петлю. Если бы они действительно полагали, что Брамс Четвертый является старшим офицером КГБ, они бы сразу похерили досье «берлинской системы», а не стали дожидаться резолюции «действовать немедленно». Им бы пришлось изоБретать извинения и всякое вранье, чтобы как-то прикрыть свою некомпетентность. Они бы готовились проработать вопросы, возникающие в случае провала. – Я взял бокал, откуда пила Тесса, и перелил остатки себе. – К тому же обо мне они не слишком беспокоятся, иначе бы не подпустили на пушечный выстрел к офису.

– Им приходится иметь с тобой дело. На этом настаивает Брамс Четвертый. Я уже тебе говорила.

– О чем они действительно думают, так это о том, что Брамс Четвертый – их самый лучший источник информации за последние десять лет. Как обычно, они это поняли, когда возникла угроза его потерять.

– А как ты оцениваешь ужасный случай с Трентом?

Я колебался. Я сам только что сообразил. По выражению моего лица Фиона могла понять, в чем я еще сомневаюсь, хотя имею основания для уверенного ответа.

– Не исключено, обработка Трента – попытка КГБ проникнуть в наш департамент.

– О Боже! – искренне заволновалась Фиона. – Русские надеются на нашей стороне получить сведения, поставляемые Брамсом Четвертым от них нам!

– Думаю, ты усложняешь. Размышляй попроще. Они хотят выяснить, откуда получаются эти данные. Брамс Четвертый – один из самых оберегаемых агентов из всех у нас имеющихся. И только потому, что он заключил сделку со стариком Сайлесом, а тот держит слово. Единственный способ, каким они могут его выследить, так это познакомиться с материалом, который мы получаем в Лондоне.

– Это невозможно, – сказала Фиона.

– Почему? – спросил я.

– Потому что Джайлсу никогда не добраться до материалов, какими располагает Брамс Четвертый, – все они имеют гриф «Три А». Даже я их ни разу не видела, даже мельком. Просачиваются лишь те отрывочные сведения, без которых не обойтись в работе.

– Но русские могут не знать, что Джайлсу эти материалы недоступны. Для них он – работник достаточно высокого ранга и может получить все, что пожелает.

Фиона смотрела прямо в глаза, стараясь угадать, что происходит в моей голове.

– Как ты считаешь, не получил ли Брамс Четвертый предупреждение о том, что КГБ предпринимает попытки его выследить?

– Да, – сказал я. – Именно так я и думаю. Требование Брамса Четвертого об отставке – всего лишь способ договориться с нами о полной замене цепочки контакта.

– Положение становится все более и более устрашающим. – Фиона вздохнула. – Я в самом деле полагаю, тебе не следует туда ехать. Это не просто однодневная прогулка. Это серьезная операция, где с обеих сторон ставки достаточно велики.

– Я не вижу, кого бы еще они могли послать, – сказал я.

Фиона вдруг рассвирепела.

–Ты сам хочешь ехать! – крикнула она. – Ты такой же, как и все. Тебе этого не хватает, верно? Ты на самом деле любишь эти проклятые операции!

– Не люблю, – возразил я.

И это было правдой, но она не поверила. Я крепко обнял и притянул ее к себе.

– Не волнуйся, – сказал я. – Я слишком стар и слишком труслив, чтобы идти на риск.

– В таком деле вовсе не требуется заниматься чем-нибудь опасным, чтобы тебя покалечили.

Я не сказал ей, что мне звонил Вернер и спрашивал, как скоро я туда вернусь. Мне не хотелось лишних осложнений. Я просто сказал Фионе, что люблю ее, и вот это было истинной правдой.

## Глава 7

Было холодно. Я бы сказал, арктически холодно. Когда, черт возьми, наступит лето? Я шел по району Сохо в Лондоне, сунув руки в карманы и подняв воротник пальто. Вечер только наступил, но большинство магазинов уже закрылись. У их дверей лежали горы мусора, его увезут утром. Место казалось безлюдным. Очарование Сохо давно ушло в прошлое, уступив место множеству магазинов, предлагавших порнографическую и сексуальную продукцию, да грязных маленьких кинотеатров «для взрослых». Я с наслаждением ступил в задымленное тепло «Каре-клуба», радуясь тому, что могу заказать горячий ароматный пунш с ромом, он здесь ценился не меньше, чем возможность играть в шахматы.

«Каре-клуб» был не из тех заведений, какие могли понравиться Тессе. Он находился в подвальном помещении на Джеррард-стрит. До войны здесь одна из фирм хранила запасы вина. Но затем, во время массированного налета немецкой авиации в апреле 1941 года, от зажигательной бомбы сгорели все верхние этажи здания, погибли и винные резервы. После восстановления дома суеверные виноторговцы отказались от аренды прежнего помещения, его прибрали к рукам рационалисты-шахматисты. Их клуб включал три просторных, связанных между собой подвала с крепкими потолками и гулким центральным отоплением. Старую кирпичную кладку побелили, чтобы отражался свет ламп, предусмотрительно смонтированных над каждым столиком и хорошо освещающих шахматные доски.

Ян Кар когда-то служил в польской армии. Он основал этот клуб в конце войны, когда демобилизовался и понял, что никогда уже не вернется на родину. Теперь это был старый человек с копной седых волос и крупным носом, любитель приложиться к бутылке. За стойкой обычно возвышался его сын Аркадий, а членами клуба состояли в основном поляки, хотя встречались эмигранты из других стран Восточной Европы.

Знакомых в клубе сегодня не оказалось, за исключением двух молодых чемпионов, чья игра привлекла внимание нескольких знатоков. Менее серьезные игроки, вроде меня, держались ближе к комнате, где предлагались еда и выпивка. Это были в основном пожилые люди, с бородой, с темными кругами под глазами и огромными резными трубками. В дальнем углу, под часами, сидели двое в плохо подогнанных костюмах, неотрывно смотрели на шахматную доску и время от времени друг на друга. Они играли напряженно, не упуская из вида ни одну фигуру, как дети, сражающиеся в шашки. Я устроился в сторонке, расположившись таким образом, что мог поднять голову от фигур, от сборника шахматных задач и стакана с пуншем и видеть каждого входящего в тот момент, когда он расписывался в книге членов клуба.

Джайлс Трент явился рано. Я смотрел на него иными, нежели раньше, глазами. Он выглядел моложе, чем мне помнилось. Быстрым, нервным движением он снял шляпу из коричневого фетра с узкими полями, словно школьник, вызванный в кабинет директора. Его с проседью вьющиеся волосы, достаточно длинные, закрывали кончики ушей. Низкий потолок подвального помещения заставил его нагнуть голову, когда он проходил под розовыми абажурами с кисточками. Джайлс повесил дорожный макинтош на вешалку из фигурного дерева и запустил пальцы в волосы, словно приглаживая их. Костюм в клетку фирмы «Глен Уркуарт» делал Трента похожим на разбогатевшего букмекера. Как и положено, наличествовал и жилет, из его кармашка выглядывала золотая цепочка от часов.

– Привет, Кар, – сказал Трент пожилому хозяину, тот сидел возле радиатора, попивая, как обычно, виски с содовой. Большинство членов клуба называло его Кар, думая, что это прозвище, данное в незапамятные времена. И только старики поляки, воевавшие вместе с ним, знали, что Кар – его подлинная фамилия.

Трент остановился возле стойки, где молодой хозяин отпускал холодные закуски и неизменный пунш с ромом, – рассказывали, что его отец изобрел этот коктейль во время военных действий в Италии. Подавал Аркадий также хороший кофе, теплое пиво, водку со льда, отвратительный чай и лез с никуда не годными советами относительно шахматных ходов. Трент взял пунш.

– Мистер Хлестаков сегодня вечером еще не появлялся, – сообщил Аркадий.

Трент проворчал что-то и огляделся. Я опустил глаза, раздумывая над доской. Рукой я прикрыл подбородок и таким образом мог надеяться остаться неузнанным.

Русский прибыл на встречу с Трентом десятью минутами позже. Одет в дорогое пальто из верблюжьей шерсти и ботинки ручной работы. Ростом он доходил Тренту только до плеча. Большой живот, крупные крестьянские руки и приветливое выражение лица. Когда он снял шляпу, стали видны черные волосы, смазанные брильянтином и тщательно расчесанные на пробор начиная с макушки. Увидев Трента, он улыбнулся, хлопнул его по плечу, спросил, как дела, назвав его «товарищ».

Я понял, к какому типу относится этот человек. Советский работник, из тех, что любят пропагандировать и демонстрировать счастливую, дружную жизнь в Советском Союзе. Такой никогда не явится на вечеринку без двух-трех бутылок водки. При этом станет подмигивать всем, давая понять, что он – неисправимый плут, готовый ради дружбы нарушить любые инструкции.

Вероятно, Трент спросил, что он будет пить. Я слышал, как русский громко сказал: «Водку. Я приезжаю сюда только ради того, чтобы выпить у своего польского друга прекрасной зубровки». Он гладко говорил по-английски, что свидетельствовало о хорошем преподавании, однако не улавливал ритма речи, ибо это дается только длительным общением с носителями языка.

Они уселись за столик, заранее выбранный Трентом. Русский опрокинул несколько рюмок водки, много смеялся тому, что рассказывал Трент, и закусывал маринованной селедкой с черным хлебом.

На каждом столе имелась шахматная доска и коробка с фигурами. Трент раскрыл доску и расставил фигуры. Он делал это размеренно и сосредоточенно. Так ведут себя люди, чем-то глубоко озабоченные.

В русском нельзя было признать такого. Он c жадностью набросился на рыбу и с явным удовольствием пережевывал свежий поджаристый хлеб. Время от времени он через всю комнату обращался к старику Яну Кару и спрашивал то о прогнозе погоды, то о курсе доллара, то о результатах спортивных соревнований.

Старый Ян сидел в советском лагере для военнопленных с 1939 года до того момента, как его направили в польский корпус генерала Андерса. Русских он не любил и потому давал вежливые, но односложные ответы. Приезжий компаньон Трента вида не подавал, что замечает скрытую враждебность хозяина. При каждом отклике он широко улыбался и радостно кивал, слушая нелюбезные, монотонные слова.

Я поднялся и подошел к стойке, чтобы взять кофе. Я стоял к ним спиной и мог слышать то, что говорит Трент.

– Все делается медленно, – сказал он. – Все требует времени.

– Мне только что пришла в голову сумасшедшая мысль, – оживился русский. – Отнесите все, что у вас есть, в магазин на Бэкер-стрит, где делаются фотокопии. Там, где вы переснимали прошлый заказ.

Русский сказал это достаточно громко, и, хотя я не оборачивался, у меня возникло ощущение, что Трент тронул собеседника за рукав, стараясь утихомирить. Сам он говорил намного тише.

– Предоставьте заботы мне, – сказал он. – Я сделаю.

Трент произнес это напряженным голосом, как обычно говорит человек, желая сменить тему разговора.

– Друг мой, Джайлс… – сказал русский слегка заплетающимся языком, возможно, под действием выпитого. – Конечно же, я все предоставляю вам.

Я взял кофе и вернулся к своему месту. На этот раз я выбрал другой стул, чтобы сидеть спиной к Тренту и русскому. Но я мог видеть их туманное отображение в стекле засиженного мухами портрета пана генерала Пилсудского.

Я продолжал изучать одну из партий Капабланки против Алехина на чемпионате 1927 года, хотя, признаться, половину я там не понял. Но к тому времени, когда Капабланка все-таки победил, Трент и русский исчезли. Видимо, поднялись по лестнице и вышли на улицу.

– Можно к вам подсесть, Бернард? – спросил старый Ян Кар, когда я уже складывал фигуры в коробку и закрывал доску. – Я не видел вас несколько лет.

– Теперь я женатый человек, Ян, – сказал я. – К тому же шахматист из меня неважный.

– Слышал о смерти вашего отца. Примите мои соболезнования. Он был замечательный человек.

– Это случилось довольно давно, – заметил я.

Он кивнул, предложил выпить, но я сказал, что скоро мне нужно уйти. Комната почти опустела. Все перешли в соседнее помещение, где шла острая игра, похожая на дуэль.

– Вы здесь по работе? Из-за этого русского, верно?

– Какого русского? – Я прикинулся удивленным.

– Это нахал, каких мало, – сообщил Ян Кар. – Лезет туда, куда его не просят.

– Иначе бы им никуда не попасть.

– Я, конечно, буду помалкивать. Мой сын тоже.

– Правильно, Ян, – сказал я. – Дело очень деликатное. Очень деликатное.

– Ненавижу русских, – признался старый Ян. – И немцев тоже.

Дом Джайлса Трента представлял собой жилище в стиле георгианской эпохи с узким фасадом, каких здесь было множество. Он был произведением виртуозов-строителей, созданным, когда готовились к большой выставке 1851 года. Челси превратился тогда в фешенебельный район Лондона, привлекавший высокопоставленных служащих и торговцев. Возле входной двери, отделанной панелями черного цвета, с молотком в виде бронзовой львиной головы, стоял Джулиан Маккензи, ветреный молодой человек, он прослужил в нашем департаменте не более шести месяцев. Я выбрал его для слежки за Трентом, ибо знал, что юнец не станет задавать лишних вопросов относительно задания или требовать письменного распоряжения.

– Объект вернулся домой в такси примерно полчаса назад, – доложил Маккензи. – В доме он один.

– Свет?

– Только на первом этаже… Кроме того, с задней стороны дома, недолго. Наверное, он пошел в кухню, чтобы сварить чашечку какао.

– Можешь быть свободен, – сказал я Маккензи.

– А вы не хотели бы, чтобы я вошел вместе с вами?

– Кто сказал, что я собираюсь врываться в частный дом?

Маккензи оскалил в улыбке зубы.

– Ну, тогда счастливо, Берни, – приветливо сказал он и шутливо отдал честь.

– Я проработал в департаменте почти двадцать лет, – сказал я. – Когда стажеры называют тебя Берни, это может означать только одно – тебе никогда не стать генеральным директором.

– Извините, сэр, – сказал Маккензи. – Я не хотел вас оскорбить.

– Проваливай, – велел я.

Пришлось трижды позвонить и постучать, прежде чем Джайлс Трент подал признаки своего присутствия.

– Какого черта вам надо? – сказал он, не открыв дверь даже наполовину.

– Мистер Трент? – с ударением произнес я.

– В чем дело?

Он смотрел на меня так, будто мы с ним никогда не встречались.

– Лучше будет, если я войду, – сказал я. – Серьезные дела на пороге не обсуждают.

– Нет, нет, нет! – запротестовал он. – Уже полночь.

– Я – Бернард Сэмсон из оперативного отдела, – представился я.

Стоило ли мне беспокоиться в клубе насчет того, что Джайлс Трент может меня узнать? Сейчас я стоял на пороге его дома, и он разговаривал со мной так, словно к нему явился назойливый продавец пылесосов.

– Работаю в немецком отделе вместе с Дики Крайером.

Я предполагал, что эти подробности основательно изменят настроение хозяина дома. Но он неохотно отступил, бормоча насчет того, что все это можно было отложить до утра.

Узкий холл с обоями в стиле английского ампира и с гравюрами голландских художников, о коих я даже не имел понятия, заканчивался узкой же лестницей, а через открытую дверь можно было видеть прекрасно оборудованную кухню. Дом находился в состоянии идеального порядка: окрашенные поверхности без единой трещинки, на обоях ни морщинки, на ковре ни пятнышка. На всем лежала печать богатства, безупречного вкуса и отсутствия детей.

Холл открывался в «волшебную» гостиную, о ней рассказывала Тесса. Белый ковер, сверкавшие белой кожей кресла с бронзовыми кнопками – в окружении белых стен. В углу располагалось великолепное белое пианино, а над ним – абстрактная картина, преимущественно в черно-белых тонах. Я не мог поверить, что таков вкус Джайлса Трента. Подобный интерьер предпочитают очень богатые и энергичные разведенные жены и мужья из тех, что платят наличными.

– Ну, если важное, – сказал Трент, глядя на меня.

Он не предложил выпить, даже сесть. Возможно, на фоне белого интерьера мое пальто, напоминавшее армейскую шинель, не смотрелось.

– Это важно, – подтвердил я.

Трент уже снял галстук, что красовался на нем в «Каре-клубе». Теперь шею он обернул шелковым шарфом, концы уходили под рубашку с открытым воротом. Вместо пиджака надет кашемировый жакет, а взамен ботинок – серые вельветовые шлепанцы. Я подумал, неужели он всегда так тщательно одевается после возвращения домой, перед тем, как лечь в постель? А может, он не сразу открыл потому, что был в неподобающем наряде? Или ждал Тессу?

– Да, я вас помню, – неожиданно сказал он. – Вы – муж Фионы Кимбер-Хатчинсон.

– Вы были сегодня вечером в «Каре-клубе»? – спросил я.

– Да.

– И разговаривали с сотрудником русского посольства?

– Это шахматный клуб, – подчеркнул Трент.

Он направился к креслу, где до того сидел, положил закладку в дешевое издание Золя «Жерминаль» в мягкой обложке и поставил рядом с томиками Агаты Кристи и других детективов в твердых переплетах.

– В клубе я беседую со многими людьми, – продолжал он. – Играю без разбора с теми, кто там находится. И не знаю, чем они зарабатывают себе на жизнь.

– Тот, с кем вы были, в справочнике дипломатических работников значится как первый секретарь посольства. Но я предполагаю, он из КГБ. А ваше мнение?

– Я вообще об этом не думал.

– Не думали? Вы об этом не думали? А если я вам кое-что напомню?

– Не пытайтесь мне угрожать, – сказал Трент.

Он раскрыл серебряную шкатулку, стоявшую на столе в том месте, где до этого лежала книга, вынул сигарету и прикурил. Он выпускал дым изо рта с таким видом, будто ему стоило усилий сдерживать гнев.

– Я выше вас по званию и по служебному положению, мистер Сэмсон. Вы зря явились в мой дом и пытаетесь действовать нахрапом… Такая тактика бывает действенной только с людьми, подобными вам самому.

– Вы вряд ли сами думаете, что старшинство по званию и службе дает вам бесспорное право регулярно встречаться с агентами КГБ и обсуждать с ними достоинства различных фирм, оказывающих услуги по снятию фотокопий.