Владимир Охримец
Приз

Глава 1

Эти события начались совершенно неожиданно. Хотя, по большому счету, все произошло, как обычно и случается. Это у меня в порядке вещей. Если жду чего-то очень сильно, надеюсь на то, что оно случится, планы строю наполеоновские, быть может даже барыши подсчитываю (чем черт не шутит, пока Лорд спит) – оно, событие долгожданное, свободно мимо проследует. Вот ведь, пакость какая. В подтверждение закона о бутерброде, наверное. Ну, а если живу себе потихоньку, не обращая внимание на разные там отвлекающие моменты, не надеюсь на что-либо, даже на короткие юбки не заглядываюсь (чего я там не видел?), тогда вот оно, пожалуйста, как татарин в гости – событие. Да такое, что может всю жизнь перевернуть. Если конечно я этого очень захочу.

То, о чем поведу сейчас речь, тоже меня заранее не предупреждало. Оно тайком пробралось в мою жизнь и уже изнутри коварно поставило пред выбором – либо принять все как есть, либо… добровольцев – полный двор.

Ну и что вы думаете? Пришлось заткнуться, конечно. Но я не очень-то старался и противоречить судьбе. Бывает же, случается иногда, что тот самый татарин оказывается не кем иным, как давным-давно ожидаемым гостем, чуть ли не родственником. Хотя… и родственники опять же бывают разные. Ну, вот вы сами и посудите.

Стою, значит, на вахте – этакий матрос-переросток. Не в том смысле, что очень уж высокий. Нет, конечно. Во мне этого самого росту совсем немного до 1,80 м не хватает (каких-то 10 см). Просто, если честно, староват я уже стал для нынешней работы. Трудновато как-то почти в сорок лет быть у молоденьких штурманов на побегушках. Морально трудно. Однако обиды ни на кого не держу. Что было, то было – сам во всем виноват.

Когда-то давно, еще в прошлом веке, дернул меня какой-то черт написать разгромную, как тогда по молодости и наивности казалось, статью на начальника моего пароходства. По характеру-то я человек – страсть какой увлекающийся. Решил всю правду-матку выложить. И ни куда-нибудь, а сразу в прессу. Демократия ведь!

Ну, так меня за эту гласность из вторых штурманов и прогнали в матросы. Нашли за что. Спасибо хоть не уволили совсем, сказались прежние заслуги. Но я потом и сам ушел из пароходства. Не было моченьки смотреть, как мои однокашники мной же и командуют, да еще норовят пожалеть и посоветовать в суд обратиться. Знаю уж эти суды. Судьи-то с нашими генералами в одной сауне парятся. Уж как-нибудь договорятся съесть меня вместе с остатками своей совести. Что-то я отвлекся как-то…

Так вот о вахте. Дело было в одной из стран Восточной Африки. Уж не взыщите, но за давностью лет, запамятовал – в какой. Помню только, что в центральной части континента, значит. Да это и не так уж важно, собственно говоря.

Наш «сладкий» пароход уже три дня «заканчивал» погрузку сахара-сырца в свое железное нутро. В первые дни погрузки сюрвейера ещё клятвенно обещали, что с окончанием они уложатся в срок. Срок подходил конечно в свое время, но тут ломался кран или все грузовики вдруг куда-то исчезали. Ну не судьба! Что тут поделаешь? И срок переносили.

Вчера окончание отложили как бы до сегодняшнего вечера, но вдруг, очень некстати забастовали грузчики. Они, то ли требовали уменьшить рабочий день с четырнадцати часов до тринадцати, то ли хотели получить часть зарплату деньгами, а не сахаром.

Точно этого не знаю. Страна, все-таки, африканская. Менталитет местный мне еще предстояло узнать полностью, где-то в третьей реинкарнации, возможно. Да, в общем-то и неинтересно это было знать в тот момент. Мое дело маленькое. Стой да смотри, чтобы чернокожие «карифаны» и «таварышчи» на судно не прошмыгнули, да не умыкнули что-нибудь себе на долгую и добрую африканскую память. Едва услышу шлепанье босых пяток по трапу – тут же на площадку выскакиваю и аки цербер морской, только что не лаю. Хотя, наверное, все же лаю, ибо в гневе страшно путаю английские слова с русскими, которым меня научили родители, немецкими, которые мне «вдолбили» в школе и тюркскими, которые преподают на улице.

Иначе ведь нельзя! Тот, кто знает, что такое Африка – поймет. Бедные голодные негры будут плакаться, что хотят найти работу, хоть какую, лишь бы быть при деле и почти не важно, сколько будут за неё платить. Но не дай бог какому-нибудь сердобольному стармеху или старпому поверить настойчивым уговорам «пролетарьята». «Отработав» положенный срок, они почувствуют у себя за спиной всю мощь закона о найме, имеющего хождение в местной стране, знанием которого не могут похвастаться наивные трудодатели. И бывшие просители, теперь уже ставшие хозяевами положения, расправят плечи и стребуют с тех, с кого надо, оплату в несколько раз большую положенного. Ну, а про всю их работу нужно вообще говорить отдельно. За ними там придется затем все тщательно переделывать, отмывать, отскабливать или наоборот, замазывать, закрашивать и ломать, в зависимости от рода той злополучной работы.

Любой «морской», как нас называют на берегу, знает, что всю грязную работу на судне делают матросы и мотористы. И переделывать за наемной рабочей силой придется тоже нам.

Неудивительно, что конкретно и лично я, Сергей Николаев, тридцати с чем-то летний холостяк, кровно заинтересован в отсутствии на судне даже следов от черных друзей. И совсем даже не потому, что я расист. Мне очень даже нравилась в свое время такая красивая негритянка – Анжела Дэвис. У неё ещё смешные кудряшки были на голове. Помните? Будучи совсем маленьким, я её всегда путал с дяденькой, пока наконец соседские мальчики мне не объяснили – в чем между ними разница.

И еще я очень даже понимаю, что толкает местных жителей на поиски работы и обман таких случайных в Африке людей, как простые моряки. Это голод и безработица. Не обманет он другого, и семья, ютящаяся в глиняной хибаре без окон и дверей, умрет с голоду. Не найдет работу – можно считать, что он никчемный человек. Судить этих людей следовало не мне, конечно. Это правда. Но, по вполне понятным причинам, быть в роли обманутого в этой схеме вовсе не хотелось.

Но это, собственно все и не важно, поскольку и так понятно, что я всех негров очень люблю и всячески их обожаю, но только немного подальше, на очень безопасном от меня расстоянии, пожалуйста. Так далеко, чтобы их ненароком не возненавидеть. И миссия моя, как вахтенного матроса, мне вполне подходит – не пущать! Потому как, если уж они просочатся, словно песок между пальцев, мимо тебя на палубу – их оттуда не выкуришь. Так и будут на коленях валяться, целовать пыль, то бишь прах, у твоих ног. Ну, не бить же их… Тогда приходится объявлять аврал и чуть ли не всем экипажем выносить их под белы… тьфу ты Господи, черны, конечно же, рученьки на трап и, сопровождая их, того же цвета задницы хорошим морским пинком, желать им счастливого пути.

И потому, когда на этот раз раздался мерный скрип алюминиевых ступеней под чьими-то ногами, я был полностью готов, надеясь выскочить в самый последний момент и обратить злопыхателей в бегство. Есть у меня, понимаете, такая детская черта – пугать людей. И я уже было занес ногу на траповую площадку, как вдруг услышал голос…

Поверьте, я пожил на белом свете немало дней, слышал множество всяких голосов. Розенбаума, Пришез Уилсон как-то вживую слушал. Так что само по себе это для меня и не событие. Подумаешь, голос. Ну, голос. Ну и что, казалось бы, с того? Не глас же свыше. Вот это был бы сюрприз! А так…

Но это был, товарищи, не просто голос.

Здесь, в самом центре знойной, душной Африки, где оранжевые пятки черных братьев приносят тебе лишь одни проблемы в виде своих обладателей, где кроме скрипучих заискиваний попрошаек, ты встречаешь только исковерканную смесь Патрисолумумбовского акцента и отдельных, неумирающих слов из тюркского языка, здесь услышать родную чистую, плавную и текучую русскую речь, да еще произнесенную нежнейшим женским, не побоюсь этого слова – ангельским голоском, было настолько невероятным событием, настолько неожиданным и даже страшным, что может показаться неправдой.

И это событие случилось! А еще говорят, чудес не бывает…

Картина Соловьева «Приплыли» отдыхает. Полнейшее смятение чувств и суета мыслей в обезумевшей вдруг голове заставили мои руки скоренько-скоренько разгладить вечно нечёсаные волосы, провести ладонью по давно небритым щекам (будто бы они от этого станут глаже!) и дрожащими движениями пытаться расправить мятый рабочий комбез. Тщетно.

Подозревая, какое впечатление произведет на неожиданную гостью первый же русский моряк, так сказать полпред России, встретившийся ей на пороге пусть и подфлажного, но все же родного парохода, я со страш-шным любопытством ожидал её прибытия.

Нимфа! Царица морская! Голубоглазая наяда, появившаяся вдруг на трапе предо мной, даже со скидкой на долгое обхождение без женского пола, была самой красивой женщиной, когда-либо виденной мною. Легким движением руки, приковавшим мое внимание навечно, она изящно сняла темный платок, по причине строгих мусульманских законов страны надетый в это душный вечер, тем самым распушив прекрасные каштановые волосы. Освободившись от оков, они упали ей на плечи тяжелыми водопадами и долго еще колыхались там, не отпуская мой взгляд. Заметив столбняк первого, встреченного на судне полпреда, королева моих снов слегка улыбнулась и негромко поздоровалась.

– Гм! Нельзя ли пригласить вахтенного помощника? – Вдруг раздался грубый голос откуда-то издали, из-за неё, из другого измерения, небрежно вернув меня с небес в реальность.

Конечно же, она была не одна. Какой-то кучерявый хмырь, смахивающий на цыгана и, судя по поведению, имеющий на нее определенные права, недружелюбно наблюдал за моей реакцией и всем своим видом давал понять, что пора наконец кончать пялиться на его спутницу и заняться прямыми своими обязанностями.

Насладившись в полной мере такой его реакцией, я с сожалением оторвал взгляд от чужой собственности и вызвал по рации того, кого он требовал. Пока мы молча ожидали появления старпома, она заинтересованно осматривала шкафут (шкафут – коридор между надстройкой и внешним бортом судна – прим.) , где мы стояли, я смотрел на неё, а «цыган» на меня. Причем с его лица не сходило свирепое выражение, будто бы я все это время стоял исключительно у него на ноге и не желал с неё сходить.

Не прошло и пятнадцати минут, как чиф прибыл, протирая заспанные глаза и вероятнее всего предвкушая, какой разнос он мне сейчас устроит. Я специально не предупредил его о посетителях, о том, кто именно его ожидает, (пусть тоже побудет в моей шкуре). И теперь с удовольствием созерцал, как он застыл, насмерть пораженный увиденным. Неземное давление красоты буквально втоптало его в бугристую палубу судна. Но вот он очнулся, засуетился, бросая на меня гневные взгляды, что-то залепетал в свое оправдание, несколько раз поправил несуществующий галстук и тщетно попытался разгладить мятую ото сна физиономию. Мы втроем долго и молча следили за этими непонятными телодвижениями, пока он не понял, что нужно спасать положение и, показав мне за спиной огромный кулак, не увел прибывших в надстройку.

Проходя мимо меня, незнакомка немного склонила вбок голову и едва слышно произнесла: «Спасибо!» И это короткое слово, услышанное от незнакомого человека, стало самым желанным, за весь длинный рабочий день и даже нейтрализовало на какое-то время кислую физиономию её спутника. А он, ее спутник, совсем ничего не сказал на прощание, неблагодарный…

Они ушли.

Тонкий, чуть сладковатый запах духов, небрежно ею забытый, продолжал висеть в воздухе, наполняя его интересом к жизни, а жизнь интересом к прекрасной незнакомке. Я бы, наверное, долго ещё вдыхал эти сказочные ароматы, пока не впитал все до последней молекулы, если бы не пришла наша рабочая бригада во главе с боцманом и не заполнила весь шкафут совсем другими флюидами, самыми приятными из которых был аромат яловой кожи их ботинок, которые даже судовые крысы стеснялись жевать.

Грубо прервав мои грезы, эта гоп-компания попыталась вытянуть у меня подробности появления на судне женского пола. Как и откуда они узнали про прибытие гостей, неизвестно. Но, чего уж они только не сулили мне, умоляя раскрыть неожиданную тайну. Один даже предложил мешок сахару. Его я почти не заметил, обдумывая другие, более выгодные предложения. И лишь в обмен на две банки пива в ближайшие выходные позволил себе разговориться и сообщил, что и сам ничего не знаю, с гостями не общался, но, пиво, тем не менее, как и было оговорено в соглашении, возьму.

Слово не воробей, пришлось им согласиться, что пиво мне действительно причитается (за язык же их никто не тянул), но от тумаков меня спасла только моя седая голова, солидный возраст, да хорошие отношения с боцманом – моим давним приятелем.

Вахта уже близилась к завершению. Я несколько расслабился, предвкушая скорый ужин, горячий душ и чашечку теплого травяного отвара, которым снабдила меня одна знакомая бабуся – фанат здорового образа жизни. Прогуливаясь туда-сюда по палубе и вдыхая свежий запах браги, несущийся со стороны сахарных складов, едва не споткнулся от неожиданности, когда онемевшая, после прибытия гостей, рация вдруг заговорила голосом старпома:

– Сергей, ты на связи?

– Здеся я.

– Зайди к капитану. Срочно!

– А трап на кого оставлю? Я только отойду, тут же негры повалят. Внизу стоят уже, объедков с камбуза дожидаются.

– Да иди, иди, я сейчас спущусь. Все. Конец связи.

Я все-таки дождался старпома, на всякий случай, и только тогда пошел к Семенычу. К Владиславу Семеновичу, если быть совсем точным. Так у нас капитана звали. Перед уходом, правда, попытал чифа, чего это я мастеру понадобился, да еще в конце вахты.

Но тот и сам ничего такого не знал.

Уже подходя к каюте капитана, я почувствовал знакомый запах её духов, и внутри меня вдруг все задрожало от волнения. Вспомнился ее взгляд, показавшийся мне тогда таинственным, и сердце, громко стуча в грудную клетку, тут же попыталось выскочить из тесного помещения, чтобы, убежав в дальнюю каюту, заколоченную для лучшей сохранности, спрятаться там под шконку (шконка – кровать на судне – прим.), в самый темный и загаженный крысами угол.

Опять, как всегда некстати, обратил внимание на свой непрезентабельный внешний вид, на нечищеную рабочую обувь, извазюканную всеми цветами краски, старый комбинезон с одним надорванным карманом и со вторым, сильно дырявым. Красавец, да и только! Но отступать было поздно – мастер долго ждать не любил. Набрав побольше воздуха в легкие, чтобы утихомирить таким образом страшную дрожь в теле, я вошел внутрь.

Действующие лица, присутствующие на приеме, все как один повернули в мою сторону головы и, судя по выражению их лиц, испытали в этот момент совершенно разные чувства. Первым в поле моего зрения попал «Цыган». Он при этом скривился, словно от зубной боли, демонстрируя своё разочарование моим появлением. На его губах будто бы повис окаменевший вопрос – «Опять этот?»

Мгновение спустя, я перевел взгляд на нее. На лице прекрасной незнакомки разные эмоции, мимолетно сменяясь, оставляли свои следы: от легкой заинтересованности в первый момент, до недоумения впоследствии, когда, очевидно, она рассмотрела на свету мою обувь, одежду, да и… что греха таить – самого хозяина. Хотя, вполне возможно, мне все это и показалось. Надеюсь, что так.

По лицу же капитана читалось только одна фраза: Где ты на… шляешься? Ее я увидел и распознал быстро. А, распознав, сразу бросился в атаку, почти крича:

– Старпом задержал, все давал инструкции, как себя вести при даме, и что можно говорить…

– Ты мне зубы не заговаривай, – вроде бы в шутку, но вполне серьезно прогремел мастер (мастер – альтернативное название капитана на судне – прим.) , – …иди-ка лучше переодевайся, да перекуси что-нибудь на скорую руку. Надо будет тебе сходить с Верой Петровной и ее мужем на соседний танкер. Она пойдет с нами в рейс. А ты поможешь перенести её багаж…

– …Да не стоит беспокоиться, Владислав Семенович, – неожиданно «встал на дыбы» «цыган», – мы и сами справимся…

– Нет уж, гости дорогие, теперь я за вас отвечаю. Хоть вы и добрались до нас благополучно, обратно вам предстоит идти с поклажей, а в этих местах с вещами лучше по одному не ходить. Вашу супругу, не в обиду ей, я в расчет не принимаю. Если встанет вопрос о потасовке, женщина здесь будет скорее обузой, чем помощником. Хоть порт и охраняется, бандитов все же хватает. Так что не перечьте. Я сказал!

Эх! Нравится мне наш капитан! Сказал, как в челюсть засветил!

– К тому же, – он продолжил, – Сергей Иванович у нас мастер спорта, да и по-местному уже сносно разговаривает. Два защитника лучше, чем один. Я не прав?

К слову сказать, по-местному я знал только пару фраз типа «пошел вон» и «еда подожди», но мастером спорта по шахматам был самым настоящим, можно сказать, матерым, еще совдеповской закалки.

Неизвестно, долго ли продолжалась бы эта игра под названием «забей Сережку в чужие ворота», но тут раздался звук райской музыки, запели сирены, заиграли свирели – это заговорила Верочка.

– Хорошо, Владислав Семенович, пусть ваш человек нам поможет, если он не против, конечно? – полувопросительно закончила она, кокетливо поправляя безукоризненные волосы и подняв на меня свои прекрасные очи.

А я, конечно же, был не против. Неужели не понятно? Вот «цыган», тот сразу все просек и теперь, когда его жена за меня заступилась, еще больше померк.

– Ну, так я пойду? – нерешительно затоптался я у порога.

– Давай, одна нога здесь, другая… – Но я уже убегал, на ходу крикнув в закрывающуюся дверь.

– Я мигом…

Последним, на кого я бросил свой взгляд, была, конечно же, она. Не покажусь себе самоуверенным, если скажу, что она мне улыбнулась. Точно улыбнулась! В этом нет никаких сомнений. По крайней мере, на тот момент у меня была полная уверенность!

Торопясь поскорей вернуться, я смог только ополоснуться под душем, да причесаться, дрожащими от волнения руками. Есть не стал – все равно в меня ничего не полезло бы на пике такого возбуждения, да и времени на душ у меня ушло слишком много, поскольку приходилось постоянно ловить выскальзывающее из рук мыло.

Зато в конце сборов, готовясь к встрече, надел самый чистый свой комбинезон, пожалев, что с ним почему-то не носят галстуки. Но и без галстука я выглядел теперь намного лучше. Просто мачо, а не матрос.

Хотел также сделать что-нибудь с обувью. Рабочие ботинки у меня были одни, и чем их отчищать от краски, проще было покрасить полностью, в какой-нибудь один цвет, но на выбор цвета и покраску уже не было времени, посему обулся в черные парадные туфли на высоком каблуке. Под комбинезоном они были почти не видны, а если кто и заметил бы, наверняка подумал обо мне что-то лестное, типа – какой культурный матрос – на работу как на праздник! Или что-то в этом роде.

Итак, через пятнадцать минут мы уже спускались по трапу.

Там нас провожал весь экипаж…

На воздух срочно вышли все. Даже «приболевший» вчера вайпер (вайпер – моторист второго класса – прим.) , невзирая на «сильные головные боли», почтил нас своим присутствием. Каким образом информация распространилась по судну – для меня опять осталось загадкой. Короче говоря, получился сплошной шершеляфам.

Причем, за все время торжественного выхода раздался лишь один звук, и то на вдохе. Точнее на вздохе. И это бы вздох восхищения…

Мне доподлинно известно, что такое проявление чувств не полностью относилось ко мне и моему чистому комбезу, туфлям. Как признался позже Игорь, мой сосед и друг, по крайней мере в тот момент, он на меня вовсе не смотрел. Могу простить его и вполне понимаю, потому что в свое время вел себя аналогично и даже не сразу заметил мужа Верочки, хотя он и не самой маленькой комплекции. Я бы его тогда и вовсе не увидел, не приложи он столько усилий для своего обнаружения…

Уже стемнело. Как всегда, в этих местах вечером, поднялся ветер. Он носился по опустевшему порту, поднимая клубы пыли, закручивая в воронки пластиковые пакеты, обрывки газет с фотографиями черного Президента, завывал, запутавшись в многочисленных портовых конструкциях, пыльным вихрем проносился между ветхими помещениями складов, пугая притаившиеся там сумеречные тени и ночных воришек. Резко похолодало и мне пришлось вскорости пожалеть, что второпях не взял ничего теплого из одежды. Ночь обещала быть довольно неуютной, и я поблагодарил судьбу, что моя следующая вахта начнется лишь через семь часов. Может, к тому времени утихнет…

Спутники, не обращая пока на меня особого внимания, ушли вперед, я специально их пропустил, слегка замедлив ход, и теперь они разговаривали там на повышенных тонах, выясняя семейные отношения. Мне оставалось только плестись следом, не делая особых попыток что-либо услышать. И так было ясно, о чем идет речь. Он, как и всякий ревнивец, сейчас пытается пропесочить свою красавицу-жену за столь, как ему кажется, легкомысленное её поведение, но будучи несомненно у неё под каблуком, только месит воду в ступе.

Вскоре они замолчали и, очевидно по её инициативе, остановились, поджидая меня. Дальше пошли вместе. Наши шаги, отражаясь дробным эхом от стен портовых сооружений и смешиваясь с завываниями ветра, возвращались к нам в виде мелодии, подобной той, что звучит в кинофильме об улице вязов, и некуда было от неё деваться…

Мы так бы и шли, молча, под траурную музыку природы, если бы «цыган» не нарушил эту упоительную песню и не попытался поточить об меня свой язык.

– А расскажите-ка нам любезный Сергей Иванович, в каких видах спорта вы изволите быть мастером? – спросил он со всей иронией, на которую только был способен его, воспаленный от ревности, головной мозг.

– А по шахматам, разлюбезнейший, Незнаюкаквасзвать! – В тон ему ответил я.

– А вам и ни к чему со мной знакомиться. Я не собираюсь так долго поддерживать отношения с вами, чтобы вы успели запомнить мое имя.

– Очень, очень этому рад, – парировал я, надеясь, что на этом и закончится. Однако он не унимался.

– Ну и каким же образом ваше высокое звание защитит нас от посягательства местных бандитов? – С гнусной ухмылкой продолжил зануда. – Вы, извиняюсь, доску шахматную с собой прихватили, чтобы обороняться? Да нет, что-то не…

– Коля перестань! – Вера резко одернула его и, качнув головой, выпалила, – Что вы как дети маленькие?

– Вы меня извините, Вера, можно я так вас называть буду? Я хотел бы ответить, раз вопрос был задан. Николай, я, конечно, мастер спорта по шахматам, но, если нужно будет, лицо смогу начистить вполне профессионально.

– Это что? Угроза?

– Да замолчите вы, оба! А вы, Сергей, тоже хорош. Не видите, в каком состоянии мой муж…

– Да я-то тут при чем…

– …Все! Пожалуйста, – почти взмолилась она, – давайте дойдем молча. Ладно?

Мне оставалось лишь повиноваться, но одна новость, о которой невольно проговорился «цыган», вместе с информацией, полученной ранее от капитана, заставила затрепетать мое сердце от радости и лучше понять, с чего он такой агрессивный и ревнивый. Вообще-то это ничего пока еще не значило, кроме того, что я с ним скоро распрощаюсь и больше вряд ли когда-нибудь увижу. Ну, а там…, можно строить всякие разные предположения, мечтать, в своем обыкновении, надеяться. Почему нет? Посмотрим, посмотрим.

Вскоре пришли на место. Их судном оказался небольшой, «полутораведерный» танкер, перевозящий патоку. Сейчас они, как раз грузились ею. Супруги ушли собирать вещи, а я остался на трапе, решив пока суть, да дело, поболтать с матросом-филлипинцем, попрактиковаться в английском…

Вопреки обещанию обернуться быстро, они отсутствовали больше часа. И когда, наконец, дверь открылась, выпуская нагруженного сумками «цыгана», я даже обрадовался ему. Уж очень неуютно было стоять на продуваемом всеми ветрами шкафуте.

Наверное, радость как-то обозначилась на моем посиневшем от холода носу, потому что он, неверно её истолковав, обреченно вдруг поник, посерел, спал с лица и вообще, по-моему, немного огорчился. Так уж у нас с ним повелось с первого момента знакомства – ему хорошо, мне неуютно, мне хорошо, ему совсем плохо. Вот и теперь подумал, наверное, что я над ним насмехаюсь.

Есть у ревнивцев такой бзик, своеобразная схема ревности. И для её утверждения они периодически должны проецировать на неё поведение других людей, их окружающих. Если действия исследуемого, читай преследуемого, субъекта укладывается в эту самую схему, тогда они ею вооружаются, укрепляют ее, подтверждая свою правоту. Ну, а если же нет, если их теория не совпадает с действительностью, просто игнорируют очевидное, как ненужную информацию. Моя дурацкая улыбка, скорее всего, была им ожидаема, хоть и трактовалась совершенно неправильно. Ну, а я не стал его в этом разубеждать. Из садистских побуждений, конечно же. Пусть Коля помучается…

Молча передав мне сумки, он вернулся за другими. Вскоре они вышли уже вместе. За то время, что они отсутствовали, он, однако времени зря не терял, продолжив работу, начатую по дороге сюда, и Вера появилась заметно погрустневшая, а припухлости под глазами ясно давали понять, что ей пришлось поплакать. Ох уж эти женщины!

Вопреки опасениям капитана, до нашего судна добрались без приключений и совершено молча. Могу лишь предположить, что мое высокое спортивное звание в немалой степени этому помогло. Засим, сдав семью на руки старпому, я и отправился отдыхать…

Утро застало меня опять на трапе. Ветер, буянивший ночью, уже куда-то исчез, наверное, забрался, наконец, в тот огромный склад, мимо которого мы вчера проходили и двери которого он с таким усердием тогда мучил, пытаясь сорвать с петель. Забрался туда и уснул там, бедняга, вконец обессиленный, среди пустых сахарных мешков и кучек крысиного помета.

Ночью погрузку продолжили и, похоже, сегодня должны будут уже, наконец, закончить. По крайней мере, я очень на это надеялся, да и грузить-то оставалось всего ничего. Так что вахта моя летела на крыльях надежды, подгоняемая воспоминаниями о вечернем приключении и конец её был уже близок…

Перед самым рассветом из города наплыло облако смога и накрыло судно ядовитой смесью сероводорода, выхлопных газов и дыма от многочисленных печей. Вслед за облаком в порт потянулась цепочка рабочих, заступающих утром на смену.

Жалкое это было зрелище, я вам скажу. Оборванные, в основном босиком, они проходили мимо судна группами или по одному и, набирая в тощую грудь грязного воздуха, кричали мне что-то приветственное. Наверное, надеялись, что я их запомню и, не обделю при очередной раздаче объедков с камбуза. Их было жалко, с одной стороны, но с другой…

Как подумаешь, что большинство из них промышляет грабежом судов на рейде и возможно именно кто-то, из проходящих сейчас мимо оборванцев, ранил нашего второго помощника ножом, когда тот – дурья башка решил с голыми руками воспрепятствовать портовым грабителям, суть пиратам, увести наши швартовные концы, всякая жалость уступает место осторожному недоверию, как минимум. Такой вот я подозрительный субъект.

К концу моей вахты с моря подул, наконец, свежий бриз. Он принес запахи йода от гниющих водорослей, влажные ароматы тропического океанского побережья и еще всю ту дивную морскую смесь запахов, ощущений, которая заставляет вас прикрыть глаза и полной грудью вдыхать и вдыхать этот воздух. И никогда, сколько ни дышать, не наступит при этом момент, когда бы вы смогли сказать, что он надоел или вы не чувствуете его свежести, настолько ненасытно это восприятие.

Смог опять отступил, в который раз спрятавшись в свои подземные чертоги, чтобы накапливать там силы весь световой день и затем, вечером, снова накинуться на свои жертвы, породившие его…

Дела на судне подошли к завершению. Я оказался почти пророком, ибо спустя несколько часов погрузка действительно была благополучно завершена. Оформив все надлежавшие документы, заправив портовые власти подарками и изъявлениями своей лояльности, дождавшись лоцмана, мы наконец отвязались и с помощью древних буксиров развернулись носом на волнолом. Примечательно, что на трубах этих буксирчиков, за все время их эксплуатации так и не были закрашены советские флаги, то ли из уважения к бывшему своему донору, то ли из-за неимения той самой краски…

Покидали эту страну со смешанным чувством. Мне, к примеру, хотелось сбросить на них маленькую, такую, атомную бомбочку… шучу, конечно же, хватило бы и хорошего фугаса. А с другой стороны, было жалко смотреть как страна, все будущее у которой было уже в прошлом, медленно и неуклонно погибает под натиском коррупции и военщины, этими двумя синонимами распада.

Когда проскочили маяк на волноломе и сдали на катер лоцмана, загруженного сигаретами и софтдринком, нас уже поджидал обед. Индийский океанский бог встречал нас неприветливо, и обедали мы, кто как мог. Намоченная стюардом скатерть конечно не давала возможность посуде елозить по столу во время качки, но в отместку за это стаканы, соусы и кувшины с компотом норовили опрокинуться на колени к эквилибрирующим с тарелками людям. Как обычно, после долгой стоянки, мы все немного отвыкли от прыгающей под ногами палубы и теперь, то тут, то там раздавались ругательства, когда горячий борщ выливался на скатерть. В особо сильный крен, как бы в напоминание о серьезности намерений океана, на камбузе вдруг раздавался шум дружно ползущей посуды, затем через мгновение громкий звон разбитого стекла, и многие вдруг вспоминали, что в каютах у них тоже ничего не закреплено и понимали, что спешить никуда уже не нужно, ибо все, что могло упасть – уже попадало.

Пообедав, скользя то по правой, то по левой переборке, я постепенно добрался до каюты. Мое жилище открылось с трудом. Стул, подскочив к двери, расклинился об стол и только после третей попытки позволил распахнуть эту самую дверь.

Похоже то, что побывало в моей каюте, ушло совсем недавно, потому как палас на полу все еще дымился от разлитого из кофеварки травяного настоя, а стеклянная кружка, в которой он был, обретя свободу, весело раскатывалась взад- вперед, как асфальтовый каток, втаптывая лекарственную смесь в шерсть покрытия. Здесь же, на полу, среди разваренной травы мирно почивала заляпанная «Защита Лужина», которую я дал себе слово прочитать при первом же удобном случае и опрометчиво оставленная мною на скользком столе. На высоте удержался лишь одинокий цветок, выкопанный мною где-то с песчаного бархана в Бенине и растущий в наполовину урезанной пластиковой бутылке, на большом квадратном иллюминаторе. Он только подскочил к самому краю и взирал оттуда с невозмутимостью жителя песков на заваленный бумагами и посудой, когда-то идеально заправленный диван. Иногда в подобные моменты, в порыве отчаяния или даже злости начинаю подозревать, на самом деле гравитация зависит не только от отстояния тела от планеты, но и от состояния самой планеты. Имеется в виду, в моем случае, волнение моря. У меня возникают смутные подозрения, что во время сильной качки эта самая гравитация усиливается, то есть Земля, роль которой на судне играет палуба, притягивает к себе с гораздо большей силой, нежели раньше. Потому-то, во время шторма все предметы, до того надежно лежавшие на столе, всегда бессовестным образом оказываются на этой самой палубе, несмотря ни на какие бортики, крепления и прочие человеческие ухищрения. Нет. Умом то понимаю весь механизм действия так называемых сил инерции, но вот на простом, так сказать бытовом уровне, мне кажется, планета нам мстит за неугомонные попытки путешествовать по морю без ее одобрения. Не всегда, следует отдать должное ее справедливости, но, уж если матушка Земля разнервничается, пощады не жди!

Вздохнув в стиле «сам дурак», я принялся за уборку.

Глава 2

Третий день мы пробирались сквозь бушующий штормами Индийский океан. С момента выхода из последнего порта, ветер стихал лишь однажды, на полчаса и только для того, чтобы, разработав новую стратегию нападения, затем накинуться на нас с новой силой. Качало так, что телевизор в видеозале выпрыгнул из своего гнезда и, невзирая на крепления, грохнулся со своей высоты углом о палубу, мгновенно обретя вид груды запчастей. Теперь как минимум до прихода в порт нам предстояло смотреть лишь один фильм, «Про море» и то лишь на черно-белом экране. Голубого неба мы не видели ни разу. Все это время плотные слои стального цвета туч закрывали его, омрачая и без того нерадостную картину бушевания стихии. Они клубились вокруг нас, будто дьявольское воронье, слетевшееся на пиршество. То и дело нас заливали тропические дожди, и ветер бросал их хлесткие струи на всякого, кто осмелился выйти в то время на палубу, а постоянная изнуряющая качка делала свое грязное дело, изматывая бессонницей экипаж.

Для спящего на судне человека, как известно, существует лишь два вида качки: с бока на бок и с головы на ноги, в зависимости от расположения шконки (т.е. кровати). Предпочтительней в этом случае качка с головы на ноги, поскольку умелое подкладывание подушек под головную часть матраца и соответственно ножную, создает почти идеальные условия для высыпания, так как не позволяет во время неё ползать телу по простыне. В случае же когда шконка расположена вдоль судна, поспать вам удастся вряд ли. Представьте, что вас всю ночь будят, периодически переворачивая с бока на бок. И будят так, что не проснуться невозможно, а затем уже довольно сложно уснуть, по той же причине. Ухо расслабившегося человека, при этом, свободно елозит по подушке и издает монотонный скрип в такт покачиваниям, отвлекая его владельца от молитв прислать ему здоровый сон. Ляжешь на спину, раскинувшись навзничь, если позволяют размеры шконки, спать не даст другой скрип – расшатанных шурупов в переборках, или, к примеру, старого дивана. Устранишь эти неприятности, вдруг проснуться пустые плечики в рундуке и легким метрономатическим постукиванием поведут тебя прямо к той границе, за которой радостно улыбается сумасшествие. Можно добавить еще многое про летающие кресла, падающие настольные лампы и внезапно ожившие батарейки совместно с флаконом дезодоранта, во избежание падения, уложенные в ящики стола и теперь нудно бухающие там. Можно и это все устранить, можно, конечно, изготовить своеобразную люльку, по аналогии с предыдущим примером, подложив под бока что-то мягкое, например, спасательный жилет, но в конце всего, ликвидировав посторонние звуки и уже в полной тишине, случайно взглянув на часы, ты обнаруживаешь, что до вахты осталось два часа, а ты еще и не засыпал. Нелепая штука – качка…

За все время непогоды, Веру я видел лишь однажды, когда она выходила на шкафут, подышать свежим воздухом. Темные круги под глазами, бледное лицо выдавали её состояние. Она, как и все мучалась от дрянной погоды, не высыпаясь, но не подавала виду и приветливо улыбнулась мне, в ответ на мое «Здравствуйте!».

Случайная встреча с ней, своей неожиданностью буквально окрылила меня, расцветив радугой серое существование на скучном судне. Погода уже не казалась мне такой хмурой, как раньше и волны уже не были такими большими. Так себе, рябь в ложке. После этой встречи, в порыве щенячьего восторга, я готов был даже проиграть своему заклятому сопернику – второму механику, долгоиграющую партию в шахматы, хотя имел на две фигуры больше. Что там какая-то партия, когда я был просто счастлив! Весь день, после этой встречи, ходил будто после получки, улыбаясь как дебил и с энтузиазмом выполняя ту работу, которая у нормальных людей вызывала только отвращение. Что это со мной случилось? Влюбился, что ли? Да ещё в замужнюю женщину. И это в мои то года! Пороть меня некому, как говорил мой покойный дедушка! Царство ему небесное…

К вечеру четвертого дня ветер немного стих, будто устав, и природа явила нашим глазам великолепное голубое небо, просвечивающее сквозь разрывы в облаках и предзакатное солнце, освещающее сбоку еще клубящиеся черным, но уже не такие страшные тучи. Солнечные лучи, проникая на грешную воду, мягкими касаниями пытались сгладить еще бушующее море, успокоить пенящиеся волны и дать нам крохотную надежду, что с непогодой скоро будет покончено.

Вскоре небо над нами совсем расчистилось, тучи выстроились кольцом, окружая жаркий поток света, струящегося вниз. Ветер пропал совсем. Волны стали более пологими и длинными, приобретя размеренность зыби…

Вера стояла на юте, подняв лицо вверх, навстречу ярким солнечным лучам. Белая блузка и короткая белая юбка, соблазнительно облегающие то, что было под запретом для нас, привлекали внимание всех «случайных» прохожих. Они вились вокруг, как пчелы возле большого ароматного цветка, норовя подлететь поближе и хорошенько присмотреться. Пока еще никто не решился нарушить её одиночество, но во всех судовых службах подготовка к этому шла усиленная.

Вахтенный моторист поднимался на корму из недр машинного отделения уже четвертый раз, причем всегда находя для этого новую и еще более важную причину. Он уже вынес оттуда всю промасленную ветошь, ненароком прихватив и тючок ещё белой, нетронутой, долго запихивал её в бочки для мусора и с умным видом принялся передвигать их с места на место, своими действиями давая понять, что они явно не там стоят.

Он бы еще долго так маячил, пока не пришел боцман и не шугнул его из чужой епархии. Теперь уже Михалыч, найдя убедительную причину для нахождения здесь, непринужденно занял наблюдательную позицию. Он вдруг вспомнил, что есть важные дела в кормовом трюме и теперь усердно доставал оттуда швартовные концы и внимательно разглядывал их одним глазом. Наверное, готовился переделать на мочалки для экипажа.

Даже наш повар, не смотря на солидный возраст, трех внуков и одного правнука за плечами, самым бессовестным образом четыре раза выходил с камбуза, чтобы выбросить картофельный очистки за борт, а потом и вовсе вынес наружу табурет, сел и принялся – вот ведь наглость! – чистить овощи прямо на глазах у всего честного народа. И сколько боцман не хмурился и не бросал на поваренка красноречивые взгляды, Жора только сверкал золотыми зубами и добродушно улыбался. Найти сколь-нибудь существенную придирку к повару Михалыч не мог. Слишком зависимым от рук кулинара был весь наш экипаж.

У меня, имеющего некоторое количество свободного времени в перерыве между вахтами, уже утвердилась, за последние дни, привычка прогуливаться по одной из верхних палуб, а именно на той, что отмечена бассейном. Отсюда был хороший обзор, и я надеялся заметить появление девушки одним из первых.

Сцены из спектакля под названием «мы тут все очень работаем», наблюдал уже с некоторым опасением, боясь наглых конкурентов на свободные уши Верочки. Солнце пригревало и с минуту на минуту должны будут приползти погреться на солнце хищные монстры, с которыми мне будет не под силу справиться по причине субординации.

Вера, похоже совсем не замечала произведенного ею эффекта. Облокотившись о тамбучину (тамбучина – вход в помещение, находящееся ниже палубы – прим.) , она блаженствовала в счастливом неведении, если конечно это не было игрой. Пораскинув умом, таки решился. Мое появление среди резидентов было воспринято не совсем вежливо, почти безрадостно. Жора, слегка «промахнувшись», вылил мне на ботинки очередную порцию моечных вод, что-то прошипев про тунеядцев. Михалыч, в виду приятельских отношений, ограничился лишь товарищеским пинком, от которого я легко увернулся, заставляя его неуклюжее, разнеженное на боцманской работе тело неудачно развернуться, и он из-за инерции замаха улетел в трюм. За его здоровье я не волновался – внизу лежали те самые швартовные концы. Оттуда даже крика не последовало. Лишь только беспомощный приглушенный рокот, подобный тому, что издает якорь-цепь при отдаче. Будет знать, как рыть другому яму. Теперь, нейтрализовав на некоторое время оппонента, мне следовало развить наступление на обожаемый объект, и я на правах «старого» знакомого попытаться завести светскую беседу:

– «Глаз тайфуна».

– Ой! Как вы меня напугали…, – Она вздрогнула, отшатнулась от тамбучины и невольно оперлась на мою, вовремя подставленную руку, потом разглядела, с кем говорит, слепыми после солнца глазами и улыбнулась. – …Что вы сказали?

– Это временное затишье перед бурей. Скоро поменяется ветер и тогда…

– Да? Правда? Жаль…. А я только успокоилась, вышла вот воздухом подышать…. А надолго это? Я имею в виду, долго еще будет штормить?

– Точно нельзя сказать, но, думаю, пару-тройку дней еще придется потерпеть. Тяжело?

– Да нет, я бы так не сказала. Я вовсе и не рассчитывала, что здесь будут такие условия, как и на пассажирском лайнере. Понимаю…. – Она немного помолчала, глядя мне куда-то за правое плечо, улыбнулась, когда увидела, как боцман выкарабкивается из трюма, а потом неожиданно спросила. – А вы… давно здесь работаете, если не секрет?

– Ну, думаю, от вас этот секрет нет смысла скрывать, вы же не иностранная шпионка? Ну а если да, то я заранее согласен на вербовку. – Громким шепотом быстро закончил я, чуть наклонившись к её уху.

– Вы не ответили на мой вопрос, – Она отодвинулась, стараясь казаться серьезной, но в её прищуренных от яркого солнца глазах плавали непостижимо прекрасные смешинки.

– Ну, в моей биографии ничего интересного нет. На этом судне – второй контракт, да еще было два до него. А до этого… там вообще неинтересная история. Да и долго об этом рассказывать.

– А Вы… куда-то торопитесь… Сергей? – Она наблюдала за мной сквозь пушистые ресницы, не скрывая своей заинтересованности. И я, не зная, что тут можно ответить, лишь зачарованно смотрел на неё, в эти влекущие бездонные глаза, на её алые губы, будто созданные для горячих поцелуев и вскоре начал понимать, что ещё немного и утону в этих омутах, пропаду там бесследно, закрутят меня глубинные вихри её колдовских чар.

Как удержался, чтобы не заключить её в объятия, сам не знаю. Наверное, все же сказалось наличие опасных свидетелей, один из которых уже выбрался из трюма и глухо ворчал. Она, сама того не понимая, а, может быть и отдавая себе отчет, непостижимым образом притягивала к себе и мне стоило больших усилий сопротивляться этой сладкой муке.

Наверное, что-то такое отразилось на моем лице, может быть мои намерения, диктуемые ситуацией, видимо так и было. Но, она вдруг смутилась, опустила голову и забавно покраснела, тем самым став еще чуточку ближе. Я вдруг тоже почувствовал себя неловко, будто сделал что-то неприличное и решил придать ситуации легкую несерьезность. Схваченная с потолка, шутка получилась вовсе нелепая. Видать потолок был деревянный.

– Все мы здесь торопимся только в одно место!

– И, какое же, если не секрет?

– А такое, чтобы заработать денег побольше, да уйти на пенсию, и затем уже там, на берегу, устроится на работу – «сутки через трое» и ездить на рыбалку по выходным.

– И это все? А как же романтика? А вообще-то…, я извиняюсь за нетактичный вопрос. Сергей, Вы женаты?

– Увы! Не встретил такую, как Вы. – Я по-идиотски улыбнулся, внутри проклиная себя за такое свое поведение. Неизвестно, к чему может привести мой такой гусарский, а скорее – хамский напор. Вот отвернется сейчас, уйдет в свою каюту и все. Больше мне с ней даже поговорить не удастся.

– Неужели? – С сомнением в голосе, загадочно произнесла Вера, опять глядя мне прямо в глаза. И нравилось же ей меня смущать.

– А что в этом странного? Посудите сами. Если бы я встретил Вас раньше, стал бы разве церемонии разводить, ходить вокруг да около? Такой шанс выпадает раз в жизни. Я имею в виду Вас. Красивая, интеллигентная. Поклонники вокруг Вас лезгинку пляшут табунами… – Намекая на круживших рядом конкурентов, я заливался весенним соловьем, а она в это время очень серьезно, даже слишком серьезно смотрела на меня, глаза её что-то говорили мне, но убей бог, если я что-то из этого понял. Но, мне вдруг показалось…. Нет, не мог её раньше видеть, встречать. Это, конечно, факт. Но мне почудилось… пригрезилось внезапно, что когда-то давно, очень, очень давно, кажется еще в другой жизни, я ловил на себе такой взгляд голубых, как карельские озера, задумчивых глаз.

Мало-помалу тема разговора сама по себе развиваясь, заставляла меня стереть дурацкую улыбку с лица и становиться серьёзным. Я еще что-то там плел про судьбу, рок и прочие нелепые вещи, но она уже ничего не отвечала и, опустив взгляд, перестала даже изредка смотреть на меня. Она будто бы ждала от меня чего-то, какого-то признания, а тем временем просто молчала, будто бы тяготясь нашей такой странной беседой.

– Вера! Пардон, Вы еще здесь? – Слегка тронул её за локоть, обращая на себя её внимание.

– Да, да, конечно, – ответила она поспешно, – куда же я денусь… с подводной лодки.

– Я вам уже надоел, наверное. Вы уж извините за назойливость. – Видя, что попал впросак, собирался было уже отчаливать, как она вдруг произнесла слова, от которых у меня сжалось сердце, затуманилось сознание и я едва не упал, прямо там, где стоял.

– Жила была одна Сова

Жила она в избушке.

На голове её была

Трех перышек верхушка.

Я к ней пришел тогда,

Пришел послушать сказку…

И замолчала. Нет! Это невозможно! Эта ситуация просто не могла существовать, она была настолько нереальна и невероятна, что даже мечтать о нем было бы слишком жестоко! И, тем не менее, сам продолжил:

– …Но почему затем она,

нисколько не смущаясь,

призналась вдруг в любви

К нему, но не ко мне,

К тому, кто ближе и

Дороже всех, кроме неё?

Так звучали когда-то давно мои первые наивные и глупые детские стишки, не имеющие ни рифмы, ни особого смысла и сочиненные во время наших вылазок за арбузами на колхозную бахчу.

Мы – «совиная троица», это наш предводитель Олежка Шустов, комиссар – Верка Масленина и я – рядовой – Серега Николаев. И вот, спустя тысячелетия после того, как мы в последний раз провели заседания соввоенсовета, после чего, я уехал из Балашова, казалось бы, на одну зиму, а оказалось навсегда.

После уже, несколько лет спустя узнал, что Вера вскоре после окончания школы вышла замуж и уехала куда-то в Молдавию. А Олежка, наш командир и просто отличный друг, после выпуска из Рязанского десантного училища попал в Афганистан и пропал там без вести, а потом пришел закрытый гроб, и я был на его похоронах. После всех моих немыслимых и провалившихся попыток найти их обоих, после всего этого, я – тупой идиот, баран, шизофреник, распушив перья, кадрил свою лучшую детскую подругу, по правде, сказать, к которой был всегда неравнодушен, вернее мы с Олежкой оба были влюблены в неё той детской любовью, которая быстро загорается, но долго не гаснет.

– Это ты???

– ….

– Вера, господи, что же ты раньше то молчала? Ты ведь меня узнала! Давно?

– Как только ты сказал, что играешь в шахматы. И еще… ты все такой же наглый тип! – Она тихонько рассмеялась, глядя на меня.

Боже мой! Что со мной происходило в этот момент! Казалось бы, все в этом мире исчезло, растворилось в её смеющемся взгляде. Не было ни судна, ни людей на нем, ни возрождающейся опять дрянной погоды. Мы вновь стояли с ней вдвоем в нашем «совином гнезде» – так мы называли деревянную площадку-навес, построенного совиной троицей на ветвях громадного одинокого дуба далеко в колхозных полях. Он играл роль нашей штаб-квартиры и тайного убежища на случай, если родители будут искать.

Как? Каким образом? Почему именно сейчас, после стольких лет неведения, неизвестности, судьба свела нас месте? Что должно было следовать за такой встречей? Любил ли её так же, как тогда, когда мы в последний раз прощались перед моим роковым отъездом? Нам было грустно, ведь мы думали, что не увидимся до следующего лета. А я, к тому же еще и ревновал её немного, совсем чуть-чуть к своему лучшему другу – Олежке, который еще на неделю задерживался в Балашове, рядом с ней. Помнил ли о ней все эти двадцать с лишним лет?

Как я мог забыть её, этот взгляд, которым она пресекала наши с Олегом попытки выяснить, кто же из нас ей больше нравится? И вот сейчас, видя перед собой эту красивую, стройную женщину, такую близкую и необъяснимо далекую, бывшую когда-то давным-давно ещё угловатой, похожей больше на мальчишку из-за постоянно сбитых коленок и синяков, я понимал, чувствовал Это.

Откуда-то из груди, из-под сердца, затаенное, забытое, затурканное многими годами, запечатанное силой воли, обстоятельствами времени и событиями, случившимися помимо моего желания, спрятанное от любопытных глаз, от человеческой грязи и от самого себя, такого непостоянного в жизни, выходило чистое и светлое чувство.

Любил ли я её когда-нибудь? Лучше бы меня спросили, любил ли ещё кого-нибудь, кроме неё! Никогда в своей непутевой жизни я не давал себе отчета, почему не женюсь. Конечно, женщины у меня были. И хотя и не был красавцем, но недостатка во внимании со стороны прекрасной половины человечества не испытывал. Тем удивительнее казалось то постоянство, с которым расставался со всеми своими увлечениями. Ни тени сожаления. Я будто искал чего-то. Только теперь осознал то, что сердце понимало всегда.

Вера вышла замуж и уехала. Не имея на неё никаких прав и не надеясь на то, что она когда-нибудь будет со мной, я всю свою жизнь искал её. Такую, как она.

Говорят, согласно Корана, на Земле у каждого человека есть тридцать девять близнецов, по характеру и по внешности похожих друг на друга. Наверное, сам того не осознавая, пытался найти кого-нибудь из её тридцати девяти копий, перебирая как пчела различные цветы, созданные природой, и не нашел, пока, наконец, не встретился с оригиналом.

Вдруг стало страшно. Я осознал отчетливо и ясно, что если опять её потеряю, то жить больше не смогу. Так жить. Весь смысл прежней жизни будет безвозвратно утерян вместе с ней.

Но, как мне это сказать? Как объяснить ей, замужней женщине, несомненно любящей своего мужа, все то, что я чувствовал в тот момент, да и вообще всю свою жизнь. Как передать словами то, что всколыхнулось сейчас внутри меня? Нужно ли ей это? Я очень сильно в том сомневался. Да и стоит ли нарушать едва сформировавшуюся между нами тонкую нить узнавания? Не сломаю ли наладившийся между нами хрупкий контакт своими грубыми признаниями, не спугну ли эту смеющуюся лань, доверчиво допустившую к себе, несомненно далекого ей человека.

– Вера, Вера, Верочка, – как сомнамбула повторял без конца, взяв её за руки и глупейшим образом улыбаясь. Может, мне следовало поцеловать её по-дружески, ведь когда-то мы были друзьями, но я боялся. Боялся увидеть её реакцию и испортить те минуты счастья, неожиданно доставшиеся мне. И тут она сама пришла ко мне на выручку и притянув меня за шею, крепко прижалась ко мне всем телом.

– Сережка! – прошептала она мне на ухо, – Как я рада тебя видеть, ты бы знал. Я ведь искала вас с Олежкой. Долго искала… – Она вдруг подозрительно замолчала, пряча глаза у меня на плече.

– Ты что, Верушка! – Я попытался заглянуть ей в лицо, но она лишь помотала головой.

– Нет, нет, это ничего. Это я от радости. Не обращай внимания!

Мы еще стояли неподвижно некоторое время, переживая нежданную встречу, совершенно игнорируя окружающих, тактично отвернувшихся от такого поворота нашего с Верой общения.

Она тихонько пошмыгивала носом, как маленькая девчонка, а на меня опустилось необъяснимое умиротворение, будто та самая библейская половинка, которую искал всю свою жизнь наконец-то воссоединилась со мной. Теперь я готов был вот так стоять бесконечно долго, стоять и охранять её покой от посторонних, любопытных, готов был сражаться за неё с целым светом, не боясь никого и ничего, но вдруг позади раздался тактичный кашель.

– Простите, пожалуйста, Вера Петровна, Вас капитан к себе приглашает. – Это был старший механик. Как же я забыл! У капитана же сегодня день рождения! Веру несомненно пригласили в числе немногих избранных, и она сейчас пойдет туда, веселиться и украшать собой высокое общество.

– Спасибо, я сейчас. – Тихим голосом произнесла она в ответ и, дождавшись, когда «дед» уйдет, виновато призналась. – Сережка, ты не обижайся, ладно? Я только поздравлю капитана. Неудобно отказываться, он друг наших хороших знакомых, и я ему многим обязана.

– Да, да, конечно. – Я очнулся. У меня разжались и опустились руки. Голова, будто окунулась в ушат с холодной водой, а в горле встал ком. – Ты зря оправдываешься, Вера, мы же с тобой тоже друзья. И я ещё многого о тебе не знаю. Но ты же мне когда-нибудь ещё расскажешь о себе? – Потом с робкой надеждой взглянул на неё. И она улыбнулась.

– Сережка, какой же ты все-таки непроходимый тупица!

– Правда? – Я опешил.

– Ну конечно! Стоило мне согласиться на встречу с другим мужчиной, пусть даже на двадцать лет меня старшим, как ты уже нос повесил!

– Что такое двадцать лет…

– Прекрати, Сережа! Ну хочешь я откажусь от приглашения? Хочешь?

– Не нужно, Верушка, капитан и вправду, ведь ни в чем не виноват, зачем его обижать. Просто я…

– Что?

– Я не знаю, как буду без тебя все это время. Я не знаю, как я был без тебя все это время. – Я снова обнял её за талию, слегка удерживая.

– Не надо, Сережа. Пусти, я пойду. Не прощаюсь! – Она с видимым сожалением освободилась от моих объятий и сделала несколько шагов прочь.

– Вера!

– Да? Что, Сережа? – Она остановилась, будто ждала моего оклика. – Вера, я сегодня стою до двадцати на вахте. Давай после ужина встретимся, поговорим? Если ты не против, конечно?

– Хорошо, Сережа, я приду! – А я даже не уточнил куда именно она собиралась прийти, чтобы встретиться со мной. Но, судно ведь не площадь трех вокзалов в Москве – как-нибудь найдем друг друга…

Когда она ушла, я некоторое время ещё постоял на корме, переживая недавние события, но долго оставаться в одиночестве мне не позволили.

– Серега, так ты чё, её знаешь? – Тут же подкатил боцман с расспросами.

– Знаю Михалыч.

– Откуда? Почему раньше молчал? – В его, немного выпуклых глазах, стоял неуемный интерес к загадке, которую он не мог разгадать, несмотря на «высокое» положение на судне.

– Раньше не знал, что знаю.

– Не понял… Как это? – Но мне сейчас не хотелось бы ни разговаривать, ни видеть кого-либо, кроме Веры. И отделавшись парой незначительных ответов, я отправился готовиться к вахте.

Боцман, по-моему, обиделся, но его душа – простого бесхитростного парня не была способна долго сердиться, для неё это было бы слишком дорогостоящим занятием, и при следующей встрече, я был уверен, он все равно доведет свои пытки до конца.

Путь в мою каюту пролегал по шкафуту, на котором сейчас тяжело сидел на корточках грузный матрос – Вова Клинов и красил маленьким каточком траповую площадку. Несмотря на то, что мы работали в тропиках уже долгое время и жара с влажностью для большинства уже не представляла собой серьезной проблемы, у Владимира Клинова, принадлежавшего к меньшинству, дело обстояло вплоть до наоборот. Каждую секунду, проведенную на свежем воздухе, он воспринимал как личную трагедию и его тяжелые вздохи то и дело оглашали окрестности, так что окружающие всегда знали, как ему сейчас плохо. Майка и комбинезон его практически не просыхали. И хотя я ему не раз советовал меньше пить воды, чтобы она не связывалась в жиры или не выпаривалась в виде пота, не говоря уже про экономию минералки, он только жалко улыбался и безвольно махал рукой. Вот и сейчас, когда тоска и грусть несли меня мимо, он красноречиво вздохнул, и мне пришлось немного пособолезновать.

– Вов, ты побереги себя, не надрывайся уж так на работе. Почаще перекуры делай и все такое, прочее!

На что Вова мне ответил со скорбным смирением на мокром от пота лице:

– Да мне уж недолго осталось…

– Да ты что такое говоришь! Побойся бога! Как так можно себя заживо хоронить! Ты знаешь, что где-то на небесах все, что мы говорим, записывается и затем на нас же влияет. От судьбы, конечно, не уйдешь, но зачем же беду лишний раз накликать? – Вова что-то хотел сказать, испуганно открыв рот и вытаращив глаза, но я не собирался давать ему расслабится. С такими мыслями можно черт знает до чего дойти. – И не вздумай возражать. Я намного постарше тебя и даю мудрый совет – выбрось дурные мысли из головы! Я тебе говорю!

– …Да какие мысли? Ты что?! Я и не собираюсь помирать! – Срывающимся от волнения голосом простонал Вова. – Типун тебе на язык! Ты что?! Меня скоро в буфетчики переведут…

– Да? А… Ну поздравляю, значит. – Я протянул ему руку, но он её даже не заметил и шарахнулся в сторону, с глаз долой. С его лица так и не сошло выражение, встречающееся у изгонятелей духов, только что повстречавших сатану. И теперь только краска в баночке сиротливо оставленная у трапа указывала на его недавнее присутствие. И чего испугался, противный?

Уже поднимаясь на мостик, на последнем отрезке трапа перед тем, как войти в само помещение, через отрытую от жары дверь, услышал следующий диалог:

– …туго, не идет!

– Ты хоть его смазал?

– А, как ты думал! Что я первый раз замужем?

– Толкай сильней! Что ты как институтка! – Послышался голос «ревизора». Потом наступила пауза, прерываемая усиленным пыхтением двух человек. Невольно замедлив шаг, пытался определить, чем можно заниматься двум мужикам среди бела дня на открытом со всех сторон мостике. Пара идей у меня была, и я уже заключил пари сам с собой – какая из них возьмет верх, когда послышалось продолжение.

– О! Хорошо! Давай дальше!

– Лезет?

– Да! Да! Не отвлекайся. Нужно еще дальше.

– Так?

– Еще чуть-чуть! Вот, вот! Теперь хватит! Давай теперь другой!

Решив одним махом покончить со всеми сомнениями, я шагнул в открытую дверь. Так и знал! Вот ведь люди! Стоит им только вдвоём остаться, как они…

– Опп-па на! Чем это вы тут занимаетесь?

– О, Серега! А ты чего здесь делаешь?

– Как чего? – Возмутился я, глядя на их жалкие потуги, – На вахту, поди, пришел. Ну, если, конечно, не надо…

– Стой! Погоди! Время-то оказывается… Слышь Леха! Сколько это мы с тобой здесь… У меня уже вахта заканчивается!

– Серега, давай к нам! – Крикнул электромеханик из-под стола. – Становись рядом, хватай конец и толкай!

Когда мы, наконец, провели последний кабель, полчаса моей вахты как корова языком. Думаю, если бы не «ревизор», у электромеханика бы вообще не было работы на судне. Тот постоянно что-то придумывал, внедрял, или сначала делился с Лешкой идеей, а затем уж, они её вместе внедряли. Вот как сегодня. Только не всегда выходило вот так, довольно гладко.

Однажды они загорелись идеей проложить телефонный кабель на главную палубу, в тамбучину, используя какие-то старые провода, оставшиеся то ли от радио, то ли от судовой трансляции. И настолько сильно «загорелись», что остановились только тогда, когда, вскрыв подволок в нескольких помещениях, проведя многожильный кабель, наделав тысячу дырок в переборках и комингсах, и затем «зашив» всю эту красоту обратно под щиты, поняли, наконец, простую вещь. Другой, трёхжильный кабель, черный, как ночь, параллельно которому они все это время укладывали свой, ведет от той же точки, откуда двигались они и, что самое интересное – туда же, куда они и стремились. Проще говоря, они угрохали уйму времени на дублировку, совершенно никому не нужную.

Глава 3

Как я есть матрос первого класса и, притом обремененный различными дипломами и сертификатами штурмана, пусть и просроченными, старпом, по должности обязанный нести вахты с 16.00 до 20.00, своим высочайшим повелением «позволял» мне, дабы сноровку не потерять, торчать в «скворечнике» одному. «Скворечник» – это наш мостик, там же рулевая рубка и штурманская одновременно.

Суть несения вахты довольно скучная вещь и вкратце может быть описана следующим образом. Необходимо за все четыре часа, проведенные в пустом месте и в полном одиночестве, постараться не уснуть от монотонного раскачивания парохода и ровного гудения всевозможных следящих и обнаруживающих приборов. Ну и, естественно, временами отвечать на глупые вопросы, заданные по телефону членами экипажа, путающими вахту на мостике с чем-то вроде справочного бюро.

Судя по салатно-дымным запахам, согласно природе термодинамики, проникающим на мостик снизу, гулянка в капитанской каюте набирала обороты. Шумело застолье, играла блатная музыка, раздавался идиотский смех, а у меня на душе кошка скребла. Она была одна, но это была очень профессиональная кошечка, набившая лапы на многих миллионах людей до меня. Выражаясь совдеповским языком – специалист узкого профиля. Так всего и выворачивала своими острыми когтями и сердце моё обливалось кровью из открытых ею ран. Звали её очень ласково и красиво, совсем как нежность – ревность.

Отдохнув от старпомовских инструкций, касающихся несения вахты и дождавшись, пока он ускользнёт смотреть видик, я смог, наконец, выйти на крыло мостика.

Вечерняя прохлада постепенно опускалась на судно. Вначале стих жар от солнца, и оно, заслоненное плотными тучами, давало совсем мало света. Вокруг темнело с каждым мгновением. Море ещё буянило, взбаламученное за все всю короткую жизнь шторма, но ветер уже не надрывался, как в первые дни. Продемонстрировав всю свою мощь, он постепенно успокаивался, изменив направление, таким образом создавая на море толчею – смесь старых волн с уже новыми, свежими.

Я стоял у фальшборта, с замершим сердцем пытаясь из доносящихся снизу голосов вычленить тот, который мне был так дорог. Хоть подслушивать и неприлично, но находясь на вахте, как бы всматривался в темнеющий горизонт и потому имел всякое моральное право что-то «случайно» услышать. Не моя же это вина, что капитан, дабы проветрить каюту, пооткрывал иллюминаторы настежь.

Слышно было хорошо, особенно, когда «дед», по рождению и характеру – хохол, начинал гоготать по поводу анекдота им самим же и рассказанного. Но сколько бы я не напрягал слух, ни разу не уловил ни одной женской ноты в какофонии гульбы. Черте что! Это надо же так ржать! Ничего же не слышно, кроме этого «деревянного дедушки».

– Ты что-то ищешь, Сережа? – Вдруг раздался нежный голос из-за моего плеча.

– Фу ты, напугала! – Растерялся я от неожиданности. Хорошо ещё, что мое мигом покрасневшее лицо не было освещено. – Да вот, смотрю, как много ещё красить нужно. Вся надстройка с ржавыми потеками.

– Да? – С сомнением протянула Вера и с хитрой улыбкой добавила. – А я, чуть было не подумала, что ты подслушиваешь. Извини, значит ошиблась.

– Да нет, ничего… – Мямлил, как провинившийся школьник перед преподавателем. – Что я там не слышал? Как стармех бородатые анекдоты травит? Вер, а ты чего ушла-то? Неужели выгнали?

– Издеваешься? Я еле отбилась. Хотели оставить меня вместе с ними коньяк пить. Только я не согласилась, сказала, что сильно голова болит. Просто поздравила капитана и ушла. А ты бы хотел, чтобы я осталась? – Она прищурилась, когда спрашивала, и по её хитрому взгляду я не понял, какой же все-таки ответ от меня требовался.

– Если честно, я бы тебя вообще никуда не отпускал. Ты знаешь, – Сумерки раскрепостили меня, я притянул её к себе, и она не воспротивилась, – я ведь страшно ревную. Просто не знаю, как смогу тебя оставить наедине с другими мужиками. Я ревную даже к их взглядам. – Она попыталась что-то сказать, но меня несло дальше… – Я знаю, все знаю про то, что ты замужем, что я для тебя никто…, ну разве что старинный друг, спасибо, если не бывший. Но все равно! Ничего не могу с собой поделать. Я… я люблю тебя, Вера. Я тебя всегда любил, ещё с самого детства и только сегодня понял – как сильно я тебя люблю.

– Так сильно, что даже не узнал меня, когда встретил. Да?

– Ты знаешь, я ведь не видел тебя много лет, когда мы расставались, нам с Олегом было по пятнадцать. Сейчас мне тридцать восемь. Ты, все-таки, немного повзрослела…

– Говори уж постарела…

– Нет! – С жаром ответил я. – Такое понятие как старость для тебя вообще не существует. Просто, если в тот год я прощался с красивой принцессой…

– …с драными коленками…

– …пусть! Я готов был целовать все твои царапинки, каждую отдельно, если бы только мне тогда позволила! Но дело не в этом! Если я тогда прощался с прекрасной принцессой, то теперь, через двадцать с лишним лет…

– …боже, какая я все-таки старая! – Опять не удержалась она и, увидев мой взгляд, быстро проговорила. – Извини, больше не буду.

– …теперь, передо мной королева! Ты расцвела, стала такой…, такой… – я подыскивал слова, когда она пришла мне «на выручку»

– …коровой!

– Да нет же, что ты меня все перебиваешь? Дай докончить, а то потом, при дневном свете у меня духу не хватит!

– Все, все, молчу, как рыба об лед! Продолжай, пожалуйста!

– Ну вот!

– Что?

– Теперь ты смеёшься над моими признаниями. – Она помотала головой, попытавшись возразить, но я приставил палец к её губам – помолчи! – Тебе, конечно же, довелось таких признаний выслушать немало, я понимаю, но всё равно я рад, что все это сказал сейчас. Вот!

– Сережа? – Она серьезно смотрела на меня, и в тусклом свете от заходящего солнца я любовался её таким милым, по-домашнему добрым лицом, голубыми глазами, сейчас темными как озерные омуты и ждал тех нескольких слов, которые будут мне либо счастливой наградой, либо приговором. Не будучи наивным, конечно же понимал, что ситуация здесь сложилась довольно щекотливая и что, мягко говоря, мне ничего хорошего не светит, но… надежда сложная штука. Она очень живуча… Человек, ею питаемый, даже будет помирать, а его надежда проживет ещё долго и красивой сказкой скрасит его последние минуты. – Сережа, давай пока оставим все как есть. Ладно? Я не хочу сейчас ничего говорить. Ты меня прости, пожалуйста. Только, мне кажется, все, что я сейчас ни скажу, будет нечестно по отношению к Николаю. И так уже достаточно грешна, хотя бы за то, что стою сейчас здесь с тобой. Кстати, здесь ещё кто-нибудь есть, кроме тебя?

Я молча помотал головой, грустно глядя на неё сверху вниз.

– Никого. Я один на мосту. Один как перст. Спасибо, что пришла. – Я разжал объятья, с сожалением отстраняясь от неё, такой желанной и близкой, но принадлежащей другому, тому далекому счастливчику.

– Ты обиделся? – Она невинно смотрела на меня, слегка улыбаясь, загадочно и грустно. – Правда?

– Вер, не мучай меня, пожалуйста. Ты сказала. Я все понял. Не повторяй больше. И, прости меня за мои слова. Я не должен был тебе ничего говорить.

– Да, что ты понял-то, глупышка? – Но я молчал. – Что-то замерзла. Бр-р-р – поеживаясь на теплом ветру, пробормотала она, глядя вперед, в темную пустоту, туда, куда судно сейчас направлялось. А я сейчас почти ничего не слышал. Во мне все как застыло после тех её слов. Стало понятно, что это – моя судьба, быть всегда вдали от неё. Казалось, ещё вчера, пусть и пустая моя жизнь, была более или менее интересна и привлекательна.

Да. У меня, конечно же была работа, за которую получал какие-то деньги, наверное, даже хорошие деньги, настолько хорошие, что сразу так же легко их прогуливал, ни в чем себе не отказывая и никогда ни о чем не жалел. Была какая-то жизнь, не вдаваясь в подробности – жизнь холостяка. Особой цели у меня в той жизни не было – но и бессмысленной ее не считал. Тот всплеск эмоций, который окрасил последние дни от встречи с детской любовью, показал мне, что прожитая без нее жизнь была, на самом деле, пустым сном, сном без надежды и планов. И вот, кажется теперь празднику суждено прекратиться.

Сейчас, пожалуй, я бы даже согласился все вернуть назад, вернуть себе мнимую потерю памяти, тот запечатанный кокон, в котором все эти годы держал, прятал от самого себя свою древнюю, как отпечаток папоротника на камне, любовь. Потому что теперь знал – мой покой кончился навсегда.

– Господин, хороший, – кокетливо пропела стоящая рядом красивая женщина, – согрейте барышню, пожалуйста!

Я покорно обнял её сзади, теперь уже по-дружески, не позволяя себе воспринимать её слова как заигрывание. Она, секунду так постояв, вдруг запрокинула голову назад, и одной рукой надавливая на мой затылок, нашла своими губами мои. Первое мгновение я еще сдерживался, обескураженный переменчивостью её настроения, но затем… Что за черт! Что это? Бросился сломя голову в этот бездонный омут, именуемый поцелуем.

Когда мы наконец перевели дыхание, оторвавшись друг от друга, больше по причине того, что у неё затекла голова – целоваться в таком положении и вправду довольно неудобно, я развернул её к себе. Опустившись на колени, обнял за талию и прижался к ней лицом, вдыхая запах её духов, чувствуя её тепло, не веря в то, что все это действительно произошло и не понимая, почему все это произошло. Её ласковые руки перебирали мои спутанные волосы, заплетая там замысловатые косички и, о боже! я опять, как и в момент нашей встречи на корме, был счастлив. Женщины! Что вы с нами делаете?!

Так мы простояли долго. И молча.

– Сережа?

– Да…

– Хочешь, я сегодня останусь у тебя?

– А… как же…

– Я так хочу! Но если ты…

– …Нет, нет, что ты, я просто думал про… твои слова. Я ни о чем так сейчас не мечтаю, как о тебе. Правда! Да ты и сама это видишь.

– Сейчас уже поздно. Наверное, кто-нибудь может прийти, чтобы тебя проверить, да?

– Вообще-то старпом может в конце вахты подскочить. Ему ведь ещё журнал нужно писать.

– Ну вот, видишь! Ты же не хочешь, чтобы о нас слухи пошли?

– Да плевал я на слухи! – С жаром ответил я, представляя себе сейчас тех, что мог бы эти слухи распространять. – Что я украл или убил кого?

– Сережа, но мне-то не все равно. Ты об этом не забывай. Я, все же замужняя женщина, хоть ты сейчас, наверное, и думаешь, что развратная, да?

– Я тебя люблю! И не говори глупости! Все же, по сравнению с твоим мужем, я знаю тебя гораздо раньше!

– Ты меня совсем ещё не знаешь, дурачок! Ну, все, пусти, я пойду. – Она уже отошла на несколько шагов, затем обернулась и спросила, почему-то шёпотом. – А у тебя каюта открыта?

Я объяснил ей, как найти мою каюту и Вера, послав воздушный поцелуй, стуча каблучками, спустилась по внешнему трапу вниз, на капитанскую палубу, где ей выделили апартаменты.

Не стоит и говорить о том, что остаток вахты пролетел на крыльях счастья совершенно незаметно. Старпома правда немного озадачила моя возбужденность. Он даже в шутку поинтересовался – не пьян ли я, часом. Но, не уловив знакомого запаха, успокоился. Еще он попытался выспросить у меня про Веру. Слух о том, что она мне хорошо известна, вышел далеко за пределы боцманской каюты и быстро распространился по всему пароходу. Моряки же, как известно, те же самые дети, только с большими… этими самыми… Ну, вы понимаете! Правильно – с большими ушами. И если уж где-нибудь, что-нибудь такое услышат, ну точно мальчишки, бегут к соседу, чтобы тому все рассказать, на правах первоисточника. Потому что, кроме как о работе, на судне говорить, собственно, не о чем. Не фильмы, же обсуждать, на сотню раз пересмотренные.

От разговора про Веру, естественно, ушел. Что мог бы рассказать чужому человеку про свои чувства? Навряд ли он что-нибудь понял бы из того моего рассказа.

Уже подходя к своей каюте и дрожащей рукой открывая дверь, я знал по запаху её духов, что она здесь и ждет меня. Но, оказавшись внутри, сначала немного опешил, разглядывая незнакомое место. Собрался было даже выглянуть наружу, проверить номер каюты, но, услышав раздавшийся тихий смешок, понял, в чем тут дело.

Несмотря на то, что меня трудно назвать неряхой, место, где живу, я регулярно убираю, снимаю пыль со своих немногочисленных цветов, пылесошу или пылесосю, как вам угодно. В общем, работаю с пылесосом. Даже иллюминаторы иногда протираю, правда только изнутри. Они у меня не открываются. Несмотря на это, Вера мне сейчас показала действительно мастер-класс в деле облагораживания каюты закоренелого холостяка. Шторки волшебным образом элегантно улеглись в хомутики, на четверть прикрывая иллюминаторы и создавая иллюзию простых окон. В центре носового иллюминатора, отмытый и подстриженный, высился мой бенинский друг, а рядом присоседилась фигурка маленького африканского божка, купленного мною у назойливого менялы в Конго. Небольшой холодильник, доставшийся мне по наследству от прежнего хозяина этой каюты, был сейчас аккуратно застелен красивой салфеткой, её Вера наверняка принесла от себя. Он даже стал немного посолидней от этого. Шконка, теперь аккуратно заправленная была наполовину прикрыта шторой, на которой, очевидно украшения ради, висел большой красный бант. И хотя я не особенно похож на быка, на меня он, вкупе с интимным полумраком, оказал поистине возбуждающее действие. Отдельно нужно было бы упомянуть про умело переставленную мебель, сверкание чистоты в душевой (я со стыдом представил, что все время после своего ухода, Вера употребила на отмывание моей каюты). Но даже не этот порядок поразил меня больше всего. На столе, уставленном различными закусками и даже деликатесами, стояла высокая зажженная свеча и рядом, в ведерке со льдом, покоилась настоящая бутылка шампанского. Вот это был сюрприз, так сюрприз! Все время, пока я ошарашено оглядывал место её славного труда и моего позора, Вера смирненько сидела на диване в халатике, поджав ноги, и с улыбкой наблюдала за мной.

– Ну, как? Что скажешь?

– Ну ты даешь… – Только и смог выговорить, пораженный в самое сердце всеми этими приготовлениями. – Ты знаешь, я еще ни разу не видел ничего подобного. Даже не то, что на судне, на берегу такое не встретишь.

– Ой, ли? – С сомнением проворковала она, но по голосу было понятно, что мое подхалимство ей понравилась.

– В самом деле, радость моя. Ты как вообще смогла все здесь в порядок привести?

– Ну, если тебе действительно понравилось, умывайся и открывай шампанское, нужно нашу встречу обмыть. Я просто чудовищно проголодалась!

Выпитое на голодный желудок вино, быстро ударило в голову. Я принялся уничтожать деликатесы, больше налегая на красную икру, мой любимый продукт.

– Откуда такие редкости? – Спросил, уже с набитым ртом.

– Да это, собственно и не редкость уже – были бы деньги.

– А, ну да… – больше пока я сказать ничего не смог. Нужно было как раз прикончить баночку крабов, раз уж мы её открыли.

– Вкусно?

– Угу!

– Сладко? – Я только теперь заметил, что она, по её словам, чудовищно голодная, съела-то совсем чуть-чуть, а сейчас просто сидела, положив голову на руки и «любовалась» на мой действительно волчий аппетит. Волосы ее были распущены и аккуратными локонами обрамляли нежное лицо, с которого не сходила озорная улыбка. До меня, наконец, стало «доходить».

– Ну, все! – Отложил бутерброд на край тарелки и повернулся к ней, чтобы обнять.

– Руки не хочешь помыть? – Она явно надо мной смеялась, но я и вида не подал. Встал, сходил, умылся и когда вернулся, на столе было аккуратно убрано, а остатки пиршества покоились под чистой салфеткой. Бутылка в ведерке и пластиковые стаканы, из которых мы пили напиток аристократов и дегенератов перекочевали на диван.

– Сережа, а музыка у тебя есть?

– Магнитофон под столом, – я нагнулся, пытаясь достать двухкассетник.

– Стой, погоди, не надо! – Она удержала меня, взяв за руку и тут, то ли под действием вина, то ли крабы сыграли свою роковую роль, между нами вдруг пробежала какая-то искра, от которой мы тут же, как по команде, воспламенились. Слившись с ней воедино, мы стали словно одержимые целоваться, будто сегодняшняя ночь должна быть для нас последней. Я крепко сжимал её в своих объятиях, под влечением страсти, почти не соизмеряя свои силы, а она лишь тихонько постанывала, счастливо улыбаясь в свете мерцающей свечи. Шампанское было забыто, ведерко, не выдержав нашего напора, перевернулось и вода от растаявшего льда смешавшись с вином, свободно разлилась по палубе, помаленьку пропитывал мой многострадальный палас.

Время остановилось для нас. Внешний мир исчез в одно мгновение, и все, что было вокруг – каюта, мебель, да и само судно превратилось в один сплошной звездный хоровод, плавно влекущий нас в неизведанные дали безмерного счастья. Где-то там, в глубинах омутов, куда мы с Верой падали и там, на вершинах гор, на которые с ней взбирались, кто-то и когда-то уже побывал до нас и много раз будет после, но наше пребывание там оставило свой, самый запоминающийся след. И не было людей на всем свете счастливее нас, ибо теперь мы были вместе и соединившись, были тем самым двуспинным чудовищем из повести о Гаргантюа и тем, по преданию бесполым существом, так долго стремившимся собрать две разбросанные по свету половинки и наконец добившимся своей цели посреди Индийского океана.

Потом мы еще долго лежали, усталые и счастливые, не замечая ни времени, ни беспорядка на полу. Она, прижавшись ко мне всем телом, играла моими волосами и смотрела блестевшими глазами, смею надеяться, что влюблённо. Поцеловав её в припухшие искусанные губы, я приподнялся, чтобы взглянуть на будильник. О, боже! До конца нашего счастья осталось всего лишь два часа.

– Ну почему я не волшебник?! – Разочарованно опустился опять на подушку. А Вера опять уютно устроилась на моём плече.

– Сереж, расскажи мне о себе. Я ведь ничего о тебе не знаю. Как ты жил все это время? Почему… не женился? – На последнем вопросе она немного запнулась, и я понял, что он её интересовал особенно. Все-таки приятно было думать, что эта красивая нежная женщина, моя детская любовь, только что подарившая мне несказанное счастье, все же не думает обо мне как о временном явлении. Для мужского самолюбия это было как лечебный бальзам.

– Ты помнишь тот день, когда мы прощались, все втроем? – Она молча кивнула, не сводя с меня глаз. – Ну, так вот…

Я рассказал ей и о своей болезни, не позволившей мне приехать на следующий год, о переезде родителей в другой город, о своих годах учебы в училище, когда, не имея возможности съездить в Балашов самому, через двоюродных братьев пытался найти её и Олежку. О том, каким ударом для меня было известие о её женитьбе и об исчезновении Олега в Афганистане. Получилось так, что обе новости я узнал одновременно и не в силах справится с таким потрясением, напился в каком-то кабаке до того, что ночной патруль ВМФ подобрал меня где-то посреди главной городской площади зимой, тем самым спасая мне никчемную жизнь. Кажется, в то время я вполне осознанно свалился в сугроб, оставленный снегоуборочными машинами, имея одно лишь желание – уснуть и не проснуться, но теперь, по прошествии стольких лет, признаваться в этом было стыдно.

За особенно тяжкий проступок, сведения о котором всплыли даже в сводке комендатуры по городу, меня, как исключение, на трое суток поместили на городскую «губу», а по выходу оттуда, начальник училища ставил вопрос о моем отчислении. Спас наш декан. Не знаю, как он обо всем догадался, и кто рассказал ему про письмо, которое мне передали перед самым моим «преступлением», но из часового разговора с ним я вынес одно – жизнь, несмотря ни на что, продолжается и никакие на свете сугробы не могут ничего исправить. «Время, – он сказал, – все лечит. Иди!»

И я пошел. Остановился лишь, когда нужно было получать диплом.

– Сережа, а почему ты до сих пор ходишь в моря? Ведь это очень тяжело – постоянно на море, без дома, без семьи? Или ты романтику любишь?

– Ты знаешь, – начал было объяснять, но потом спохватился и извинительным тоном попросил, – Вера, ты не будешь против, если я закурю? Что-то я разволновался.

– Кури, конечно. Мне нравится запах сигаретного дыма.

– Я недолго.

– Ничего, ничего, за меня не переживай.

С наслаждением затянувшись, продолжил.

– Знаешь, Вера. Ты не поверишь, но я терпеть не могу море. Пока я нахожусь на нем. Конечно, оно бывает красивым! Особенно во время закатов, когда полный штиль, когда не качает, когда ты в рейсе неделю или две, ну месяц, в крайнем случае. Но, полгода на посудине, которая постоянно раскачивается, как неваляшка, да так, что даже одеться, не держась за что-нибудь рукой, невозможно, полгода моясь одной горячей водой в тропиках и одной холодной выше или ниже тридцатой широты, в зависимости от полушария, когда каждый божий день ты спрашиваешь одних и тех же людей, нет ли новостей и они, почти с ненавистью тебе отвечают, что нет, тогда ты уже не замечаешь ни красоты мира, ни вкус еды, ни юмора в тех нескольких комедиях, что хранятся в судовой видеотеке. Даже обилие и ограниченное разнообразие фруктов, приедается, вызывая стойкое отвращение на всю оставшуюся жизнь. Скажи мне, – я приподнялся на локте, чтобы стряхнуть пепел, – когда ты говоришь о море, что себе обычно представляешь?

– Ну, что, ну волны, галька на берегу, крабики, чайки, конечно. Что ещё? – Она сосредоточенно нахмурила бровки.

– Все, достаточно. Теперь посмотри. Ты сейчас назвала характерные для человека не морской профессии приметы. Но это совсем не то, чем можно описать море. Ведь и галька на берегу и крабики, которые тебе так нравятся, да? и волны, накатывающие на пляжный песок и даже чайки – это все признаки берега, а значит суши, но никак не моря.

– Но ведь чайки – морские птицы?

– Чайки живут на границе суша – море. Но и гнезда и вся основная их жизнь все это находится на берегу. Еще ни одна птица не научилась выводить своих птенцов на море. Более того, чайки ещё и потому больше сухопутные, что дальше пятидесяти миль от берега не улетают. И когда подходя к берегу, мы видим наконец этих крикливых, не очень чистоплотных птиц, то ждем, что скоро появится суша, потому что чайка для нас как раз и есть символ берега.

На самом же деле, море – это огромный бассейн, время от времени бултыхающий, штормящий, гремящий и очень редко спокойный. И ВСЕ!!! Все остальное, благодаря чему мы не сходим пока с ума, связано с берегом. Порты заходов, бары в них, может быть магазины, работа на погрузке и выгрузке…

– …доступные девушки в портовых кабаках. – Вставила моя красавица.

– Ну, что ж, для кого-то и это тоже, нет людей без греха, только ко мне это не относится, я не любитель экзотики.

– Так уж и не любитель? – Не унималась она.

– Ты можешь не верить, но это так.

– Ну, хорошо, я все поняла. Тогда почему же ты до сих пор работаешь здесь? Почему не устроишься на берегу?

– Не так-то просто это сделать. Таких, как я, на берегу пруд пруди… Или море разливанное? Все хотят найти спокойную работу, да ещё в теплом местечке. Но, дело даже не в этом. Ты понимаешь, какая ерунда получается. Все то, что я тебе сказал, конечно, верно. И я под этим подписываюсь десять раз. Но, верно также, и другое. Стоит мне списаться, пожить на берегу месяц, другой и я, ты не поверишь, начинаю задыхаться. Мне кажется, что еще день два и сойду с ума от этой толкатни, человеческой суеты, многочисленности человеческих особей, от постоянной тесноты, загаженного воздуха, грязной воды на пляжах. Я уже не говорю про политику и экономику, которые делают все, чтобы человеку было как можно сложнее в этом мире. Помнишь, Антонов пел, как-то про две любви, данные моряку с рождения. Не знаю, как он до этого дошел, но песня эта про нас, потерянных людей, которых по старинке называют моряками.

– А вы разве не моряки?

– Мы рабы. Мы пленники этой границы между морем и берегом. Нам постоянно нужно быть и там, и там одновременно. В этом мы, пожалуй, похожи как раз на чаек. Может быть поэтому, их называют душами погибших моряков. – Да! Вот так! Ну, а что у нас со временем? – Снова глянул на часы. – Оп-па! Мне пора, любимая. Уже без десяти.

– Сережа. А старпом тебя не отпустит? Ты же стоял за него вахту. Пусть теперь он один постоит. А?

Я с сомнением поморщился.

– Не знаю, Вера, он конечно неплохой человек, но вот…

– Просить не хочешь? Давай я позвоню, тебя отпрошу? – Она кокетливо потянулась, изгибаясь как сытая довольная кошка.

– Э, нет, так не пойдет! Этого ещё не хватало. Меня потом засмеют на судне. К тому же, кто-то совсем недавно стеснялся наших отношений!

– Все вы мужики закомплексованные. Что здесь такого, когда женщина ходатайствует перед начальством о прогуле…

– …для кого? – Я был уже почти одет, но сейчас приостановился, ожидая услышать что-то для себя важное.

– Для тебя, конечно, – она засмеялась, довольная тем, что не попала в ловушку.

– А кто я для тебя?

– Ну, друг, конечно.

– Извини, дорогая, но друзьями называют кого-то совсем по другим причинам.

– Ну а ты мне ещё и друг.

– Ещё, это значит кроме чего? – продолжал наступать я.

– Сережа, тебе уже на вахту пора. Старпом ругаться будет.

– Гонишь от себя, роковая красавица, да? Совратила неопытную душу и теперь прогоняешь прочь, на работу?

– Да, да, – она засмеялась, – иди, деньги зарабатывай, а то меня не прокормишь.

На лоне смятых простыней и подушек, лежала прекраснейшая нежная кошка, с растрепанными, разбросанными по подушкам волосами, обворожительно улыбалась, томно прикрыв глаза, и я почувствовал, еще секунду, и старпому придется стоять одному, меня уже никакими приказами и страхом перед наказанием не выманить из-под влияния её чар.

– Дверь закрой за мной, развратница! – Только и смог проговорить минуту спустя, торопясь освободиться от её манящего взгляда.

– Ты куда, Одиссей! От жены, от детей? – Несся через неприкрытую дверь мне вдогонку её голосок. Затем послышался скрип задвижки замка.

Глава 4

В коридоре было пусто. Я медленно поднимался по трапу, обдумывая, как бы отпросится у чифа на одну вахту. Он, конечно, отпустит, но что при этом подумает? Хотя, какая, собственно, разница, что он подумает. Но мне совсем не хотелось из-за минутного счастья для себя портить жизнь Вере. Решив, сослаться на головную боль, открыл дверь штурманской рубки.

Здесь было тихо. Я опередил старпома. Он ещё не поднимался, и «ревизор» поприветствовал меня кивком головы, заполняя журнал.

В рулевой было, как обычно темно и только по огоньку сигареты смог обнаружить у правого лобового иллюминатора Юрика, матроса, которого я должен был менять. Снаружи опять собиралась гроза. Темные тучи перекрыли луну, сегодня взошедшую на небосвод и где-то впереди, вдали, уже полыхали вспышки молний.

– Вы куда это нас завезли?

– Это не ко мне, у меня начальник есть – он командует. – Отшутился Юрик, зевая. – Ну, я пошел?

– Иди, спи, сейчас мы в тучку заедем, вот вам весело станет!

– Это не страшно, я шторки прикрою.

– А мы вас громом!

– А у меня третья подушка есть!

– Ну ладно, считай отмазался.

– Спокойной вахты!

– Спокойной ночи!

Выпроводив сменившуюся вахту во главе с «ревизором», который, как обычно не смог дождаться «распоясавшегося» старпома, я глянул на дисплей локатора. Так и есть, тучи, настолько плотные, что полностью засвечивали центр экрана, клубились вокруг, и новые огромными пятнами все подходили и подходили. Похоже, сейчас начнется веселье. Согласно карте, мы сейчас как раз проходили Экваториальный пролив Мальдивских островов и, хотя из-за погоды рыбаки и попрятались по своим шхерам, все же нужно было посматривать вперед, дабы не проглядеть случайного суденышка.

Собираясь отойти от локатора, решил просмотреть на дальней шкале окрестности, не покажется ли какой атолл. Справа по борту, как раз должен был быть Фоаммулах. На экране справа и слева и впереди, повсюду, зеленоватыми пятнами светились грозовые тучи. Остров, правда, ещё давал слабый сигнал, но скоро должен был быть неминуемо накрыт мощной грозой и тогда в локатор его уже не обнаружить. Хорошо еще, что до него около десяти миль, да и глубины здесь большие, так что он опасности не представлял. Через несколько минут здесь начнется ад, можно было не сомневаться.

Я еще последил за разверткой радара и вдруг заметил, что остров разделился на две части, малая из которых, к тому же быстро двигалась. Выделив цель, через несколько минут получил её характеристики. Они были неутешительные. Цель была быстроходной, около тридцати узлов и, что самое неприятное, двигалась на сближение при неменяющемся пеленге, что значит – у нас возможно столкновение, если не предпринять какие-то действия. Естественно, уступать должно было наше судно, поскольку, цель находилась справа. Решив подождать еще немного, вдруг да на этом живчике среагируют сами, им то попроще, вон скорость какая, тем временем, я попытался обнаружить их визуально. Зрительный контакт самый надежный. В этом случае можно увидеть – как судно идет и по ракурсу его ходовых огней, даже не прибегая к помощи локатора, принять решение о расхождении.

Недолго я тешился надеждой, впереди, от борта до борта, стояла непроницаемая пелена дождя и буквально через несколько секунд на судно обрушилась гроза. Что это было! Молнии хлестали по воде совсем рядом с судном, своим сверканием освещая бушевание ливня. В месте их удара вода еще некоторое время светилась голубоватым холодным сиянием, «переваривая» мощь электрического заряда. Жуткое было зрелище. Мне оставалось лишь молиться, чтобы одна из таких смертей не попала бы в судно. Как минимум, это привело бы к выходу их строя всего навигационного оборудования, завязанного на электричество. Когда ударил первый гром, я чуть было не оглох, звук был подобен выстрелу из пушки. Спокойной ночи, злорадно подумал про спящих в своих каютах счастливчиках.

Так, что там с целью? Но экран локатора уже полностью был засвечен тучами. И сколько не настраивал защиту от помех, ничего не помогало. Цель пропала, растворилась в свечении грозы. Нехорошо! Страх стал медленно заползать мне в душу, неуклонно взводя механизм под названием паника. Еще чуть-чуть и пружина сорвется, тогда мне с моим холеричным характером придется туго.

Так! Что же предпринять? Можно, конечно, повернуть, что от меня, в принципе и требовалось, но всего несколько минут назад, когда судно еще шло старым курсом. Но сейчас же оно уже могло изменить и курс и сманеврировать скоростью. На таких быстроходных судах это делается довольно легко. И если я поверну вправо, мой маневр, вполне может ухудшить ситуацию. Эх, не вовремя чиф решил взять отгул. Так бы переложить на его плечи решение задачи. Мне то, с моей зарплатой, это уж совсем ни к чему.

Ну, что ж буду исходить из последних данных. Придется все-таки подворачивать. Судно медленно довернуло вправо на пятнадцать градусов, должно хватить, чтобы разойтись с тем быстроходом. Но долго так идти, все же, не следовало. Матеря, уже в открытую, старпома, я вышел на правое крыло и, прячась под козырьком, стал пристально вглядываться в дождь, намериваясь заранее засечь огни неизвестного судна. На локатор надежд совсем не было. Эти нежные импортные приборы были очень удобны в эксплуатации и решение различных навигационных задач, но по чувствительности значительно уступали нашим старым радарам типа «Океан». Ну что же жаловаться мне было грех, сам выбрал такую работу, что теперь все на мне ездят.

Ветер, разогнавшись под мощными грозовыми тучами, завывал как стая волков в предвкушение богатой добычи. Дождь хлестал под острым углом, и поливал меня так, что я чувствовал себя принимающим душ под мощным вентилятором. Знал бы раньше, какая вахта выпадет, хоть дождевик из каюты прихватил бы. Теперь придется мокнуть. А там и заболеть недолго. Чертов старпом! Может позвонить ему, присовестить? В конце концов, его же вахта, да и обстановка накаляется.

Так и сделал. Быстро забежал внутрь, трясясь от холодного кондиционерного воздуха, и набрал номер старпома. Послушав несколько долгих гудков, перенабрал опять. Лишь с третьей попытки, мне ответил хриплый голос начальника. Вкратце загрузив его проблемами, быстренько повесил трубку. Пусть теперь побегает! Наверняка ведь был у капитана и под влиянием алкогольных паров просто банально проспал на вахту, паразит. Так, теперь вернемся к нашим баранам. Пришлось опять выходить на крыло. Там продолжалось извержение водопада. На палубе плескалось целое море грязной воды, заливающей рыбинцы и я, захлестнутый очередной волной, теперь был полностью мокрым. Да уж, пневмония мне была обеспечена на все сто процентов.

То и дело грохотали дикие раскаты грома. При каждом разрыве пытался успокоить сердечко напоминанием о безопасности этих звуковых эффектов. Вот молнии, те да – опасны. Но, почему-то, аутопсихотерапия плохо помогала, потому как таких сильных разрядов я еще не слышал! На войне мне, к счастью побывать не пришлось, но, думаю, пушечные залпы немного отставали от этих раскатов по децибелам. Молнии хоть теперь и сверкали пореже, но продолжительность их световых дуг увеличилась, и в эти моменты мне пришлось напрягать все свое зрение, чтобы не пропустить этот проклятый быстроход, выгнавший меня в такую непогоду под дождь.

Бинокль заливался потоками воды, и приходилось полагаться лишь на собственные родные глаза. Ничего. Лишь сплошная стена из серебристых струй. Не видно даже бака, а до него не больше ста метров. Что уж говорить о цели. Прошло каких-то пять, семь минут и, наконец, появился мой начальник. Как я и предполагал, от него несло сивухой, значит соображальщик из него теперь хреновый. Ну, ничего, постоит под дождем, авось мозги прочистит.

Но не тут-то было, старпом, пользуясь неприкосновенностью, расположился у бесполезного сейчас локатора, предоставив мне полное право первым обнаружить потерянную цель. Причем преподнесено это было так, будто именно по моей вине она потерялась. Зарекался за него вахты в будущем стоять! Ладно, разберемся с проблемой, а потом серьезно поговорим!

Что-то долго не показывается искомая цель. Похоже на то, что она благополучно пересекла нам курс. Успокоившись, я уже собрался покидать свой пост наблюдения, предвкушая скорую смену одежды, горячий чай и жаркие объятия теплой и сонной женщины, дожидающейся меня в моей каюте.

Какой-то странный шум вдруг привлек мое внимание. Будто бы наша правая шлюпка сама собой завелась, да и вонь выхлопных газов донеслась до моего носа вполне отчетливо. Что за черт? Пришлось выйти дальше под самый ливень, который с удовольствием набросился на меня, пытаясь если уж не растворить в своём напоре, то хотя бы смыть за борт.

Опасения мои не подтвердились, шлюпка по-прежнему находилась на своем месте, и двигатель ее стоял, да это было уже не важно, потому что звуки доносились не от неё. То, что я увидел затем внизу, ввергло меня в ступор! Справа вдоль борта, на скорости примерно равной нашей, шел большой быстроходный катер, раскрашенный в бело-синие цвета. Он шел на сближение и его выхлоп я почувствовал, потому, как ветер был как раз с его стороны. Что за черт! Откуда?

– Иваныч! – закричал я, вбегая внутрь. – Катер!

– Чего? – Ошалел от новости старпом.

– Катер нас догнал, идет рядом, похоже, собирается швартоваться!

– Серега, ты что заболел, какой ещё катер? Здесь, в это время?

– Да ты выйди сам, да посмотри. Заболел! Нужно мастера поднимать! – Я схватился за трубку телефона.

– Стой! Погоди, дай я сам проверю, что там за глюки тебя посетили. – Не поверил на слово старпом и нехотя поплелся под дождь. «Сходи, посмотри!», злорадно подумал я, предчувствуя его реакцию. Обратно он прибежал гораздо быстрее. Глаза его вылезли из орбит, и дрожащими губами он пролепетал, заикаясь от волнения:

– П-п-пират-т-ты! П-п-поднимай тревогу!

Заработала авральная сигнализация и весь пароход залился диким, выворачивающим душу звоном. Первым среагировал телефон. Никому, естественно не хотелось вылезать из теплой постели и каждый первым делом пытался созвониться с мостиком, узнать, где произошло замыкание или кто же это так неудачно пошутил.

Но ответить мы успели лишь капитану. Дальнейшее произошло как в плохом детективе. На мостик через открытую дверь вдруг ворвались несколько людей в черных дождевых плащах и масках, вооруженные автоматами и пистолетами. Грубо толкая, они молча схватили нас, связали сзади руки толстой бечевкой и молча, ни слова не говоря, стали выводить вниз по трапу.

– Эй! Вы кто? Вы чего? – Осмелился я возмутиться, но ближайший ко мне бандит, ни слова не говоря, взмахнув автоматом, обрушил приклад на мою голову. Сбитый с ног мощным ударом, я попытался было зацепиться за поручни, но связанные руки этого не позволили. Последнее что увидел перед тем, как впечататься головой в пол – это чередование ступенек с подволоком перед глазами и голые коричневые ноги бандита в кожаных шлепанцах, таких, в которых ходит почти вся Азия…

…Я шел по краю высокой горы, очень похожей на Столовую гору в Кейптауне. Было страшно от огромной высоты и ощущения невесомости во всем теле. Казалось, сейчас дунет ветер и унесет меня вниз, туда, где клубились облака, и темнела вода какой-то горной реки. То и дело из-под ног вылетали камни, и со страшным грохотом падали вниз. Наверное, мне следовало отойти от края, не испытывать судьбу, но для этого совсем не было сил. Что-то не отпускало меня, удерживая в таком неустойчивом положении. Но вот, очередной камень сорвался из-под ног и вместе с ним полетел и я. Чувствуя, что скоро упаду и разобьюсь, каждую секунду ждал удара, а тем временем воздух, который я рассекал, как бы проходил сквозь мое тело, не создавая никакой преграды падению. Кажется, мне пора было уже упасть, но вместо этого я вдруг оказался опять наверху и уже оттуда наблюдал многочисленный камнепад, вызванный моим падением. Разогнавшись до страшной скорости, камни дробью стучали по дну ущелья: Тук, тук, тук. Тук, тук, тук, тук, тук. Потом долетала очередная партия и снова: Тук, тук, тук, тук. И еще вдруг заболела голова. Неприятно так заболела, мерзко, будто половина сосудов в ней полопалось. «Сергей, Сергей!» – откуда-то тихо позвали меня. Я посмотрел вокруг. Очертания скал стали расплываться, размываться и в глаза ринулся яркий свет, а уши наполнились стрекотанием от швейной машинки. «Откуда взялась швейная машинка?» – Подумал и не нашел ничего умного, как спросить в пустоту. «Откуда здесь швейная машинка?»

– О! Очнулся, наконец. Слава богу! Это не машинка. Стреляют, сволочи. Владислав Семенович, он очнулся! – Раздался сверху знакомый голос.

– Дайте ему попить. Сергей, ты можешь глаза открыть?

Попробовал. Но лучше бы этого не делал. Кроме боли от яркого света, этот эксперимент принес мне еще и моральные страдания. Я лежал на полу в столовой, все в той же мокрой одежде, но сейчас накрытый скатертью со стола, под головой чувствовалось что-то мягкое. Меня потряхивало от холода, все-таки мало приятного, когда ведро воды испаряется с ваших брюк и рубашки, охлаждая тело. Кроме меня здесь находилась большая часть экипажа. Недалеко за столом сидел капитан, старпом и стармех. Остальные разместились кто где. Многие из них были избиты, в оборванной одежде. Некоторые были вообще в одном белье. Не хватало, наверное, всего лишь несколько человек. Веры здесь тоже не было.

– Где Вера? – Еле шевеля распухшим от боли, видимо прикушенным во время падения, языком пробормотал я.

– Веру Петровну не могли найти, чтобы предупредить. Её не было в каюте. – Ответил капитан, внимательно глядя на меня.

– Она… она была у меня. – Голова моя представляла собой один большой ком боли. Болела ушибленная шея и вообще все тело.

– Да, – понимающе кивнул капитан, – я догадывался, что вы знакомы. Теперь все объясняется. Ну что же, значит, скоро и её найдут. А я, грешным делом подумал, что она сумела спрятаться.

Я начал медленно подниматься, намериваясь идти за ней.

– Стой, куда ты? – Боцман удержал меня за плечи, не позволяя встать.

– Пусти, Михалыч, я должен её найти!

– Да куда ты пойдешь? Посмотри на дверь!

Я обернулся. У двери, широко расставив ноги в сандалиях, с автоматом наперевес стоял индус. Натуральный индус, в чалме и длинном платье до пят. Автомат на нем смотрелся довольно экзотично, как на обезьяне, честное слово. Увидев, что я поднялся, он радостно оскалился, продемонстрировав свои гнилые зубы.

– Ему к стоматологу бы надо, – пробормотал я и снова прилег, ожидая, пока успокоится громкая толкотня, начавшаяся в голове с приливом крови. Нужно было что-то придумать. Попытаться как-то спасти Веру. Эти сволочи… ведь неизвестно, что они будут делать, когда её найдут. Хотя, конечно же, известно. От этой мысли у меня все помутнело перед глазами. Какой же я тупица, ведь это из-за меня она сейчас подвергается риску. Правильно капитан посмотрел на меня так осуждающе. Была бы она в своей каюте, сейчас сидела бы здесь, вместе со всеми…

– Кого еще нет, Михалыч? Не могу понять.

– Механиков из машины выкуривают. Вот и стреляют. Вроде где-то забаррикадировались, дурачки, не даются. Но эти же с автоматами. Бессмысленно.

– Не дураки, а молодцы, – раздался из дальнего угла столовой голос третьего механика, – погибать, так с музыкой, не то, что мы. Повязали всех, как кутят, сонными.

– Прекратите! – Прикрикнул на него капитан. – Мы не на войне, чтобы рисковать чьей-либо жизнью. Здесь торговый флот, а не военный корабль. И те, кто его захватили, это знают. Мы находимся под защитой международных конвенций и законов флага.

– Да уж, – хмуро усмехнулся третий механик, – вон, Серегу как защитили ваши законы, головы поднять не может…

– Хватит! – Прикрикнул на него стармех.

– Давайте-ка не будем ссориться, – выступил в качестве миротворца боцман, – это ничего не даст. Только вред один. Нам нужно думать, что теперь делать, а не грызню устраивать. Как вы думаете, Владислав Семенович, кто они все-таки? Что-то не походят на простых пиратов? Я заметил у некоторых даже «Узи» есть.

– Я вообще не понимаю, откуда здесь взялись пираты. Их никогда в этих местах не было. Здесь же, на островах, сплошные курорты, им же прятаться некуда.

– А я думаю, – вставил «дед», – это мафия.

– Ерунда какая, – раздался еще чей-то голос, – первый раз слышу, чтобы мафия захватывала обычные торговые суда. Что они, сахаром спекулировать будут, что ли?

– У кого часы есть, сколько сейчас времени? – спросили голосом повара.

– Половина шестого, ты что завтрак собираешься готовить? – Поинтересовался боцман. – Это хорошо, нам сейчас силы понадобятся!

– Я попробую, если они не помешают.

– Не помешают, они тоже жрать захотят, сволочи!

– Кстати, Алексей Иванович, когда вас с моста уводили, вы не заметили, они курс не собирались менять? – поинтересовался капитан у старпома.

– Не успел, они нас пинками с мостика выкинули. Но уж если захватили, то или загонят на какой-нибудь остров для перекраски и переделки документов, или погонят в Индонезию. Тогда красить будут на ходу. Странно, что они никаких переговоров не ведут и вообще все довольно странно, я по-другому раньше представлял себе захват судна. Могли бы хотя бы объяснить, что им нужно, деньги, ценные вещи.

– А они не будут ничего объяснять. – Спокойно произнес Серегин, наш новый фиттер. (фиттер – старший моторист, токарь – прим.). Он вообще-то был страшный молчун и уж если что-то сказал, все это сразу замечали.

– Почему, не будут?

– А потенциальным покойникам ничего объяснять не нужно! – Наступила тишина. Люди молча «переваривали» такой кладбищенский прогноз, не зная, что тут можно возразить. «А ведь и вправду, – подумал я, – им нет смысла нас оставлять в живых. Зачем, если кругом море, самое лучшее место для захоронения двух десятков лишних глаз. Глаз, глаз, но…»

– Нет, – пришлось мне немного пошевелить разбитыми губами. – Ты не прав, пока они не планируют от нас избавляться.

– С чего такая уверенность?

Я помолчал, собираясь с силами. Разговор этот слишком влиял на мою трещавшую от боли голову.

– Серега, ты чего молчишь, – обеспокоился боцман, – плохо тебе?

– Нет, ничего, – я приподнялся и сел, прислонившись к ножке стола. – Я думаю, что они не зря маски носят. Почти все из них… – Кивнул на охранника. – Значит, опасаются, что мы их можем потом узнать. А ведь покойники как свидетели совсем никакие.

Речь у меня получилась совсем никудышная, потому что распухший язык сильно мешал говорить, но меня все внимательно слушали и, думаю, поняли правильно.

– И, к тому же, – продолжал, – на свете есть множество мест, до сих пор ещё требуется бесплатная рабочая сила. Проще говоря…

– …рабы. – Дополнил капитан.

– Вот именно. – Я закончил. В сидячем положении мне было немного лучше, хотя сильно кружилась голова. Наверное, ушиб её еще и здорово стряхнул. Стрельба уже давно закончилась, но больше наших пока не приводили. Неужели… Нет, о худшем даже думать не хотелось. Где же Вера? И тут, как будто в ответ на мои мысли, раздался вдруг ей пронзительный крик, даже визг. Где-то, совсем рядом. Кровь бросилась мне в лицо. Я вскочил, забыв про боль, и сделал несколько шагов к двери, скатерть, служившая мне одеялом, осталась валяться на палубе. Индус, которого тоже заинтересовал крик, такие маневры, однако, заметил и сразу же красноречиво поднял дуло «Калашникова» на уровень моей груди. С его лица так и не сходила гнилозубая улыбка. Ну, разве не дебил?

– Серега, сядь, не дури, пристрелит, ведь, – раздался сзади шипящий голос Михалыча. Но я только рукой махнул за спиной, не лезь!

Мне не улыбалось так просто сдаваться, и я не собирался позволить им безнаказанно издеваться над своей женщиной. А то, что Вера теперь была моей – решил для себя раз и навсегда еще несколько часов назад. Сделав вид, будто страшно заинтересовался газетой, ещё с прошлого месяца висевшей на стенде, боком продвинулся ближе к охраннику. Ствол по-прежнему продолжал «пасти» меня. «Осторожный, сволочь». Народ в столовой о чем-то тихо переговаривался между собой. Повар, все-таки ушел на камбуз, чтобы приготовить нам поесть, и гремел там сейчас кастрюлями, а капитан с боцманом внимательно наблюдали за моими попытками заработать себе дырку в организме.

С момента Вериного крика прошло минуты две-три, я неподвижно стоял у стенда, делая вид, что увлечён газетой, и индус расслабился. Ему, похоже, было весело в нашей компании. Он радостно улыбался, вертя головой и рассматривая своих пленников. И хотя он ни слова не сказал, ни по-русски, ни по-английски (капитан пытался его разговорить, но бесполезно), наше общество ему определенно импонировало. Не часто, видимо, ему приходилось держать в заложниках столько бледнолицых. Вскоре, зрачок автомата медленно опустился, а его хозяин, не в силах сдержаться, начал отчаянно зевать, выпуская из небритой страшной пасти зловоние выгребной ямы.

И тут я решился! Лучшего момента могло и не быть. Я много раз видел, как это делают в голливудских фильмах и даже сам иногда пробовал, пока не было свидетелей, но теперь мне предстояло сделать это по-настоящему и без ошибок.

Присев, будто поправляя носок, немного прогнулся назад, затем опрокинулся на правый локоть, перенеся вес тела на него, и ногами, используя небольшой раскручивающий момент, резко, ну совсем по Ван-дамовски, «сигалнул», целясь по чернеющим под платьем ногам охранника. Вернее, по тому месту, где, как мне казалось, они должны быть. За какое-то мгновение до моего подвига, у индуса вдруг зачесалась спина, и он, отступив назад, уперся об угол с намерением потереться об него.

Выражение ожидания сладостного наслаждения на его испещренном шрамами лице, сменилось сначала удивлением, когда перед ним промелькнули мои ноги, а затем яростью, когда до него дошло, наконец, что покушались именно на него и виновник покушения сейчас лежит на палубе, сделав вид, будто он просто гонялся за мухой. Резко лязгнул затвор, раздались предостерегающие крики среди наших людей, но похоже для моей казни еще не настало время.

Дело в том, что дверь в столовую у нас всегда открывалась внутрь. Какой идиот-конструктор так придумал, одному богу известно. Боцман долго боролся с механиками, пытаясь переделать её железные петли, но безрезультатно, у них всегда не было времени для таких мелочей. И потому, все выходящие из столовой имели шанс заработать шишку на лбу или даже сотрясение мозга. Но… нет худа без добра. И вот сегодня, эта наша родная, всем всегда мешающая дверь, отплатила добром за многие беды, доставленные до этого.

Она внезапно распахнулась, как от пинка и треснула индуса с автоматом по затылку так, что, перелетев через меня, он приземлился посредине столовой и так там и остался, обездвиженный. В помещение грубо втолкнули несколько человек, среди которых, к моей несказанной радости оказалась и совершенно невредимая Вера. Едва завидев лежащего на полу охранника, вошедшие вслед бандиты в масках навели на нас оружие и встревожено залопотали что-то на своем наречии.

Каждый из сидящих в столовой заложников успел несколько раз попрощаться с жизнью, ожидая увидеть работу АК (АК – автомат Калашникова – прим.) в свой последний раз, но вдруг раздался гортанный окрик их предводителя, стоящего позади всех, в коридоре. Двое из них подхватили под руки пострадавшего, его оружие и уволокли эту «сладкую парочку» прочь. Найдя меня взглядом, Вера кинулась ко мне, совершенно не стесняясь посторонних.

– Ты? Как ты? – Она внимательно осмотрела мою голову, обнаружила лишь шишку и, облегченно улыбнувшись, вздохнула, – Ничего страшного, до свадьбы заживет!

– Да уж, с тобой тут, пожалуй, женишься, – шутливо проворчал я, немного успокоившись – только было, собрался наладить семейную жизнь, по приходу из

рейса, как ты появляешься…

– Надо же было кому-то тебя удержать от неверного шага. А кстати… – она нахмурилась и внимательно посмотрела на меня, – ты что, и вправду собрался жениться после рейса?

– Да нет же, господи! Просто меня мои соседки сразу после рейса кому-нибудь да сватают. Причем, не спрашивая моего согласия…

– Ну а ты, конечно и рад, что за тобой бабы табунами ходят?

– Да кто там ходит-то?! Так, парочка кинозвезд из Голливуда, да бывшая супруга Президента Кеннеди. Она хоть и старушка уже, но зато мультимиллионерша.

– А не боишься, что я все за чистую монету приму? – Она немного отстранилась, вновь став той недостижимой дамой, которую я встретил несколько дней назад на трапе.

– Боюсь, – честно признался без тени улыбки.

Надо сказать, что окружающие нас люди догадались отвернуться, тактично дав нам возможность спокойно поговорить, они сгрудились вокруг вновь прибывших и слушали теперь их возбужденный рассказ. Прибывшими оказались второй механик и два моториста, во время нападения успевших забаррикадироваться в ЦПУ. Продержаться там долго им не удалось. Несмотря на толщину, стекла в этом помещении вовсе не были рассчитаны на обстрел из автоматического оружия. Потеряв надежду сохранить за собой такую важную точку, как ЦПУ, весьма призрачную, конечно же, в виду существенной разницы в вооружении, ребята сдались. Удивительно, но их даже не били. Просто связали руки и притащили сюда, по дороге даже дав одному из защитников возможность забежать в туалет. Уж очень он красноречиво продемонстрировал, как сильно ему хочется пи-пи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.