Вальтер Беньямин
Книга Пассажей

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

* * *

От переводчиков

Passagen-Werk, или Passagenarbeit (здесь – «Книга Пассажей», 1927–1940), сочинение-призрак, которое, согласно иным знатокам, является самой цитируемой работой в мировой философии за последние полвека, увидело свет в 1982 году в виде гигантского собрания тематически организованных подготовительных материалов к грядущему произведению, образованных как пространными выписками автора из многочисленных исторических, литературных, философских, экономических источников, так и скорее скупыми авторскими комментариями, отступлениями, сентенциями или афоризмами. Оно представляет собой своего рода фантомный аналог Gesamtkunstwerk, «всеобъемлющего произведения искусства». Задуманная в пандан к академической монографии «Происхождение немецкой барочной драмы» (Ursprung des deutschen Trauerspiels, 1928), похоронившей бюргерские мечты молодого Беньямина об университетской карьере, «Книга Пассажей» не только заключает в себе прототексты самых знаменитых работ немецко-еврейского мыслителя: «Сюрреализм» (1929), «Краткая история фотографии» (1931), «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» (1936), «Шарль Бодлер. Лирический поэт в эпоху зрелого капитализма» (1938–1939), «О понятии истории» (1942), – но и представляет собой уникальную в своем роде амальгаму радикально перетолкованного исторического материализма, сюрреалистических устремлений модернистской прозы, новейших тенденций немецких и французских исторических или социологических штудий, а также отдельных положений иудаистской теологии. В немецком оригинале собственно «конволюты» (папки с рукописными материалами, рассортированные по темам) предваряются текстами двух так называемых экспозе́ – сжатыми теоретическими очерками; при этом позднейший из них, открывающий наше издание, написан на французском языке в 1939 году и представляет собой, так сказать, авторский синопсис всего сочинения, концептуальный тестамент. Он усугубляет «французский флер» всей книги, посвященной культурной археологии Парижа, «столицы XIX столетия», демонстрируя вместе с тем неустранимую преемственность всей многосложной интеллектуальной конструкции с исходной жанровой формой, определенной автором как «диалектическая феерия». Крытая торговая галерея, в конструкции которой Беньямин усмотрел потребность буржуа XIX столетия превратить город в «интерьер», освоиться в нем со всеми своими гешефтами и развлечениями, амбициями и социальными страхами, будет оттеснена в ХХ веке «машинами для жилья», культурой больших пространств и открытого воздуха. И в этом смысле книга о пассажах – еще и эсхатология зрелого капитализма, коллекция «руин», по которым можно читать праисторию постмодерна.

В «Книге Пассажей» Беньямин почти что осуществил замысел всей своей жизни – создать произведение, составленное исключительно из цитат, «литературный монтаж». Цитаты в жизни, творчестве и смерти Беньямина не столько воссоздают исторический контекст, сколько порождают своего рода контртекст – зыбкую семантическую констелляцию, в которой растворяется авторская воля, а мысль, сопрягаясь с бессмыслием, открывается разноречивым толкованиям. Цитата – главное орудие интеллектуального мифа, в стихии которого создавалась «Книга Пассажей», призванная стать не только археологией французской культуры XIX века, но и своего рода полемологией настоящего времени, погрязшего в прописных истинах: «Цитаты в моей работе – как разбойники на дороге, которые нападают во всеоружии и освобождают бездельника от убежденности». Вместе с тем наряду с культурой ошеломительной цитаты в методе рассуждения «Книги Пассажей» активно, если не сказать агрессивно, задействуется аналогия, которая противопоставляется мифотворчеству – как литературному, так и научному. Наверное, один из самых причудливых лучей, вырвавший из мрака личного существования мыслителя тайну его умственного подвижничества, зафиксирован в том фрагменте «Книги Пассажей», где критик, нащупывая элементы метода, прибегает к редкому для его работ уподоблению, проецируя на себя и на предмет своих изысканий весьма энергичный образ:

Возделывать те земли, на которых прежде бурно произрастало лишь безумие. Продвигаться вперед с отточенным топором разума, не оглядываясь по сторонам, чтобы не поддаться ужасу, манящему из глубин первобытных зарослей. Всю почву нужно расчистить разумом, выкорчевать подлесок, взошедший из химер и мифа. Всё это и предстоит проделать сегодня с девятнадцатым веком ﻿[1].

Итак, исторический массив XIX века видится критику века XX-го девственной чащей, образованной безумными, бредовыми или просто мифологическими представлениями, распространяющими свою власть на умы и души современников. Непроходимые дебри праистории бросают вызов или просто ужасают исследователя истории, который призван идти вперед, точнее назад, имея в виде оружия лишь заостренный топор разума: критик-лесоруб против леса исторических заблуждений. Прорубаться, не глядя по сторонам, работать топором разума, подобно тому как другой крушитель идолов культуры призывал философствовать молотом, – таково призвание критика современности, который стремится постичь истину, невзирая на азбучные аксиомы, или идолов, которым поклоняется век.

Разумеется, автор «Книги Пассажей» – не историк, воссоздающий прошлое, «как оно было на самом деле», хотя исторической эрудиции ему не занимать, он скорее социальный психолог, выстраивающий из обильных исторических выписок и редких субъективных глосс типологию человека модерна, разношерстные образчики которого – авантюрист, богема, буржуа, заговорщик, денди, коллекционер, конспиратор, критик, литератор, люмпен-интеллектуал, нищий, поэт, предприниматель, революционер, тряпичник, философ, фланёр – убедительны ровно настолько, насколько один, не теряя оригинальной физиономии, переходит в другого, а все как один так или иначе соответствуют протеической фигуре самого Беньямина, который, уклоняясь от естественной способности говорить от первого лица, вещает здесь через всех своих концептуальных персонажей единовременно. Главные теоретические модели этой социальной типологии – не только труды Адорно, Броха, Вебера, Зиммеля, Зомбарта, Маркса, Мишле, Тэна, Шолема или Хоркхаймера, с которыми Беньямин всё время открыто и скрыто полемизирует, но и «Человеческая комедия» Бальзака, «Созерцания» Гюго, «Лавка древностей» Диккенса, «Цветы Зла» Бодлера, «К вечности – через звезды» Бланки, «В поисках потерянного времени» Пруста, «Замок» Кафки, «Парижский крестьянин» Арагона, «Надя» Бретона, «Париж – современный миф» Кайуа, «Трехгрошовая опера» Брехта и, конечно, «Веселая наука» Ницше – не столько проблематичная традиция, которую Беньямин воссоздает в своем труде, сколько аффективно-интеллектуальная констелляция, которую он любовно, меланхолично и отстраненно собирает по крупицам в грандиозную мозаику «Книги Пассажей».

Вместе с тем цитата – главный бич Беньямина, отдельные тексты которого в настоящее время буквально разобраны на цитаты, хотя исследователей, ответственно работающих с творческим наследием мыслителя, в России можно по пальцам пересчитать, а изданий, отвечающих новейшим текстологическим находкам, и того меньше. Вот почему перевод «Книги Пассажей» – это интеллектуальный вызов, теоретически способный лишить иных знатоков удобной убежденности в том, что всё уже было, а вместе с тем – приглашение к путешествию через открытое море прошлого, что живет в настоящем в ожидании (вне)очередной катастрофы, которая неизбежно всё вернет на круги своя.

Вера Котелевская, Сергей Фокин

Экспозе 1939 года
Париж – столица XIX столетия ﻿[2]
Введение

История подобна Янусу, она двулична: смотрит ли история на прошлое или на настоящее, видит она одно и то же.

Максим Дюкан. Париж ﻿[3]

Предметом этой книги является иллюзия, выраженная Шопенгауэром в формуле, согласно которой достаточно сравнить Геродота с утренней газетой, чтобы схватить суть истории. Это – выражение ощущения смятения, характерного для того понимания истории, что сформировалось в последнем столетии. Оно отражает такую точку зрения, в соответствии с которой ход мира представляется в виде безграничной серии фактов, застывших в вещах. Характерный сгусток этого понимания содержится в том, что называется «Историей Цивилизации», которая занимается пунктуальной инвентаризацией форм жизни и творений человечества. Богатства, которые собираются в эрарии человечества, предстают с этого момента в виде навечно определенных вещей. В таком понимании истории ни во что не ставится то обстоятельство, что богатства эти обязаны не только своим существованием, но и способом передачи постоянному усилию со стороны общества, усилию, посредством которого эти богатства ко всему прочему странным образом искажаются. Наше исследование ставит перед собой задачу показать, каким образом вследствие этого вещного представления цивилизации формы новой жизни и новые творения экономического и технического характера, которыми мы обязаны последнему столетию, вступают в универсум фантасмагории. Эти творения подпадают под своего рода «иллюминацию» не только теоретического вида – через идеологическую транспозицию, но в самой непосредственности чувственного присутствия. Они предстают в виде фантасмагорий. Такими являются, например, «пассажи», первая реализация железных конструкций; такими предстают всемирные выставки, связка которых с индустрией развлечений показательна; в том же порядке феноменов находится опыт фланёра, отдающегося фантасмагориям рынка. Этим фантасмагориям рынка, где люди являются не иначе как в виде носителей типичных черт, соответствуют фантасмагории интерьера, которые выстраиваются согласно властному стремлению человека оставить в комнатах, где он проживает, отпечаток своего приватного, индивидуального существования. Что касается фантасмагории самой цивилизации, то она обрела своего героя в Османе ﻿[4], а наглядное выражение – в перестройке Парижа. – Однако этот блеск и это великолепие, которыми окружает себя общество, живущее производством товаров, и иллюзорное ощущение его защищенности не застрахованы от различных угроз; об этом ему напоминают падение Второй империи и Парижская коммуна. В то же самое время Бланки ﻿[5], самый опасный враг данного общества, представляет в своем последнем сочинении страшные черты такой фантасмагории. Человечество предстает в нем обреченным на гибель. Всё, что грезится ему новым, будет являться не чем иным, как извечно наличной реальностью; сама новизна не способна предоставить обществу ни перспективу освобождения, ни новый способ преобразования. Космические спекуляции Бланки содержат в себе тот урок, что человечество будет подвержено мифическому ужасу до тех пор, пока будет предаваться фантасмагориям.

А

Фурье ﻿[6], или Пассажи

I

Дворцов этих колонны магические

Показывают со всех сторон аматёру

Вещами, что в портиках выставлены,

Как индустрия соперничает с искусствами.

Nouveaux Tableaux de Paris ﻿[7]

Большинство пассажей выстроено в Париже в течение пятнадцати лет, воспоследовавших за 1822 годом. Первым условием для их развития стал апогей, которого достигла торговля тканями. Тогда появляются магазины модных товаров, первые предприятия с внушительными запасами продукции на складах. Они предваряют открытие больших универсальных магазинов. Об этой эпохе пишет Бальзак: «Великая поэма прилавков раздается разноцветными строфами от площади Мадлен до заставы Сент-Дени». Пассажи являются центрами торговли предметами роскоши. Для выставления таких товаров коммерсант берет себе в услужение искусство. Современники только диву даются. Для туристов они на долгое время остаются любимым зрелищем. В «Иллюстрированном путеводителе по Парижу» говорится: «Эти пассажи, недавнее изобретение индустрии роскоши, представляют собой крытые стеклом, облицованные мрамором галереи вдоль целой вереницы домов, владельцы которых объединились ради подобных спекуляций. По обеим сторонам этих освещенных сверху проходов тянутся самые элегантные магазины, так что такой пассаж – поистине целый город, мир в миниатюре». Именно в пассажах проводятся первые испытания газового освещения.

Второе непременное условие для развития пассажей находится в использовании железных конструкций. Во времена Империи эта техника рассматривалась как опыт обновления архитектуры в направлении греческого классицизма. Теоретик архитектуры Бёттихер ﻿[8] выражает общее чувство, когда утверждает, что в отношении «художественных форм новой системы» «предпочтение следует отдать эллинскому стилю». Ампир – это стиль революционного терроризма, для которого государство предстает самоцелью. Подобно тому как Наполеон не понял функциональной природы государства как инструмента власти для буржуазии, архитекторы того времени не поняли функциональной природы железа, в силу которой в архитектуре берет верх конструктивный принцип. Эти архитекторы сооружают опоры, подражая помпейским колоннам, строят заводы, напоминающие римские дома, позднее свет увидят вокзалы, принимающие вид загородных резиденций. Строительство играет роль подсознания. В это время утверждается также фигура инженера, восходящая к эпохе революционных войн: именно тогда зарождается вражда между архитектором и декоратором, между Политехнической школой и Школой изящных искусств. – Впервые со времен римлян к жизни рождается новый строительный материал – железо. Разумеется, производство металла ожидает эволюция, ритм которой идет по нарастающей в течение всего столетия. Решительный толчок происходит тогда, когда изобретатели осознают, что локомотив – над которым они бьются начиная с 1828–1829 годов – будет функционировать с необходимой полезностью лишь в том случае, если его поставить на рельсы. Рельс – это первая конструкция из железа, за ней последует опора. Железо почти не используется в строительстве зданий, зато оно прекрасно подходит для пассажей, выставочных комплексов, вокзалов – все эти сооружения служат для переходов, перемещений.

II

…Нетрудно понять, что всякий массовый <…> «интерес», когда он впервые появляется на мировой сцене, далеко выходит в «идее», или «представлении», за свои действительные границы…

К. Маркс, Ф. Энгельс. Святое семейство ﻿[9]

Самый сокровенный импульс, который придается фурьеристской утопии, восходит к появлению машин. Фаланстер должен вернуть людей к такой системе отношений, где нет места морали. Нерон стал бы в нем куда более полезным членом, нежели Фенелон ﻿[10]. Фурье думает довериться не добродетели, а эффективному самофункционированию общества, движущими силами которого будут страсти. Посредством сцепления страстей, посредством сложного сочленения страстей механистических со страстями кабалистическими Фурье представляет коллективную психологию в виде часового механизма. Фурьеристская гармония является продуктом этой многосложной игры. В строгие формы времен Империи он протаскивает идиллию, расцвеченную стилем тридцатых годов. Он выстраивает систему, в которой элементы его колоритного мировидения сливаются с идиосинкразией в отношении цифр. «Гармонии» Фурье никоим образом не восходят ни к одной из традиций мистики числа. Они порождены его собственными декретами: измышлениями организующего воображения, которое он в себе развил в необыкновенных формах. Например, он предугадал, какую важную роль в жизни горожанина будут играть заранее назначенные встречи. Рабочий день обитателей фаланстера проходит не в жилище, а в огромных залах, напоминающих биржи, где маклеры назначают встречи клиентам.

В пассажах Фурье увидел архитектонический канон фаланстера. Что лишний раз подчеркивает «ампирный» стиль утопии, о котором сам Фурье наивно говорил: «Ассоциативное государство с самого начала заблистает тем сильнее, чем дольше будет откладываться его создание. Впрочем, оно могло увидеть свет в Греции эпохи Солона или Перикла». Пассажи, изначально предназначенные служить коммерческим целям, у Фурье превращаются в жилые пространства. В этом «городе пассажей» инженерные постройки приобретают вид фантасмагории. «Город пассажей» становится грезой, которая будет радовать глаза парижан и во второй половине века. В 1869 году «улицы-галереи» Фурье появляются в иллюстрациях к утопии Муалена «Париж в 2000 году» ﻿[11]. Город предстает в ней вместе со своими улицами, жилыми домами и магазинами идеальной декорацией для фланёра.

Маркс выступил против Карла Грюна ﻿[12] в защиту Фурье, подчеркивая, что тот разработал «колоссальную концепцию человека». Он считал, что только Фурье и Гегель смогли представить принципиальное ничтожество буржуа. Систематическому преодолению буржуазности в мысли Гегеля соответствует юмористическое уничижение буржуа у Фурье. Одна из самых замечательных черт фурьеристской утопии заключается в том, что идея эксплуатации природы человеком, столь популярная в предшествующую эпоху, ему чужда. Скорее техника кажется ему той искрой, от которой вспыхнет порох природы. Здесь, возможно, находится ключ к его необычайному представлению, согласно которому фаланстеры будут развиваться «взрывами». Концепция, воспоследовавшая за идеей эксплуатации природы человеком, является отражением фактической эксплуатации человека собственниками средств производства. Вина за то, что интеграция техники в социальную жизнь потерпела неудачу, ложится на эту эксплуатацию.

B

Гранвиль ﻿[13], или Всемирные выставки

I

Да, когда весь мир от Парижа до Пекина,

О божественный Сен-Симон, верен будет твоей доктрине,

Век златой вернется во всём своем блеске,

И потекут молочные, чайные, шоколадные реки;

Ягнята запеченные резвиться станут на лугах,

А в Сене заведутся щуки под соусом из голубого сыра;

Шпинат сам прыгнет в море фрикасе

С уже зажаренными гренками;

Деревья плодоносить будут сухофруктами,

И рединготы с ботами заколосятся на полях;

Не снег пойдет – вино польется.

Не дождь – цыплята жареные

И утки в яблоках с небес низринутся.

Langle et Vanderburch: Louis-Bronze et le Saint-Simonien (Théâtre du Palais Royal 27 février 1832) ﻿[14]

Всемирные выставки являются центрами паломничества товаров-фетишей. Европа сдвинулась с места, чтобы поглазеть на товары, говорит Тэн ﻿[15] в 1855 году. Всемирным выставкам предшествовали национальные промышленные выставки, первая из которых проходила в 1798 году на Марсовом поле. Она увидела свет из стремления трудовых классов собраться вместе и стала для них праздником эмансипации. Трудящиеся стали первыми клиентами. Контекст индустрии развлечений еще не сложился. Он будет обеспечен народными гуляниями. На открытии выставки выступает Шапталь ﻿[16]. – Сенсимонисты, которые грезят о том, чтобы индустриализировать всю планету, присваивают себе идею всемирных выставок. Шевалье ﻿[17], первый знаток в этой области, был учеником Анфантена ﻿[18] и редактировал сенсимонистскую газету Globe. Сенсимонисты предугадали развитие мировой индустрии; но не предугадали классовую борьбу. Вот почему в отношении участия во всякого рода коммерческих и индустриальных начинаниях середины века приходится констатировать их беспомощность во всех вопросах, касающихся пролетариата.

Всемирные выставки содействуют идеализации меновой стоимости товаров. Они создают такой контекст, в котором потребительная стоимость товаров отходит на второй план. Всемирные выставки были школой, в которой толпы, силой отстраненные от потребления, так напитываются меновой стоимостью товаров, что отождествляют себя с ними: «запрещено касаться выставленных предметов». Выставки оборачиваются фантасмагориями, в которые человек проникает, чтобы развлечь себя. Среди дивертисментов, которым предается индивид в контексте индустрии развлечений, постоянно присутствует один элемент, требующий компактной массы. Эта масса доминирует в парках аттракционов – в «русских горках», «каруселях», «гусеницах», требующих совершенно реактивной реакции. Таким образом она натаскивается на своего рода порабощение, которое должно приниматься в расчет как индустриальной, так и политической пропагандой. – Воцарение товара и блеск окружающих его развлечений – вот сокровенный секрет искусства Гранвиля. Откуда происходит несогласованность между утопическим и циническим элементами его рисунков. Его изощренные штучки в изображении неживых предметов соответствуют тому, что Маркс называет «теологической блажью» товара. В конкретной форме это наглядно представлено в выражении «фирменный товар», которое появляется в это время в индустрии роскоши. Всемирные выставки образуют миры «фирменных товаров». То же самое – с фантазиями Гранвиля. Они модернизируют универсум. Кольца Сатурна превращаются в металлические балконы, на которых обитатели Сатурна по вечерам дышат свежим воздухом. Равно как кованые балконы могут представлять на всемирной выставке кольца Сатурна, те из посетителей, что рискнут их опробовать, незамедлительно вовлекаются в фантасмагорию, превращающую их в обитателей Сатурна. Литературный аспект этой графической утопии представлен в творчестве ученого фурьериста Туссенеля ﻿[19]. Он отвечал за отдел естественных наук в газете, посвященной моде. Следуя своей зоологии, он ранжирует животный мир под эгидой моды. Женщина для него является опосредующим звеном между человеком и животным миром. Она выступает своего рода декоратором животного мира, который в обмен кидает к ее ногам меха и плюмажи. «Лев и тот даст постричь себе когти, если ножницами будет орудовать хорошенькая девушка».

II

Мода. Ваша светлость Cмерть! Ваша светлость Смерть!

Леопарди. Разговор Моды и Смерти ﻿[20]

Мода предписывает ритуал, согласно которому фетиш, коим является товар, требует, чтобы его обожали; Гранвиль простирает свою власть как на предметы текущего обихода, так и на весь космос. Доводя эту власть до самых крайних последствий, он обнаруживает ее природу. Она совокупляет живое тело с неорганическими миром. Перед лицом живого отстаивает права трупа. Фетишизм, который таким образом подчиняется сексапильности неорганического, является живым нервом этой власти. Фантазии Гранвиля соответствуют этому духу моды, образ которого позднее обрисовал Аполлинер: «Все материи различных цариц природы могут теперь входить в композицию женского костюма. Я видела очаровательное платье из бутылочных пробок. <…> Фарфор, керамика, фаянс ворвались в искусство платья. <…> Из венецианского стекла делают туфли, из баккара – шляпки» ﻿[21].

C

Луи-Филипп, или Интерьер

I

Я верю в мою душу: Вещь.

Leon Deubel. Œuvres ﻿[22]

При власти Луи-Филиппа частное лицо вступает в историю. Впервые для частного лица места обитания вступают в противоречие с местами работы. Первые образует интерьер; кабинет является его дополнением. (Со своей стороны он определенно отличается от конторы; глобусы, настенные карты, балюстрады превращают его в своего рода пережиток барочных форм, предшествовавших жилым комнатам.) Частное лицо, которое принимает в расчет лишь те реальности, что находятся в конторе, требует, чтобы интерьер поддерживал его иллюзии. Эта необходимость тем более настоятельна, что ему не приходит в голову пересадить ясное сознание своей социальной функции на собственные деловые интересы. В обустройстве приватного мира он вытесняет эти свои заботы. Отсюда являются фантасмагории интерьера; для частного лица последний предстает универсумом. Его салон – это ложа в театре мира.

Интерьер – это прибежище, где скрывается искусство. Коллекционер выступает истинным захватчиком интерьера. Он занимается тем, что идеализирует предметы. Этот сизифов труд подразумевает, что он снимает с вещей, которыми обладает, оболочку товара. Но вместо того чтобы их наделить потребительной стоимостью, он способен лишь на то, чтобы придать им ценность, которую они могут иметь для аматёра. Коллекционеру нравится порождать мир не только далекий и погибший, но также лучший; мир, где человек, по правде говоря, имеет столь же мало из того, в чем действительно нуждается, что и в реальном мире, но где вещи освобождаются от рабства полезности.

II

Голова…

На столике ночном, будто лютик,

Покоится.

Бодлер. Мученица ﻿[23]

Интерьер не есть лишь универсум частного лица, он его футляр. С эпохи Луи-Филиппа в буржуа заметна склонность вознаграждать себя за отсутствие следов частной жизни в большом городе. Эту компенсацию он пытается обрести в четырех стенах своей квартиры. Создается впечатление, что для него было делом чести вести себя так, чтобы не потерялись следы его предметов обихода и аксессуаров. Без устали он ищет отпечатки окружающих его вещей; придумывает коробочки, футляры и чехлы для своих домашних туфель, часов, приборов и зонтиков. У него определенная слабость к бархату и плюшу, которые сохраняют отпечаток каждого прикосновения. В стиле Второй империи квартира приобретает облик обители. Следы обитателя сливаются с интерьером. Отсюда берет начало детективный роман, построенный на поиске следов и отпечатков. «Философия композиции» и детективные новеллы Эдгара По превращают его в первого физиогномиста интерьера. Злоумышленники первых детективных романов не джентльмены и не апаши, это частные лица из буржуазии («Черный кот», «Сердце-обличитель», «Вильям Вильсон»).

III

Dies Suchen nach meinem Heim <…> war meine Heimsuchung… «Wo ist mein Heim?» Darnach frage und suche und suchte ich, das fand ich nicht.

Nietzsche. Also sprach Zarathustra ﻿[24]

Интерьер был ликвидирован «стилем модерн» (modern style) на исходе века, хотя сам процесс готовился задолго до этого. Искусство интерьера относилось к жанровому искусству. «Стиль модерн» поет отходную жанру. Он выступает против тщеславия жанра во имя болезни века, устремления принять всё с распростертыми руками. Стиль «модерн» впервые выводит на передний план некоторые тектонические формы. Он устремлен к тому, чтобы оторвать их от функциональных отношений и представить в виде естественных констант: в общем, речь идет о стилизации. Внимание «модерна» привлекают новые железные конструкции, в частности «опоры». Бетон предоставляет в его распоряжение новые виртуальности архитектуры. У Ван де Велде ﻿[25] дом предстает пластичным выражением личности. В таком доме орнаментальный мотив играет роль подписи на картине. Ему нравится изъясняться на линейном языке, обладающем медиумическим характером, где цветок, символ растительной жизни, вкрадывается между линиями конструкции. Кривая линия «стиля модерн» возникает в названии «Цветов Зла». Своего рода гирлянда связывает «Цветы Зла» с «душами цветов» Одилона Редона ﻿[26] и «каттлеями» Свана ﻿[27]. – Как и предвидел Фурье, истинная среда обитания гражданина сосредоточена в конторах и коммерческих центрах. Фиктивная – в частном жилище. Именно так «Строитель Сольнес» ﻿[28] передает «стиль модерн»; попытка индивида поставить себя в один ряд с техникой, опираясь на внутренний потенциал, приводит его к гибели: строитель Сольнес гибнет, сорвавшись со своей башни.

D

Бодлер, или Улицы Парижа

Всё для меня становится аллегорией.

Бодлер. Лебедь ﻿[29]

Гений Бодлера, который находит себе пищу в меланхолии, – это гений аллегории. Именно у Бодлера Париж становится объектом лирической поэзии. Эта локальная поэзия противостоит всякой почвенной поэзии. Во взгляде, который гений аллегории погружает в город, сквозит чувство глубокого отчуждения. Это взгляд фланёра, чей образ жизни прикрывает миражом благополучия отчаяние будущих обитателей наших метрополий. Фланёр ищет убежище в толпе. Толпа – это своего рода флер, благодаря которому привычный город преобразуется для фланёра в фантасмагорию. Похоже, что фантасмагория, предстающая то виде пейзажа, то в виде спальни, отразилась позднее в устройстве универсальных магазинов, где фланирование играет важную роль в повышении товарооборота. Как бы то ни было, универсальные магазины заключают в себе последние площадки для фланирования.

Через фигуру фланёра интеллигенция осваивается с рынком. Она отправляется туда, полагая, что идет на прогулку; на деле – чтобы найти потребителя. На этой промежуточной стадии, когда интеллигенция еще ориентируется на меценатов, но уже начинает подчиняться требованиям рынка (в частности, через фельетоны), она принимает вид богемы. Неопределенности ее экономической позиции соответствует амбивалентность ее политической функции. Последняя проявляется со всей наглядностью в фигурах профессиональных заговорщиков, ряды которых пополняются за счет богемы. Бланки – самый замечательный представитель этой категории. Никто в XIX веке не сравнится с ним по силе революционного авторитета. Образ Бланки искрой мелькает в «Литаниях Сатане» ﻿[30]. Что не мешает тому, что бунт самого Бодлера всегда сохранял асоциальный характер: он безысходен. Союз с проституткой был единственным сексуальным сообществом его жизни.

II

Ни одна черта не отличала из того же ада

явившегося столетнего близнеца.

Бодлер. Семь стариков ﻿[31]

Фланёр предстает разведчиком рынка. В таком виде он является также исследователем толпы. Толпа вызывает в человеке, который ей отдается, своего рода опьянение, сопровождающееся весьма своеобычными иллюзиями, в силу которых ему мнится, что, увидев, как очередной прохожий ныряет в толпу, он способен по его внешнему виду определить, к какому классу тот принадлежит, каков он в самых потаенных уголках его души. Современные физиологии полны свидетельств о столь необычном представлении. В творчестве Бальзака находятся превосходные тому примеры. Типичные характеристики, выявленные среди прохожих, настолько самоочевидны, что не приходится удивляться, что возбужденное любопытство пытается уловить выходящую за их рамки исключительную единичность субъекта. Однако кошмар, отвечающий иллюзорной проницательности обсуждаемого нами физиогномиста, заключается в том, что он видит, что особые приметы, отличающие очередного прохожего, представляют собой не что иное, как основополагающие элементы некоего другого типа; так что в конечном итоге определенная как нельзя более точно индивидуальность оборачивается наглядным примером известного типа. Таким образом, в самом сердце фланирования обнаруживается внушающая страх фантасмагория. Бодлер представил ее с необычайной силой в поэме «Семь стариков». В этой пьесе изображено семикратное явление отвратительного старика. Индивид, представленный таким образом в своем преумножении как явление того же самого, выступает как свидетельство страха, испытываемого горожанином, который более не способен, несмотря на наличие самых эксцентричных отличительных особенностей, выйти из магического круга определенного типа. Бодлер устанавливает один из аспектов этого адского круговращения. Но новое, которое он выслеживал всю свою жизнь, образуется не иначе как из материи фантасмагории «всё время того же самого». (Возможное уличение в том, что в поэме выражены грезы гашишиста, никоим образом не подрывает такую интерпретацию.)

III

В Неведомого глубь – чтоб новое обресть.

Бодлер. Путешествие ﻿[32]

Ключ к аллегорической форме Бодлера связан с тем специфическим значением, которое приобретает товар благодаря своей цене. Тому необычайному принижению вещей значением, что характерно для XVIII века, соответствует необычайное принижение вещей их ценой как товара. Это принижение, которое претерпевают вещи в силу того, что могут рассматриваться как товар, уравновешивается у Бодлера неизмеримой ценностью новизны. Новизна представляет тот абсолют, что не подвержен ни толкованию, ни сравнению. Она предоставляет последнее прибежище искусства. Последняя поэма «Цветов Зла» «Путешествие» гласит: «О Смерть, старый капитан, настало время, поднимем якорь!» Последнее путешествие фланёра: Смерть. Его цель: Новое. Новое является качеством, независимым от потребительной стоимости товара. Оно в истоке той иллюзии, неустанной поставщицей которой выступает мода. Похоже, Бодлер не увидел, что последняя линия обороны искусства сливалась с самой передовой линией атаки товара.

«Сплин и идеал» – в заголовке первого цикла «Цветов Зла» самое старинное из чужестранных слов французского языка сочетается с новомодной лексемой. Бодлер не видит между ними противоречия. Он признает в сплине новейшее преображение идеала – идеал представляется ему старейшим из выражений сплина. В этом заглавии, где в высшей степени новое представлено читателю как нечто в высшей степени старинное, Бодлер в самой строгой форме выразил свое понимание модерна. Вся его теория искусства основана на модерной красоте, сам критерий модерности заключается для него в том, что исподволь она отмечена фатальностью преображения в древность и что она не скрывает этой своей черты от свидетеля ее появления на свет. Здесь находится квинтэссенция непредвиденного, каковое является для Бодлера неотчуждаемым качеством прекрасного. Лик модерности испепеляет нас взглядом незапамятных времен. Это как лик Медузы для греков.

E

Осман, или Баррикады

Предаюсь культу Прекрасного, Блага, вещей великих,

Прекрасной природы, вдохновляющей искусство великое,

Чарует ли оно слух или пленяет взор;

У меня любовь к цветущей весне: женщинам и розам!

[Барон Осман.] Исповедь льва, ставшего стариком ﻿[33]

Деятельность Османа инкорпорирована в наполеоновский империализм, благоприятствующий финансовому капитализму. В Париже того времени спекуляции достигают апогея. Экспроприации Османа порождают спекуляции, граничащие с мошенничеством. Постановления кассационного суда, вынесенные под давлением буржуазной и орлеанистской оппозиции, преумножают финансовые риски османизации Парижа. Осман пытается упрочить свою диктатуру, введя в Париже чрезвычайное положение. В 1864 году, выступая в Сенате, он бравирует своей ненавистью к нестабильному населению больших городов. А оно растет, в том числе благодаря его начинаниям. Повышение платы за жилье гонит парижский пролетариат на окраины столицы. В силу чего парижские кварталы теряют собственную физиономию. Образуется «красный пояс» ﻿[34]. Осман присваивает себе звание «художник-разрушитель». Он чувствовал, что следует призванию в тех испытаниях, которые он предпринял; он говорит об этом в своих мемуарах. Центральный рынок является самым совершенным созданием Османа, что представляет собой интересный симптом. О колыбели города – острове Сите говорили, что после Османа там остались лишь собор, госпиталь, административное здание и казарма. Гюго и Мериме дают понять, что преобразования Османа казались парижанам памятником наполеоновского деспотизма. Обитатели города больше не ощущали, что живут у себя дома; они начинают осознавать бесчеловечный характер столицы. Офорты Мериона ﻿[35] (около 1850 года) предстают посмертной маской старого Парижа.

Истинная цель работ Османа заключалась в том, чтобы застраховать город от угрозы гражданской войны. Ему хотелось, чтобы на улицах Парижа нельзя было построить баррикады. Преследуя ту же цель, Луи-Филипп приказал делать деревянные мостовые. Тем не менее баррикады сыграли значительную роль в Февральской революции. Энгельс специально изучал тактику баррикадной борьбы. Осман стремится воспрепятствовать баррикадам через два подхода: на широких улицах невозможно строить баррикады; новые пути сообщения соединят напрямую казармы и рабочие кварталы. Современники окрестили его предприятие «стратегическим украшением» столицы.

II

Das Blüthenreich der Dekorationen,

Der Reiz der Landschaft, der Architektur

Und aller Szenerie-Effekt beruhen

Auf dem Gesetz der Perspektive nur.

Franz Böhle. Theater-Katechismus ﻿[36]

Урбанистический идеал Османа образован перспективами, на которые выходят длинные анфилады улиц. Этот идеал соответствует ведущей тенденции XIX века, заключающейся в том, чтобы облагородить необходимые технические решения псевдохудожественными задачами. Храмы духовной и светской власти буржуазии обретают апофеоз в уличных анфиладах. До торжественного открытия перспективы прятали под холстом, который снимали, будто при открытии памятника, и тогда взору открывался собор, вокзал, конная статуя или какой-то иной символ цивилизации. В османизации Парижа фантасмагория вылилась в камень. Поскольку она призвана к своего рода увековечению, то обнаруживает в то же время свое постоянство. Авеню де л’Опера, которая, согласно хитроумному выражению того времени, открывает вид на Лувр из ложи консьержки, показывает, какой малостью удовлетворялась мегаломания префекта Парижа.

III

Но ты, порвав сплетенья лжи,

Республика, свой лик Медузы

Им в блеске молний покажи!

Пьер Дюпон. Песня рабочих ﻿[37]

Баррикада возрождается Коммуной. Она становится как никогда сильной и изощренной. Она перегораживает большие бульвары, достигает высоты вторых этажей, прикрывает траншеи. Подобно тому как «Манифест Коммунистической партии» закрывает эру профессиональных заговорщиков, Коммуна упраздняет фантасмагорию, которая владела начальными устремлениями пролетариата. Коммуна развеивает иллюзию, согласно которой задача пролетарской революции мыслилась как завершение начинания 89-го года в тесном сотрудничестве с буржуазией. Эта химера отличала период 1831–1871 годов – от Лионского восстания вплоть до Коммуны. Буржуазия не разделяла этого заблуждения. Борьба, которую она вела против социальных прав пролетариата, стара, как сама Великая революция. Она сливается с филантропическим движением, которое ее прикрывает и которое набирает силу при Наполеоне III. При правлении последнего зарождается монументальное творение этого движения: сочинение Фредерика Ле Пле «Европейские рабочие».

Наряду с открытой позицией филантропии буржуазия всё время придерживается завуалированной позиции классовой борьбы. Уже в 1831 году она признается в газете Journal des Débats: «Всякий владелец мануфактуры живет на своем предприятии, как плантатор среди рабов». Если для прежних рабочих выступлений фатальным оказалось то, что никакая теория революция не указала им пути развития, то, с другой стороны, это обстоятельство стало необходимым условием непосредственной силы и энтузиазма, с которыми рабочие взялись за созидание нового общества. Этот энтузиазм, достигший пароксизма в Коммуне, притягивал порой на сторону пролетариата лучших представителей буржуазии, но в конечном счете заставил рабочих подчиниться самым низменным ее побуждениям. Рембо и Курбе встали на сторону Коммуны. Пожар, уничтоживший Париж, явился достойным завершением разрушительного предприятия Османа.

Заключение

Люди XIX века, час наших появлений установлен навечно и всё время возвращает нас теми же самыми.

Auguste Blanqui. L’Eternité par les Astres ﻿[38]

Во время Коммуны Бланки содержался в заточении в форте Торо. Там он написал свою книгу «К вечности – через звезды». Его сочинение увенчивает констелляцию фантасмагорий века своего рода конечной фантасмагорией, которая отличается космическим характером и содержит в себе жесточайшую критику всех прежних фантасмагорий. Наивные размышления самоучки, составляющие основную часть этого сочинения, открывают пути для рефлексии, которая привносит в революционный порыв автора жесточайшее опровержение. Концепция универсума, которую Бланки представляет в своей книге и элементы которой он заимствует в механицистских естественных науках, оборачивается инфернальным видением. Более того, оно является своего рода дополнением современного общества, победу которого над собой Бланки был вынужден признать к концу жизни. Ирония этого построения, ирония, наверняка не замеченная самим автором, заключается в том, что страшная обвинительная речь в адрес общества принимает вид безоговорочного подчинения результатам его развития. Книга Бланки представляет идею вечного возвращения того же самого за десять лет до «Заратустры», почти не уступая в патетике и в крайностях галлюцинаторного видения.

В книге нет ничего от триумфа, скорее она оставляет впечатление глубокой подавленности. Бланки пытается набросать образ прогресса, который – незапамятная древность, прикрывающаяся парадностью последних новинок, – предстает в виде фантасмагории самой истории. Вот самый показательный пассаж: «Весь универсум состоит из звездных систем. Чтобы создать их, природа имеет в своем распоряжении не более сотни простейших тел. Несмотря на волшебную силу, которую она может извлечь из этих ресурсов, а также на неисчислимое число комбинаций, которые обеспечивают ее плодотворность, результатом всё равно будет конечное число, наподобие числа самих элементов, и чтобы заполнить протяженность, природа должна будет до бесконечности повторять каждую из этих исходных комбинаций или типов. Всякая звезда, какую ни возьми, существует, следовательно, в бесконечном числе во времени и пространстве, не только в виде одного из своих аспектов, но как таковая, что существует в каждую секунду своей длительности – с рождения и до смерти… Земля – одна из таких звезд. Следовательно, каждое человеческое существо извечно в каждой секунде своего существования. То, что я пишу сейчас, сидя в темнице форта Торо, я писал и буду писать в течение вечности, сидя за столом, с пером в руке, в той же одежде в совершенно сходных обстоятельствах. То же самое – с любым другим человеком… Число наших двойников во времени и пространстве воистину бесконечно. Сознавая такое положение дел, невозможно требовать большего. Эти двойники – из плоти и кости, порой в панталонах, в пальто, в кринолиновой юбке, с шиньоном. Это не призраки, это увековеченное наше сегодня… Тем не менее есть здесь один изъян: нет никакого прогресса… То, что мы называем прогрессом, – это затворничество на каждой земле и исчезает с лица земли вместе с ней. Всё время и повсюду в земных краях одна и та же драма, одна и та же декорация, на той же самой тесной сцене – шумное человечество, что упивается своим величием, мнит себя целым миром и прозябает в своей тюрьме, будто на вольной воле, чтобы в скором времени сгинуть вместе с земным шаром, который нес в самой своей глубине бремя его тщеславия. Та же монотонность, та же неподвижность на чужестранных звездах. Универсум без конца повторяет себя и топчется на месте. Вечность невозмутимо разыгрывает в бесконечности одни и те же представления» ﻿[39].

Безнадежное смирение – вот последнее слово величайшего революционера. Век не смог ответствовать новым техническим возможностям новым социальным устройством. Вот почему последнее слово осталось за этими бредовыми формулами старого и нового, что находятся в самом сердце данных фантасмагорий. Мир, где господствуют эти фантасмагории – воспользуемся выражением Бодлера, – представляет собой модерность. Видение Бланки вводит в модерность – герольдами которой выступают семь стариков – весь универсум. В конечном итоге новизна представляется ему тем, что принадлежит проклятию. Точно так же в одном чуть более раннем водевиле – «Небеса и Ад» – наказание небесное предстает как последняя вековечная новизна, «вечные и всё время новые кары». Люди XIX века, к которым обращается Бланки будто к призракам, происходят из того же региона.

А

[Пассажи, магазины модных товаров, приказчики]

Дворцов этих колонны магические

Показывают со всех сторон аматёру

Вещами, что в портиках выставлены,

Как индустрия соперничает с искусством.

Chanson nouvelle, цит. по: Nouveaux tableaux de Paris ou observations sur les mœurs et usages des Parisiens au commencement du XIX siècle ﻿[40]

Продаются тела, голоса, неоспоримая роскошь —

то, чего уж вовек продавать не будут.

Артюр Рембо ﻿[41]

«Перед нами, – сообщает иллюстрированный парижский путеводитель, – вся картина города на Сене 1852 года, с его окрестностями, Большими бульварами и множеством ведущих к ним пассажей. Эти пассажи, недавнее изобретение индустрии роскоши, представляют собой крытые стеклом, облицованные мрамором галереи вдоль целой вереницы домов, владельцы которых объединились ради подобных спекуляций. По обеим сторонам этих освещенных сверху проходов тянутся самые элегантные магазины, так что такой пассаж – поистине целый город, мир в миниатюре → Фланёр → ﻿[42], в котором досужий покупатель найдет всё, что ему нужно. Во время внезапного ливня они прибежище для всех, кого непогода застигла врасплох и кому они обеспечивают укрытый от стихий, хотя и тесноватый променад, где продавцы тоже не упускают своей выгоды». → Погода →

Эта выдержка – locus classicus описания пассажей, ведь с нее не только начинаются разглагольствования о фланёре и погоде, но можно было бы также развить мысль о способе возведения пассажей с экономической и архитектурной точки зрения.

[A 1, 1]

Модные магазины: «Фрейлина» / «Весталка» / «Ветреный паж» / «Железная маска» / «Красная Шапочка» / «Крошка Нанетт» / «Немецкая хижина» ﻿[43] / «У мамелюка» / «На углу» – названия по большей части взяты из популярных водевилей. → Мифология → Перчаточник: «У юноши из бывших»; или кондитер: «К оружию Вертера» ﻿[44].

«Имя ювелира огромными буквами, выложенное поддельными драгоценными камнями, красуется над дверью в магазин». Eduard Kroloff. Schilderungen aus Paris. S. 73 ﻿[45]. «В галерее Véro-Dodat есть продуктовая лавка, над входной дверью которой читаешь надпись Gastronomie cosmopolite ﻿[46]: отдельные буквы ее самым комичным образом составлены из бекасов, фазанов, зайцев, оленей, оленьих рогов, омаров, рыб, птичьих потрохов и т. д.» Ibid. S. 75 ﻿[47]. → Гранвиль →

[A 1, 2]

Когда дела шли в гору, владелец покупал запас на неделю вперед и, чтобы освободить место для хранения товара, перебирался на антресольный этаж. Так лавка превращалась в склад.

[A 1, 3]

Это были времена, когда Бальзак писал: «Великая поэма прилавков раздается разноцветными строфами от площади Мадлен до заставы Сент-Дени. Honoré de Balzac». Les Boulevards de Paris (из сборника Le Diable à Paris. Paris et les Parisiens). P. 91 ﻿[48].

[A 1, 4]

«День, когда Специализация ﻿[49] была открыта Ее Величеством Индустрией, королевой Франции и нескольких прилежащих земель; в этот день, как рассказывают, сам Меркурий, специальный бог торговцев и многих прочих социальных специальностей, ударил три раза своим жезлом по фронтону Биржи и поклялся бородой Прозерпины, что это слово ему по душе». → Мифология → Слово spécialité использовалось поначалу только по отношению к предметам роскоши. Marc Fournier. Le spécialités parisiennes (из сборника La grande ville Nouveau tableau de Paris). P. 57 ﻿[50].

[A 1, 5]

«Узкие улочки, что окружают Оперу, и опасности, которым подвергают себя пешеходы, выходя из театра, всё время осаждаемого экипажами, в 1821 году навели группу дельцов на Идею использовать часть построек, которые отделяли новый театр от бульвара. / Это предприятие, которое стало источником преуспеяния для его создателей, обладало огромным преимуществом и для публики. / Действительно, благодаря деревянному, весьма узкому и крытому пассажу появилось средство совершенно безопасного и прямого сообщения, ведущего через эти галереи к бульвару прямо из вестибюля Оперы <…> Поверх антаблемента дорических пилястров, разделяющих магазины, высятся два этажа, отведенные под квартиры, а над ними по всей длине галереи царствуют витражи». Jacques Antoine Dulaure. Histoire physique, civile et morale de Paris depuis 1821 jusqu’à nos jours ﻿[51].

[A 1, 6]

До 1870 года улицы наводняли экипажи. На узких тротуарах было чрезвычайно тесно, и поэтому прогуливались в основном в крытых галереях, которые обеспечивали защиту от превратностей погоды и уличного движения. «Благодаря нашим более широким улицам и более просторным тротуарам фланирование, которому наши отцы могли предаваться лишь в пассажах, стало более удобным». → Фланёр → Edmond Beaurepaire. Paris d’hier et d’aujourd’hui. La chronique des rues. P. 67 ﻿[52].

[A 1a, 1]

Названия пассажей: пассаж Панорам, пассаж Веро-Дода, пассаж Желания (когда-то вел к месту галантных свиданий), пассаж Кольбер, пассаж Вивьен, пассаж у Нового моста, Каирский пассаж, пассаж на Реюньон, пассаж Оперы, пассаж Троицы, пассаж Белой лошади, пассаж Прессьер (Бессьер?), пассаж Булонского леса, пассаж Гросс-Тет (пассаж Панорам прежде звался пассажем Мирес).

[A 1a, 2]

Пассаж Веро-Дода (построенный между улицами Булуа и Гренель-Сент-Оноре) «обязан своим названием двум богатым колбасникам, г-ну Веро и г-ну Дода, которые в 1823 году начали прокладывать этот пассаж и возводить громадные постройки, к нему прилегавшие; что в те времена было схвачено в выражении, гласившем, что пассаж был прекрасным произведением искусства, вырубленным между двумя кварталами». Dulaure. Histoire physique, civile et morale de Paris depuis 1821 jusqu’à nos jours. P. 34 ﻿[53].

[A 1a, 3]

В пассаже Веро-Дода мостовая была выложена мраморной плиткой. Какое-то время там жила Рашель.

[A 1a, 4]

Галерея Кольбера, № 26. «Там под видом перчаточницы блистала доступная красавица, которая, правда, по своей молодости только себе отдавала должное; она заставляла избранных счастливчиков заботиться о ее туалетах, из которых думала составить состояние. <…> Эту молодую и красивую женщину под стеклом звали Абсолют; но в поисках его философия потратила бы попусту всё свое время. Перчатки продавала горничная; она их всё время требовала». → Куклы → Проститутки → Charles Lefeuve. Les anciennes maisons de Paris ﻿[54].

[A 1a, 5]

Торговый двор. «Здесь впервые испробовали гильотину для убоя баранов, изобретатель устройства проживал одновременно в Торговом дворе и на улице Ансьенн-Комеди». Ibid. P. 148 ﻿[55].

[A 1a, 6]

«Каирский пассаж ﻿[56], где в основном занимаются литографией, наверняка заблистал, когда Наполеон III отменил обязательство гербового сбора для коммерческих реклам; это освобождение обогатило пассаж, который выказал признательность в расходах на украшение магазинов. Раньше, когда начинался дождь, по этим галереям, многие из которых были лишены стеклянного покрытия, приходилось ходить с раскрытыми зонтами». Ibid. P. 233 ﻿[57]. → Дома мечты → Погода → (Египетский орнамент)

[A 1a, 7]

Тупик Мобера, прежде д’Амбуаз. В домах № 4 и 6 в 1756 году жила отравительница с двумя помощницами. Однажды утром всех троих обнаружили мертвыми: надышались ядовитым газом.

[A 1a, 8]

Эпоха грюндерства при Людовике XVIII. Драматическими надписями на модных магазинах искусство служит торговцу.

[A 1a, 9]

После пассажа Панорам, который был обустроен к 1800 году и светская репутация которого была прочной с самого начала, следует, например, галерея, открытая в 1826 году колбасниками Веро и Дода, она представлена на литографии Арну 1832 года. Только после 1822 года случилось открытие нового пассажа: в период 1822–1834 годов разворачивается строительство большинства этих столь причудливых переходов, самые замечательные из которых сосредоточены между улицей Круа-де-Пети-Шан на юге, улицей Гранж-Бательер на севере, Севастопольским бульваром на востоке и улицей Вантадур на западе. Marcel Poëte. Une vie de Cité. P. 373–374 ﻿[58].

[A 1a, 10]

Магазины в пассаже Панорам: ресторан «Верон», кабинет для чтения, музыкальный магазин, «Маркиз», виноторговцы, чулочник, галантерейщики, портные, башмачники, чулочники, книготорговцы, карикатуристы, театр Варьете. Пассаж Вивьен, наоборот, был деловым. Там не было ни одного роскошного магазина. → Дома мечты: пассаж в виде нефа с боковыми приделами →

[A 2, 1]

Его прозвали «гением якобинцев и промышленников», но Луи-Филиппу приписывают еще и такие слова: «Слава Богу – и моим магазинам». Пассажи как храмы торгового капитала.

[A 2, 2]

Самый новый парижский пассаж на Елисейских Полях, построенный американским ювелирным королем, больше не торгует. → Упадок →

[A 2, 3]

В Париже к концу старого режима открывались базары и лавки нового типа, где товары продавались по фиксированным ценам. При Реставрации и Луи-Филиппе появился ряд магазинов модных товаров: «Хромой дьявол», «Два китайских болванчика», «Юнга», «Пигмалион»; но эти торговые заведения были на порядок ниже в сравнении с современными магазинами. Эра больших магазинов начинается при Второй империи. Они стремительно развиваются после 1870 года вплоть до последнего времени». Emile Levasseur. Histoire du commerce da la France. P. 449 ﻿[59].

[A 2, 4]

Пассажи как прообраз универсальных магазинов? Какие из названных выше магазинов размещались в пассажах?

[A 2, 5]

Система специализации, между прочим, дает историко-материалистический ключ для понимания расцвета (если вообще не возникновения) жанровой живописи в сороковых годах прошлого века. По мере того как возрастало участие буржуазии в искусстве, оно дифференцировалось, правда, в соответствии со слишком узким пониманием искусства этой прослойкой, лишь в сфере предмета изображения, – так появились исторические сцены, анималистика, сцены с детьми, образы из жизни монахов, семьи, деревни, оформившись в качестве отдельных жанров. → Фотография →

[A 2, 6]

Следует проследить влияние торговли на Лотреамона и Рембо!

[A 2, 7]

«Другая характеристика, особенно со времен Директории (примерно до 1830 года), – легкость тканей. Даже в самые сильные морозы мехов и теплых вещей почти не увидишь. Рискуя собственной „шкурой“, женщины одеваются так, словно зимних холодов нет и в помине, словно природа внезапно преобразилась в вечный рай». John Grand-Carteret. Les élégances de la toilette. P. XXXIV ﻿[60].

[A 2, 8]

Но и театр в те времена снабжал своим лексиконом модные вещи. Шляпы а-ля Тарар, а-ля Феодора, а-ля Фигаро, а-ля верховная жрица Ифигения, а-ля Кальпренада, а-ля Виктуар. Та же самая глупость, что ищет правдоподобия в балете, выдает себя, называя газету – примерно в 1830 году – «Сильф» (Le Sylfe). → Мода →

[A 2, 9]

Александр Дюма на вечере у принцессы Матильды. Стихи посвящены Наполеону III:

В своей имперской роскоши
Равны племянник с дядей
Столицы (capitales) дядя брал
Племянник – капиталы (capitaux)

Последовало ледяное молчание.

Из источника: Mémoires du comte Horace de Viel Castel sur le règne de Napoléon III. P. 185 ﻿[61].

[A 2, 10]

«Кулиса ﻿[62] обеспечивала бесперебойный ритм биржевой жизни. Рабочий день не заканчивался, ночь не опускалась. Когда закрывалось кафе „Тортони“, толпа биржевиков перемещалась на соседние бульвары, поближе к пассажу Оперы, и там продолжали ставить на повышение или понижение». Julius Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 97 ﻿[63].

[A 2, 11]

Спекуляции акциями железной дороги при Луи-Филиппе.

[A 2, 12]

«Того же происхождения [т. е. из Дома Ротшильдов] и Мирес, поразительно красноречивый делец, которому было достаточно лишь открыть рот, чтобы убедить своих кредиторов, что убытки – это прибыль; его имя тем не менее было удалено из названия пассажа Мирес в связи со скандальным судебным процессом, после которого этот пассаж превратился в пассаж Принцев (вместе со знаменитым рестораном Петера)». Julius Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 98 ﻿[64].

[A 2a, 1]

Выкрик продавца биржевого бюллетеня: при повышении курса акций – «Биржевой рост», при понижении – «Колебания цен на бирже». Понятие «понижение» было запрещено полицией.

[A 2a, 2]

Пассаж Оперы по важности для теневой биржевой торговли можно сравнить с берлинским «Кранцлер Эк» ﻿[65]. Жаргон биржевиков «в дни, предшествовавшие началу Прусской войны [1866] ﻿[66]: трехпроцентная рента „Альфонсины“, земельный кредит <…> „толстяк Эрнест“, итальянская рента <…> „бедный Виктор“, кредит на движимое имущество, „малыш Жюль“». Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht, Leipzig. S. 100 ﻿[67].

[A 2a, 3]

Стоимость услуг биржевого маклера от 2 000 000 <sic> до 1 400 000 франков.

[A 2a, 4]

«Пассажи, большинство которых датируется эпохой Реставрации». Théodore Muret. L’histoire par le théâtre. P. 300 ﻿[68].

[A 2a, 5]

Кое-какие сведения о том, что происходило до, во время и после Скриба ﻿[69] и Ружмона ﻿[70]. Премьера 28 июня 1828 года. В первой части трилогии изображено общество при Старом порядке, во второй – власть якобинского террора, в третьей – общество эпохи Реставрации. Главный герой, генерал, в мирное время становится промышленником, а точнее крупным фабрикантом. «Мануфактура заменяет здесь для высших чинов поле, что возделывает Солдат-Трудяга. Хвалу индустрии пели как в водевилях Реставрации, так и в песнях, увенчанных лаврами воинов. Класс буржуа, на различных его уровнях, противопоставлялся благородному сословию: состояние, приобретенное трудом, противопоставлялось спасительному родовому гербу, башням старого замка. Это третье сословие, ставшее господствующей силой, тоже имело своих угодников». Muret. L’histoire par le théâtre. P. 306 ﻿[71].

[A 2a, 6]

Деревянные галереи, «которые были снесены в 1828–1828 годах, уступив место Орлеанским галереям, были образованы тремя линиями скромных лавочек и представляли собой два параллельных прохода, покрытых толем, досками и несколькими витражами, обеспечивавшими освещение. Посетители ходили прямо по утрамбованной земле, которая в сильные дожди превращалась в грязь. Так вот! Народ всё равно бежал в это место, которое никак не назовешь великолепным, к этим лавочкам, которые казались халупами в сравнении с теми, что были построены на их месте. Эти лавки специализировались на двух видах индустрии, каждый из которых обладал собственной притягательностью. Там было множество модисток, которые работали, сидя на высоких табуретах лицом к публике, стекол в лавках не было; весьма возбужденные девичьи личики были для иных посетителей главной приманкой. Потом деревянные галереи стали центром нового книжного магазина». Muret. L’histoire par le théâtre. P. 225–226 ﻿[72].

[A 2a, 7]

Юлиус Роденберг о маленьком читальном зале в пассаже Оперы: «Какой приятной встает в моей памяти эта полутемная комната, с ее высокими книжными шкафами, зелеными столами, рыжеволосым служащим (заядлым книголюбом, который всё время читал романы, вместо того чтобы предлагать их посетителям), немецкими газетами, которые согревали немцу душу всякое утро (за исключением „Кёльнской“, которая появлялась в среднем раз в десять дней). Но если и есть новости в Париже, то их следует получать здесь, здесь мы их и узнаём. Тихим шепотом из уст в уста (ведь рыжеволосый строго следит за тем, чтобы ни ему, ни посетителям это не мешало), не громче скрипа пера по бумаге, курсируют они от стола к boîte aux lettres ﻿[73]. У любезной сотрудницы для всех припасена приветливая улыбка, а для корреспондентов – бумага и конверты: первая почта подготовлена – Кёльн и Аугсбург получат новости; а теперь – в двенадцать! – пора в таверну». Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht, Leipzig. S. 6–7 ﻿[74].

[A 2a, 8]

«Каирский пассаж отчетливо напоминает, в уменьшенном виде, Лососевый пассаж, который был раньше на улице Монмартр, на месте сегодняшней улицы Бошомон». Paul Léautaud. Vieux Paris. P. 503 ﻿[75].

[A 3, 1]

На старинных лавках, занятых торговым промыслом, что встречается только здесь, возвышаются небольшие старомодные антресоли с окнами, на наличниках которых видны номера, соответствующие каждой лавке. Время от времени увидишь дверь, выходящую в коридор, в конце которого находится небольшая лестница, ведущая на антресоли. У дверной ручки одной из них такая вывеска, написанная от руки:

[A 3, 2]

Другая вывеска там же (цит. по: Leautaud. Vieux Paris. P. 502–503 ﻿[76]):

[A 3, 3]

Старое название универсальных магазинов: склады дешевых товаров. Siegfried Giedion. Bauen in Frankreich. S. 31 ﻿[77].

[A 3, 4]

Постепенное превращение магазинов, теснящихся в пассажах, в универсальные магазины. Принцип универсального магазина: «Этажи образуют единое пространство. Его можно, так сказать, окинуть одним взглядом». Ibid. S. 34 ﻿[78].

[A 3, 5]

Гидион показывает (Bauen in Frankreich. P. 35), как принцип «Привлекать и сдерживать толпу, соблазняя ее» (Science et l’industrie. 1925. № 143. P. 6) вел к извращению архитектурных форм во время строительства магазина «Весна» (1881–1889). Функция торгового капитала!

[A 3, 6]

«Даже женщины, которым вход на Биржу строго воспрещен, собираются возле дверей, чтобы собрать информацию о котировках и через решетку отдать распоряжения маклерам». Étienne Clouzot, Marcel Poëte, Gabriel Henriot. La transformation de Paris sous le Second Empire (каталог «Выставки библиотеки и исторических трудов города Парижа») ﻿[79].

[A 3, 7]

«Фирменного товара нет», – написал знаменитый старьевщик Фремен, l’homme à la tête grise ﻿[80], на вывеске своего магазина с тряпьем на площади Аббатис. Здесь из ветхого хлама еще раз высовывается старая физиономия торговли, которую в первые десятилетия прошлого столетия уже начала оттеснять вездесущая spécialité. «Философу» посвятил владелец этот «Великий промысел домов под снос»: каков излом и обвал стоицизма! «Внимание, не смотрите на лист вверх ногами!» – можно было прочитать на его объявлениях. «Ничего не покупайте при лунном свете!»

[A 3, 8]

В пассажах уже в открытую курили, когда это еще не было принято на улицах. «Я должен здесь добавить пару слов о жизни в пассажах: это было излюбленное место праздношатающихся и курильщиков, арена всевозможных ремесел и мелких услуг. В каждом пассаже имеется как минимум салон чистки одежды. В зальчике, который обставлен настолько элегантно, насколько позволяет его предназначение, на высоких помостах сидят господа и неторопливо читают журнал, в то время как работник вовсю старается отчистить грязь с их одежды и обуви». Ferdinand von Gall. Paris und seine Salons. S. 22–23 ﻿[81].

[A 3, 9]

Первый зимний сад – застекленное пространство с цветочным партером, шпалерами и фонтанами, некоторые из них проведены под землей, на месте, где в 1864 году в парке Пале-Рояль был (и всё еще есть?) бассейн. Заложен в 1788 году.

[A 3, 10]

«Первые модные магазины появляются в конце Реставрации: „Сицилийская вечерня“, „Затворник“, „Неубереженная красотка“, „Солдат-Трудяга“, „Два китайских болванчика“, „Ле Пети-Сен-Тома“, „Ле Гань-Денье“». Lucien Dubech, Pierre D’Espezel. Histoire de Paris. P. 360 ﻿[82].

[A 3, 11]

«В 1820 году открыли пассаж Виоле и два Павильона. Эти пассажи были одним из новшеств того времени. Это были крытые галереи, возведенные по частной инициативе, где обустроили множество лавок, процветавших благодаря моде. Самую большую известность приобрел пассаж Панорам, успех которого пришелся на 1823–1831 годы. По воскресеньям, говорил Мюссе, вся толпа либо в Панорамах, либо на бульварах. Частная инициатива, отчасти по случайности, привела к развитию жилой застройки, известной как cités, – небольших улочек или тупиков, обустроенных в складчину профсоюзом домовладельцев». Ibid. Histoire de Paris. P. 335–336 ﻿[83].

[A 3а, 1]

«В 1824 году открытие пассажей Дофин, Вуазен, Шуазель и Сите Бержер. В 1827 году <…> пассажи Кольбер, Крюссоль и Индустри. В 1828 году открыли пассажи Бради и Гравилье и начали строительство Орлеанского пассажа в Пале-Рояль на месте сгоревших в том же году деревянных галерей». Dubech, D’Espezel. Histoire de Paris. P. 337–338 ﻿[84].

[A 3а, 2]

«Прародитель больших универсальных магазинов – „Город Париж“ – появляется в доме № 174 по улице Монмартр». Dubech, D’Espezel. Histoire de Paris. P. 389 ﻿[85].

[A 3а, 3]

«Проливные дожди изрядно вымотали меня, один из них я переждал в пассаже. Здесь очень много этих полностью крытых стеклом галерей, которые местами разветвляются и тянутся через множество домов, предлагая таким образом весьма удобные маршруты. Построены они местами с большим изяществом и в плохую погоду или по вечерам, освещенные как днем, весьма популярны для прогулок вдоль рядов сверкающих магазинов». Eduard Devrient. Briefe aus Paris. P. 34 ﻿[86].

[A 3a, 4]

«Улица-галерея… один из наиболее важных элементов Фаланстера (Дворца гармонии) и… не дает представления обо всей цивилизации… Зимой она отапливается, летом проветривается… Внутренние улицы-галереи, представляющие собой развернутый перистиль, тянутся вдоль второго этажа… Те, кто видел галереи Лувра, может рассматривать их в качестве модели улиц-галерей Дворца гармонии (Фаланстера)». Charles Fourier. Théorie de L’unité universelle (1822). P. 462 и Le nouveau monde industriel et sociétaire (1829). P. 69, 125, 272. Цит. по: Dictionnaire de sociologie phalanstérienne: guide des œuvres complètes de Charles Fourier. P. 386 ﻿[87]. См. также: «Галерея. Крытые и отапливаемые галереи соединяют различные корпуса мест проживания Фаланстера». Fourier. Théorie mixte, ou spéculative, et synthese routinière de l’association ﻿[88]. Цит. по: Dictionnaire de sociologie phalanstérienne. Р. 197–198.

[A 3а, 5]

Каирский пассаж разместился по соседству с бывшими Дворами чудес ﻿[89]. Возведен в 1799 году на прежней территории сада Аббатства Христовых невест.

[A 3а, 6]

Торговля и движение – два элемента улицы. Теперь в пассажах второй ее элемент вымер; движение в них почти остановилось. Пассаж – всего лишь похотливая торговая улица, призванная будить желания. Поскольку на этой улице соки застаиваются, товар бурно разрастается по ее краям и вступает в фантасмагорические соединения, как ткани в язвах. – Фланёр саботирует движение. Он даже не покупатель. Он – товар.

[A 3а, 7]

Впервые в истории, с созданием универсальных магазинов, потребители начинают чувствовать себя массой. (Раньше их учил этому разве что дефицит.) Тем самым чрезвычайно усиливается цирковой и зрелищный элемент торговли.

[A 4, 1]

С производством массовых товаров появляется понятие фирменного товара. Нужно изучить его отношение к оригинальности.

[A 4, 2]

«Соглашусь, что торговля в Пале-Рояль пережила критическую эпоху; но полагаю, что кризис объясняется не отсутствием проституток, а возникновением новых пассажей, а также расширением и преображением старых: назову пассажи Оперы, Гран-Серф, Шуазель и Панорам». F.-F.-A. Beraud. Les filles publiques de Paris et la police qui les régit ﻿[90].

[A 4, 3]

«Не знаю, действительно ли пострадала торговля в Пале-Рояль от отсутствия проституток, но общественная мораль от этого премного выиграла… К тому же мне кажется, что добропорядочные дамы охотнее ходят за покупками в расположенные в галереях магазины… что, должно быть, составляет выгодную компенсацию торговцам; ибо, когда Пале-Рояль был заполнен сборищем почти голых проституток, взгляды посетителей устремлялись, скорее, на них, и отнюдь не те, кого это зрелище прельщало, способствовали преуспеянию местной торговли; некоторые разорялись, предаваясь дебошу, другие, уступая разгулу сладострастия, забывали о покупке вещей даже первой необходимости. Полагаю, могу утверждать, что в наши времена чрезмерной терпимости множество лавок Пале-Рояль были прикрыты, в других почти не было покупателей: торговля, стало быть, отнюдь не процветала, точнее говоря, в это время ее застой был обусловлен больше свободной циркуляцией проституток, чем их нехваткой, – в силу же последней в галереях и саду этого дворца стало больше посетителей, благоприятствовавших скорее коммерсантам, чем проституткам и развратникам». Beraud. Les filles publiques de Paris. P. 207–209 ﻿[91].

[A 4, 4]

Кафе забиты
Гурманами и курильщиками
Театры переполнены
Зрителями веселыми
Пассажи кишат
Ротозеями и аматёрами
И мошенники вертятся
Среди фланёров

Ennery et Lemoine. Paris la nuit. Цит. по: Henri Gourdon de Genouillac. Les refrains de la rue de 1830 à 1870. P. 46–47 ﻿[92]. – Сравнить с «Вечерними сумерками» Бодлера.

«А те, которые не могут заплатить и за такой ночлег? Те спят где придется – в пассажах, под арками или в каком-нибудь углу, где полиция или домохозяева не нарушат их покоя». Friedrich Engels. Die Lage der arbeitenden Klasse in England (из главы Die großen Städte). S. 46 ﻿[93].

[A 4a, 2]

«Во всех магазинах прилавки будто затянуты в униформу: сделаны из дуба и декорированы безделицами разного размера из разных металлов, безжалостно прибитыми гвоздями прямо к доскам, словно чучела убитой дичи на дверях – безоговорочная гарантия скрупулезной лояльности торговца». Félix Nadar. Quand j’étais photographe (из главы 1830 et environs). P. 294 ﻿[94].

[A 4a, 3]

Фурье об улицах-галереях: «Эта легкость повсеместного сообщения, защищенного от превратностей непогоды, эта возможность пойти в морозы на бал в ярких туфлях, не встречая на своем пути ни грязи, ни холода, представляют собой шарм столь оригинальный, что его одного будет достаточно, чтобы всякий человек, которому посчастливилось провести зимний день в фаланстере, сразу возненавидел наши города и замки. Если это сооружение будет отведено под рабочие места, связанные с развитием цивилизации, само по себе удобство сообщения, защищенного и оснащенного отоплением и вентиляцией, придаст ему огромное значение. Арендная плата за жилье <…> могла бы быть вдвое больше, чем в любом другом здании». Ernest Poisson. Fourier [Anthologie]. P. 144 ﻿[95].

[A 4a, 4]

«Улицы-галереи представляют собой способ внутреннего сообщения, который сам по себе вызовет неприязнь к дворцам и красивым городам <…> Король Франции является одним из первых монархов цивилизации; у него нет ни одного портика во дворце Тюильри. Королю, королеве, королевской семье, когда они садятся в карету или выходят из нее, случается промочить ноги, подобно какому-нибудь мелкому буржуа, который вызывает фиакр к своей лавке. Конечно, если хлынет дождь, всегда найдется лакей или придворный, который раскроет зонт над государем <…>; но это всё равно значит жить без портиков, без укрытия, в неустроенности <…> Перейдем к описанию улиц-галерей, которые представляют собой одну из самых очаровательных драгоценностей Дворца-Гармонии <…> В Фаланге нет наружных улиц или проходов, открытых превратностям непогоды; все кварталы главного здания доступны благодаря широкой галерее, которая царит на втором этаже и над всеми прочими группами построек; с краю этого прохода находятся коридоры, которые выходят на колоннады, или орнаментированные подземные переходы, обеспечивающие во всех частях и пристройках Дворца пути сообщения, отличающиеся защищенностью и элегантностью, оснащенные к тому же в любое время года печным отоплением и вентиляторами <…> Улица-галерея, или сплошной перистиль, находится на втором этаже. Ее невозможно устроить на цокольном этаже, который следует оборудовать множеством аркад, предназначенных для проезда экипажей <…> Окна на улицах-галереях Фаланги не выходят на обе стороны; они прилегают к каждому из корпусов построек; все эти корпуса тянутся двойными рядами, один из которых выходит наружу, а другой – на улицу-галерею. Последняя должна быть высотой в три-четыре этажа, которые с одной стороны выходят прямо на нее <…> На цокольном этаже выстраиваются публичные залы и кухонные помещения, захватывающие по высоте антресоли. Там через равномерные промежутки оборудуются проемы, предназначенные для подъема съестного на второй этаж. Эти проемы будут очень полезны в праздничные дни для прохода участников процессий и воинских соединений, которые не могут уместиться в публичных залах, или серистерах, и будут обедать за двойными рядами столов на улице-галерее. Не следует размещать в цокольном этаже основные залы общественных собраний, что объясняется двумя причинами. Первая заключается в том, что внизу, на цокольном этаже, необходимо поселить патриархов, тогда как дети будут размещены на антресолях. Вторая состоит в необходимости оградить детей от непроизводственных отношений людей зрелых лет». Poisson. Fourier. P. 139–144 ﻿[96].

[A 5]

Да, черт возьми, кашемира тибетского вы знаете власть,
Врага беспощадного невинности гордой.
Едва явился он, как сразу прельстил
Супругу торговца и дочь буржуа,
Недотрогу строгую и кокетку холодную;
Для любовников кашемир явился знаком победы.
Ни одному правилу не справиться с его силой,
Позор воистину, ежели его не иметь:
Кашемир, что посрамит любую остроту,
Складками смягчит смехотворности черты;
Воочию увидишь, скажешь: талисман победоносный;
Он раскрывает всем умы и поедает всем сердца,
Это про кашемир: пришел и победил, выступил с триумфом,
Он победитель и властитель, монарх и господин;
Колчан свой уподобив бесполезному грузу,
Амур водрузил на себя венец кашемира.

Edouard [d’Anglemont]. Le Cachmire. P. 30 (одноактная комедия в стихах, премьера которой состоялась 16 декабря 1826 года в парижском театре «Рояль де л’Одеон») ﻿[97].

[A 5a, 1]

Дельво о Шодрюк-Дюкло ﻿[98]: «При Луи-Филиппе, который ничем не был ему обязан, он <…> вел себя так же, как при Карле X, который был ему кое-чем обязан <…> Его имя исчезло из памяти человеческой быстрее, чем истлели его останки». Alfred Delvau. Les lions du jour. P. 28–29 ﻿[99].

[A 5a, 2]

«Лишь после Египетской экспедиции во Франции стали использовать дорогую ткань кашемир, мода на которую была введена в Париже одной гречанкой. Г-н Терно <…> пришел к замечательной идее разводить во Франции коз из Индостана. Итак <…>, надо было обучать работников, продумывать специализацию, ведь предстояло добиться успеха в борьбе с товарами, слава которых упрочена веками! Наши фабриканты начинают ломать <…> предубеждение женщин против французских шалей <…> С блистательной гармонией и изяществом они воспроизводят цветы наших полей и садов, добиваясь того, чтобы дамы перестали горевать о нелепых индусских рисунках. Есть одна книга, в которой все эти предметы трактуются занимательно и элегантно. „История шали“, принадлежащая перу мсье Рея, несмотря на то что она предназначена фабрикантам, пленит внимание наших дам <…> Не приходится сомневаться, что это сочинение поспособствует наращиванию производства превосходных изделий самого автора, равно как поможет рассеять пристрастие французов к работам иностранцев. Мсье Рей, производитель шалей и платков из кашемира, шерсти и т. п. <…> предлагает множество изделий, цена которых колеблется между 170 и 500 франками. Среди прочих нововведений мы обязаны ему грациозными изображениями естественных цветов, призванных заменить причудливые восточные пальмы. Наши похвалы ничего не стоят в сравнении с тем расположением <…>, с теми предостойными знаками изысканности, коими этот литератор-мануфактурщик обязан своим талантам и длительным изысканиям: просто скажем об этом». Chenoue J.-Ch., H. D. Notice sur l’exposition des produits de l’industrie et des arts qui a lieu à Douai en 1827. P. 24–25 ﻿[100].

[A 6, 1]

После 1850 года: «Именно тогда открываются большие магазины: „Бон Марше“, „Лувр“, „Бель Жардиньер“. Товарооборот „Бон Марше“ составлял всего 45 000 франков в 1852 году, в 1869-м он достиг 21 миллиона». Gisela Freund. La photographie du point de vue sociologique (рукопись, p. 85–86 (автор цитирует Ernest Lavisse. Histoire de France ﻿[101])).

[A 6, 2]

«В конце XVIII века издатели умоляли об обширных площадях под застройку <…> Каирский пассаж и его окрестности <…> Но с ростом Парижа они рассеялись по всему городу. Увы! Пресыщенность издателей! Сегодняшние труженики этой отрасли, развращенные духом спекуляций, должны помнить, что <…> между улицей Сен-Дени и Двором чудес по-прежнему стоит длинная закопченная галерея, где покоятся в забвении их истинные пенаты». Edouard Foucaud. Paris inventeur ﻿[102].

[A 6, 3]

Описание Лососевого пассажа, который «через три каменных ступени выходил на улицу Монторгей. Это был узкий проход, украшенный пилястрами, поддерживающими стеклянный дугообразный свод; он был загажен мусором, который выбрасывали туда из соседних домов. Перед входом висела вывеска: лосось из жести указывал на главный товар этого места; пахло рыбой… и чесноком. Здесь было место встречи южан, прибывших в Париж. Через двери лавок можно было разглядеть темные углы, где порой солнечный лучик отражался на каком-нибудь предмете красного дерева, классической меблировке того времени; подальше находилось питейное заведение, насквозь пропитанное табачным дымом, магазин колониальных товаров, испускавший причудливый аромат трав, специй и экзотических фруктов; танцевальный зал, работавший по воскресеньям и вечерами в будние дни; наконец, кабинет для чтения господина Чеккерини, который предлагал посетителям газеты и книги». Jean Lucas-Dubreton. L’affaire Alibaud ou Louis-Philippe traqué (1836). P. 114–115 ﻿[103].

[A 6a, 1]

Лососевый пассаж был ареной баррикадных боев, в которых – по случаю беспорядков на похоронах генерала Ламарка 5 июня 1812 года – 200 рабочих выступили против войск.

[A 6a, 1]

«Мартен. Коммерция, видите ли, мсье, это король мира. Дежене. Я согласен с вами, мсье Мартен; но одного короля мало, нужны подданные. Так вот! Живопись, скульптура, музыка <…> Мартен. Да, немного не помешает <…> я тоже поддерживал искусства; в моем последнем заведении – Кафе-де-Франс – у меня было много картин, аллегорий <…> К тому же вечерами я допускал туда музыкантов <…>; наконец, если бы я пригласил вас к себе <…>, вы увидели бы мой перистиль, две большие статуи, изображающие полуодетые фигуры, у каждой на голове сияет лампа. Дежене. Лампа? Мартен. Ну да, я так понимаю скульптуру, должна же она для чего-то служить, а все эти статуи с поднятой рукой или вытянутой ногой – к чему они, если даже газ не проведен?» Théodore Berrière. Les Parisiens. P. 26 (пьеса была впервые поставлена в Театре водевиля 28 декабря 1854 года; действие пьесы разворачивается в 1839 году) ﻿[104].

[A 6 2a, 3]

Существовал пассаж Желания.

[A 6a, 4]

Шодрюк-Дюкло – статист Пале-Рояля. Он был роялистом, борцом против Вандеи и имел все основания жаловаться при Карле X на неблагодарность. Он протестовал, публично демонстрируя свои лохмотья и отросшую бороду.

[A 6a, 5]

К гравюре, изображающей фасад магазина в пассаже Веро-Дода: «Невозможно перехвалить это устройство, чистоту линий, блистательный и живописный эффект, которые производят эти два шара, что служат для газового освещения и помещены на капителях двух сдвоенных пилястров, между которыми находится красивое зеркало». Кабинет эстампов ﻿[105].

[A 7, 1]

В пассаже Бради, 32, находилась химчистка «Дом Доннье». Она <славилась> своими «просторными ателье» и «многочисленным персоналом». На современной гравюре изображено двухэтажное здание, увенчанное маленькими мансардами; девушек – в большом количестве – можно увидеть через стекло; под потолком висит белье.

[A 7, 2]

Гравюра в стиле ампир: танец с шалью на трех оттоманках. Кабинет эстампов.

[A 7, 3]

Чертеж и архитектурный план пассажа на улице Отвиль, 36, черный, синий и розовый, 1856 года, на гербовой бумаге. Находящийся тут отель изображен так же. Полужирным шрифтом: «Недвижимость внаем». Кабинет эстампов.

[A 7, 4]

Первые универсальные магазины, кажется, походили на восточные базары. На гравюрах видно, <как>, во всяком случае в 1880 году, было модно завешивать коврами балюстрады выходящих во внутренний двор этажей. Например, в магазине «Вилль де Сен-Дени». Кабинет эстампов.

[A 7, 5]

«Пассаж Оперы на улице Ле Пелетье, с двумя галереями: галерея Часов и галерея Барометра. Открытие Оперы на улице Ле Пелетье в 1821 году способствовало его популярности, и в 1825 году герцогиня дю Берри собственной персоной участвовала в торжественном открытии магазина „Европама“ в галерее Барометра… Гризетки эпохи Реставрации танцевали там в зале Идали, обустроенном в подвальном помещении. Позднее в пассаже открылось кафе под названием „Диван де л’Опера“. <…> В пассаже Оперы можно было увидеть также оружейную лавку Карона, нотный магазин Маргери, кондитера Ролле и, наконец, парфюмерию де л’Опера. Добавим сюда <…> Лемонье, волосяных дел мастера, производившего из волос чехольчики для носовых платков, ковчежцы или детали траурного туалета». Paul D’Ariste. La vie et le monde du boulevard (1830–1870). P. 14–16 ﻿[106].

[A 7, 6]

Пассаж Панорам был назван так в память о двух панорамах, которые находились с каждой стороны прохода и исчезли в 1831 году. Ibid. P. 14 ﻿[107].

[A 7, 7]

Красивое восхваление «чуда индийской шали» у Мишле в «Библии человечества» (Париж, 1864), в отрывке об индийском искусстве.

[A 7а, 1]

Что с Иегуды бен Галеви
Было бы довольно чести
Сохраняться просто в папке
Из красивого картона,

По-китайски элегантно
Разрисованной узором,
Вроде чудных бонбоньерок
Из пассажа «Панорама» ﻿[108].

Генрих Гейне. «Еврейские мелодии», «Иегуда бен Галеви» 4, III книга «Романсеро» (цитируется в письме Визенгрунда Адорно).

[A 7а, 2]

Вывески. За модой на ребусы последовала мода на литературные и военные аллюзии. «Извержение горы Монмартр поглощает Париж подобно тому, как извержение Везувия поглотило Помпеи, это можно понять спустя полтора тысячелетия по вывескам наших магазинов, хранящим историю наших воинских триумфов и историю нашей литературы». Victor Fournel. Ce qu’on voit dans les rues de Paris (из главы Enseignes et affiches («Вывески и афиши»)). P. 286 ﻿[109].

[A 7а, 3]

Шапталь в речи о защите наименований в промышленности: «Пусть не говорят, что потребитель сможет разобраться в уровне качества ткани; нет, господа, потребитель не сможет его оценить, он судит лишь по тому, что доступно его ощущениям: но разве зрение и осязание позволят ему определить с необходимой точностью уровень изысканности ткани, природу и добросовестность аппретуры?» Шапталь. Доклад о создании специальной комиссии, в задачи которой входит экспертиза законопроекта о подделках и нанесении наименования на производимую продукцию. [Chambre des Pairs de France Session de 1824.] P. 5 ﻿[110]. – Значение кредитов возрастает по мере того, как специализируется знание о товарах.

[A 7а, 4]

«Что мне еще сказать об этой кулисе ﻿[111], которая, не удовлетворившись двухчасовой нелегальной сессией на Бирже, устраивала еще недавно по два представления в день на открытом воздухе на Итальянском бульваре напротив пассажа Оперы, где сотен пять или шесть игроков, образуя сплоченную толпу, тащились, как на буксире, за четырьмя десятками биржевых зайцев, разговаривая вполголоса, будто заговорщики, в то время как сзади их подталкивали агенты полиции, будто это было стадо жирных и уставших баранов, которых ведут на бойню». M. J. Ducos (de Gondrin). Comment on se ruine à la Bourse. P. 19 ﻿[112].

[A 7а, 5]

Ласенер ﻿[113] совершил убийство рядом с домом 271 по улице Сен-Мартен в пассаже «Красная лошадь».

[A 7а, 6]

Вывеска: «Эпе-сье» ﻿[114].

[A 7а, 7]

Из обращения «К жителям домов, расположенных на улицах Борегар, Бурбон-Вильнеф, дю Кэр и Двора чудес <…>. Проект обустройства двух крытых пассажей, ведущих от Каирской площади к улице Борегар, упирающихся в улицу Сент-Барб и обеспечивающих сообщение улицы Бурбон-Вильнеф с улицей Отвиль <…> Господа! С давних пор мы озабочены будущим этого квартала, мы переживаем, что дома, находящиеся в такой близи от бульвара, не ценятся так, как они того заслуживают; это положение вещей изменится, если открыть пути сообщения, и поскольку здесь невозможно сделать улицы по причине большей неровности почвы, и поскольку единственно осуществимый проект – это тот, который мы имеем честь вам представить, мы надеемся, господа, что в качестве домовладельцев <…> вы удостоите нас вашим согласием и содействием. Каждый участник предприятия должен внести взнос в 5 франков за акцию в 250 франков, которую он будет иметь в созданной компании. Как только будет собрано 3000 франков, краткосрочная подписка будет закрыта, так как в настоящий момент данная сумма считается достаточной». Париж, 20 октября 1847. Напечатанное приглашение к подписке.

[A 8, 1]

«В пассаже Шуазель мсье Конт, королевский физик, в перерыве между двумя сеансами магии, которые он проводит самолично, устраивает представление своей знаменитой детской труппы, в которой играют удивительные артисты». Jean Louis Croze. Quelques spectacles de Paris pendant l’été de 1835 ﻿[115].

[A 8, 2]

«На этом повороте истории парижский коммерсант делает два открытия, которые переворачивают мир модных товаров: прилавки и мужской персонал. Прилавки, которые заставляют его переехать с цокольного этажа в мансарду и потратиться на три сотни локтей ткани, чтобы завесить фасад, который выглядит наподобие адмиральского фрегата; мужской персонал, сменяющий соблазнение мужчины женщиной, на которое сделали ставку лавочники старого режима, соблазнением женщины мужчиной, что психологически более действенно. Добавим фиксированные цены и узнаваемые марки товаров». H. Clouzot, R.-H. Valensi. Le Paris de la ‘Comédie humaine’: Balzac et ses fournisseurs (из главы «Магазин модных товаров»). P. 31–32 ﻿[116].

[A 8, 3]

Когда магазин модных товаров снял помещения, которые раньше занимал Этцель, издатель «Человеческой комедии», Бальзак написал: «Человеческая комедия уступила место комедии кашемира». Ibid. P. 37 ﻿[117].

[A 8, 4]

Пассаж Комерс-Сент-Андре: кабинет для чтения.

[A 8а, 1]

«Как только социалистическое правительство стало законным собственником всех парижских домов, оно передало их архитекторам с условием обустроить в городе улицы-галереи <…> Архитекторы как нельзя лучше справились с возложенной на них задачей. На втором этаже каждого дома они взяли все помещения, выходящие на улицу, и сломали все разделявшие их стены, после чего в общих домовых стенах были пробиты широкие проходы, по которым были проложены улицы-галереи, размеры которых по ширине и высоте были с обычную комнату, а по длине тянулись по всему кварталу. В новых кварталах, где этажи смежных домов находятся приблизительно на одной высоте, нижняя поверхность галерей оказывалась, как правило, на одном уровне <…> Но вот на старинных улицах <…> нужно было поднимать или опускать полы и зачастую приходилось обустраивать слишком крутой спуск или заменять его ступенями. Когда во всех домах отдельных кварталов были выстроены улицы-галереи, проходящие <…> по второму этажу, оставалось соединить эти разрозненные группы в сеть, охватывающую всё городское пространство. Что и было сделано, когда через каждую улицу перебросили крытые мосты. Подобные мосты, правда гораздо более протяженные, были выстроены на всех бульварах, площадях и даже на мостах, пересекающих Сену, так что пешеход мог пройти через весь город, не выходя на воздух <…> После того как парижане вошли во вкус новых галерей, они стали говорить, что ноги их не будет на старых улицах, которые пригодны лишь для бродячих собак». Tony Moilin. Paris en l’an 2000. P. 9–11 ﻿[118].

[A 8а, 2]

«Второй этаж занят улицами-галереями <…> Вдоль главных путей они образуют улицы-салоны <…> Прочие галереи, не столь просторные, украшены намного скромнее. Они предназначены для розничных торговцев, которые выставляют свои товары таким образом, чтобы прохожие шли не вдоль магазина, а прямо внутри него». Ibid. P. 15–16 (из главы «Типовые дома») ﻿[119].

[A 8а, 3]

Приказчики. «В Париже их не менее 20 000 <…> Бо́льшая часть имеет классическое образование <…>; среди них встречаются художники и архитекторы, порвавшие с мастерскими; они извлекают чудесную выгоду из своих познаний <…> используя эти две ветви искусства для обустройства прилавков, а также для надлежащих проектов модных товаров и разработки новых направлений моды». Pierre Larousse. Grand dictionnaire universel du XIX siècle. P. 150 (статья «Приказчики») ﻿[120].

[A 9, 1]

«Чем руководствовался автор „Этюдов о нравах“ ﻿[121], выводя в художественном произведении портреты знаменитостей своего времени? Прежде всего, ему это доставляло удовольствие, в этом не приходится сомневаться <…> Здесь находится объяснение этих описаний. Но следовало бы поискать другую причину для некоторых прямых цитат, и мы не видим более подходящей, чем ярко выраженный вкус к рекламе. Бальзак одним из первых среди писателей ощутил силу рекламного объявления, а главное – силу скрытой рекламы <…> Тогда этой силы не понимали даже в газетах. Лишь изредка, ближе к полуночи, когда работники завершали набор номера, появлялись рекламодатели, чтобы вставить под колонку несколько строчек о пасте Реньо или Бразильской микстуре ﻿[122]. Газетная реклама такого рода была еще неизвестна. Еще более неизвестным оставался столь изобретательный прием, как цитата в романе <…> Не ошибемся, что поставщики услуг, о которых говорил Бальзак, принадлежали к его кругу <…> Никто так не осознал безграничную власть рекламы, как автор „Истории величия и падения Цезаря Бирото“ <…> Если у вас возникают сомнения в отношении умысла, достаточно будет рассмотреть эпитеты, которыми он награждает своих промышленников или их продукцию. Совершенно бесстыдно он пишет: знаменитая Викторина – Утехи, прославленный парикмахер, Штауб – самый знаменитый портной этого времени, Гей – достославный обувщик с улицы Мишодьер (дается точный адрес), кухня Роше дю Канкаль <…>, первого среди рестораторов Парижа <…>, то есть всего мира. Clouzot, Valensi. Le Paris de la Comédie humaine: Balzac et ses fournisseurs. P. 177–179 ﻿[123].

[A 9, 2]

Пассаж Веро-Дода связывает улицу Круа-де-Пети-Шан с улицей Жан-Жака Руссо. Там в своем салоне Кабе ﻿[124] проводил в 1840 году собрания. О царящем на них настроении пишет Мартен Надо: «Мемуары де Леонара, бывшего мальчика-каменщика». «В руках у него были полотенце и бритва, которыми он только что воспользовался. Нам показалось, он был рад, увидев, что мы были достойно одеты, имели серьезный вид. „А, господа! (он не сказал „граждане“), если бы противники вас увидели, то вы сразу бы обезоружили их критику, ваши костюмы, ваш внешний вид свидетельствуют о том, что вы исключительно благовоспитанные люди“». Цит. по: Charles Benoist. L’homme de 1848: II. P. 641–642 ﻿[125]. Характерно для Кабе: он считал, что рабочие не должны утруждать себя письмом.

[A 9, 3]

Улицы-салоны. «Самые широкие и лучше всего расположенные из них [улиц-галерей] отличались подобранным со вкусом убранством и роскошной обстановкой. Стены и потолки <…> были облицованы редким мрамором, расписаны золотом, кругом висели зеркала и картины; на окнах были восхитительные шторы и занавеси, вышитые чудесными рисунками; стулья, кресла, канапе <…> были выставлены для удобного отдыха уставших посетителей; наконец, предметы высокохудожественной мебели, старинные сундуки <…>, витрины, где выставлены напоказ разные редкости, <…> вазы с натуральными цветами, аквариумы с живыми рыбками, вольеры, населенные редкими птицами, дополняли убранство этих улиц-галерей, которые <…> вечерами освещались позолоченными канделябрами и хрустальными люстрами. Правительство стремилось к тому, чтобы улицы, принадлежавшие народу Парижа, превосходили своим великолепием салоны самых могущественных монархов. С утра улицы-галереи переходят в ведение обслуживающего персонала, который их проветривает, тщательно выметает, чистит, протирает, выбивает мягкую мебель, поддерживая повсюду безупречную чистоту. После чего в зависимости от времени года закрывают или оставляют открытыми окна, зажигают огонь или опускают шторы <…> Часам к девяти-десяти работы по уборке завершаются и посетители, которых почти не было до этого момента, наплывают в огромном количестве. Вход в галереи строго воспрещен всякому, кто неопрятно одет или обременен тяжелой ношей; здесь также запрещено курить и сплевывать». Tony Moilin. Paris en l’an 2000. P. 26–29 (из главы «Вид улиц-галерей») ﻿[126].

[A 9а, 1]

Магазины модных товаров держались за счет свободы торговли, которую гарантировал и охранял Наполеон I. Из всех этих магазинов, что прогремели к 1817 году: «Неубереженная красотка», «Хромой дьявол», «Железная маска», «Два китайских болванчика», – ни один не выжил. Большая часть из тех, что пришли им на смену при Луи-Филиппе, сгинули позднее, например «Бель Фермьер» и «Шоссе д’Отан», или были закрыты по бедности: «На углу», «Бедный дьявол». George d’Avenel. Le mécanisme de la vie moderne: I. P. 334 ﻿[127].

[A 9а, 2]

Редакция журнала Филипона ﻿[128] Caricature находилась в пассаже Веро-Дода.

[A 9а, 3]

Каирский пассаж. Заложен после возвращения Наполеона из Египта. Содержит некоторые египетские мотивы в барельефах: сфинксоподобные головы над входом и др. «Пассажи унылы, мрачны, на каждом шагу пересекают друг друга, что режет глаз. Похоже, они отведены под литографии и картонажные магазины, тогда как на соседней улице находятся мастерские по производству соломенных шляп, прохожие здесь в редкость». Elie Berthet. Rue et passage du Caire. P. 362 (из сборника Paris chez soi) ﻿[129].

[A 10, 1]

«В 1798–1799 годах Египетская экспедиция придала моде на шали небывалое значение. Ряд генералов экспедиционного корпуса, воспользовавшись близостью Индии, посылали своим супругам и любовницам кашемировые шали <…> С этого момента заболевание, которое можно было назвать кашемировой горячкой, получило широкое распространение, в период Консульства оно продолжало распространяться, то же самое и во времена Империи, приобретя беспрецедентные масштабы при Реставрации, достигнув колоссальных размеров при Июльском режиме и, наконец, обратившись сфинксом после Февральской революции 1848 года». A. Durand. Châles-Cachemires indiens et français. P. 139 (из сборника Paris chez soi) ﻿[130]. Содержит интервью с господином Мартеном, владельцем магазина «Из Индии» на улице Ришелье, 39; тот сообщает, что шали, которые раньше стоили от 1500 до 2000 франков, подешевели до 800–1000 франков.

[A 10, 2]

Из Бразье, Габриэля и Дюмерсана: Les passages et les rues, ou La guerre déclarée ﻿[131] («Пассажи и улицы, или Война объявлена»), одноактный водевиль, премьера его состоялась в Париже в Театре варьете 7 марта 1827 года. – …Начало куплетов акционера Дюлинго:

Для пассажей у меня всегда
Пожелания благие:
Ведь я вложил сто тысяч франков
В пассаж Делорм.
(p. 5–6)

«Знайте, что все улицы Парижа хотят покрыть стеклом, вот будут славные теплицы; заживем там как дыни» (p. 19).

[A 10, 3]

Из Жирара, «О могилах, или О влиянии похоронных контор на нравы Парижа 1801 года»: «Новый Каирский пассаж рядом с улицей Сен-Дени <…> местами вымощен могильными плитами, с которых даже не потрудились удалить готические надписи и эмблемы». Автор хочет тем самым указать на отсутствие благочестия. Цит. по: Edouard Fournier. Chroniques et légendes des rues de Paris. P. 154 ﻿[132].

[A 10, 4]

Brazier, Gabriel, Dumersan. Les passages et les rues, ou La guerre déclarée — одноактный водевиль, премьера которого состоялась 7 марта 1827 года в Париже в Театре варьете. – Партия противников пассажей состоит из мсье Дюперрона, торговца зонтами, мадам Дюэльдер, жены владельца компании, сдающей внаем экипажи, мсье Муффетара, производителя шляп, мсье Бланманто, торговца и производителя носков, мадам Дюбак, рантье, – все они из разных кварталов. Делом пассажей занялся мсье Дюлинго, который вложил деньги в акции пассажей. Адвокатом мсье Дюлинго является мсье За, адвокатом его оппонентов – мсье Против. В предпоследней (14-й) сцене появляется мсье Против, возглавляющий шествие улиц. У каждой из них – знамя с соответствующим названием. Среди них – «У медведей», «Пастушка», «Круассан», «Говорящий колодец», «Горлопан» и т. д. Соответственно, в следующей сцене – шествие пассажей со своими знаменами: Лососевый пассаж, Якорный пассаж, пассаж Большого Оленя, пассаж у Нового моста, пассаж Панорам. В последней (16-й) сцене неожиданно выныривает из чрева Парижа Лютеция ﻿[133] в облике старухи. Перед ней произносит речь в защиту улиц мсье Против: «Сто восемьдесят пассажей открывают свои зияющие пасти, пожирая наши привычки, пропуская через себя бесконечную флотилию нашей праздной или деловитой толпы! И вы хотите, чтобы мы, улицы Парижа, смирились с попранием наших исконных прав! Нет, мы требуем сноса <…> ста восьмидесяти наших противников и пятнадцать с половиной миллионов франков в счет компенсации ущерба и упущенной выгоды» (p. 29). Речь мсье За в защиту пассажей облечена в форму куплетов:

Нас запрещают, хотя использовать нас удобно,
И разве не нашему развеселому виду
Весь Париж обязан модой
На базары славные Востока?
Что это за стены, что толпа созерцает?
Что за убранство, а главное – эти колонны?
Мы будто в Афинах, и это вкус
Воздвиг Торговле сей храм.
(p. 29–30)

Лютеция улаживает спор. «Дело ясное. Духи света, да услышите мой приговор. (В этот момент в галерее загорается газовое освещение.)» (p. 31). Водевиль завершается балетом пассажей и улиц.

[A 10а, 1]

«Не побоюсь написать, сколь чудовищным ни показалось бы написанное серьезным художественным критикам, что успех литографии был обеспечен приказчиком. Если бы по-прежнему делали оттиски с картин Рафаэля, «Брисеиды» Реньо ﻿[134], то литография умерла бы. Приказчик ее спас». Henri Bouchot. La lithographie Paris. P. 50–51 ﻿[135].

[A 11, 1]

В пассаже Вивьен.
Она говорит мне: «А я из Вены».
И добавляет:
«У дяди я живу,
Родного брата Папá!
Лечу ему фурункул,
Что за счастливая судьба».
В пассаже Бон-Нувель
Мне обещана была
Встреча с девахой одной;
Да зря я прождал ее
В пассаже Броди.
…
Вот какова они: аркады любви.

Нарцисс Лебо ﻿[136]. Цит. по: Leon-Paul Fargue. Cafés de Paris: II ﻿[137].

[A 11, 2]

«С первого, чисто литературного, взгляда не понять, при чем тут лавка древностей. С лавкой этой связаны только два персонажа, и то лишь на первых страницах. Но, вчувствовавшись поглубже, мы поймем, что это заглавие – как бы ключ ко всем романам Диккенса. Они начинаются с какого-нибудь великолепного уличного наблюдения. Лавки – наверное, самое поэтичное на улице – особенно часто давали толчок его фантазии. Всякая лавка была для него дверью в приключение. Удивительно, что среди его гигантских замыслов нет бесконечной книги „Улица“, где каждая глава посвящена другой лавке. Он мог бы написать прекрасную повесть „Булочная“, или „Аптека“, или „Москательная“». Gilbert Keith Chesterton. Dickens Traduit par Laurent et Martin-Dupon. P. 82–83 ﻿[138].

[A 11, 3]

«Очевидно, что можно задаться вопросом, в какой мере Фурье верил в свои фантазии. В черновиках ему случалось жаловаться на критиков, которые фигуральное воспринимают буквально, кое-где он говорил о своих „продуманных причудах“. Позволительно думать, что во всём этом была доля умышленного шарлатанства, старание дать ход своей системе мысли, используя средства коммерческой рекламы, которые как раз в это время стали входить в обращение». Felix Armand, Rene Maublanc. Fourier. P. 158 ﻿[139]. → Выставки →

[A 11а, 1]

Признание Прудона незадолго до смерти (в «Справедливости» ﻿[140], конфронтация с концепцией фаланстера Фурье): «Мне следовало приобщиться к культуре. Но как в этом признаться? Даже та малость, что я усвоил, вызывает во мне отвращение. Ненавижу многоэтажные дома, в которых, в противоположность социальной иерархии, малыши переселяются наверх, а старики устраиваются на полу». Цит. по: Armand Cuvillier. Marx et Proudhon. P. 211 ﻿[141].

[A 11а, 2]

Бланки: «Я первым стал носить, сказал он, кокарду-триколор, изготовленную в мастерской мадам Боден в Торговом пассаже». Gustave Geffroy. L’enfermé. P. 240 ﻿[142].

[A 11а, 3]

Еще Бодлер писал: «блистательная книга, будто платок или шаль из Индии». Charles Baudelaire. L’art romantique Paris. P. 26–27 (из главы «Пьер Дюпон») ﻿[143].

[A 11а, 4]

В коллекции Кроза ﻿[144] имеются прекрасные изображения пассажей Панорам 1808 года. Там же есть и рекламный проспект гуталиновой лавки с образом кота в сапогах.

[A 11а, 5]

Бодлер в письме матери от 25 декабря 1861 года о попытке заложить в ломбарде шаль: «Мне сказали, что ближе к Новому году все конторы завалены шалями и владельцы делают всё, чтобы публика перестала их приносить». Baudelaire. Lettres à sa mère. P. 198 ﻿[145].

[A 11а, 6]

«Наш век соединит власть силы изолированной, богатой оригинальной творческой способностью, с властью силы однообразной, которая сводит на нет различия, уравнивает результаты труда, превращает их в массовый товар и подчиняется единообразному мышлению, последнему слову социального развития». Honoré de Balzac. L’illustre Gaudissart. P. 1 (издание Calmann-Lévy) ﻿[146].

[A 11 a,7]

Оборот «Бон Марше» с 1852 по 1863 год вырос с 450 000 до 7 000 000 франков. Рост прибыли в процентном соотношении – значительно ниже. Большой оборот, низкая прибыль – таков был новый принцип, который вытекал из двух важных факторов: множества покупателей и обилия товаров на складах. 1852 год Бусико ассоциирует с Видо, владельцем магазина модных товаров «Бон Марше»: «Новизна была в том, чтобы продавать качественный товар по цене барахла. Другой смелой инновацией стала продажа товаров по фиксированным ценам, благодаря чему не нужно было торговаться и обмениваться любезностями, то есть завышать цену в зависимости от физиономии покупателя; возврат товара, позволявший клиенту, если ему будет угодно, аннулировать сделку; наконец, оплата труда работников почти исключительно в виде комиссионных с продаж: таковы были составные элементы новой организации». George d’Avenel. Le mécanisme de la vie moderne: Les grands magasins. P. 335–336 (статья в «Revue des deux mondes») ﻿[147].

[A 12, 1]

При составлении сметы универсальных магазинов играл роль выигрыш во времени, который они получали в сравнении с розничными торговцами, владельцами мелких лавок.

[A 12, 2]

Раздел Shawls, Cashemirs («Шали, кашемир») в главе Industrie-Ausstellung im Louvre («Промышленная выставка в Лувре») в собрании сочинений Людвига Бёрне ﻿[148].

[A 12, 3]

Физиономия пассажа появляется у Бодлера в одной из начальных фраз Le Joueur généreux («Великодушного игрока»): «Мне показалось необычным, что я мог проходить рядом с этим прославленным логовом, не замечая входа в него» ﻿[149].

[A 12, 4]

Специфика универсальных магазинов: покупатели чувствуют себя массой; они имеют дело напрямую с товарным складом; они окидывают взором все полки с товарами; они платят фиксированную цену; они могут «обменять» товар.

[A 12, 5]

«В тех частях города, где расположены театры, общественные променады <…> где потому и предпочитают жить иностранцы, нет ни одного дома, в котором не разместился бы магазин. Довольно минуты, пары шагов, чтобы задействовать силы притяжения; ведь спустя минуту, едва сделав шаг, прохожий уже оказывается перед следующей лавкой. Взгляд будто похищают силой, тебе просто необходимо поднять взор и замереть, пока эта сила не отпустит. Имя торговца и названия его товаров повторяются десять раз кряду, написанные вперемежку на дверях, на вывесках над окнами, внешняя сторона арки выглядит как прописи школьника, который без конца выводит одни и те же слова из правила. Вывешены не только образцы ситца, но выставлены целые рулоны перед дверьми и окнами. Иногда их крепят высоко, на третьем этаже, и они низвергаются со всевозможными извивами до самой мостовой. Сапожник разрисовал весь фасад своего дома разноцветной обувью, которая выстроилась по струнке, как в батальонном строю. Торговый знак слесаря – позолоченный ключ, шестью футами выше; огромные небесные врата – дальше уже некуда. На чулочном магазине нарисованы белые чулки высотой в четыре аршина, от которых с ужасом шарахаешься в темноте, приняв их за блуждающие привидения <…> Более благородным и изящным способом пленяют глаз и шаг картины, выставленные перед многими магазинами. Нередко эти картины – настоящие произведения искусства, и если бы их выставили в Лувре, знатоки пусть и без особого восхищения, но с удовольствием остановились бы возле них <…> На доме парикмахера [висит] картина, которая, хотя и плохо написана, привлекает забавной аллегорией. Наследник престола Авессалом, пронзенный вражеским копьем, запутался волосами в ветвях. И тут же наставительные стихи: „Воззритесь же на участь горькую Авессалома! / Он выжил бы, носи парик из нашего салона“. Другая картина, изображающая девушку-розу, которая принимает из рук рыцаря венок, украшает вход в магазин шляп». Раздел Schilderungen aus Paris (1822 und 1823) («Картины Парижа (1822 и 1823)») в главе 6 Die Laden («Магазины») в собрании сочинений Людвига Бёрне ﻿[150].

[A 12, a]

К бодлеровскому «религиозному упоению больших городов» ﻿[151]: универсальные магазины – храмы, курящие фимиам этому упоению.

[A 13]

B

[Мода]

М о д а. Ваша Светлость Смерть, Ваша Светлость Смерть!

Джакомо Леопарди. Разговор Моды со Смертью

Ничто не умирает, всё преобразуется.

Honoré de Balzac. Pensées, Sujets, Fragments

И скука – это трельяж, перед которым куртизанка заигрывает со смертью. → Скука →

[B 1, 1]

Сходство пассажей с крытыми манежами, в которых обучали велосипедной езде. В этих манежах женщина принимала самый соблазнительный облик: облик велосипедистки. Так она выглядит на плакатах того времени. Шере запечатлел этот тип женской красоты ﻿[152]. Костюм велосипедистки как ранняя и бессознательная праформа спортивной одежды соответствует сновидческим праформам, воплотившимся, чуть раньше или позже, в одежде для фабрики или автомобиля. Как первые фабричные здания придерживались традиционной формы жилища, а кузова первых автомобилей подражали каретам, так в одежде велосипедистки спортивный стиль еще борется за традиционный идеал элегантности, и результат этой борьбы – затаенный садистический оттенок, который делает сию элегантность такой неслыханно вызывающей для тогдашнего мужского мира. → Дома мечты →

[B 1, 2]

«В эти годы [1880-е] не только начинает бесчинствовать мода на Ренессанс, но и, с другой стороны, распространяется новое женское увлечение – спорт, прежде всего конный, и обе тенденции формируют моду в совершенно разных направлениях. Оригинальное, хотя не всегда приятное, впечатление производит то, как период с 1882-го по 1885-й стремится примирить два ощущения, разрывающих женскую душу пополам. Женщине пытаются помочь, кроя талию как можно более облегающей и простой, зато юбку – с явной оглядкой на рококо». 70 Jahre deutsche Mode ﻿[153].

[B 1, 3]

Здесь мода открывает диалектический перевалочный пункт между женщиной и товаром – между похотью и трупом. Ее давний беспардонный приказчик, Смерть, мерит век своей мерой, ради экономии даже создает манекен и собственноручно устраивает распродажу, по-французски называющуюся révolution. Ведь мода всегда была не чем иным, как пародией на раскрашенный труп, провокацией смерти посредством женщины и, между двумя резкими, заученными наизусть взрывами хохота, горестным шепотом наедине с тлением. Вот что такое мода. Поэтому она и меняется так быстро; только пощекочет смерть – и она уже другая, новая, пока смерть высматривает ее, чтобы нанести удар. За сотню лет она ничего смерти не задолжала. Наконец-то она готова признать свое поражение. Но та выносит, как трофеи на берег новой Леты, что катит поток асфальта через пассажи, экипировку проституток. → Революция → Любовь →

[B 1, 4]

Площади, площадь в Париже, большая арена,
Где модистка, Madame Lamort,
Беспокойные тропы земли, бесконечные ленты
Переплетает, заново изобретая
Банты, рюши, цветы и кокарды, плоды искусственной флоры… ﻿[154]

R. M. Rilke. Duineser Elegien. S. 23 ﻿[155].

[B 1, 5]

«Ничто не находится совершенно на своем месте, но мода определяет место всякой вещи». Alphonse Karr. L’esprit. P. 129 ﻿[156]. «Если бы женщина со вкусом, раздеваясь вечером, находила себя в действительности такой, какой она хотела выглядеть на протяжении всего дня, то назавтра, как мне хочется думать, она утонула бы, захлебнулась бы в своих слезах». Альфонс Карр ﻿[157], цит. по: Friedrich Theodor Vischer. Mode und Zynismus. S. 106–107 ﻿[158].

[B 1, 6]

У Карра – рационалистическая теория моды, обнаруживающая явное родство с рационалистической теорией происхождения религии. Поводом к появлению длинных юбок он считает стремление некоторых женщин скрыть свои некрасивые ноги. Или разоблачает в качестве причины возникновения париков и некоторых фасонов шляп желание украсить редкие волосы.

[B 1, 7]

Кто же еще сегодня знает, где в конце прошлого века женщины сбывали свой соблазнительнейший образ, интимнейшее обещание своего тела? В крытых асфальтированных манежах, где их обучали езде на велосипеде. Велосипедистка оспаривает господство шансоньетки с афиши и задает моде рискованнейшее направление.

[B 1, 8]

Самый жгучий интерес мода вызывает у философов благодаря своим неординарным предсказаниям. Известно ведь, что зачастую искусство на годы вперед предвосхищает, например в живописи, чувственно воспринимаемую действительность. Мы можем видеть улицы или залы, которые сияли разноцветными огнями задолго до того, как техника оснастила их подобным освещением с помощью световой рекламы и других ухищрений. В самом деле, чувствительность иных художников к образам будущего значительно глубже чувствительности гранд-дам. И тем не менее мода находится в гораздо более непрерывном, тесном контакте с грядущими вещами благодаря уникальному чутью женского коллектива к тому, что уготовано в будущем. Каждый сезон приносит в последних творениях какие-то флажные сигналы грядущих вещей. Тот, кто умеет их читать, предвидит не только течения в искусстве, но и новые своды законов, войны и революции. – Безусловно, в этом заключена величайшая притягательность моды, но также и трудность, сопряженная с извлечением пользы из нее.

[B 1а, 1]

«Переведя русские сказки, шведские семейные саги или английские плутовские романы, в том, что задает тон для масс, мы всё же снова и снова будем обращаться к Франции, и не потому, что она всегда будет истиной, а потому, что она всегда будет модой». Gutzkow. Briefe aus Paris ﻿[159]. Хотя нынче и задает тон новейшее, но только там, где оно возникает в форме самого древнего, былого, привычного. Этот спектакль, формирование новейшего в форме былого, порождает и собственный диалектический спектакль моды. Только так – как грандиозную постановку этой диалектики – можно понять диковинные книги Жана Гранвиля, которые произвели фурор в середине века: когда он представляет одну из новых сфер деятельности в виде цветового спектра и его новый рисунок изображает радугу, когда Млечный Путь изображается в виде ночной улицы, освещенной газовыми фонарями, а луна, «нарисовавшаяся собственной персоной», возлежит не на облаках, а на новомодных плюшевых подушках, – только тогда понимаешь, что именно в этом самом черством, лишенном фантазии столетии вся сновидческая энергия общества с удвоенной силой бросилась спасаться в непроницаемом, беззвучном, туманном царстве моды, в которое рассудок последовать за ней не мог. Мода – предшественница, нет, вечный прототип сюрреализма.

[B 1а, 2]

Две скабрезные литографии Шарля Вернье ﻿[160] изображают, по контрасту, «Ночь на велосипедах» – туда и обратно. Колесо давало неожиданную возможность показать приподнятый подол.

[B 1а, 3]

Составить окончательную картину моды можно, лишь рассмотрев, как каждое поколение представляет прошлое в качестве самого отталкивающего антиафродизиака. В этой оценке оно не так уж несправедливо, как кажется. Есть во всякой моде что-то от горькой сатиры на любовь, во всякой моде заложены самым безжалостным образом все извращения, всякая мода исполнена тайных нападок на любовь. Следует присмотреться к следующему наблюдению Джона Гран-Картрэ ﻿[161], каким бы поверхностным оно ни было: «Именно сцены любовной жизни действительно обнаруживают всю смехотворность некоторых веяний моды. Разве не являются гротескными те или иные мужчины и женщины в самих своих жестах, в самих своих позах, коим никак (не благоприятствуют?) ни экстравагантный сам по себе начес, ни цилиндр, ни обтягивающий талию редингот, ни шаль, ни огромные шляпы с цветами, ни крохотные матерчатые сапожки?» Отношение прошлых поколений к моде – вопрос куда более важный, чем принято считать. И это одна из важнейших задач исторического костюма, в театре прежде всего, которые он берет на себя. Посредством театра тема костюма глубоко вмешивается в жизнь искусства и поэзии, в которых мода одновременно сохраняется и преодолевается.

[B 1а, 4]

С подобной проблемой мы сталкиваемся перед лицом новых скоростей, привнесших в жизнь другой ритм. Последний тоже был поначалу испробован как бы не всерьез, играючи. Появились русские горки, и парижане предались новому удовольствию как одержимые. Около 1810 года хроникер сообщает, что одна дама потратила на них 75 франков за один вечер в парке Монсури, где в то время стояли эти гигантские качели. Новый ритм жизни часто заявляет о себе самым неожиданным образом. Так и с афишами. «Эти однодневные или одномоментные образы, омытые проливными дождями, исчерканные мальчишками, обожженные солнцем, иной раз, не успев даже подсохнуть, покрытые другими образами, символизируют с гораздо большей интенсивностью, нежели пресса, стремительную, скачкообразную, многообразную жизнь, которая несет нас во времени». Maurice Talmeyr. La cité du sang ﻿[162]. Ведь на заре истории афиши еще не существовало закона, регулирующего способ расклейки, защиту плакатов, равно как и от плакатов, и случалось, что, проснувшись утром, кто-то обнаруживал окна заклеенными. В моде эта необъяснимая потребность в сенсации удовлетворялась издавна. Но вскрыть суть предстоит теологическому исследованию, ибо здесь выражено глубинное, аффективное отношение людей к ходу истории. Возникает желание связать эту потребность в сенсации с одним из семи смертных грехов, и неудивительно, что хроникер обрушивает на нее апокалиптические пророчества и провозглашает времена, когда люди ослепнут от обилия электрического света и сойдут с ума от скорости передачи новостей. (Из Jacques Fabien. Paris en songe ﻿[163].)

[B 2, 1]

«4 октября 1856 года в театре „Жимназ“ дают пьесу под названием „Кричащие туалеты“. Это была эпоха кринолина, в моде были женщины с пышными формами. Актриса, игравшая главную роль, прекрасно поняла сатирический замысел автора и вышла на сцену в платье, невероятно раздутая юбка которого отличалась комическим, смехотворным размером. На следующий день после премьеры более двадцати великосветских дам приказали снять мерку с этого платья, и через неделю кринолин прибавил вдвое в объеме». Maxime du Camp. Paris ﻿[164].

[B 2, 2]

«Мода представляет собой вечно тщетный, часто смехотворный, порой опасный поиск высшей, идеальной красоты». Du Camp. Paris ﻿[165].

[B 2, 3]

Эпиграф из Бальзака очень подходит для развития образа адского времени. Почему, собственно, это время ничего не желает знать о смерти, почему мода высмеивает смерть; как ускорение движения, скорость, с которой сменяются газетные выпуски новостей, стремится устранить любой перерыв, внезапное окончание, и как смерть, перерезающая все прямые линии божественного хода времени, связана с ним? – Существовала ли мода в древнем мире? Или «засилье рамок» устранило ее?

[B 2, 4]

«…она была современна в отношении всего и вся». Jouhandeau. Prudence Hautechaume ﻿[166]. Быть современной в отношении всех и вся – это самое страстное и сокровенное желание женщины, которое удовлетворяет мода.

[B 2, 5]

Власть моды над Парижем – в одном символе. «Я купил карту Парижа, напечатанную на носовом платке». Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 82 ﻿[167].

[B 2a, 1]

К медицинской дискуссии о кринолине: считалось, что их, как и фижмы, можно оправдать «приятной, практичной прохладой, которой наслаждаются под ней конечности… врачи, однако, дают понять, что эта хваленая прохлада уже принесла с собой простуду, которая приводит к пагубно преждевременному концу положения ﻿[168], которое изначально кринолин должен был скрывать». F. T. Vischer. Kritische Gänge. S. 100 [Здравые размышления о нынешней моде] ﻿[169].

[B 2a, 2]

Безумием было то, что французская мода эпохи Революции и Первой империи имитировала в платьях современного кроя и пошива греческие пропорции. Ibid. S. 99.

[B 2a, 3]

Вязаный шейный платок – кашне «баядерка» – самой неприглядной раскраски, – который носят даже мужчины.

[B 2a, 4]

Ф. Т. Фишер о моде на широкие и ниспадающие ниже локтя рукава в мужском костюме: «Это уже не руки, а рудименты крыльев, пингвиньи обрубки, рыбьи плавники, и движение этих бесформенных придатков при ходьбе выглядит как нелепое, неотесанное размахивание руками, толкание, почесывание, гребля». F. T. Vischer. Kritische Gänge. S. 111.

[B 2a, 5]

Острая политическая критика моды с буржуазной позиции: «Когда автор этих здравых размышлений впервые увидел при посадке в поезд молодого человека в рубашке с наимоднейшим воротником, он подумал, что видит священника; ведь эта белая полоска проходит по шее на той же высоте, что и воротник у католических духовников, а длинный балахон тоже был черным. Когда же он узнал космополита по последней моде, он понял, что означает этот ошейник: о, нам всё едино, всё равно, даже конкордат! Почему нет? Разве мы должны мечтать о просвещении, как настоящие юноши? Разве иерархия не благороднее, чем пошлость заурядного освобождения духа, которое всегда ведет лишь к тому, что мешает благородному человеку вкушать удовольствия? – Более того, этот воротник, поскольку он обрезает шею прямой резкой линией, создает приятное впечатление свежеобезглавленного, что так соответствует характеру сноба». Далее следует резкая отповедь фиолетовому цвету. Ibid. S. 112.

[B 2a, 6]

О реакции 1850–1860-х годов: «Носить цветное считается смешным, в обтяжку – ребячливым; как было не стать одежде одновременно бесцветной, обвисшей и тесной?» Ibid. S. 117. Таким образом, он связывает кринолин также с окрепшим «империализмом, который раскинулся широко и вальяжно, как и его образ, и, будучи последним и самым мощным выражением сворачивания всех тенденций 1848 года, обрушил свою власть, как колокол, на всё хорошее и плохое, справедливое и несправедливое в революции». Ibid. S. 119.

[B 2a, 7]

«По сути, эти вещи одновременно свободны и несвободны. Это светотень, в которой принуждение и юмор пронизывают друг друга <…> Чем фантастичнее форма, тем явственнее вкупе со скованной волей проступает ясное и ироничное сознание. И это сознание гарантирует нам, что причуда не приживется; чем увереннее оно растет, тем ближе время, когда оно начинает воздействовать, становится поступком, сбрасывает путы». Ibid. S. 122–128.

[B 2a, 8]

Одно из наиболее важных мест, где освещаются эксцентричные, революционные и сюрреалистические возможности моды, но прежде всего устанавливается связь между сюрреализмом, Гранвилем etc., – глава «Мода» в «Убиенном поэте» Аполлинера. Apollinaires. Poète assassiné ﻿[170].

[B 2a, 9]

Как мода подражает всему: к светским туалетам выпускаются программы, как для новейшей симфонической музыки. В 1901 году Виктор Пруве ﻿[171] выставил в Париже вечернее платье под названием «Речные берега весной».

[B 2a, 10]

Печать тогдашней моды: намекать на тело, которому вообще незнакома абсолютная нагота.

[B 3, 1]

«Только к 1890 году шелк перестали считать самым благородным материалом для уличной одежды и отвели ему доселе незнакомую роль в качестве подкладки. Одежда 1870–1890 годов чрезвычайно дорога, и поэтому изменения в моде часто с крайней бережливостью ограничиваются изменениями, направленными на создание нового платья путем переделки старого». 70 Jahre deutsche Mode ﻿[172].

[B 3, 2]

«1873-й <…> когда огромные юбки, натягивавшиеся на подушки, что привязывались к ягодицам, с этими гардинами в складку, плиссированными рюшами, отделкой и лентами, кажется, выходили из мастерской не портного, а обойщика». J. W. Samson. Die Frauenmode der Gegenwart ﻿[173].

[B 3, 3]

Ни один вид увековечения не является столь шокирующим, сколь увековечение эфемерного и тех модных форм, которые сохраняют для нас восковые фигуры. И каждый, кто их видел, непременно влюбится, подобно Андре Бретону, в женскую фигуру в музее Гревен, поправляющую в углу ложи подвязку. Breton. Nadja. P. 199 ﻿[174].

[B 3, 4]

«Цветочная отделка из крупных белых лилий или кувшинок и длинных камышовых ветвей, которые так изящно смотрятся в каждом украшении для волос, невольно напоминает нежных, легко парящих сильфид и наяд – так же и жгучая брюнетка не могла украсить себя более обольстительно, чем ягодами, вплетенными в изящные ветви: вишней, смородиной, даже виноградом в сочетании с плющом и травами; или длинными фуксиями цвета огненно-красного бархата, чьи листья с красными прожилками, словно подернутые росой, образуют крону; к ее услугам и самый красивый кактус, speciosus, с продолговатыми белыми перьеобразными тычинками; вообще для украшения волос выбирают очень крупные цветы – мы видели одно такое из белой центифолии (unica), живописно переплетенной с крупными анютиными глазками и ветками плюща, вернее веточками, потому что действительно были видны шишковатые отростки, как будто вмешалась сама природа: длинные распускающиеся веточки и стебельки покачивались по бокам при малейшем прикосновении». Der Bazar. Dritter Jahrgang. 1857. S. 11 (Veronika von G. Die Mode) ﻿[175].

[B 3, 5]

Впечатление старомодности может возникнуть лишь там, где определенным образом затрагивается самое современное. Если в пассажах лежат истоки новейшей архитектуры, то их старомодное влияние на сегодняшних людей столь же значимо, сколь и сошедшее на нет влияние отца на сына.

[B 3, 6]

Я сформулировал, что «вечное – это скорее оборка на платье, чем идея». → Диалектический образ →

[B 3, 7]

В фетишизме пол разрушает преграду между органическим и неорганическим миром. Одежда и украшения заключают с ним союз. И в мертвом, и в живом он как у себя дома. Последнее даже показывает ему, как обустроиться в первом. Волосы – это граница, пролегающая между двумя царствами пола. И еще одно открывается ему в опьянении страсти: ландшафты тела. Они уже не одушевлены, но всё еще доступны зрению, которое, конечно, чем дальше, тем больше уступает осязанию или обонянию роль проводников через эти царства смерти. Во сне, однако, нередко вздымаются груди, которые, как и земля, полностью одеты лесом и скалами, а взоры погружают свою жизнь на дно водных зеркал, дремлющих в долинах. Эти ландшафты изборождены тропинками, которые ведут пол в мир неорганического. Сама мода есть лишь еще одно средство, которое заманивает его всё глубже в материальный мир.

[B 3, 8]

«В этом году, – начала Тристуз, – мода и причудлива, и привычна, она проста и преисполнена фантазии. Любая материя различных сфер природы может отныне войти в композицию женского костюма. Я видела очаровательное платье, сделанное из натуральных пробок. <…> Один знаменитый кутюрье замышляет запустить в производство английский дамский костюм из обложек старых книг с кожаными переплетами. <…> На шляпах модно носить рыбьи хребты. Часто можно видеть восхитительных молодых девушек, одетых в пелерины из Сантьяго-де-Компостелы; их наряд, как и подобает, усыпан морскими гребешками. В искусство одеваться неожиданно вошли фарфор, керамика и фаянс. <…> Перья теперь украшают не только шляпы, но и туфли, перчатки, а на будущий год их поместят и на зонтики. Туфельки делают из венецианского стекла, а шляпки – из хрусталя баккара. <…> Да, забыла вам сказать, что в прошлую среду я видела на бульварах одну фифу, нарядившуюся в маленькие зеркальца, прикрепленные и приклеенные к ткани. На солнце эффект был роскошный. Словно золотой слиток на прогулке. Потом начался дождь, и дама стала похожа на серебряный слиток. <…> Мода становится практичной, она ничего не отвергает и всё облагораживает. Она использует материалы так, как романтики использовали слова» ﻿[176]. Guillaume Apollinaire. Le poète assassiné. P. 75–77 ﻿[177].

[B 3 a, 1]

Карикатурист изобразил – примерно в 1867 году – каркас кринолина в виде клетки, в которой юная девушка держит кур и попугая. S. Louis Sonolet. La vie parisienne sous le Second Empire. P. 245 ﻿[178].

[B 3а, 2]

«Мода на торжественный и пышный кринолин стала распространяться <…> благодаря морским ваннам». Louis Sonolet. La vie parisienne sous le Second Empire. P. 247 ﻿[179].

[B 3a, 3]

«Мода состоит из крайностей. Поскольку от природы она стремится к крайностям, ей ничего не остается, кроме как, отказавшись от определенной формы, перейти к полной противоположности». 70 Jahre deutsche Mode. S. 51 ﻿[180]. Ее абсолютные крайности – фривольность и смерть.

[B 3а, 4]

«Мы видели в кринолине символ Второй империи во Франции, ее напыщенной лжи, ее ветреной и хвастливой наглости. Она пала <…>, но <…> незадолго до падения Империи парижский мир успел выставить напоказ еще одну сторону своего умонастроения в женской моде, и Республика не слишком годилась для того, чтобы подхватить и сохранить ее». F. T. Vischer. Mode und Zynismus ﻿[181]. Новую моду, на которую намекает Фишер, он описывает так: «Платье разрезается и растягивается на животе» (S. 6) ﻿[182]. Далее он называет женщин, носящих такой фасон, «обнаженными в одежде» (S. 8) ﻿[183].

[B 3а, 5]

Фриделль поясняет, говоря о женщинах, что «история их одежды являет удивительно мало вариаций, не более чем цикл нескольких гораздо быстрее меняющихся, но и гораздо чаще повторяющихся нюансов: длина шлейфа, высота прически, длина рукава, пышность юбки, обнажение груди и высота талии. Даже радикальные революции, такие как нынешние коротко стриженные, под мальчика, волосы, суть лишь „вечное возвращение того же самого“». Egon Friedell. Kulturgeschichte der Neuzeit. S. 88 ﻿[184]. Таким образом, по мнению автора, женская мода заметно отличается от более разнообразной и смелой мужской моды.

[B 4, 1]

«Из всех обещаний, данных в романе Кабе „Путешествие в Икарию“ ﻿[185], по крайней мере одно сбылось. Кабе вообще-то стремился доказать в романе, развивавшем его систему, что коммунистическое государство будущего не должно содержать никаких плодов фантазии и не должно претерпевать никаких изменений; поэтому всякую моду, особенно же модисток, капризных жриц моды, а также ювелиров и представителей всех прочих профессий, которые служат роскоши, он из Икарии изгнал и требовал, чтобы одежда, утварь и т. д. никогда не менялись». Sigmund Engländer. Geschichte der französischen Arbeiter-Associationen. S. 165–166 ﻿[186].

[B 4, 2]

В 1828 году состоялась премьера – «Немая из Портичи» ﻿[187]. Это струящаяся музыка, опера с драпировками, которые поднимаются над словами и опускаются. Она, безусловно, снискала успех в то время, когда драпировки начали свое триумфальное шествие (впервые войдя в моду в виде турецких шалей). Это восстание, главная задача которого – уберечь короля от себя самого, предстает увертюрой к восстанию 1830 года – революции, которая, видимо, была лишь драпировкой переворота в правящих кругах.

[B 4, 3]

Возможно, мода умирает – в России, например, – потому что больше не поспевает за временем – по крайней мере, в некоторых областях?

[B 4, 4]

Произведения Гранвиля – подлинные космогонии моды. Часть его œuvres можно озаглавить: «Борьба моды с природой». Сравнение Хогарта и Гранвиля. Гранвиль и Лотреамон. – О чем говорит гипертрофированность девиза у Гранвиля?

[B 4, 5]

«Мода <…> является свидетелем, но свидетелем истории только большинства, ибо у всех народов… бедные люди не имеют никакой моды, кроме истории, а их идеи, вкусы, сама жизнь почти не меняются. Разумеется, <…> публичная жизнь начинает проникать в небольшие семьи, но на это требуется время». Eugène Mouton. Le XIXe siècle vécu par deux Français ﻿[188]. P. 241.

[B 4, 6]

Следующее наблюдение позволяет понять, как мода маскирует вполне определенные цели правящего класса. «У власть имущих сильная неприязнь к большим переменам. Они хотели бы, чтобы всё оставалось как есть, и желательно тысячу лет. Лучше всего, чтобы луна остановилась и солнце не двигалось с места! Тогда никто не проголодался бы и к вечеру не потребовал ужин. Если же они выстрелили, противник не должен стрелять в ответ, их выстрел должен быть последним». Bertolt Brecht. Fünf Schwierigkeiten beim Schreiben der Wahrheit. S. 32 ﻿[189].

[B 4a, 1]

Мак-Орлан, который выявляет у Гранвиля аналогии с сюрреализмом, обращает внимание в этой связи на творчество Уолта Диснея, о котором он говорит: «У него нет ни капли омертвения. В этом он отходит от Гранвиля, который всё время заключал в себе присутствие смерти». Mac-Orlan. Grandville le précurseur. P. 24 ﻿[190].

[B 4a, 2]

«Два-три часа обычно длится демонстрация большой коллекции. В зависимости от темпа, к которому привыкли манекенщицы. В конце по традиции появляется невеста в вуали». Helen Grund. Vom Wesen der Mode. S. 19 ﻿[191]. В упомянутой здесь практике мода ссылается на обычай, но в то же время и дает понять, что она не останавливается перед ним.

[B 4a, 3]

Современная мода и ее значение. Кажется, весной 1935 года в женскую моду вошли металлические ажурные значки среднего размера, которые носились на джемпере или пальто и изображали инициал владелицы. Тут мода воспользовалась модой на значки, которые широко распространились среди мужчин после появления лиг. Однако, с другой стороны, таким образом проявляется растущее ограничение частной жизни. Имя незнакомки на лацкане выносится на всеобщее обозрение. Тот факт, что это облегчает «завязывание» знакомства с незнакомкой, имеет второстепенное значение.

[B 4a, 4]

«Модельеры <…> вращаются в обществе и получают общее впечатление от увиденного, они участвуют в художественной жизни, посещают премьеры и выставки, читают нашумевшие книги – иными словами, их вдохновение подпитывается <…> импульсами <…>, которые посылает неуемная современность. Но поскольку никакое настоящее не может быть полностью оторвано от прошлого, прошлое тоже дает ему [модельеру] стимул <…> Однако годится лишь то, что гармонирует с господствующим тоном моды. Шляпка, надвинутая на лоб, которой мы обязаны выставке Мане, недвусмысленно доказывает, что мы снова готовы к диалогу с концом прошлого века». Helen Grund. Vom Wesen der Mode. S. 13 ﻿[192].

[B 4a, 5]

О рекламной войне дома моды и пишущих о моде журналистов. «Задача журналиста упрощается тем, что наши желания совпадают» (т. е. желания дома моды и журналистов.) «Но она и усложняется, поскольку ни одна газета или журнал не считает новым то, что уже было опубликовано другими. Спасти его и нас от этой дилеммы могут только фотографы и художники, которые благодаря позированию и освещению могут извлечь из платья множество разных ракурсов. Самые влиятельные журналы <…> имеют в распоряжении оборудованные, со всеми техническими и художественными изысками, собственные фотоателье, возглавляемые высокоодаренными специализированными фотографами <…> Но всем им запрещено публиковать свои снимки до тех пор, пока клиентка не сделает свой выбор, что обычно происходит через 4–6 недель после первого показа. Причина этой меры? – Женщина, появляясь в обществе в этих новинках, тоже не хочет лишить себя ошеломляющего эффекта». Ibid. S. 21–22 ﻿[193].

[B 5, 1]

Согласно обзору шести первых выпусков, в журнале La dernière mode ﻿[194] редактируемом Стефаном Малларме (Париж, 1874), содержится «очаровательный спортивный очерк, итог разговора с замечательным натуралистом Туссенелем». Перепечатка этого обзора в журнале Minotaure (1935). P. 27 ﻿[195].

[B 5, 2]

Биологическая теория моды, в продолжение изображенной в «Малом Бреме» ﻿[196] на с. 771 эволюции зебры в лошадь, «длившейся миллионы лет»: «Первичное побуждение, присущее лошадям, пошло на создание первоклассного скакуна и бегуна <…>. Самые древние животные, сохранившиеся и сегодня, имеют ярко выраженный полосатый окрас. Поразительно, что полосы на шерсти зебры обнаруживают определенное соответствие с расположением ребер и позвонков. Кроме того, по своеобразно расположенным полосам на плече и бедре можно извне определить положение этих частей. Что означает эта полосатость? Она точно не действует как защитный окрас <…> Полосы сохранились несмотря на их „нецелесообразность“, следовательно, они должны иметь особое значение. Не имеем ли мы здесь дело с внешними раздражающими стимулами для внутренних первичных побуждений, которые особенно оживляются в брачный сезон? Что мы можем почерпнуть из этой теории для нашей темы? – Мне кажется, нечто принципиально важное. „Нецелесообразная“ мода берет на себя, с тех пор как человечество перешло от наготы к одежде, роль мудрой природы. <…> Собственно, предписывая своими преобразованиями непрерывную корректировку всех частей фигуры, мода заставляет женщину постоянно стремиться к красоте». Helen Grund. Vom Wesen der Mode. S. 7–8 ﻿[197].

[B 5, 3]

На Всемирной выставке 1900 года в Париже был сконструирован Дворец костюма, в котором восковые куклы на фоне задника демонстрировали костюмы народов мира и моду того времени.

[B 5a, 1]

«Мы наблюдаем вокруг <…> следствия смятения и рассеяния, порождаемые беспорядочным движением современного мира». «Искусства не сообразуются с поспешностью. Наши идеалы живут аж десять лет! Абсурдное суеверие, связанное с новизной, которое, нам на беду, заменило древнее и превосходное верование в суждение потомков, придает нашим усилиям как нельзя более иллюзорную цель и принуждает создавать как нельзя более бренные вещи, бренность как таковую – ощущение новизны <…> Однако всё то, что мы здесь видим, было уже опробовано, на протяжении веков пробуждало соблазн, восхищение, и вся эта слава говорит нам умиротворенно: „ВО МНЕ НЕТ НИЧЕГО НОВОГО“. Время может подпортить материю, которую я заимствовал; но пока она не уничтожена, я не могу быть в силу безразличия или презрения человеком достойным сего имени». Paul Valéry. Préambule. P. IV, VII ﻿[198].

[B 5a, 2]

«Триумф буржуазии изменяет женский костюм. Платье и прическа выигрывают в объеме <…>, плечи становятся шире благодаря рукавам с оборками, не за горами возвращение старых добрых панье и пышных юбок. Расфуфыренные таким образом, женщины обречены на оседлый образ жизни, на привязанность к семейному очагу, ибо в самой манере одеваться нет даже намека на движение или что-то такое, что могло бы ему благоприятствовать. Это было нечто противоположное установлению Второй Империи; семейные узы ослабевали; всё время растущая тяга к роскоши подрывала нравственность, в силу чего трудно было бы отличить, если смотреть только по платью, порядочную женщину от куртизанки. Женский туалет изменился с головы до пят. Панье были отброшены назад и обратились утяжеленным турнюром. В моде было всё, что мешало женщинам сидеть; из туалета исключалось всё, что могло бы помешать им свободно ходить. Они делали такие прически и надевали такие наряды, как будто хотели, чтобы их видели в профиль. Но ведь профиль – это силуэт личности <…>, что проходит мимо, убегает от нас. Туалет становится образом быстротечного движения, которое охватывает весь мир». Charles Blanc. Considérations sur le vêtement des femmes (1872). P. 12–13 ﻿[199].

[B 5a, 3]

«Чтобы понять суть современной моды, не нужно прибегать к мотивам индивидуального свойства, как то: <…> желание перемен, смысл красоты, франтовство, инстинкт подражания. Безусловно, все эти мотивы в разные времена <…> уже сыграли свою роль <…> при конструировании одежды. Но мода в нашем сегодняшнем смысле пронизана не индивидуальными мотивами, а мотивом социальным, и на его точном определении покоится понимание всей ее сущности. Это стремление отделить высшие классы общества от низших, или, вернее, от средних <…> Мода – это барьер, который постоянно возводится заново, потому что его постоянно сносят, с помощью него аристократический мир пытается оградить себя от среднего слоя общества; это погоня за сословным тщеславием, в которой постоянно повторяется одно и то же явление: стремление одной части общества получить пусть самое малое, но преимущество, которое отделит ее от преследователя, и стремление другой части, в свою очередь, восполнить его, немедленно переняв новую моду. Этим объясняются характерные особенности сегодняшней моды. В первую очередь, ее возникновение в высших и подражание ей в средних кругах. Мода движется сверху вниз, а не снизу вверх <…> Попытка среднего класса ввести свою моду никогда не удастся, хотя для высшего класса нет ничего более желанного, чем наличие у среднего собственной моды. ([Прим.] Но это не мешает аристократам искать новые образцы в выгребной яме парижского полусвета и вводить моду, на лбу у которой отчетливо видна печать ее непристойного происхождения, как это убедительно показал Фр. Фишер в своей <…> изрядно раскритикованной, но, на мой взгляд, заслуживающей самой высокой оценки статье о моде.) Далее, непрерывная переменчивость моды. Как только средний класс перенимает новую моду, она теряет ценность для высшего класса. Именно поэтому новизна является непременным условием моды. Жизнь моды обратно пропорциональна скорости ее распространения; ее скоротечность усугубилась в наше время в той же мере, в какой разрослись средства ее распространения через наши усовершенствованные средства коммуникации. Наконец, третья характерная черта нынешней моды может быть объяснена социальным мотивом, упомянутым выше: ее тиранией. Мода содержит внешний критерий „принадлежности человека к обществу“. Тот, кто не хочет обходиться без общества, должен участвовать в его жизни, даже если <…> он не приемлет очередной новый фасон <…> Так моде выносится приговор. Если бы классы, которые достаточно слабы и глупы, чтобы подражать ей, обрели чувство собственного достоинства и самоуважения <…>, то с модой было бы покончено и красота снова могла бы занять свое место, как это было у всех народов, которые <…> не чувствовали необходимости подчеркивать классовые различия с помощью одежды, а если и чувствовали, то были достаточно благоразумны, чтобы уважать их». Rudolph von Jhering. Der Zweck im Recht. S. 234–238 ﻿[200].

[B 6; B 6a, 1]

Об эпохе Наполеона III: «Зарабатывание денег становится предметом почти чувственного рвения, а любовь – денежным вопросом. Во времена французского романтизма эротическим идеалом была гризетка, которая отдается; теперь это лоретка, которая продает себя. <…> В моду вошел шаловливый оттенок мальчишества: дамы носят воротнички и галстуки, пальто, сюртуки, скроенные как фрак <…> курточки а-ля зуав, офицерские клинки, трости, монокли. Предпочтительны контрастные, кричащие цвета, в том числе и в прическе: весьма популярны огненно-рыжие волосы. <…> Модный тип – знатная дама, разыгрывающая из себя кокотку». Egon Friedell. Kulturgeschichte der Neuzeit. P. 203 ﻿[201]. «Плебейский характер» этой моды представляется автору «вторжением» нуворишей «из низов».

[B 6a, 2]

«Хлопковые ткани заменяют парчу, сатин, и вскоре благодаря <…> революционному духу платье низших классов становится более приличным, более благоприятным на вид». Edouard Foucaud. Paris – inventeur. Physiologie de l’industrie française. S. 64 ﻿[202] (относится к Великой революции).

[B 6a, 3]

Группа, которая при ближайшем рассмотрении состоит только из предметов одежды и нескольких кукольных голов. Надпись: «Куклы на стульях, манекены в накладных воротниках, накладных волосах, накладной бижутерии… вот мода от Лонгшан!» Кабинет эстампов.

[B 6a, 4]

«Если в 1828 году мы входим в магазин Делиля, то перед нами открывается море разнообразных тканей: японские, мавританские, меотидские, китайские, русские, восточные. Благодаря Революции 1830 года <…> скипетр моды переправился через Сену и улица де ла Шоссе-д’Антен заменила собой старое предместье». Paul D’Ariste. La vie et le monde du boulevard (1830–1870). P. 227 ﻿[203].

[B 6a, 5]

«Зажиточный буржуа, чтущий порядок, платит своим поставщикам по крайней мере ежегодно; но модник, так называемый светский лев, платит своему портному раз в десять лет, если вообще платит». Acht Tage in Paris. Juli, 1855. S. 125 ﻿[204].

[B 7, 1]

«Это я изобрел тики. Сейчас их заменил монокль. <…> Тик заключался в том, чтобы закрыть глаз, что сопровождается определенным движением губ и определением движением костюма <…> Фигура элегантного человека должна отличаться некоей судорожностью и вымученностью. Эти лицевые подергивания можно приписать либо естественному сатанизму, либо бушеванию страстей, либо, наконец, всему, что может прийти в голову». Paris-Viveur: Par les auteurs des mémoires de Bilboquet. P. 25–26 ﻿[205].

[B 7, 2]

«Одеваться в Лондоне было модно только среди мужчин; женская мода, даже среди иностранок, обязывала одеваться в Париже». Charles Seignobos. Histoire sincère de la nation française. P. 402 ﻿[206].

[B 7, 3]

Марселин, основатель «La Vie Parisienne», описал «четыре эпохи кринолина».

[B 7, 4]

Кринолин – «очевидный символ реакции империализма, который распростерся вширь и вглубь, обрушил свою власть, как колокол, на хорошее и плохое, справедливое и несправедливое в революции». Он казался сиюминутным капризом, а застрял до 2 декабря. Ф. Т. Фишер цитирует Эдуарда Фукса: Eduard Fuchs. Die Karikatur der europäischen Völker. S. 156 ﻿[207].

[B 7, 5]

В начале 1840-х годов центр модисток находится на улице Вивьен.

[B 7, 6]

Зиммель указывает на то, что «мода в настоящем всё больше связывается с объективным характером трудовой деятельности в сфере хозяйства. Не только где-нибудь возникает предмет, который затем становится модой, но предметы специально создаются для того, чтобы стать модой» ﻿[208]. Противоречие, которое выявляется в последнем предложении, можно в определенной мере отнести к антагонизму буржуазной и феодальной эпохи. Georg Simmel. Philosophische Kultur. (Die Mode.) S. 34 ﻿[209].

[B 7, 7]

Зиммель объясняет, почему женщины, как правило, особенно привержены к моде. Именно «слабость социального положения, которое женщины преимущественно занимали в истории, вела их к тесной связи с тем, что является „обычаем“, „что подобает“» ﻿[210]. Ibid. S. 47 ﻿[211].

[B 7, 8]

Следующий далее анализ моды, кстати, проливает свет на роль путешествий, которые стали модными у буржуа во второй половине века. «…Акцент раздражения всё больше сдвигается с его субстанциального центра к началу и концу. Это начинается с незначительных симптомов, например со всё более распространяющейся замены сигары папиросой, проявляется в жажде путешествий, которые делят год на множество коротких периодов с резкой акцентировкой прощаний и возвращений. <…> темп современной жизни свидетельствует не только о жажде быстрой смены качественных содержаний, но и о силе формальной привлекательности границы, начала и конца…» ﻿[212] Ibid. S. 41 ﻿[213].

[B 7a, 1]

Зиммель пишет, что мода «всегда носит классовый характер и мода высшего сословия всегда отличается от моды низшего, причем высшее сословие от нее сразу же отказывается, как только она начинает проникать в низшую сферу» ﻿[214]. Ibid. S. 32 ﻿[215].

[B 7a, 2]

«…быстрое изменение моды <…> приводит к тому, что мода не может быть связана с такими расходами <…> как раньше <…>. Здесь, следовательно, возникает своеобразный круг: чем быстрее меняется мода, тем дешевле должны становиться вещи; а чем дешевле они становятся, тем к более быстрому изменению моды они приглашают потребителей и принуждают производителей» ﻿[216]. Ibid. S. 58–59 ﻿[217].

[1B 7a, 3]

Фукс, комментируя объяснение моды у Йеринга: «Следует повториться, что интересы классового расслоения являются лишь одной из причин чрезвычайной переменчивости моды, но вторая – частая смена моды как следствие частнокапиталистического способа производства, который в интересах своей нормы прибыли должен постоянно увеличивать возможности сбыта, – в конечном итоге <…> не менее важна. Эту причину Йеринг совершенно не учел. Упустил он из виду и третью причину: эротически стимулирующие цели моды, которые лучше всего достигаются, когда эротическая соблазнительность модницы или модника поражает всякий раз по-новому. <…> Фр. Фишер, писавший о моде <…> за двадцать лет до Йеринга, еще не распознал тенденцию классового расслоения в формировании моды <…> с другой стороны, он осознал эротический аспект одежды». Eduard Fuchs. Illustrierte Sittengeschichte vom Mittelalter bis zur Gegenwart. Das bürgerliche Zeitalter. S. 53–54 ﻿[218].

[B 7a, 4]

Эдуард Фукс цитирует в «Иллюстрированной истории от Средневековья до современности» без указания страницы комментарий Фр. Фишера, который считает серый цвет мужской одежды символом «совершенно пресыщенного» мужского мира, его тусклости и вялости. («Буржуазная эпоха», дополнительный том: Das bürgerliche Zeitalter. Ergänzungsband. S. 56–57 ﻿[219].)

[B 8, 1]

«Недалекая и пагубная идея противопоставления углубленного познания способов производства <…>, умело реализуемой работы <…> импульсивному акту своеобычной чувствительности представляет собой одну из наиболее очевидных и одну из наиболее плачевных характеристик, запечатлевших легкомысленность и слабоволие романтической эпохи. Забота о том, чтобы произведение осталось во времени, постепенно сходила на нет и уступала место в умах людей желанию удивить: искусство было приговорено к такому режиму, который складывался из серии последовательных разрывов. На свет явился автоматизм произвола. Он стал императивом искусства, каковым ранее была традиция. Наконец, Мода, которая представляет собой высокочастотное изменение вкуса клиентуры, противопоставила свою характерную мобильность медленному формированию стилей, школ, великих имен. Но если сказать, что Мода берет на себя заботу о судьбах искусства, это значит признать, что здесь не обошлось без вмешательства коммерции». Paul Valéry. Pieces sur l’art. (Autour de Corot.) P. 187–188 ﻿[220].

[B 8, 2]

«Великая и заглавная революция была индийской. Потребовалось сочетание науки и искусства, чтобы непокорная, неблагодарная ткань – хлопок – могла претерпеть ежедневно столько замечательных трансформаций, а затем трансформировалась сама и стала доступной для бедняков. Прежде каждая женщина имела темно-синее или черное платье, которое она берегла и не стирала лет десять, чтобы сохранить подольше. Сегодня простой рабочий может предложить своей супруге замечательное цветастое платье по цене трудового дня. Весь этот женский люд, что радует нас на променадах многоцветной радугой, ходил прежде в трауре». J. Michelet. Le peuple. P. 80–81 ﻿[221].

[B 8, 3]

«Именно торговля одеждой, а не искусство, как прежде, создала прототип мужчины и женщины эпохи модерна <…>. Люди подражают манекенам, души создаются по образу и подобию тела». Henri Poiles. L’art du commerce ﻿[222]. Ср.: английская мужская мода и тики.

[B 8, 4]

«Можно подсчитать, что в Гармонии изменения моды и недостатки в пошиве платья будут приносить убытки примерно в 500 франков в год на человека, поскольку даже самый бедный из членов Гармонии имеет гардероб на все четыре времени года <…> В одежде и движимом имуществе вообще <…> Гармония стремится к бесконечному разнообразию, но при минимуме потребления <…> Благодаря высокому качеству товаров социальной индустрии каждый предмет мануфактурного производства… возводится в ранг предельного совершенства, в результате чего недвижимое имущество и одежда <…> переходят в разряд вечных» (Фурье). Цит. по: Armand et Maublanc. Fourier. P. 196, l98 ﻿[223].

[B 8a, 1]

«Эта тяга к модерну заходит так далеко, что Бодлер, равно как Бальзак, распространяют ее на самые никчемные детали моды и одежды. Оба примеряют эти детали на себя и преобразуют в моральные и философские вопросы, ибо они представляют непосредственную реальность, быть может, в самом остром, самом агрессивном, самом возбуждающем аспекте, но в то же время – в самом распространенном в жизни опыте». [Прим.] «Более того, у Бодлера эти задачи смыкаются с сущностной теорией Дендизма, которую он превращает в вопрос морали и самой модерности». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 692 ﻿[224].

[B 8a, 2]

«Великое событие! Элегантные дамы испытывают потребность увеличить объем зада. Быстро – тысячами – фабрики налаживают производство турнюров! <…> Но что такое простая безделица на достославных попах! Сущий пустячок <…> Долой накладные попы! Да здравствует кринолин! И вдруг весь цивилизованный мир превращается в мануфактуру передвигающихся колоколен. Почему прекрасный пол забыл о гарнитуре колокольчиков? <…> Мало занимать некое место, важно давать о себе знать шумом <…> Улица Бреда и предместье Сен-Жермен соревнуются в набожности, равно как в косметике и шиньонах. Почему не брать пример с Церкви! Вечерами орган и духовенство сбывают попеременно по стиху из псалмов. Элегантные дамы со своими колокольчиками могли бы на них равняться, слова и перезвон поддерживали бы поочередно искусство беседы». A. Blanqui. Critique sociale. (Le Luxe.) P. 83–84 ﻿[225]. – «Le luxe» – это полемика с индустрией роскоши.

[B 8a, 3]

Каждое поколение воспринимает моду недавнего прошлого как самый действенный антиафродизиак, который только можно себе представить. В этом суждении оно не так уж далеко от истины, как можно было бы предположить. Есть во всякой моде что-то от горькой сатиры на любовь, во всякой моде извращения выставляются напоказ в самом безжалостном виде. Всякая мода вступает в конфликт с органическим. Всякая – соединяет живое тело с неорганическим миром. Мода предъявляет права мертвеца на живого. Фетишизм, одержимый сексуальной привлекательностью неорганического, является ее жизненным нервом.

[B 9, 1]

Рождение и смерть – первое в силу природных причин, второе в силу социальных – значительно ограничивают моде свободу действий, как только становятся актуальными. На этот факт указывает двойное обстоятельство. Первое касается рождения и показывает естественное воссоздание жизни в царстве моды, «снятое» (aufgehoben) новизной. Второе касается смерти. Она предстает не менее «снятой» в моде, а именно посредством высвобождающейся сексуальной привлекательности неорганического.

[B 9, 2]

Популярная в поэзии барокко детализация женских прелестей, выделяющая каждую из них посредством сравнения, тайно связана с образом трупа. И это расчленение женской красоты на достойные похвалы элементы напоминает препарирование, а популярные сравнения частей тела с алебастром, снегом, драгоценными камнями или другими преимущественно неорганическими образованиями довершают образ. (Такое препарирование встречается и у Бодлера: «Прекрасный корабль» ﻿[226].)

[B 9, 3]

Липпс о темных тонах в мужской одежде: он считает, что «в нашем повсеместном неприятии ярких цветов, особенно в мужской одежде, наиболее явно выражена известная черта нашего характера. Сера теория, а зелено, и не только зелено, но и красно, желто, сине, златое древо жизни ﻿[227]. Таким образом, наше предпочтение различных оттенков серого, вплоть до черного, ясно показывает наши социальные и другие способы ценить превыше всего теорию развития интеллекта, желание прежде всего не наслаждаться красотой, а критиковать ее, отчего наша интеллектуальная жизнь становится всё более холодной и бесцветной». Theodor Lipps. Über die Symbolik unserer Kleidung. S. 352 ﻿[228].

[B 9, 4]

Мода – это лекарство, призванное компенсировать пагубные последствия забвения в коллективном масштабе. Чем эфемернее время, тем вернее оно подогнано под моду. Ср.: [K 2а 3] ﻿[229].

[B 9 a, 1]

Фосийон о фантасмагории моды: «Чаще всего <…> она образует гибридные соединения, навязывая человеку образ зверя <…>. Мода изобретает искусственное человечество, которое является не пассивным декором формальной среды, а самой этой средой. Это человечество, которое поочередно является геральдическим, театральным, феерическим, архитектуральным, <…> следует одному правилу <…> – поэтике орнамента, и то, что в ней называется линией, является, возможно, лишь изощренным компромиссом между определенным физиологическим каноном <…> и фантазией фигур». Henri Focillon. Vie des formes. P. 4 ﻿[230].

[B 9a, 2]

Вряд ли найдется другой предмет одежды, который позволяет выразить такое множество эротических нюансов и располагает такой свободой для их маскировки, как женская шляпа. Насколько строго значение мужского головного убора было привязано к нескольким жестким моделям в своей сфере – политической, настолько же необозримы оттенки эротического смысла женской шляпы. Наибольший интерес здесь представляют не только различные возможности символического обыгрывания половых органов. Куда более поразительно толкование одежды, которое можно извлечь из фасона шляпы. Хелен Грунд ﻿[231] высказала остроумное предположение, что капор, а равно и кринолин, на самом деле представляет собой инструкцию по эксплуатации, предназначенную для мужчины. Широкие края капора отогнуты – это говорит о том, что кринолин должен быть отогнут, чтобы облегчить мужчине сексуальный контакт с женщиной.

[B 10, 1]

Горизонтальная поза имела наибольшие преимущества для самок вида Homo sapiens, если вспомнить его древнейшие образцы. Это облегчало беременность, о чем можно судить по поясам и бандажам, которыми сегодня пользуются беременные женщины. Исходя из этого, можно, пожалуй, осмелиться задать вопрос: не появилось ли прямохождение у самцов раньше, чем у самок? Тогда самка была бы четвероногим спутником самца, так же как сегодня собака или кошка. Во всяком случае, от этой идеи всего лишь один шаг до следующей – что фронтальное положение двух партнеров в акте спаривания изначально было своего рода извращением, и, возможно, не в последнюю очередь именно благодаря этому извращению самку научили прямохождению. (Cр.: примечание в статье «Эдуард Фукс, коллекционер и историк» ﻿[232].)

[B 10, 2]

«Было бы <…> интересно исследовать, как впоследствии повлиял этот выбор прямохождения на структуру и функционирование всего тела. Мы не сомневаемся в том, что все детали органической структуры охвачены тесной связью, но в соответствии с современным состоянием нашей науки мы тем не менее утверждаем, что экстраординарные влияния, которые приписываются прямохождению, не являются полностью доказуемыми. Для структуры и функции внутренних органов невозможно доказать существенный обратный эффект, и предположения Гердера о том, что все силы будут действовать по-другому в вертикальном положении, что кровь будет по-другому стимулировать нервы, лишены какого-либо основания, если они действительно относятся к существенным и важным для образа жизни различиям». Hermann Lotze. Mikrokosmos. S. 90 ﻿[233].

[B l0a, l]

Одно место из рекламного проспекта косметики, характерное для моды Второй империи. Производитель рекомендует «косметическое средство <…>, при помощи которого дамы могут, если они этого желают, придать своему лицу цвет розовой тафты». Цит. по: Ludwig Börne. Gesammelte Schriften. S. 282 ﻿[234] (Промышленная выставка в Лувре).

[B 10a, 2]

С

[Античный Париж, катакомбы, дома на снос, закат Парижа]

Легок спуск через Аверн.

Вергилий ﻿[235]

Здесь даже автомобили имеют антикварный вид.

Гийом Аполлинер ﻿[236]

Как решетки – в качестве аллегорий – поселяются в аду. В пассаже Вивьен на портале – скульптуры, изображающие аллегории коммерции.

[C 1, 1]

В пассаже родился сюрреализм. И по протекции каких муз!

[C 1, 2]

Отцом сюрреализма был ДАДА, матерью – торговая галерея ﻿[237]. ДАДА уже был в возрасте, когда познакомился с ней. В конце 1919 года Арагон и Бретон, которым не нравились Монпарнас и Монмартр, перенесли свои встречи с друзьями в кафе в пассаже Оперы. Вторжение бульвара Османа положило этому конец ﻿[238]. Луи Арагон написал о пассаже 135 страниц, сумма цифр дает в итоге девять – число муз, одаривших младенца: сюрреализм. Их имена: Луна, графиня Гешвиц, Кейт Гринуэй, Морс, Клео де Мерод, Дульсинея, Либидо, Бэби Кадум и Фридерика Кемпнер. (Вместо графини Гешвиц: Типсе?) ﻿[239]

[C 1, 3]

Кассирша в роли Данаи.

[C 1, 4]

Павсаний написал свою «Топографию Греции» в 200 году н. э. ﻿[240], когда капища и многие памятники начали разрушаться.

[C 1, 5]

Есть не много вещей в истории человечества, столь же хорошо изученных, как история Парижа. Десятки тысяч томов посвящены изучению этого крошечного уголка земли. Настоящие путеводители по древностям Лютеции (Lutetia Parisorum ﻿[241]) появились еще в XVI веке. Каталог императорской библиотеки, вышедший из печати при Наполеоне III, содержит около ста страниц под рубрикой «Париж», и даже это собрание далеко не полное. Многим центральным улицам посвящена специальная литература, и мы располагаем тысячами описаний самых неприметных домов. Прекрасными словами назвал [этот город] Гофмансталь: «ландшафт, возведенный из громкоголосой жизни». И в том притяжении, которым он обладает для людей, проявляется своеобразная красота, свойственная большому ландшафту – вернее, вулканическому. Париж в социальном плане – отражение Везувия в плане географическом. Угрожающий, опасный массив, постоянно действующий эпицентр революции. Но как склоны Везувия благодаря покрывающим их слоям лавы стали райскими садами, так и в лаве революций расцветают здесь, как нигде, искусство, праздничная жизнь, мода. → Мода →

[C 1, 6]

Бальзак закрепил мифологический порядок своего мира конкретными топографическими контурами. Париж – почва его мифологии, Париж с его двумя-тремя крупными банкирами (Нусинген, дю Тилле), Париж с его великим врачом Горацием Бьяншоном, предпринимателем Цезарем Бирото, четырьмя-пятью великими кокотками, ростовщиком Гобсеком, с его адвокатами и военными. Однако прежде всего это всегда одни и те же улицы и закоулки, каморки и углы, из которых выходят на свет персонажи, населяющие эту среду. Что это значит, кроме того, что топография есть контур этого, как и любого другого, мифического традиционного пространства, что она, более того, может стать ключом к нему, как она стала у Павсания для Греции, подобно тому как история и местоположение парижских пассажей призваны стать ключом к преисподней, в которую погрузился Париж, для этого века?

[C 1, 7]

Перестраивать город топографически десятикратно и стократно из его пассажей и ворот, кладбищ и борделей, вокзалов и так же, как раньше он определялся своими соборами и рынками. И более тайные, более глубинные городские образы: убийства и восстания, кровавые развилки в сети улиц, месторождения любви и пожары. → Фланёр →

[C 1, 8]

Разве нельзя сделать увлекательный фильм по одной только карте Парижа? Из развертывания ее пестрых образов в хронологическом порядке? Из сжатия многовекового движения улиц, бульваров, пассажей, площадей в пространство получаса? Не этим ли занимается фланёр? → Фланёр →

[C 1, 9]

«В двух шагах от Пале-Рояль – между Двором фонтанов и улицей Нев-де-Бон-з’Анфан – небольшой темный извилистый пассаж, украшенный образами публичного писаря и фруктовщицы. Это может походить на логово Какуса или Трофония, но не имеет ничего общего с пассажем – при всей доброй воле и несмотря на газовые фонари». Delvau. Les dessous de Paris. P. 105–106 ﻿[242].

[C 1 a, 1]

В Древней Греции показывали места, которые вели в подземный мир. И наше бодрствующее существование тоже является страной, где в потаенных местах можно спуститься в подземный мир, полный неприметных ландшафтов, в которые проникают сновидения. Каждый день мы ходим мимо них, ничего не подозревая, но как только одолевает сон, мы на ощупь возвращаемся в них и теряемся там в темных коридорах. Лабиринты городских домов напоминают сознание при свете дня; пассажи (это галереи, ведущие в прошлое) днем незаметно впадают в улицы. Однако ночью под темной массой домов пугающе проступает их сгустившаяся тьма, и запоздалый прохожий спешит мимо, если только мы не уговорили его пройтись по узкой галерее.

Но есть и другая система галерей, которая тянется под землей через весь Париж: метро, где вечером загораются красным светом огни, указуя путь в Аид имен. Комба – Элизé – Георг V – Этьен Марсель – Сольферино – Инвалид – Вожирар сбросили позорные цепи улиц и площадей, став здесь, в сверкающей молниями, пронзительно свистящей темноте бесформенными богами клоаки, феями катакомб. Этот лабиринт таит в своих недрах не одного, а дюжину ослепленных яростью быков, в пасть которых бросается не одна фиванская девственница в год, а каждое утро – тысячи малокровных мидинеток ﻿[243] и невыспавшихся клерков. → Названия улиц → Здесь, внизу, ничего не осталось от столкновения, пересечения названий, которые формируют надземную языковую сеть города. Каждое прозябает в одиночку, ад – его удел, ликеры Amer Picon и Dubonnet – привратники.

[C 1a, 2]

«Разве настоящий расцвет каждого квартала происходит не до того, как его полностью застраивают? А потом его планета описывает кривую по мере приближения к местам торговли – двигаясь от больших к малым. Пока улица еще новая, она принадлежит маленьким людям и избавляется от них только тогда, когда ей улыбнется мода. Невзирая на цены, клиенты конкурируют друг с другом за небольшие дома и апартаменты, пока прекрасные дамы с блистательной элегантностью, украшающей не только салон, но и дом и даже улицу, устраивают здесь приемы и приглашаются на них. И как только красивая дама становится прохожей, она желает еще и магазинов, и часто улице дорого обходится слишком легкое потворство такому желанию. Потом дворы уменьшаются, некоторые и вовсе исчезают, люди живут в домах всё кучнее, и в конце концов наступает первый день Нового года, когда иметь на визитной карточке такой адрес – дурной тон. Ведь большинство квартиросъемщиков – торговцы, и пассажам уже нечего терять, давая время от времени приют одному из мелких ремесленников, чьи жалкие дощатые лачуги заняли место магазинов». Lefeuve. Les anciennes maisons de Paris sous Napoléon III. P. 482 ﻿[244]. → Мода →

[C 1a, 3]

Печальным свидетельством слабо развитого чувства собственного достоинства у большинства крупных европейских городов является то, что очень немногие из них, и уж точно ни один в Германии, не имеют такого удобного, скрупулезно разработанного и долговечного плана, каким располагает Париж. Это – превосходный «План Тарида» с его 22 картами всех парижских округов, парков Булони и Венсенна ﻿[245]. Каждый, кому когда-либо приходилось возиться в чужом городе на углу улицы в плохую погоду с одной из этих больших бумажных карт, которые раздуваются, как парус, от всякого порыва ветра, рвутся по краям и вскоре превращаются в ворох грязных пестрых листов, с которыми приходится мучиться, как с головоломкой, поймет, изучая «План Тарида», какой может быть карта города. Люди, чье воображение при погружении в нее не пробуждается, те, что предпочитают предаваться своим парижским воспоминаниям, обращаясь не к карте города, а к фотографиям или путевым заметкам, безнадежны.

[C 1a, 4]

Париж стоит над системой пещер, откуда доносятся звуки метро и железной дороги, где каждый омнибус, каждый грузовик пробуждает протяжное эхо. И эта обширная техническая система улиц и труб пересекается с древними сводами, известняковыми каменоломнями, гротами, катакомбами, которые разрастались на протяжении столетий начиная с раннего Средневековья. Даже сегодня за два франка можно купить билет и посетить этот ночной Париж, который намного дешевле и безопаснее, чем верхний мир. Средневековье смотрело на это иначе. Из источников известно, что время от времени умные люди вызывались показать своим согражданам там, внизу, дьявола во всем адском величии в обмен за высокую плату и обет молчания. Финансовая авантюра, которая была гораздо менее рискованной для тех, кого обманули, чем для самого мошенника. Разве церковь не должна была приравнять мнимое явление дьявола к богохульству? Этот подземный город также приносил ощутимую пользу тем, кто знал его вдоль и поперек. Ведь его улицы миновали таможенные барьеры, с помощью которой щедрые фермеры обеспечивали себе право на взимание пошлин с товаров. Перевозка контрабанды в XVI и XVIII веке осуществлялась в основном под землей. Мы также знаем, что во времена общественных волнений быстро распространялись зловещие слухи о катакомбах, не говоря уже о прорицателях и ведуньях, которые имели законное право туда спускаться. На следующий день после побега Людовика XVI революционное правительство распространило плакаты, предписывающие тщательнейшим образом обыскать эти подземные коридоры. А несколько лет спустя в массах вдруг распространился слух, что некоторые городские кварталы близки к обрушению.

[C 2, 1]

Можно реконструировать город и по его fontaines ﻿[246]: «Несколько улиц сохранили эти названия, хотя самый знаменитый из них – Ключ Любви, что находился неподалеку от торговых рядов, – иссяк, исчерпан, стерт с лица земли, не оставив после себя никаких следов. Другое дело со звучащим источником, название, которое было дано улице Говорящего Ключа, или с тем колодцем, который кожевник Адам-Эрмит выкопал в квартале Сен-Виктор; нам известны другие улицы со словом «колодец» (Puits) в названии – Пюи-Моконсей, Пюи-де-Фер, Пюи-де-Шапитр, Пюи-Сертен, Бон-Пюи, наконец, улица дю Пюи, которая сначала называлась улицей Бу-дю-Монд, а потом стала тупиком Сен-Клод-Монмартр. Платные колодцы, колодцы с подъемными устройствами, водоносы превратятся скоро в общедоступные источники воды, и наши дети, для которых вода будет свободно доставляться на верхние этажи самых высоких парижских домов, будут удивляться, что мы так долго сохраняли эти примитивные средства удовлетворения одной из самых властных потребностей человека». Maxime du Camp. Paris. Ses organes, ses fonctions et sa vie. 1875. V. P. 263 ﻿[247].

[C 2, 2]

Иная топография, задуманная не архитектурно, а антропоцентрически, показала бы нам разом самый тихий квартал, отдаленный 14-й округ, в его истинном свете. По крайней мере, так его видел писатель Жюль Жанен ﻿[248] сто лет назад. Тот, кто в нем родился, мог вести самую насыщенную, самую отчаянную жизнь, ни разу его не покидая. Ибо в нем одно за другим теснятся все здания, уготованные для социальных бедствий, пролетарской нужды: родильный дом, больница для подкидышей, лазарет, знаменитая Санте – огромная парижская тюрьма и эшафот. По ночам на укромных узких скамейках – не на комфортных скамейках в скверах – можно увидеть мужчин, растянувшихся для сна, словно в зале ожидания на полустанке в этом ужасном путешествии.

[C 2, 3]

Существуют архитектурные эмблемы торговли: ступеньки ведут к аптеке, магазин сигар захватил угол улицы. Торговля умеет использовать порог: перед пассажем, катком, купальней, железнодорожной платформой стоит, этакой берегиней порога, курица, автоматически откладывающая оловянные яйца со сластями внутри, рядом с ней – автоматическая гадалка, перфоратор, с помощью которого наше имя штампуется на оловянной ленточке, которую судьба повязывает нам на шею.

[C 2, 4]

В старом Париже казни (например, через повешение) совершались публично, на улице.

[C 2, 5]

Роденберг говорит о «стигийском существовании» некоторых ничего не стоящих бумаг – например, акций фонда «Mirès», – которые продаются мелкими жуликами (petite pègre) на бирже в надежде на «будущее воскрешение в соответствии с ежедневными шансами». Julius Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 102–103 ﻿[249].

[C 2a, 1]

Консервативная тенденция парижской жизни: еще в 1867 году один предприниматель задумывал пустить по Парижу пятьсот паланкинов.

[C 2a, 2]

О мифологической топографии Парижа: какой характер придают ему ворота. Важна их двойственность: ворота пограничные и триумфальные. Загадка межевого камня внутри города, который когда-то обозначал место, где город заканчивается. – С другой стороны – триумфальная арка, ставшая сегодня островком безопасности. Из опыта порога развились ворота, преображающие тех, кто проходит под их сводом. Триумфальная арка обращает вернувшегося полководца в героя-триумфатора. (Является ли рельеф на внутренней стене арки нелепицей? классицистическим недоразумением?)

[C 2a, 3]

Галерея, ведущая к Матерям ﻿[250], сделана из дерева. Дерево, даже после глубоких преобразований, трансисторически проступает в образе большого города вновь и вновь, создает посреди современного уличного движения – в деревянных заборах, досках, уложенных поверх разрушенных подземных частей сооружений, – образ его сельской первозданности. → Железо →

[C 2a, 4]

«Это мрачно обступающий сон северных улиц большого города, не только Парижа, но, возможно, и Берлина, и лишь мимоходом знакомого мне Лондона, мрачно спускающиеся сумерки, без дождя, но промозглые. Улица сужается, дома справа и слева смыкаются, наконец, она превращается в пассаж с тусклыми стеклянными стенами справа и слева, стеклянный коридор: это отвратительные винные забегаловки с поджидающими официантками в черных и белых шелковых блузках? здесь пахнет пролитой кислятиной. Или это ярко раскрашенные коридоры борделя? Но стоит пройти дальше, и по обе стороны – маленькие, в цвет летней листвы, двери и деревенские ставни, жалюзи, и разве не сидят там почтенные старушки за пряжей, а за окнами, подле немного чопорных комнатных растений, словно в крестьянских садах, но всё же в прелестной комнате, – светлые девицы, и не раздается ли пение: „Одна прядет шелк…“?» Франц Хессель, рукопись. (Ср.: Стриндберг «Злоключения лоцмана».)

[C 2a, 5]

Перед входом – почтовый ящик: последняя возможность подать знак миру, который покидаешь.

[C 2a, 6]

Подземная пешеходная экскурсия по канализации. Популярный маршрут: Шатле – Мадлен.

[C 2a, 7]

«Руины Церкви и Аристократии, Феодализма и Средних веков являют собой нечто возвышенное и поражают сегодня воображение изумленных, потрясенных победителей; но руины Буржуазии превратятся в омерзительные отбросы из картона, гипса, малеванных картинок». Le diable à Paris. P. 18. (Balzac. Ce qui disparait de Paris.) ﻿[251] → Коллекционер →

[C 2a, 8]

…В наших глазах всё это и есть пассажи. Но ничем подобным они не были. «Ибо только сегодня им угрожает кирка, когда они действительно стали святилищами культа эфемерного, когда они сложились в фантомный пейзаж проклятых утех и профессий, непостижимых вчера и неведомых для завтра». Louis Aragon. Le paysan de Paris. P. 19 ﻿[252]. → Коллекционер →

[C 2a, 9]

Внезапно ожившее прошлое города: освещенные окна в преддверии Рождества сияют так, будто они всё еще горят с 1880 года.

[C 2a, 10]

Сон – это земля, в которой отыскиваются находки, свидетельствующие о праистории XIX века. → Сновидение →

[C 2a, 11]

Причины упадка пассажей: расширение тротуаров, электрическое освещение, запрет проституции, культура открытого воздуха.

[C 2a, 12]

Возрождение архаической драмы греков на дощатых прилавках базара. Префект полиции разрешает на этих подмостках только диалоги. «Этот третий персонаж хранит молчание по милости префекта Парижа, разрешившего диалоги только в так называемых ярмарочных театрах». Gerard de Nerval. Le cabaret de la Mère Saguet. P. 259–260 ﻿[253]. («Бульвар дю Тампль прежде и сегодня».)

[C 3, 1]

Перед входом в пассаж – почтовый ящик: последняя возможность подать знак миру, который покидаешь.

[C 3, 2]

Город только на первый взгляд однороден. Даже его название звучит по-разному в разных частях. Нигде, разве что в сновидениях, нельзя глубже [ursprünglicher] постичь феномен границы, чем в городах. Познать их – значит познать те межевые линии, которые проходят вдоль железнодорожных эстакад, через частные домовладения на территории парка, вдоль берега реки; значит познать эти рубежи вместе с анклавами различных территорий. Как порог, тянется граница через улицы; новый район начинается шагом в пустоту; как будто человек ступил на низкую ступеньку, которую не разглядеть.

[C 3, 3]

У входа в пассаж, на каток, в пивную, на теннисный корт: пенаты. Курица, несущая золотые яйца-пралине, машина, пробивающая наше имя, и другая, взвешивающая нас (современное γνωϑι σεαυτον ﻿[254]), игровые автоматы и механические гадалки – все они охраняют порог. Так часто встречающиеся, они между тем не пребывают ни внутри, ни снаружи. Они оберегают и размечают переходы, и воскресное путешествие ведет не только на природу, но и в эти таинственные пенаты. → Дом мечты → Любовь →

[C 3, 4]

Страх, в котором деспотично держит всю квартиру дверной звонок, также черпает свою колдовскую силу в пороге. С пронзительным звяканьем нечто готовится переступить порог. Но насколько этот звон становится до странности меланхолическим, подобным колокольному, когда он знаменует момент отправления, как в Императорской Панораме, когда сопровождает тихое колебание картинки, которая уплывает и возвещает появление следующей. → Дом мечты → Любовь →

[C 3, 5]

Эти ворота – входы в пассажи – являются порогами. Они не помечены ни одной каменной ступенью. Достаточно и выжидательной позы некоторых людей. Скупо отмеряемые шаги, сами того не ведая, выдают человека, замершего перед решением. → Дом мечты → Любовь →

[C 3, 6]

Другие Дворы чудеc, помимо того, что был прославлен в «Соборе Парижской Богоматери», – в Каирском пассаже. «В квартале Маре на улице Турнель находится пассаж и двор Чудес; другие дворы чудес были на улицах Сен-Дени, дю Бак, де Нейи, де Кокий, де ла Жюсьенн, Сен-Никэс и на холме Сен-Рош». Labedolliere. Histoire du nouveau Paris. P. 31 ﻿[255] [Места, в честь которых были названы эти дворы, Jesaias XXVI, 4–5, XXVII.]

[C 3, 7]

Об успехах Османа в области водоснабжения и водоотведения в Париже: «Поэты могли бы сказать, что Османа больше вдохновляли божества подземные, нежели небесные». Dubech – D’Espezel. Histoire de Paris. P. 418 ﻿[256].

[C 3, 8]

Метро. «Большинство станций получило абсурдные названия, самое нелепое принадлежит той, что находится на углу улиц Бреге и Сен-Сабен: ее название превратилось в Бреге-Сабен, где имя часовщика соединилось с именем святого». Ibid. P. 463 ﻿[257].

[C 3, 9]

Дерево, архаический элемент уличной картины: деревянные баррикады.

[C 3, 10]

Июньское восстание. «Большинство заключенных были доставлены в каменоломни и подземные коридоры, которые находятся под фортами Парижа и настолько обширны, что в них могла бы разместиться половина населения Парижа. Холод в этих подземных галереях так силен, что многие могли согреться только безостановочным бегом или движениями рук и никто не осмеливался лечь на холодные камни… Заключенные дали всем галереям названия парижских улиц и при встрече называли друг другу свои адреса». Engländer. Geschichte der französischen Arbeiter-Associationen. S. 314–315 ﻿[258].

[C 3a, 1]

«Все парижские каменоломни соединены между собой… В нескольких местах были оставлены столбы, чтобы не обрушился потолок. В других под ними были проложены стены. Эти стены образуют длинные подземные ходы, похожие на узкие улицы. В конце некоторых написаны номера, чтобы не заблудиться, – но не стоит сильно рисковать в этом выработанном известняковом пласте… если не хотите… умереть голодной смертью». – «Легенда о том, что в подвалах парижских каменоломен днем можно увидеть звезды» возникла из-за старого колодца, «заваленного сверху каменной плитой с крошечным отверстием диаметром в три линии. Через него день освещает тьму внизу, как бледная звезда». J. F. Benzenberg. Briefe geschrieben auf einer Reise nach Paris. S. 207–208 ﻿[259].

[C 3a, 2]

«Какая-то штука, которая дымила и пыхтела на Сене, издавая при этом такие же звуки, какие издает барахтающаяся в воде собака, сновала взад и вперед под окнами Тюильри от Королевского моста к мосту Людовика XV: это была никчемная механическая игрушка, выдумка пустоголового изобретателя, утопия – словом, это был пароход. Парижане равнодушно смотрели на эту бесполезную затею» ﻿[260]. Victor Hugo. Les Misérables, I. Цит. по: Nadar: Quand j’étais photographe. P. 280 ﻿[261].

[C 3a, 3]

«Подобно жесту циркового фокусника или машиниста сцены, первый гудок первого локомотива был сигналом к пробуждению, к взлету ввысь всего и вся». Nadar. Quand j’étais photographe. P. 281 ﻿[262].

[C 3a, 4]

Примечательна история возникновения одной из самых объемистых книг о реалиях Парижа, а именно книги Максима Дюкана «Paris, ses organes, ses fonctions et sa vie dans la seconde moitie du XIXe siècle» («Париж, его органы, функции и его жизнь во второй половине XIX века», 6 т., Париж, 1893–1896). Об этом сочинении в одном «Каталоге старой книги» говорится следующее: «Чрезвычайно интересное сочинение, отличающееся скрупулезной и достоверной документацией. Действительно, чтобы собрать материал для этой книги, Дюкан самолично поработал кондуктором омнибуса, метельщиком, чистильщиком канализации. Через свое упорство он заслужил прозвище „внештатный префект Сены“, оно же сыграло свою роль в возведении писателя в достоинство сенатора». Происхождение книги описывает Поль Бурже в своей «Речи в Академии 13 июня 1895 года по наследованию кресла Максима Дюкана». Paul Bourget. Discours académique du 13 juin 1895: Succession à Maxime Du Camp ﻿[263]. В 1862 году, рассказывает Бурже, у Дюкана начало слабеть зрение; он обратился к оптику Секретану, который выписал ему очки против дальнозоркости. Далее слово Дюкану: «Возраст меня настигал. Я не собирался оказывать ему достойный прием. Но подчинился. Заказал себе пенсне и очки». Теперь Бурже: «У оптика не было нужных стекол. Ему нужно было полчаса, чтобы их изготовить. Чтобы как-то убить эти полчаса, мсье Дюкан вышел прогуляться. Он фланировал наугад и вскоре оказался на Новом мосту… Писатель переживал один из этих моментов, когда человек, ощущая, что уже немолод, задумывается о жизни со смиренной степенностью, открывающей перед ним повсюду фигуры собственной его меланхолии. Ничтожный физиологический срыв, который он ощутил в ходе визита к оптику, живо напомнил ему то, о чем мы так быстро забываем: закон неизбежного разрушения, что господствует во всех делах человеческих… Внезапно ему подумалось – ему, восточному страннику, пилигриму безмолвных пустынь, песок которых исполнен прахом умерших, – что наступит день, и этот город, неимоверное дыхание которого он явственно слышал, тоже умрет, как умерли столько столиц стольких империй. К нему пришла мысль о невероятном интересе, который вызвала бы сегодня верная и полная картина Афин эпохи Перикла, Карфагена Барка, Александрии Птолемеев или Рима Цезаря… Благодаря одному из этих умопомрачительных озарений, когда какая-то тема внезапно является нашему уму, он отчетливо увидел возможность написать о Париже такую книгу, которые древние авторы не смогли написать о своих родных городах. Он снова посмотрел на мост, на Сену, на набережную… Только что ему явилось творение зрелости». Это вдохновение, почерпнутое из древности для написания современного административно-технического труда о Париже, весьма показательно. Об упадке Парижа см. также главу о Сакре-Кёр в книге Леона Доде «Прожитый Париж». Léon Daudet. Montmartre et le Sacré-Coeur ﻿[264].

[C 4]

Следующая фраза в бравурной пьесе «Подземный Париж» (Paris souterrain) из книги Надара «Когда я был фотографом» (Quand j’étais photographe. P. 124): «В истории сточных канав, написанной гениальным пером поэта и философа, после этого описания, которое он сумел сделать более волнительным, нежели драматическое сочинение, Гюго рассказывает, что в Китае нет такого крестьянина, который бы, продав овощи в городе, по возвращении не тащил бы с собой две огромных бадьи, наполненных этими драгоценными нечистотами» ﻿[265].

[C 4a, 1]

О воротах Парижа: «До того момента, когда между колоннами появлялся таможенник, можно было подумать, что мы находимся у ворот Рима или Афин». Biographie universelle anсienne et moderne. Nouvelle édition publiée sous la direction de M. Michaud, XIV. P. 321 ﻿[266]. (Статья «Пьер Франсуа Леонар Фонтен».)

[C 4a, 2]

«В книге Теофиля Готье „Капризы и зигзаги“ нахожу курьезную страницу. „Большая опасность грозит нам“, говорится там… „Современный Вавилон не будет разрушен, как башня Лилака, не утонет в асфальтовом озере, как Пентаполис, и не придет в упадок, как Фивы; он просто обезлюдеет и будет уничтожен крысами Монфокона“. Странное видение смутного, но прозорливого мечтателя! Это, по сути, подтвердилось… Крысы Монфокона… Парижу больше не страшны; декоративные изыски Османа их отпугнули… Но с высот Монфокона спустились пролетарии и с помощью пороха и нефти начали разрушение Парижа, предсказанное Готье». Max Nordau. Aus dem wahren Milliardenlande. Pariser Studien und Bilder. S. 75–76 ﻿[267]. («Бельвиль».)

[C 4a, 3]

В 1899 году во время работ по строительству метро на улице Сент-Антуан обнаружили фундамент башни Бастилии. Кабинет эстампов.

[C 4a, 4]

Винные рынки: «Склад, состоящий частично из хранилищ для спиртных напитков, частично из скальных погребов для вин, образует… своего рода город, улицы которого носят названия самых важных винных регионов Франции». Acht Tage in Paris. Juillet 1855. S. 37–38 ﻿[268].

[C 4a, 5]

«Подвалы „Английского кафе“ … простираются далеко за бульвары и образуют весьма сложные подземные проходы. Их даже разделили на улицы… Там есть Бургундская улица, Бордоская, улица дю Бон, Эрмитажная, улица Шабертен, Бочковой перекресток. Вы попадаете в прохладный грот… где полно моллюсков, это – грот шампанских вин… Аристократы былых времен не гнушались ужинать в конюшнях… Да здравствуют подвалы, где можно закусить по-настоящему эксцентрично!» Taxile Delord. Paris-viveur. P. 79–81, 83–84 ﻿[269].

[C 4a, 6]

«Будьте уверены, что, когда Гюго видел нищего на улице… он видел его таким как есть, действительно таким как есть, древним нищим, древним побирушкой… на древней дороге. Когда он смотрел на мраморную плиту на одном из наших каминов или на зацементированный кирпич на одной из современных печей, он видел эту плиту или этот кирпич такими как есть: как камень домашнего очага. Древний камень домашнего очага. Когда он смотрел на уличную дверь, на порог уличной двери, который обычно делался из тесаного камня, когда он смотрел на этот тесаный камень, он отчетливо видел древнюю линию, порог сакрального, ибо это одна и та же линия». Charles Peguy. Victor-Marie, comte Hugo. P. 388–389 ﻿[270].

[C 5, 1]

«Кабачки Антуанского предместья походят на таверны Авентинского холма, построенные над пещерой Сивиллы, откуда проникали в них идущие из ее глубин священные дуновения, – на те таверны, где столы были подобны треножникам и где пили тот напиток, который Энний называет сивиллиным вином». Victor Hugo. Les Misérables. P. 55–56 ﻿[271].

[C 5, 2]

«Кто путешествовал по Сицилии, вспомнят знаменитый монастырь, где, монахи, пользуясь тем, что земля обладает свойством высушивать и сохранять тела, в определенное время года облачают в древние одежды величественные человеческие останки, которым они оказали погребальное гостеприимство: папы, кардиналы, полководцы и короли; выстроив мертвых в две колонны по стенам своих обширных катакомб, они проводят посетителей сквозь строй этих скелетов… Ну что же! Этот сицилийский монастырь представляет собой образ нашего общественного состояния. Под парадными одеждами, которыми украшены наши искусства и литература, не бьются сердца; это мертвецы вперяют в вас свои неподвижные, потухшие, холодные взоры, когда вы спрашиваете у века, где ваша литература, где ваше искусство, где ваши устремления». Alfred Nettement. Les ruines morales et intellectuelles. P. 12 ﻿[272]. Сюда же: сравнить «К Триумфальной арке» (1837) Гюго.

[C 5, 3]

Две последние главы в книге Лео Кларети «Париж от основания до 3000 года» (Léo Claretie. Paris depuis ses origins jus qu’en l’an 3000. P. 347 ﻿[273]) называются «Руины Парижа» и «3000 год». Первая содержит пересказ поэмы Гюго «К Триумфальной арке», вторая – лекцию о древностях Парижа в знаменитой «Академии города Флокзима, что находится на новом континенте Сенепир, открытом в 2500 году между мысом Горн и Австралией».

[C 5, 4]

«В парижском Шатле существовал длинный подвал. Этот подвал находился на восемь футов ниже уровня Сены. В нем не было ни окон, ни отдушин, <…> люди могли туда проникнуть, но воздух не проникал. Каменный свод служил потолком, а полом – десятидюймовый слой грязи… На высоте восьми футов от пола это подземелье пересекала из конца в конец длинная толстая балка; с балки на некотором расстоянии одна от другой свешивались цепи длиною в три фута, а к концам этих цепей были прикреплены ошейники. В подвал сажали людей, осужденных на галеры, до дня их отправки в Тулон. Их загоняли под эту балку, где каждого ожидали поблескивавшие во мраке кандалы… Они стояли неподвижно в этом подвале, в этой тьме, под этой перекладиной, почти повешенные, вынужденные тратить неслыханные усилия, чтобы дотянуться до куска хлеба или кружки с водой под низко нависающим над головой сводом, по щиколотку в грязи, в стекающих по телу собственных нечистотах, истерзанные усталостью, на дрожащих, подкашивающихся ногах, цепляясь руками за цепь, чтобы отдохнуть, не имея возможности уснуть иначе как стоя и просыпаясь каждую минуту, удушаемые ошейником <…>. Что делали они в этом склепе, в этой преисподней? То, что можно было делать в склепе: умирать, и то, что можно делать в преисподней: петь… Именно в этом подвале и родились почти все песни арго. Именно в тюрьме Большого Шатле в Париже появился меланхоличный припев галеры Монгомери: Тималумизен, тимуламизон. Большинство этих песен зловещи; некоторые веселы; одна песенка – нежная». Victor Hugo. Les Misérables. P. 297–298 ﻿[274]. → Подземный Париж →

[C 5a, 1]

О науке порога: «Между теми, кто в Париже передвигается пешком, и теми, кто разъезжает в каретах, различие только в подножке, как утверждал один странствующий пешком философ. Ах, эта подножка! Это точка отправления из одной страны в другую, из нищеты в роскошь, от беззаботности к заботам. Это дефис между тем, кто был ничем, и тем, кто будет всем. Вопрос в том, как на нее вступить». Theophile Gautier. Paris et les Parisiens au XIX siècle. P. 26 ﻿[275].

[C 5a, 2]

Смутное предчувствие метро в описании домов-моделей будущего: «Весьма обширные и хорошо освещенные подвалы сообщаются между собой. Они образуют длинные галереи, которые идут вдоль улиц, где оборудованы подземные железные дороги. Железные дороги предназначены не для людей, а исключительно для громоздких товаров – винных бочек, древесины, угля и т. п. Эти подземные железные дороги приобретают громадное значение». Tony Moilin. Paris en l’an 2000. P. 14–15 ﻿[276]. («Дома-модели».)

[C 5a, 3]

Фрагменты из поэмы Виктора Гюго «К Триумфальной арке»

II

Всяк день Париж кричит, ворчит.
Никто не знает, вопрос глубок,
Что потеряет мира грохот
В тот день, когда он замолчит!

III

Он замолчит однако! Минует тьма зарей,
Тьма месяцев, тьма лет, столетий тьма,
Когда брег этот, где воды бьются о гулкие мосты,
Cклоненным и шуршащим камышам предан будет;

Когда Сена, камнями окаймленная, побежит,
Унося купол древний, в воды рухнувший,
Внимая ветру тихому, что возносит до небес
Шелест листвы и пенье птиц;

Когда ночью потечет она, белея во тьме,
Счастливая, баюкая издревле течение смятенное,
Тому, что слышит наконец гласа неисчислимые,
Что смутно раздаются под небом звездным;

Когда от града этого, сумасшедшего и сурового трудяги,
Который, понукая его стенам преданные судьбы,
Под собственным молотом своим пойдет прахом,
Чеканя из бронзы монету, из мрамора мостовые;

Когда от крыш, колоколен, извилистых ульев,
Исполненных гордости куполов, притворов, фронтонов,
Что обращали град этот, гудящий гласами суматошными,
Густым, непроходимым и кишащим у всех на глазах,

Не останется на громадной равнине
Никаких пантеонов, никаких пирамид,
Лишь две гранитные башни, возведенные Карлом Великим,
Да Наполеона бронзовый столп;
.....
.....
Ты – ты дополнишь треугольник возвышенный!

IV

Арка! Вот когда ты станешь вечной и законченной,
Когда всё, что в волнах Сены брезжится,
Навсегда утечет,
Когда от града этого, что Риму был равен,
Останется лишь ангел, орел и человек,
На трех вершинах стоящий
.....
.....

V

Нет, время ничего у вещей не берет.
Всякий портик, понапрасну расхваленный,
В медленных его метаморфозах
Достигает наконец красоты.
На монументы, что люди почитают,
Время навлекает строгое очарование.
От фасада до абсиды
Никогда, хотя оно ломает и ржавит,
Платье, которое оно у них забирает,
Не стоит того, в которое оно их рядит.

Это время пробивает морщины
На слишком хмурых кирпичах;
По углам холодного мрамора
Умным перстом проводит;
Это оно, дабы поправить творение,
Примешивает живого ужа
К извивам гидры гранитной.
Я вижу, как готическая крыша смеется,
Когда в античном ее фризе время
Камень вынимает и свивает гнездо взамен.

VII

.....
.....

Но нет, всё умрет!
Больше ничего на этой равнине,
Кроме канувшего народа, которым она пока кишит;
Кроме потухшего взора человека и Господа взора живого;
Арка, колонна и там посреди
Серебристой реки, пеной шумящей,
В тумане собор, наполовину обрушенный.

2 февраля 1837 года

Victor Hugo. Ode à l’Arc de Triomphe. P. 233–245 ﻿[277].

[C 6; C 6a 1]

Дома на снос как источник теоретического обучения строительству. «Никогда прежде не было столь благоприятных условий для такого рода учения, что сложились в наше время. В течение двенадцати лет множество зданий, среди прочих церкви, монастыри, были разрушены вплоть до самых древних их оснований; все они снабдили нас… ценными сведениями». Charles-François Viel. De l’impuissance des mathématiques pour assurer la solidité des bâtiments. P. 43–44 ﻿[278].

[C 6a, 2]

Дома на снос: «За высокими стенами, исполосованными желто-коричневыми трубами разрушенных печей, открывается, будто в рамке архитектурного чертежа, мистерия интимного обустройства… Занятное зрелище – все эти дома, открытые нараспашку, с полами, повисшими над бездной, броскими обоями в цветочек или букетик, передающими форму комнат, с лестницами, которые больше никуда не ведут, с подвалами, выставленными на свет, с причудливыми обвалами и неудержимыми руинами; можно сказать, что эти разрушенные здания, эти необитаемые архитектурные сооружения будто списаны с офортов, которые Пиранези набрасывал своей горячечной рукой, правда, последние выдержаны в более мрачной тональности». Théophile Gautier. Mosaique de ruines. P. 38–39 ﻿[279].

[C 7, 1]

Конец статьи Лурине «Бульвары»: «Бульвары умрут от аневризмы: взрыва газа». Paris chez soi. [Сборник, вышедший у Поля Буазара.] P. 62 ﻿[280].

[C 7, 2]

Бодлер в письме Пуле-Маласи 8 января 1860 года о Мерионе: «На одном из своих офортов он заменил небольшой воздушный шар тучей хищных птиц, а когда я ему заметил, что неправдоподобно поместить в парижское небо столько орлов, он ответил, что всё это не лишено оснований, потому что эти люди (правительство императора) часто запускали орлов, чтобы, следуя своему ритуалу, изучать предсказания, и что это было напечатано в газетах, даже в „Moniteur“» ﻿[281]. Гюстав Жеффруа цитирует Шарля Бодлера в: Gustave Geffroy. Charles Meryon. P. 126–127.

[C 7, 3]

К Триумфальной арке: «Триумф был институцией римского государства и предполагал в качестве необходимого условия наличие военной империи, военного права, которое, с другой стороны, истекало в день свершения триумфа… Из различных предварительных условий, с которыми было связано право на триумф, самым настоятельным было требование не пересекать преждевременно… пограничную зону городской территории. В противном случае полководец лишался права на военные ауспиции, которые распространялись только на внешние военные действия, а вместе с ними и права на триумф. Всякое пятно, всякая вина убийственной войны – исходила ли изначально опасность и от духов убитых? – снимается с полководца и войска, остается за священными воротами. С такой точки зрения становится ясно, что porta triumphalis были не чем иным, как монументом прославления триумфа». Ferdinand Noack. Triumph und Triumphbogen. S. 150–151, 154 ﻿[282].

[C 7, 4]

«Эдгар По запустил по улицам столиц персонажа, которого называет Человеком толпы. Беспокойный гравер и искатель является Человеком камней <…>. Вот <…> художник, который не грезил и не работал, подобно Пиранези, перед останками упраздненной жизни, творчество которого производит впечатление настойчивой ностальгии <…>. Его зовут Шарль Мерион. Его гравюры представляют собой одну из самых глубоких поэм, когда-либо написанных о городе, и исключительная в своем роде оригинальность этих пронзительных листов заключается в том, что они сразу же, несмотря на то, что были писаны с живых уголков, предстают как зрелище жизни минувшей, которая уже умерла или вот-вот умрет <…>. Это ощущение существует независимо от самого скрупулезного, самого реального воспроизведения сюжетов, на которых остановил свой выбор художник. В нем есть провидец, и он, конечно, догадывался, что эти столь прочные формы являются эфемерными, что курьезные красоты уйдут туда, куда всё уходит, он слушал язык, на котором говорят улицы и переулки, где всё без конца перестраивается, переделывается, рушится, начиная с самых первых дней этого града на острове, вот почему сквозь город XIX столетия эта выразительная поэзия дотягивается до Средневековья, сквозь созерцание непосредственных видимостей высвобождает извечную меланхолию.

Парижа старого больше нет. Форма города
Меняется быстрее, увы! чем смертного душа ﻿[283].

Эти два стиха Бодлера можно было сделать эпиграфом к сборнику творений Мериона». Gustave Geffroy. Charles Meryon. P. 1–3 ﻿[284].

[C 7a, 1]

«Представить древние porta triumphalis в виде арочных ворот – не натяжка. Напротив, поскольку они выполняли лишь символическую функцию, то изначально возводились самым простым способом, то есть из двух столбов с горизонтальной перемычкой». Ferdinand Noack. Triumph und Triumphbogen. P. 168 ﻿[285].

[C 7a, 2]

Проход через Триумфальную арку как обряд посвящения: «Прохождение армии через узкие ворота сравнивали с „протискиванием через узкую щель“, которому приписывали значение рождения заново». Ibid. S. 153 ﻿[286].

[C 7a, 3]

Фантазии о закате Парижа являются симптомом того, что техника не была принята. Они говорят о смутном осознании того обстоятельства, что вместе с большими городами развивались и средства сравнять их с землей.

[C 7a, 4]

Ноак упоминает, что «арка Сципиона стояла не на дороге, а напротив нее – adversus viam, qua in Capitolium ascenditur… ﻿[287] Тем самым определяется чисто монументальный характер этих построек, без какого-либо дополнительного практического значения». С другой стороны, культовый смысл этих построек так же очевиден, как и их обособленность: «Даже там, где стоят многие более… поздние арки, в начале и конце улиц, у мостов и на мостах, у входа на форумы, у границ города… везде у римлян действовало такое сакральное понятие, как граница или порог». Ferdinand Noack. Triumph und Triumphbogen. S. 162, 169 ﻿[288].

[C 8, 1]

О велосипеде: «Действительно, не следует обманываться по поводу реального значения нового модного устройства, которое один поэт на днях назвал конем Апокалипсиса». L’illustration, 12 juin 1869, процитировано в: Vendredi, 9 octobre 1936 (Louis Cheronnet. Le coin des Vieux).

[C 8, 2]

О пожаре, уничтожившем ипподром: «Все местные кумушки видят в этом бедствии гнев божий, обрушивающийся на греховное зрелище женщин на велосипедах». Le Gaulois, 2 (?3?) octobre l869. Процитировано в: Vendredi, 9 octobre 1936 (Louis Cheronnet. Le coin des Vieux). На ипподроме были организованы женские велосипедные гонки.

[C 8, 3]

Чтобы лучше понять «Парижские тайны» и подобные произведения, Кайуа хочет обратиться к черному роману, в частности к «Тайнам замка Удольф», в особенности из-за «преобладающей значимости пещер и подземелий». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 686 ﻿[289].

[C 8, 4]

«Весь левый берег, начиная от Нельской башни <…> и до Могилы Иссуара, представляет собой лаз, ведущий сверху вниз. И если новейшие сносы домов обнаруживают исподние тайны Парижа, то когда-нибудь жители левого берега будут просыпаться в ужасе, открывая тайны лицевой стороны». Alexandre Dumas. Les Mohicans de Paris. III. P. 12 ﻿[290].

[C 8, 5]

«Должно быть, это разумение Бланки, <…> эта тактика умалчивания, эта политика катакомб порой заставляли Барбеса колебаться, будто он оказывался перед… внезапно открывающимися лестницами, ведущими в подвалы незнакомого дома». Gustave Geffroy. L’enfermé. P. 72 ﻿[291].

[C 8, 6]

В книге «Детективный роман и влияние научной мысли» (Le ‘Detective Novel’ et l’influence de la pensée scientifique) Режис Мессак приводит цитату из «Мемуаров» (Memoires, XLV) Видока ﻿[292]: «Париж является точкой на земном шаре, но точка эта – клоака, и в ней сходятся все сточные канавы» ﻿[293].

[C 8а, 1]

Газета Le Panorama Revue critique et littéraire, выходящая в свет каждые пять дней, в последнем номере от 25 февраля 1840 года, в рубрике «Трудноразрешимые вопросы», дает следующий пассаж: «Сгинет ли вселенная завтра? Не придется ли ее вечной длительности лицезреть конец нашей планеты, или последняя, которая имеет честь носить нас на себе, переживет весь прочий мир?» Очень важно, что в литературном обозрении можно было написать именно так. (Кстати, в обращении «К нашим читателям», опубликованном в первом номере, говорится, что газета Le Panorama Revue… была создана с целью заработать денег.) Основателем ее был водевилист Ипполит Лука.

[C 8а, 2]

Как вечер низойдет и день собой замкнет,
Пастушка древняя, отжившая, она,
Собрав Париж и всё вокруг рукою легкою,
Стопою твердою возьмет и поведет
В наипоследний день, в наипоследний двор
К руке Отца – свое бесчисленное стадо ﻿[294].

Шарль Пеги. «Покров святой Женевьеве и Жанне д’Арк», процитировано в: Marcel Raymond. De Baudelaire au surréalisme. P. 219 ﻿[295].

[C 8а, 3]

Подозрительное отношение к монастырям и духовенству в Коммуне: «В еще большей мере, нежели в случае с рю де Пикпюс, всё было пущено в ход с тем, чтобы возбудить, благодаря подвалам Сен-Лорана, народные страсти. К голосу прессы присоединилась реклама образов. Этьен Каржа фотографировал, используя электрический свет, скелеты… После Пикпюс, после Сен-Лорана, с интервалом в 30 дней, настал черед монастыря Успения Богородицы и церкви Нотр-Дам-де-Виктуар. Над столицей веял ветер безумия. Повсюду искали подвалы и скелеты». Georges Laronze. Histoire de la Commune de 1871. P. 370 ﻿[296].

[C 8а, 4]

1871 год: «Воображение народа разыгралось не на шутку. И себя в том не винило. Не было столоначальника, которого бы не преследовала мысль обнаружить вошедшее в моду орудие измены – подвалы. В тюрьме Сен-Лазар искали подвал, который, уходя от капеллы, тянулся до предместья Аржентей, то есть пересекал два рукава Сены и покрывал расстояние километров в десять, если с высоты птичьего полета. В церкви Сен-Сюплис подвал вел прямо к Версальскому замку». Georges Laronze. Histoire de la Commune de 1871. Paris, 1928. Р. 399.

[C 8а, 5]

«В самом деле, люди заменили собой доисторическую воду. Прошли века с тех пор, как вода ушла, и они возобновили сходное излияние. Начали устраиваться в тех же впадинах, строились вдоль тех же путей. Именно там, рядом с церковью Сен-Мерри, крепостью Тампль, ратушей Отель-де-Виль, рядом с торговыми рядами Дез Аль, кладбищем Невинных и Оперой, то есть в тех местах, откуда вода с таким трудом уходила и которые насквозь были пронизаны потоками и протоками подземных вод, люди тоже в самой полной мере пропитали собой землю. Самые насыщенные и самые деятельные кварталы возникали на стародавних болотах». Jules Romains. Les hommes de bonne volonté. I. P. 191 ﻿[297].

[C 9, 1]

Бодлер и кладбища: «Ночами за высокими домами, у Монмартра, Монпарнаса, на Менильмонтан, ему грезятся городские кладбища, три других града в громадном городе, с виду они поменьше града смертных, поскольку последний их заключает в себе, но в действительности они гораздо более просторные, более густонаселенные – со всеми этими узкими клетями, этажами уходящими в глубину; и даже в тех местах, где сегодня циркулирует толпа, например сквер Невинных, он воссоздает древние оссуарии, погребенные или канувшие в небытие, поглощенные потоками времен вместе со всеми своими мертвецами, наподобие мрачных кораблей-призраков со скелетами на борту». François Porché. La vie douloureuse de Charles Baudelaire. P. 186–187 ﻿[298].

[C 9, 2]

Параллельные места в оде «К Триумфальной арке». Обращение к человеку:

А города твои, столпотворения монументов,
Что разом говорят на свете обо всём,
Что толку в них – арках, башнях, пирамидах?
Ничуть не удивлюсь, когда лучами влажными
Заря снесет их как-то спозаранку, смешав
С шалфеем и зернышками тмина.
И вся твоя архитектура, многоэтажная и превосходная,
Обернется кучей щебня и разнотравья,
Где, в солнце вперившись, гадюка проворная шипит.

Viстor Hugo. Dieu-L’Ange. P. 475–476 ﻿[299].

[C 9, 3]

Леон Доде о виде Парижа с собора Сакре-Кёр. «Мы смотрим сверху на это сборище дворцов, монументов, домов и лачуг, которые будто нарочно скучились здесь в ожидании какого-то катаклизма или даже множества оных – метеорологических или политических. Будучи обожателем возведенных на высотах святилищ, которые подстегивают мой ум и нервы, я часами смотрел на Лион с Фурвьера, на Марсель с Нотр-Дам-де-ла-Гард, на Париж с Сакре-Кёр <…>. Так вот, в определенный момент я слышал в себе что-то вроде погребального звона, причудливого предупреждения: над тремя великолепными городами витала угроза крушения, опустошения – огнем или водой, убиения, внезапного уничтожения, наподобие пожара, выжигающего вековые леса. Но иной раз мне казалось, что они изнутри поедаются какой-то темной, подземной тварью, которая обрушивает то какой-нибудь памятник, то целый квартал, то всю сторону высотных построек <…>. С высот этих лучше всего видишь именно угрозу. Громадный город заключает в себе угрозу, гигантские строительные работы заключают в себе угрозы, ибо у человека есть такая потребность – работать, это понятно, но у него есть и другие потребности <…>. Есть потребность уединиться или присоединиться к какой-нибудь группе, потребность покричать, бунтовать, умиротвориться, подчиниться <…>. Наконец, есть в нем потребность пойти на самоубийство, и в обществе, которое он строит, потребность эта оказывается гораздо более властной, нежели так называемый инстинкт самосохранения. Вот почему более всего удивляет, когда осматриваешь Париж, Лион, Марсель с высоты Сакре-Кёр, Фурвьер, Нотр-Дам-де-ла-Гард, так это то, что Париж, Лион, Марсель выжили». Leon Daudet. Paris vécu. P. 220–221 ﻿[300].

[C 9а, 1]

«У нас есть целый ряд античных описаний, начиная с Полибия и дальше, знаменитых в древности городов, в которых ряды домов стоят пустыми и постепенно рушатся, между тем как на форуме и в гимнасии пасутся стада коров, а в амфитеатре растет пшеница, из которой всё еще выступают статуи и гермы. В V веке Рим был по населению равен деревне, однако в императорских дворцах еще можно было жить». Oswald Spengler. Le declin de l’Occident. P. 151 ﻿[301].

D

[Скука, вечное возвращение]

Но солнце явится не сны ль сгубить

Моей услады чад бескровных?

Оцепенев, так стали ярки дни.

И призраки влекут исполнить сны.

Страх охватил: Спасенье не укроет.

Как будто Бога своего иду судить.

Якоб ван Годдис ﻿[302]

Скука ожидает смерти.

Иоганн Петер Гебель ﻿[303]

Ждать – вот что такое жизнь.

Виктор Гюго ﻿[304]

Ребенок с матерью в панораме. Панорама изображает битву при Седане, ребенку всё очень нравится. «Жаль только, что небо такое хмурое». – «Такая на войне погода», – откликается мать. → Диорамы →

Таким образом, даже панорамы глубоко сопричастны этому миру тумана: свет их образов пробивается словно сквозь струи дождя.

[D 1, 1]

«Этот Париж [Бодлера] весьма отличен от Парижа Верлена, который, впрочем, также сильно переменился. Один сумрачен и дождлив, будто это Париж, на который наложили образ Лиона; второй белес и пылен, будто пастель Рафаэлли ﻿[305]. Один удушлив, второй воздушен с его новостройками, уединенными на расплывчатых пустырях, и увядающими сводами заставы неподалеку». François Porche. La vie douloureuse de Charles Baudelaire. P. 119 ﻿[306].

[D 1, 2]

О том, как одурманивают космические силы легковесную и хрупкую человеческую натуру, свидетельствует отношение к одному из самых высоких и мягких их проявлений – погоде. Что может быть примечательнее, чем то, что именно самое интимное и таинственное влияние погоды на людей стало навязчивой темой самой пустой болтовни. Ничто не в силах так наскучить обычному человеку, как космос. Ему очевидна глубочайшая связь между погодой и скукой. Как замечательна ироничная победа над этим состоянием в истории о маявшемся сплином англичанине, который, проснувшись однажды утром, застрелился, потому что шел дождь. Или Гёте: он так умел освещать погоду в своих метеорологических исследованиях, что возникает искушение сказать, что он взялся за этот труд лишь затем, чтобы иметь возможность таким образом приобщить даже погоду к своей деятельной творческой жизни.

[D 1, 3]

Бодлер как поэт в «Сплине Парижа» ﻿[307]. «Одна из сущностных характеристик этой поэзии сводится к скуке в тумане, к смешению скуки и дымки (городские туманы); одним словом, это – сплин». Ibid. P. 184.

[D 1, 4]

Эмиль Тардье в 1903 году опубликовал в Париже книгу под названием «Скука» (L’ennui), в которой вся человеческая деятельность предстает тщетной попыткой избежать скуки, но в то же время всё, что было, есть и будет, показано как неистощимая подпитка этого чувства. Когда слышишь это, можно подумать, что перед тобой какой-то исполинский литературный монумент: aere perennius в честь taedium vitae римлян ﻿[308]. Но это лишь убогая самодовольная наука нового аптекаря Омэ, который всё великое, героизм героя и аскетизм святого, отдает в услужение своей скудоумной мещанской неудовлетворенности.

[D 1, 5]

«По возвращении из Италии, куда французы отправились отстаивать права французской короны на Миланское герцогство и Неаполитанское королевство, они не скрывали восхищения перед той изобретательностью, которую обнаружил итальянский гений в борьбе с невыносимой жарой; от восхищения галереями они перешли к подражанию. Дождливая погода этого Парижа, столь знаменитого своим грязными улицами, навела на мысль об опорах, колоннах, которые стали настоящим чудом стародавних времен. Так и появилась позднее Королевская площадь. Вот ведь странная вещь! При Наполеоне те же самые мотивы двигали строительством улиц Риволи, Кастильоне и знаменитой Колонной». Тюрбан таким же образом попал к нам из Египта. Le diable à Paris. II. P. 11–12 ﻿[309]. (Бальзак: «Что исчезает в Париже?») Сколько лет отделяет упомянутую вначале войну от Итальянской кампании Наполеона? И где находится эта Колонная улица?

[D 1, 6]

«Городские ливни породили эти авантюрные пространства». Убывающая магическая сила дождя. Плащ.

[D 1, 7]

Пыль в пассажах – вот на чем отыгрывается дождь. – При Луи-Филиппе пыль оседала даже на революциях. Когда молодой герцог Орлеанский «женился на принцессе Мекленбургской ﻿[310], было устроено большое празднество в знаменитом бальном зале, где проявились первые симптомы революции. Для торжества в честь молодоженов в зале пришлось прибрать: его нашли таким же, каким его оставила революция. На полу всё еще можно было увидеть следы военной пирушки: огарки свечей, разбитые бокалы, пробки от шампанского, растоптанные кокарды телохранителей и церемониальные ленты офицеров Фландрского полка». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 131 ﻿[311]. Историческая сцена становится элементом паноптикума. → Диорама → Пыль и задушенная перспектива →

[D 1а, 1]

«Он объясняет, что улица Гранж-Бательер является особенно пыльной, а на улице Рамюр можно страшно испачкаться». Louis Aragon. Le paysan de Paris. P. 88 ﻿[312].

[D 1а, 2]

Плюш как пылесборник. Тайна играющей на солнце пыли. Пыль и «гостиная». «После 1840 года появляется французская мягкая мебель, и с ней обивка, этот новый стиль, одерживает победу». Max von Boehn. Die Mode im XIX. Jahrhundert. S. 131 ﻿[313]. Другие вещи, поднимающие пыль: шлейфы платьев. «В одночасье вернулся настоящий шлейф, но чтобы избежать неудобств и не подметать им улицы, его теперь при движении придерживают и несут с помощью крючка и шнура». Friedrich Theodor Vischer. Mode und Zynismus. S. 12 ﻿[314]. → Пыль и задушенная перспектива →

[D 1а, 3]

Галерея термометра и Галерея барометра в пассаже Оперы.

[D 1а, 4]

Один фельетонист сороковых годов, занявшись как-то парижской погодой, отметил, что Корнель упомянул звезды только один раз (в «Сиде»), Расин написал слово «солнце» тоже всего раз; он утверждает, что звезды и цветы были открыты литературой в Америке – Шатобрианом и лишь затем прижились в Париже. (Victor Méry. Le climat de Paris. P. 12.) ﻿[315]

[D 1а, 5]

О некоторых непристойных образах: «Не веер, но именно зонт – изобретение, достойное эпохи монарха-национал-гвардейца. Зонт, который благоприятствует любовным фантазиям. Зонт, который служит скромным убежищем. Покрывало – крыша над островом Робинзона». John Grand-Carteret. Le décolleté et le retroussé. II. P. 56 ﻿[316].

[D 1а, 6]

«Только здесь, – говорит Кирико, – можно рисовать. Улицы обнаруживают такую градацию серого…»

[D 1а, 7]

Парижский климат напоминает Карусу ﻿[317] неаполитанское побережье в пору, когда дует сирокко.

[D 1а, 8]

Городская дождливая погода, хитроумно соблазняющая нас вернуться к грезам раннего детства, понятна лишь выросшему в большом городе. Дождь всё затушевывает, делает дни не только серыми, но и равномерными. С утра до вечера можно заниматься одним и тем же: играть в шахматы, читать, спорить, в то время как солнце, наоборот, оттеняет часы и отвергает мечтателя. Вот почему горожанину приходится хитрить с солнечными днями – прежде всего, очень рано вставать, как великие бездельники, портовые лодыри и бродяги: он должен быть на месте раньше солнца. Фердинанд Хардекопф, единственный настоящий декадент, которого произвела на свет Германия, в «Оде блаженному утру» ﻿[318], которую он посвятил Эмми Хеннингс много лет назад, открыл мечтателю лучшие способы защиты от солнечных дней.

[D 1а, 9]

«…придать этой пыли видимость плотности не иначе, как оросив ее кровью». Louis Veuillot. Les odeurs de Paris. Р. 12 ﻿[319].

[D 1а, 10]

Иные европейские города включают в свой ландшафт колоннаду; в Берлине же диктуют стиль городские ворота. Особенно замечательны ворота в старой Таможенной стене, достопамятные для меня синей открыткой с изображением площади Бель-Альянс ночью. Открытка была прозрачной, и если поднести ее к свету, все окна ее озарялись сиянием, в точности таким, какой струился от полной луны в небе.

[D 2, 1]

«Постройки нового Парижа восходят ко всем стилям; целому присуще некое единство, ибо все эти стили скучного вида, самого скучного вида, который определяется эмфатичностью и линейностью. Равняйсь! Смирно! Похоже, что Амфион этого города капрал… (Город прирастает кучами пышных, помпезных, колоссальных вещей: они скучны; он прорастает кучами вещей безобразных: они тоже скучны.) Огромные улицы, огромные здания, огромные водостоки – вся эта неумело скопированная или наспех придуманная физиономия несет на себе нечто такое, что отдает быстро сколоченным и не совсем законным состоянием. Они источают скуку». Veuillot. Les odeurs de Paris. P. 9 ﻿[320]. → Осман →

[D 2, 2]

Пельтан описывает визит к биржевому королю, миллионеру: «Когда я вошел во двор, толпа конюхов в красных жилетах была занята тем, что чистила полдюжины английских лошадей. Я поднялся по мраморной лестнице, над которой висел огромный позолоченный фонарь, и нашел в вестибюле камердинера, в белом галстуке и с крепкими икрами, который провел меня в большую галерею со стеклянной крышей – стены ее были сплошь украшены камелиями и тепличными растениями. В воздухе витало подобие таинственной скуки; при входе я сразу же ощутил дым, как при курении опиума. Дальше нужно было пройти между рядами жердей, на которых сидели попугаи из разных стран. Красные, синие, зеленые, серые, желтые и белые – все они, казалось, томились тоской по родине. В дальнем конце галереи, напротив камина в стиле ренессанс, стоял небольшой столик: хозяин завтракал… После того как я прождал четверть часа, он соизволил явиться <…> Он зевал, был вялым, казалось, вот-вот задремлет; он двигался как сомнамбула. Его усталость заражала и самые стены. Попугаи выглядели как его отрешенные мысли, явленные во плоти и пристроившиеся на жердочке…» → Интерьер → Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 104–105 ﻿[321].

[D 2, 3]

Ружмон и Жантиль поставили в Театре варьете «Французские праздники, или Париж в миниатюре». Речь идет о свадьбе Наполеона I и Марии-Луизы и о запланированных торжествах. «Однако погода не очень-то благоприятная», – говорит один из персонажей. Другой отвечает: «Друг мой, не беспокойся, этот день выбран нашим сувереном». И дальше он затягивает куплет, начинающийся такими словами:

Известно, что под его проницательным взором
Будущее всё время разоблачается,
И когда нам нужна хорошая погода,
Под его звездой мы ее дожидаемся.

Цит. по: Théodore Muret. L’histoire par le théâtre. P. 262 ﻿[322].

[D 2, 4]

«…эта красноречивая пошлая грусть, которую называют скукой». Louis Veuillot. Les odeurs de Paris. P. 177 ﻿[323].

[D 2, 5]

«В каждом костюме всегда сохраняется несколько деталей, благодаря которым он и выглядит элегантно, т. е. деталей очень дорогих, поскольку они быстро приходят в негодность, особенно же оттого, что их регулярно портит дождь». К вопросу о цилиндре. → Мода → F. T. Vischer. Vernünftige Gedanken über die jetzige Mode. S. 124 ﻿[324].

[D 2, 6]

Нам скучно, когда мы не знаем, чего ждем. То, что мы знаем это или думаем, что знаем, почти всегда есть не что иное, как выражение нашей поверхностности или рассеянности. Скука – преддверие великих дел. – Хорошо бы только узнать: что является диалектической противоположностью скуки?

[D 2, 7]

В высшей степени забавная книга Эмиля Тардье «Скука» ﻿[325], чей основной тезис гласит, что жизнь бесцельна и беспричинна и тщетно стремится к состоянию счастья и равновесия, называет, помимо множества причин скуки, еще и погоду. – Эту книгу можно назвать своего рода душеспасительным чтением ХХ столетия.

[D 2, 8]

Скука – это теплое серое сукно, которое подбито изнутри ярким пылающим шелком. В эту ткань мы заворачиваемся, засыпая. И обретаем уют в арабесках подкладки. Но спящий выглядит серым, наводящим скуку. И когда он просыпается и хочет рассказать, что ему приснилось, обычно ему удается передать только эту скуку. Ибо кто сумеет одним движением вывернуть наизнанку подкладку времени? И всё же рассказывать сны означает именно это. И нет другого способа вести речь о пассажах, постройках, в которых мы сновидчески проживаем заново жизнь наших родителей, бабушек и дедушек, как эмбрион в материнской утробе проживает жизнь животных. Существование в этих пространствах протекает плавно, как события во сне. Фланирование – ритм этой дремоты. В 1839 году Париж охватила мода на черепах. Так и представляешь, как франты, прогуливаясь, подражают – в пассажах еще вернее, чем на бульварах, – темпу этих созданий. → Фланёр →

[D 2a, 1]

Скука всегда оборотная сторона бессознательного действия. Поэтому великим денди она казалась возвышенной. Орнамент и скука.

[D 2a, 2]

О двойственном смысле французского слова temps ﻿[326].

[D 2a, 3]

Фабричный труд как экономический фундамент идеологической скуки высших классов. «Унылая рутина бесконечной муки труда, в которой один и тот же механический процесс повторяется снова и снова, подобно сизифову труду; бремя труда, как камень, снова и снова обрушивается на усталого работника». Friedrich Engels. Die Lage der arbeitenden Klasse in England. S. 217 ﻿[327]. Цитируется в: Marx: Kapital. I. S. 388 ﻿[328].

[D 2a, 4]

Возможно, ощущение «неисцелимого несовершенства» (ср.: «Утехи и дни», процитированные в посмертном оммаже Жида ﻿[329]) в «самой сущности настоящего времени» было главной причиной, побудившей Пруста вникнуть в светскую жизнь до самых сокровенных уголков, и возможно также, что оно является основополагающим мотивом всякого человеческого общения.

[D 2a, 5]

О салонах: «На всех физиономиях лежала печать откровенной скуки, а разговоры в целом были немногословными, тихими и серьезными. Танцы рассматривались большинством как обязанность, которой нужно подчиниться, потому что когда-то танцевать было хорошим тоном». Далее следует утверждение о том, что, «пожалуй, ни в одном светском обществе Европы нельзя найти менее довольных, веселых и оживленных лиц, чем в парижских салонах; <…> и нигде в обществе мы не услышим больше жалоб на невыносимую скуку, чем здесь, вызванных в равной мере как модой, так и подлинными убеждениями». «Естественным следствием является то, что на приемах царит тишина и покой, которые в других городах подмечены на больших светских вечерах лишь в исключительных случаях». Ferdinand von Gall. Paris und seine Salons. S. 153–153, 158 ﻿[330].

[D 2a, 6]

Невольно задумаешься о маятниках в салонах под впечатлением от следующих строк: «Некое чувство легкости, спокойный беззаботный взгляд на летящее время, равнодушное расходование слишком быстро убывающих часов – вот качества, которые благоприятствуют поверхностной салонной жизни». Ibid. S. 171 ﻿[331].

[D 2a, 7]

Скука церемониальных сцен, изображенных на исторических картинах, и dolce far niente ﻿[332] в батальной живописи, включая всё обитающее в пороховом дыму. От эпинальских картинок ﻿[333] до «Расстрела императора Максимилиана» Мане – всегда одно и то же, всегда новая фата моргана, всегда дым, в котором Могреби (?) или джинн из бутылки появляется перед мечтательными, рассеянными знатоками искусства. → Дом мечты, Музеи →

[D 2a, 8]

Шахматные игроки в кафе де ла Режанс: «Именно там можно было видеть, как иные ловкачи играют партию, сидя спиной к доске; достаточно было, чтобы им называли фигуру, которой ходил противник, и они всё равно выигрывали». Histoire des Cafés de Paris. Р. 87 ﻿[334].

[D 2a, 9]

«В общем, классическое городское искусство, породив ряд шедевров, выродилось в эпоху философов и создателей систем; в конце XVIII века на свет явилось бесчисленное множество прожектов, Художественная комиссия составила из них целые корпуса доктрин, Империя следовала им без всякой творческой оригинальности. За гибким и животворным классическим стилем воспоследовал систематический и твердый псевдоклассицизм <…>. Триумфальная арка явилась копией Ворот Людовика XIV, Вандомская колонна – копией Рима, церковь Мадлен, Биржа и Пале-Бурбон суть античные храмы». Lucien Dubech, Pierre d’Espezel. Histoire de Paris. P. 345 ﻿[335]. → Интерьер →

[D 3, 1]

Первая империя копировала триумфальные арки и монументы двух предыдущих столетий. Затем стали полагать, что изобретают что-то новое, воскрешая более отдаленные во времени модели: Вторая империя имитировала Ренессанс, готику, помпейский стиль. Потом погрязли в бесстильной эре вульгарности. Ibid. Р. 464. → Интерьер →

[D 3, 2]

Анонс одной из книг Бенжамена Гастино «Жизнь на железной дороге»: «„Жизнь на железной дороге“ – восхитительная поэма в прозе. Это настоящая эпопея новейшей жизни – кипучей, взвихренной, панорама из слез и радости, проносящаяся будто пыль из-под колес мимо шторок вагона». Benjamin Gastineau. Paris en rose. Р. 4 ﻿[336].

[D 3, 3]

Нужно не проводить время – нужно приглашать время к себе. Коротать время (убивать, изгонять): азартный игрок. Время брызжет из всех его пор. – Заряжаться временем, как заряжается энергией аккумулятор: фланёр. Наконец, третий: он запасается временем и возвращает его в измененной форме – в форме ожидания: ожидающий.

[D 3, 4]

«Молодые известняковые пласты, на которых стоит Париж, очень легко рассеиваются в пыль, и эта пыль, как всякая известняковая пыль, чрезвычайно вредна для глаз и легких. Небольшой дождь не то чтобы не много помогает, он совсем не помогает, потому что пласты эти быстро впитывают воду и их поверхность тут же высыхает». «Отсюда же и невзрачная выцветшая серость домов, которые все сплошь построены из рыхлого слоистого известняка, добываемого в окрестностях Парижа; темные черепичные крыши, которые с годами становятся грязно-черными; высокие и широкие дымовые трубы, которые уродуют даже общественные здания, <…> а в некоторых районах старого города торчат так плотно друг к другу, что между ними почти не остается просвета». J. F. Benzenberg. Briefe geschrieben auf einer Reise nach Paris. S. 111–112 ﻿[337].

[D 3, 5]

«Энгельс рассказывал мне, что Маркс в 1848 году в Париже, в „Кафе де ля Режанс“, одном из первых очагов Революции 1789 года, впервые разъяснил ему экономический детерминизм своей теории материалистического понимания истории». Paul Lafargue. Persönliche Erinnerungen an Friedrich Engels. S. 558 ﻿[338].

[D 3, 6]

Скука как знак участия в коллективном сне. Так ли уж она возвышенна, чтобы денди выставлял ее напоказ?

[D 3, 7]

В 1757 году в Париже было только три кафе.

[D 3a, 1]

Максимы ампирной живописи: «Новые художники принимали лишь героический стиль, возвышенный; и эта возвышенность достигалась только через ню и драпировку. <…>. Художники должны были черпать свое вдохновение в Плутархе или Гомере, в Тите Ливии или Вергилии и отдавать предпочтение, согласно рекомендациям Давида или Гро, общеизвестным сюжетам. <…> Сюжеты, почерпнутые из современной жизни, были недостойны „великого искусства“ из-за костюмов». A. Malet et P. Grillet. XIXe siècle. Р. 158 ﻿[339]. → Мода →

[D 3a, 2]

«Наблюдатель – вот счастливый человек! Для него слово „скука“ лишено смысла». Victor Fournel. Ce qu’on voit dans les rues de Paris. P. 271 ﻿[340].

[D 3a, 3]

Скука в сороковые годы приобрела характер эпидемии. Считается, что Ламартин первым изобразил этот род недуга. Он фигурирует в небольшой истории ﻿[341], связанной со знаменитым комиком Дебюро ﻿[342]. Однажды к парижскому светилу неврологии пришел новый пациент. Пациент жаловался на модную болезнь – утрату интереса к жизни, сильное нервное расстройство, скуку. «С вами всё в порядке, – сказал врач после тщательного осмотра. – Вам просто нужно расслабиться, как-то отвлечься. Сходите как-нибудь вечером на Дебюро, жизнь мигом заиграет для вас новыми красками». – «О, дорогой господин доктор, – ответил пациент, – Дебюро – это я».

[D 3a, 4]

Возвращение с загородных прогулок: «Пыль превзошла все ожидания. Возвращающиеся с прогулки элегантные дамы почти погребены, подобно Помпеям, под слоем песка, и их приходится откапывать если не лопатой, то щеткой». H. de Pène. Paris intime. P. 320 ﻿[343].

[D 3a, 5]

«Применение системы Макадама для покрытия мостовых на бульварах породило массу карикатур. Кам ﻿[344] рисует парижан, ослепленных пылью, и предлагает воздвигнуть статую со следующей надписью: „Макадаму от окулистов и продавцов очков с благодарностью!“ Другие изображают, как пешеходы, взобравшись на ходули, идут через болота и рытвины». Marcel Poëte et al. Paris sous la République de 1848. Exposition de la Bibliothèque et des Travaux historiques de la Ville de Paris. P. 25 ﻿[345].

[D 3a, 6]

«Только Англия могла породить дендизм. Франция столь же неспособна произвести на свет нечто равноценное, как Англия неспособна предложить нечто равноценное нашим… светским львам, которые стараются понравиться ровно так, как денди презирают подобные старания. Д’Орсе… по природе своей и со всей своей страстью нравился всем, даже мужчинам, тогда как денди нравилось не нравиться. Между львом и франтом – бездна, но какая бездна между франтом и жалким модником!» Pierre Larousse. Grand dictionnaire universel du dix-neuvième siècle. P. 63 ﻿[346].

[D 4, 1]

В третьей главе с конца своей книги «Париж от истоков до 3000 года» (1886) Лео Кларетье рассказывает о навесе из хрустальных пластин, который надвигается на город во время дождя. «В 1987 году» – подзаголовок этой главы. Leo Claretie. Paris depuis ses origines jusqu’en l’an 3000 ﻿[347].

[D 4, 2]

С отсылкой к Шодрюк-Дюкло: «Возможно, это останки какого-нибудь престарелого, но упорного жителя Геркуланума, который, сорвавшись со своего подземного ложа, явился перед нами, исполненный хтонического гнева и оживший среди смерти». Из предисловия к мемуарам Шодрюк-Дюкло, подготовленным к печати Ж. Араго и Э. Гуненом: Memoires de Chodruc-Duclos. P. 6 ﻿[348]. Первый фланёр среди деклассированных элементов.

[D 4, 3]

Мир, где скучают – «Но если кто-то скучает, какое значение это может иметь?» – «Какое значение! <…> какое значение имеет среди нас скука? – да огромное… умопомрачительное! Француз, видишь ли, испытывает к скуке такое отвращение, которое граничит с обожанием. Скука для него – что-то вроде страшного божка, культ которого требует постоянства. Только в такой форме он воспринимает серьезные вещи». Edouard Pailleron. Le monde où l’on s’ennuie. P. 279 ﻿[349].

[D 4, 4]

Около 1840 года Мишле представляет описание условий существования первых работников узкой специализации, исполненное понимания и сочувствия. Вот преисподняя скуки – ткацкие фабрики: «Время, время, время – вот неизменное слово, которое звучит у нас в ушах под грохот машин, от которого дрожит пол. К этому ни в жизнь не привыкнуть». Часто замечания Мишле (например, о мечтаниях и ритмах профессий) интуитивно предвосхищают экспериментальные выкладки современных психологов». Georges Friedmann. La crise du progrès. P. 244 ﻿[350]. [Цитата из Мишле: Michelet: Le peuple. Р. 83 ﻿[351].]

[D 4, 5]

«Одурманить» в значении «заставлять ждать» относится к арго революционных и императорских войск. Brunot. Histoire de la langue française. IX. La Révolution et l’Empire. P. 997 ﻿[352].

[D 4, 6]

«Парижская жизнь»: «Словно памятная картинка под стеклом, возникает у них Париж в рекомендательном письме, которое барон Станислас де Фраската дает своему другу Гондремарку для Метеллы. Прикованный к отцовскому клочку земли автор письма жалуется, что не чает вернуться из своей „холодной страны“ к пирушкам с шампанским, в небесно-голубой будуар Метеллы, к ужинам, к песням, к опьянению. Париж видится ему сияющим: город, где стерты сословные различия, город, полный южного тепла и шумной жизни. Метелла читает письмо Фраскаты, а пока она читает, музыка окутывает светящуюся памятную картинку такой тоской, словно Париж – это потерянный рай, и таким блаженством, что делает его раем обетованным. И когда действие затем продолжается, неминуемо складывается впечатление, будто оживает сама эта картинка» ﻿[353]. S. Kracauer. Jacques Offenbach und das Paris seiner Zeit. S. 348– 349 ﻿[354].

[D 4 a, 1]

«В общем, ни романтический герой, ни герой современный не удовлетворяются тем фактическим положением дел, какое общество им предоставляет. Но первый отступается, тогда как второй решается на завоевание, и если романтизм приводит к теории скуки, то современное чувство жизни – к теории власти или по меньшей мере энергии… В самом деле, романтизм знаменует собой осознание человеком ряда инстинктов, в подавлении которых сильно заинтересовано общество, но при этом зачастую происходит капитуляция, отказ от борьбы. Соответственно, писатель-романтик <…> часто занимает пораженческую позицию по отношению к обществу. Он обращается к различным формам мечтаний, к поэзии убежища и бегства. Замысел же Бальзака и Бодлера – прямо обратный, он нацелен на претворение в жизнь тех положений, которые романтики готовы были удовлетворять лишь в плане искусства, питая ими свои стихи. Тем самым этот замысел опять-таки сродни мифу, который всегда означает повышенную роль воображения в жизни, поскольку по природе своей способен побуждать к поступкам». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 695, 697 ﻿[355].

[D 4a, 2]

«Франция скучает». Ламартин, 1839.

[D 4a, 3]

Бодлер в эссе о Гисе: «Дендизм – туманный институт, столь же причудливый, как и дуэль; весьма древний, поскольку Цезарь, Катилина, Алкивиад представляют собой блистательные его типы; весьма распространенный, поскольку Шатобриан находил его в лесах и на озерных берегах Нового Света». Baudelaire. L’art romantique. P. 91 ﻿[356].

[D 4a, 4]

Глава о Гисе в «Романтическом искусстве», место о дендизме: «Все они <…> представляют эту потребность, слишком редкую среди современников, – сражаться с тривиальностью, побеждать ее <…>. Денди – последний взрыв героизма в декадансе; тип денди, обнаруженный путешественником в Северной Америке, ни в коей мере не противоречит этой идее; ибо ничто не мешает предположить, что племена, которые мы именуем дикими, являются обломками великих исчезнувших цивилизаций <…>. Стоит ли добавлять, что, когда г-н Г. рисует на бумаге денди, он всегда придает ему исторический, осмелюсь даже сказать – легендарный характер, если бы речь не шла о настоящем времени и вещах, считающихся зачастую игривыми». Ibid. P. 94–95 ﻿[357].

[D 5, 1]

Вот как Бодлер формулирует впечатление, которое производит абсолютный денди: «Вот, возможно, человек богатый, но точнее будет сказать – безработный Геракл». Ibid. P. 712 ﻿[358].

[D 5,2]

В эссе о Гисе толпа представляется лучшим лекарством от скуки: «Всякий человек, – говорил как-то раз г-н Г. в ходе одной из этих бесед, которые он озаряет настойчивым взором и выразительным жестом, – всякий человек, который не подавлен такой противоестественной горестью, что поглощает все его способности, и который скучает среди толпы – глупец, глупец, и я его презираю!» Ibid. P. 692 ﻿[359].

[D 5, 3]

Из всех тем, которые Бодлер открыл для лирического выражения, одну можно выделить особо: это плохая погода.

[D 5, 4]

Знаменитый анекдот о снедаемом скукой актере Дебюро, приписываемый некоему Карлину, составляет коронный номер положенной на стихи «Похвалы скуке» (Eloge de l’ennui, 1860) Шарля Буассьера из филотехнического общества. Карлин – прозвище собаки, образованное от имени итальянского театрального амплуа Арлекина.

[D 5, 5]

«Монотонность питается новизной». Jean Vaudal. Le tableau noir. Цит. по: E. Jaloux: L’esprit des livres ﻿[360].

[D 5, 6]

Противоположность мировоззрения Бланки: Вселенная – место непрерывных катастроф.

[D 5, 7]

О сочинении «К вечности – через звезды» ﻿[361]: Бланки, который на пороге смерти знает, что форт Торо – его последняя тюрьма, и пишет эту книгу, чтобы открыть новые двери своего каземата.

[D 5а, 1]

«К вечности – через звезды»: Бланки подчиняется буржуазному обществу. Но это преклонение такой силы, что трон сотрясается.

[D 5a, 2]

«К вечности – через звезды»: в этом сочинении простирается небо, на котором люди девятнадцатого века видят звезды.

[D 5a, 3]

В «Литаниях Сатане» Бодлера могла бы всплыть фигура Бланки: «Ты, кто изгнанника даришь возвышенным и спокойным взором» (Baudelaire. Œuvres. P. 138) ﻿[362]. Существует ведь рисунок Бодлера, выполненный по памяти, на котором изображена голова Бланки.

[D 5 a,4]

Чтобы понять смысл модных товаров, необходимо вернуться к новизне в повседневной жизни. Почему все делятся друг с другом новостями? Вероятно, чтобы одержать победу над мертвыми. То есть лишь тогда, когда ничего действительно нового не происходит.

[D 5a, 5]

Сочинение, написанное Бланки в последнем тюремном заключении, насколько я могу судить, по-прежнему остается совершенно незамеченным. Это космологическое видéние. Признаться, на первый взгляд оно кажется безвкусным и банальным. Однако беспомощные размышления самоучки – всего лишь подготовка к видéнию, которое могло родиться только в воображении этого революционера. Учитывая, что ад является предметом теологии, сочинение его, по сути, можно назвать теологическим. Космическая картина мира, которую набрасывает Бланки, черпая свои данные из механистического естествознания буржуазного общества, является инфернальной – и в то же время дополняет общество, которое, как вынужден был признать Бланки на закате своей жизни, одержало над ним победу. Потрясает, что в этом наброске нет и следа иронии. Это безоговорочное подчинение, но в то же время и самый страшный обвинительный приговор обществу, которое набрасывает подобный образ космоса в качестве собственной проекции на небо. В сочинении такой выразительной языковой силы обнаруживается удивительное сходство как с Бодлером, так и с Ницше. (Письмо Хоркхаймеру от 6.I.1938.)

[D 5a, 6]

Из сочинения Бланки «К вечности – через звезды»: «Какой человек изредка не оказывался перед выбором двух дорог? Та, от которой он отворачивается, сделала бы его совершенно иной, сохранив при этом его индивидуальность. Одна ведет к нищете, позору, рабству. Другая – к славе и свободе. Здесь – очаровательная женщина и счастье; там – фурия и горе. Я говорю за два пола. Мы отдаемся воле случая или сами делаем выбор – это не имеет значения, от судьбы не уйдешь. Но судьба не опирается на бесконечность, которая не имеет альтернативы и имеет место для всего. Земля существует там, где человек следует по пути, отвергнутом его двойником. Его существование раздваивается, земной шар – для каждой половины, затем разветвляется второй раз, третий, тысячу раз. Таким образом, человек обладает абсолютными двойниками и бесконечными вариантами двойников, которые множатся и всё время представляют его личность, но захватывают лишь обрывки его судьбы. Всё, что могло статься здесь, сбывается иногда. Сверх всего своего существования – от рождения до смерти, – которое мы проживаем на тьме земных шаров, мы проживаем также на им подобных десять тысяч его вариантов». Цит. по: Gustave Geffroy. L’enfermé. P. 399 ﻿[363].

[D 6, 1]

Из концовки «К вечности – через звезды»: «То, что я пишу сейчас в темнице крепости Торо, я писал и буду писать на протяжении вечности – за столом, пером, при совершенно сходных обстоятельствах. Цит. по: Ibid. P. 401 ﻿[364]. Следом пишет Жефруа: «Так он и пишет свою судьбу на бесконечном числе звезд во всякий миг длительности. Во всей вселенной он заключенный на этой земле, вместе своей восставшей силой, со своей свободной мыслью».

[D 6, 2]

Из заключительной части «К вечности – через звезды»: «В настоящий час вся жизнь нашей планеты, от рождения до смерти, рассредотачивается изо дня в день на мириадах братских звезд, вместе со всеми своими преступлениями и несчастьями. То, что мы называем прогрессом, замуровано на каждой земле и вместе с оной пропадает. Всё время и повсеместно на земной поверхности одна и та же драма, одни и те же декорации, на той же самой тесной сцене – шумное человечество, бравирующее своим величием, оно мнит себя вселенной и живет в своей тюрьме будто в необозримом пространстве, чтобы в скором времени кануть в небытие вместе с земным шаром, в глубочайшем презрении несущим его гордыню. Одна и та же монотонность, одна и та же обездвиженность на чужих звездах. Вселенная без конца повторяется и приплясывает на месте». Ibid. P. 402 ﻿[365].

[D 6а, 1]

Бланки ясно подчеркивает научный характер своих тезисов, не имеющих ничего общего с фурьерианскими причудами. «Необходимо дойти до того, чтобы признать, что каждая особенная комбинация материального и персонального должна повториться миллиарды раз, чтобы противостоять необходимостям бесконечности». Gustave Geffroy. L’enfermé. Paris, 1897. P. 400.

[D 6а, 2]

Человеконенавистничество Бланки: «Вариации начинаются с воодушевленных существ, обладающих волей, иначе говоря, капризами. Как только вступают люди, вместе с ними вступает фантазия. Дело не в том, что они могут многое затронуть на планете… Их турбулентность никогда не мешает естественному ходу физических феноменов, но она переворачивает человечество. Необходимо, следовательно, прогнозировать это разрушительное влияние, которое… разрывает в клочья народы и сотрясает империи. Конечно, эти дикости происходят, не оставляя даже царапины на земной поверхности. Исчезновение смутьянов не оставило бы и следа от их мнимо суверенного присутствия, и его было бы достаточно, чтобы вернуть природе ее почти не поруганную девственность». Louis Auguste Blanqui. L’ éternité par les astres. Р. 63–64 ﻿[366].

[D 6а, 3]

Заключительная глава (VIII, Резюме) «К вечности – через звезды» Бланки: «Вселенная в целом состоит из звездных систем. Чтобы их созидать, природа имеет в своем распоряжении лишь сто простых тел. Несмотря на изумительную прибыль, которую она умеет извлечь из этих ресурсов, и неисчисляемую цифру комбинаций, которые они предоставляют ее плодовитости, результатом неизбежно является конечное число, как и число самих элементов, и чтобы заполнить пространство, природа должна до бесконечности повторять каждую из своих оригинальных или типичных комбинаций. / Любая звезда, какой бы она ни была, существует во времени и в пространстве в бесконечном количестве, не только в виде одного из своих аспектов, но и такой, какой она оказывается в каждую из секунд продолжительности своего существования, начиная от рождения и до смерти. Все существа, распределенные по ее поверхности, большие и малые, одушевленные и неодушевленные, разделяют привилегию такой вечности. / Земля – одна из этих звезд. Следовательно, любое человеческое существо является вечным в каждую из секунд своего существования. То, что я пишу сейчас в темнице крепости Торо, я писал и буду писать на протяжении вечности за столом, с пером, в том же платье, в совершенно подобных обстоятельствах. И так обстоит дело с каждым. / Все эти планеты гибнут одна за другой в обновляющем пламени, чтобы из него возродиться и вновь погибнуть, – монотонное утекание песочных часов, которые сами по себе переворачиваются и вечно опустошаются. Это всегда старинная новизна и всегда новая старина. / Не улыбнутся ли охотники до внеземной жизни при виде этого математического вывода, который предоставляет им не только бессмертие, но и вечность? Число наших двойников бесконечно во времени и в пространстве. По совести, большего и требовать нельзя. Это двойники из плоти и крови, более того, они в пальто и панталонах, в кринолине и шиньонах. Это ни в коей мере не призраки, это увековеченное сегодня. / Но есть один большой недостаток: нет прогресса. Увы, нет! Это – вульгарные переиздания, перепевы старого. С одной стороны – экземпляры миров прошлого, с другой – будущего. Открытой остается одна глава – с чаемыми разветвлениями. Не забудем, что всё, что могло бы быть здесь, есть где-то в ином месте. / Прогресс здесь только для наших потомков. У них больше шансов, чем у нас. Всё прекрасное, что увидит наша планета, наши потомки уже видели, видят в этот самый момент и будут видеть всегда, разумеется в виде двойников, которые им предшествовали и которые придут вслед за ними. Сыновья лучшего человечества, они уже осмеяли и освистали нас на мертвых планетах, придя туда после нас. Они продолжают нас бичевать на живых планетах, откуда мы уже исчезли, и будут преследовать нас своим презрением на планетах, которые должны родиться. / И они, и мы, все хозяева и все гости нашей планеты, мы возрождаемся узниками того мгновения и того места, которые нам назначаются судьбой в ряду ее превратностей. Наша неизбывность – ее аппендикс. Мы все лишь частные феномены ее воскрешений. Люди XIX века, час наших явлений установлен раз и навсегда, и мы всегда возвращаемся теми же самыми, самое большее – с перспективой счастливых вариантов. Нет ничего утешительного для нашей жажды лучшего. Что тут поделаешь! Я не искал удовольствия, я искал истину. Здесь нет ни откровения, ни пророчества, просто выводы из спектрального анализа и космогонии Лапласа. Эти два открытия делают нас вечными. Бальзам на душу? Давайте им воспользуемся. Мистификация? Смиримся <…> В сущности, она меланхолична, эта вечность человека через звезды, а еще печальнее это заточение братских миров неумолимым барьером пространства. Сколько идентичных популяций, которые проживают свою жизнь, не подозревая о взаимном существовании! Да нет. Мы открываем это в XIX веке. Но кто захочет в это поверить? / Вплоть до сего дня прошлое было для нас варварством, а будущее – прогрессом, наукой, счастьем, иллюзией. Это прошлое наблюдало, как на наших планетах-близнецах исчезали блистательные цивилизации, не оставляя никаких следов, они и впредь будут исчезать, оставляя оных не больше. И будущее снова увидит на миллиардах планет тьму неведения, глупостей, жестокостей минувших времен. / В настоящий час вся жизнь нашей планеты, начиная с рождения и заканчивая смертью, разворачивается во всех подробностях день ото дня на мириадах братских звезд со всеми своими преступлениями и своими несчастьями. То, что мы называем прогрессом, замуровано на каждой планете и вместе с ней исчезает. Всегда и повсюду в земной темнице одна и та же драма, одни и те же декорации на одной и той же тесной сцене: шумное человечество, упивающееся своим величием, считающее себя центром Вселенной и живущее в своей тюрьме как в бескрайнем пространстве, чтобы вскоре погрузиться во мрак вместе с планетой, с глубоким пренебрежением несущей груз его гордыни. Одна и та же монотонность, одна и та же неподвижность на чуждых звездах. Вселенная бесконечно повторяется и топчется на одном месте. Вечность невозмутимо разыгрывает в бесконечности одни и те же представления» ﻿[367]. Ibid. P. 73–76.

Отсутствующий фрагмент посвящен «утешению» картиной, в которой исчезнувшие с лица земли любимые в этот момент на другой звезде общаются с нашим подобием, приняв облик подобия самих себя.

[D 7; D 7a]

«Продумаем эту мысль в ее самой страшной форме: существование как оно есть, без смысла и цели, но неизбежно повторяющееся, без финала в Ничто: вечное возвращение». Friedrich Nietzsche. Der Wille zur Macht. S. 45 ﻿[368]. «Мы отрицаем конечные цели: если бы у существования была цель, она была бы достигнута». Ibid. S. 46.

[D 8, 1]

«Учение о вечном возвращении должно содержать научные предпосылки». Ibid. P. 49.

[D 8, 2]

«Однако старая привычка помышлять всему происходящему цель <…> столь сильна, что мыслителю трудно саму эту бесцельность мира не помыслить себе опять-таки как намерение. На эту уловку – что мир, таким образом, от своей цели уклоняется <…> – должны попасться все те, кто желает декретировать миру способность вечной новизны». Ibid. 369 ﻿[369]. «Итак – способности к вечной новизне у мира тоже нет». Ibid. S. 370 ﻿[370].

[D 8, 3]

«Мир <…> живет сам собою: его экскременты – это его питание». Ibid. S. 371 ﻿[371].

[D 8, 4]

Мир «без цели, если цель не лежит в счастье круга, без воли, если только петля возвращения к самому себе не имеет доброй воли». Ibid. S. 374 ﻿[372].

[D 8, 5]

О вечном возвращении: «Великая мысль как голова Медузы: все черты мира застывают; оцепенение предсмертной агонии». Friedrich Nietzsche. Aus dem Nachlaß 1882–1888. S. 188 ﻿[373].

[D 8, 6]

Мы создали труднейшую мысль – создадим же теперь существо, для которого она будет легкой и радостной. Friedrich Nietzsche. Aus dem Nachlaß 1882–1888. P. 179 ﻿[374].

[D 8, 7]

Аналогия: поздний поворот к естественным наукам у Энгельса и Бланки.

[D 8, 8]

«Если мир позволительно помыслить как определенную величину силы и как определенное число центров силы – а всякое другое представление остается <…> непригодным, – то из этого следует, что в той великой игре в кости, с какой можно сравнить его существование, ему, миру, суждено проделать поддающееся исчислению количество комбинаций. В бесконечном времени любая из возможных комбинаций рано или поздно, но когда-нибудь была бы достигнута; больше того – она была бы достигнута бесконечное число раз. А поскольку между каждой „комбинацией“ и ее следующим „возвращением“ должны были бы пробежать вообще все из еще возможных комбинаций <…>, то тем самым был бы доказан круговорот абсолютно идентичных рядов <…>. – Эта концепция не безусловно механистическая: ибо если бы она была таковой, то обусловила бы не бесконечное возвращение идентичных случаев, но финальное состояние. Но поскольку мир его не достиг, мы должны считать этот механизм несовершенной и промежуточной гипотезой». Nietzsche. Der Wille zur Macht. S. 373 ﻿[375].

[D 8a, 1]

В идее вечного возвращения историзм XIX века опрокидывает сам себя. Согласно ей, каждая традиция, даже самая недавняя, наследует то, что уже разыгрывалось в незапамятной тьме времен. Традиция тем самым приобретает характер фантасмагории, в которой праистория выходит на сцену в самых современных нарядах.

[D 8a, 2]

Замечание Ницше о том, что учение о вечном возвращении не является механистичным, похоже, выдвигает феномен perpetuum mobile (ничем иным мир не может быть, согласно его учению) в качестве аргумента против механистического мировоззрения.

[D 8a, 3]

К проблеме модерна и античности. «Ставшее неустойчивым и бессмысленным бытие и ставший непонятным и бессмысленным мир сходятся в воле к вечному возвращению того же самого, пытаясь на пике модерности [Modernität] повторить в символическом образе греческую жизнь в живом космосе зримого мира». Karl Löwith. Nietzsches Philosophie der ewigen Wiederkunft des Gleichen. S. 83 ﻿[376].

[D 8a, 4]

«К вечности – через звезды» написано спустя четыре, максимум пять лет после смерти Бодлера (одновременно с Парижской коммуной?). – В этом произведении показано, что творят звезды в том самом мире, из которого Бодлер не зря их устранил.

[D 9, 1]

Идея вечного возвращения чародействует, творя фантасмагорию счастья из несчастья эпохи грюндерства. Это учение – попытка примирить противоречивые тенденции: желания повторения и желания вечности. Этот героизм является противоположностью героизма Бодлера, который своими чарами претворяет несчастья Второй империи в фантасмагорию модерна.

[D 9, 2]

Мысль о вечном возвращении возникла тогда, когда буржуазия уже не осмеливалась смотреть в лицо неотвратимому развитию той системы производства, которую она запустила. Идея Заратустры и вечного возвращения и вышитый на подушке-думке девиз «Всего лишь четверть часочка» – часть единого целого.

[D 9, 3]

Критика учения о вечном возвращении: «Как естествоиспытатель <…> Ницше – философствующий дилетант, а как основатель религии – „гермафродит болезни и воли к власти“» (Предисловие к „Ecce Homo“)» (Karl Löwith. Nietzsches Philosophie der ewigen Wiederkunft des Gleichen. S. 83 ﻿[377]). «Таким образом, вся концепция представляется не чем иным, как экспериментом над человеческой волей и попыткой увековечить наши поступки и желания, атеистической заменой религии. Этому соответствует стиль проповеди и композиция „Заратустры“, который часто в мельчайших деталях подражает Новому Завету». Ibid. S. 86–87 ﻿[378].

[D 9, 4]

Сохранился набросок, в котором Цезарь, а не Заратустра является выразителем учения Ницше. Ibid. S. 73 ﻿[379]. Важный факт. Он подчеркивает, что Ницше догадывался о причастности своей теории империализму.

[D 9, 5]

Лёвит называет «новое пророчество Ницше единством, во-первых, того, что исходит от звезд небесных, и, во-вторых, того, что исходит от небытия: оно является последней истиной в пустыне свободы собственного знания». Ibid. S. 81 ﻿[380].

[D 9, 6]

Из «Звезд» (Les étoiles) Ламартина:

Тогда золотые эти шары, острова эти света,
Которые инстинктивно ищет веко грезы,
Тысячами просыпаются из убегающей тьмы,
Словно песчинки златые, на ночи следы;
И дуновение вечера, что бежит ей вслед,
Рассеивает их вихрями в сияющем пространстве.

Всё, чего ищем мы, – любовь, истину,
Плоды, с небес павшие, коих вкусила земля,
В климате вашем сверкающем, коему завидует взор,
Навеки насыщают детей жизни;
И быть может, что человек, своим судьбам вверенный,
Найдет у вас всё, что утратил.

Alphonse de Lamartine. Meditations ﻿[381]. P. 221, 224. Размышление завершается грезой, в которой Ламартин переносится на небо и становится звездой среди других звезд.

[D 9a, 1]

Из «Бесконечности в небесах» Ламартина:

А человек тем не менее, червь невидимый,
По бороздкам шара земного ползущий,
Вычисляет огней этих величину и достоинство,
Предписывает им место, пути и законы,
Будто в ладонях своих, которые компас еле-еле удерживают,
Он перекатывал, будто песчинки, эти светила!

И Сатурн, кольцом своим дальним затуманенный!

Lamartine. Harmonies poétique et religieuses. P. 81–82 ﻿[382]. («Поэтические и религиозные гармонии».)

[D 9a, 2]

Дислокация ада: «И где, в конце концов, это место вечных мук? Во всех уголках вселенной, что по условиям жизни сходны с землей и даже бывают похуже». Jean Reynaud. Terre et сiel. Р. 377 ﻿[383]. Необычайно глупая книга выдает свой теологический синкретизм, свою религиозную философию за новую теологию. Вечность адских мучений – заблуждение. «Древняя триада Земли, Неба и Ада в конечном итоге сводится к друидической дихотомии Земли и Неба». Ibid. Р. XIII ﻿[384].

[D 9a, 3]

Ожидание, в некотором смысле, внутренняя подкладка скуки. (Гебель: «Скука ожидает смерти».)

[D 9a, 4]

«Я приходил первым; я был создан для ожидания». J.-J. Rousseau. Les confessions. P. 115 ﻿[385].

[D 9a, 5]

Первое предзнаменование учения о вечном возвращении в конце четвертой книги «Веселой науки»: «Что, если бы днем или ночью прокрался бы за тобой в твое уединеннейшее одиночество некий демон и сказал тебе: „Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен ты будешь прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз, и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и всё несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет наново вернуться к тебе, и всё в том же порядке и в той же последовательности, – также и этот паук и этот лунный свет между деревьями, также и это вот мгновение и я сам. Вечные песочные часы бытия переворачиваются всё снова и снова, и ты вместе с ними – песчинка из песка!“ – Разве ты не <…> проклял ﻿[386] бы говорящего так демона? Или тебе довелось однажды пережить чудовищное мгновение, когда ты ответил бы ему: „Ты – бог, и никогда я не слышал ничего более божественного!“» ﻿[387] (цитирует Лёвит: Löwith. Nietzsches Philosophie der ewigen Wiederkunft des Gleichen. S. 57–58 ﻿[388]).

[D 10, 1]

Теория Бланки как répetition du mythe ﻿[389] – фундаментальный образец праистории XIX века. В каждом столетии человечеству приходится оставаться в школе после уроков. Ср. фундаментальную формулировку праистории XIX века в [N 3a, 2] и [N 4, 1].

[D 10, 2]

«Вечное возвращение» – первичная форма праисторического, мифического сознания. (Мифическое оно как раз потому, что не рефлексирует.)

[D 10, 3]

«К вечности – через звезды» можно соотнести с духом сорок восьмого года, выраженным Рейно ﻿[390] в «Земле и небе». В связи с этим Кассу пишет: «Человек, открывая свою земную участь, испытывает своего рода головокружение и не может сей же час приспособиться к одной только земной судьбе. Ему нужно присоединить к ней как нельзя более необъятную громаду времени и пространства. Именно под знаком необъятности он может упиваться бытием, движением прогресса. Только тогда он может со всей доверительностью и со всей гордостью произнести это возвышенное слово – то же самое». Жан Рейно: «Я долго испытывал вселенную. Всё во вселенной служит тому, чтобы нас возвысить, и мы можем действительно возвыситься не иначе, как воспользовавшись помощью нашей вселенной. Даже звезды вместе с их возвышенной иерархией представляют собой не что иное, как лестницу, по ступеням которой мы постепенно поднимаемся к бесконечности». Jean Cassou. Quarante-huit. P. 49, 48.

[D 10, 4]

Жизнь в рамках вечного возвращения дарует существование, которое не выходит за пределы ауратического.

[D 10a, 1]

Чем жестче жизнь регулируется административными методами, тем сильнее люди приучены ждать. Особая привлекательность азартной игры в том, что она освобождает от ожидания.

[D 10a, 2]

Завсегдатай бульваров (фельетонист) ждет, чего же ему, собственно, предстоит ждать. Фраза Гюго «Ждать – вот что такое жизнь» относится в первую очередь к нему.

[D 10a, 3]

Сущность мифического события – возвращение. В него потаенной фигурой вписана тщета, что начертана на лбу у некоторых героев подземного мира (Тантал, Сизиф или Данаиды). Помыслив – в который раз – в XIX веке идею вечного возвращения, Ницше воплощает фигуру того, в ком мифический рок свершается снова. (Вечность адской кары, пожалуй, отколола самую страшную вершину у античной идеи вечного возвращения. Она подменяет вечностью мучений вечность круговорота.)

[D 10a, 4]

Вера в прогресс, в бесконечное совершенствование – бесконечную цель развития морали – и представление о вечном возвращении дополняют друг друга. Это неразрешимые антиномии, перед лицом которых следует разрабатывать диалектическое понятие исторического времени. В отношении последнего представление о вечном возвращении предстает тем «плоским рационализмом», в котором подорвана вера в прогресс, и эта вера восходит к мифическому образу мышления, равно как и представление о вечном возвращении.

[D 10a, 5]

Е

[Османизация, бои на баррикадах]

Цветистое царство декораций,

Очарование ландшафта, архитектуры

И все сценические эффекты

Основаны лишь на законе перспективы.

Franz Böhle. Theater-Catechismus oder humoristische Erklärungverschiedener vorzüglich im Bühnenleben üblicher Fremdwörter ﻿[391]

Я предаюсь культу Прекрасного, Доброго, Великого,

От природы прекрасной, вдохновляющей искусство великое,

Да усладит оно уши и очарует взор,

Я перенимаю любовь к природе цветущей: женщинам и розам!

Baron Haussmann. Confession d’un lion devenu vieux ﻿[392]

И если пушки зев откроют,

Столицы, ожидайте бед!

Pierre Dupont. Le chant des étudiants ﻿[393]

Подлинное и, точнее, единственное украшение комнат эпохи бидермейера «составляли гардины, изысканнейшей драпировкой которых, желательно из нескольких полотен разного цвета, занимался обивщик; теоретически в течение почти целого столетия искусство украшения интерьера сводилось к тому, чтобы дать указания обивщику, как со вкусом развесить шторы». Max von Boehn. Die Mode im XIX. Jahrhundert. S. 130 ﻿[394]. В общем, это нечто вроде перспективы от интерьера к окну.

[E 1, 1]

Кринолин с многочисленными воланами устроен по закону перспективы. Под него надевали не меньше пяти-шести нижних юбок.

[E 1, 2]

Риторика разглядывания движущейся панорамы сквозь глазок ящика, перспективистские фигуры речи: «Главная риторическая фигура, которая, кстати, в ходу у всех французских ораторов, вещающих с кафедры и трибуны, примерно такая: „В Средние века существовала книга, которая вобрала в себя дух времени, как зеркало – солнечные лучи, книга, которая вознеслась до небес, как первобытный лес в величественной славе, книга, к которой – книга, для которой – наконец, книга, которая – в которую – благодаря которой (далее следуют самые пространные определения), книга – книга – книга – эта книга – divina comoedia ﻿[395]“. Бурные аплодисменты». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 151–152 ﻿[396].

[E 1, 3]

Существовала стратегическая причина четче обозначить перспективу в пространстве города. В современном объяснении строительства широких улиц при Наполеоне III об этих улицах говорится как о «непригодных к обычной тактике местных восстаний». Marcel Poëte. Une vie de сité. P. 469 ﻿[397]. «Прорезать этот район постоянных беспорядков», – пишет барон Осман в меморандуме, призывающем протянуть Страсбургский бульвар до Шатле. Emile de Labédollière. Le nouveau Paris. P. 52 ﻿[398]. Но еще раньше: «Они мостят Париж деревом, чтобы лишить революцию строительного материала. Из деревянных брусков баррикад не возведешь». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 60–61. Что это означает, можно понять из простого факта: в 1830 году было 6000 баррикад.

[E 1, 4]

«В Париже <…> бегут от пассажей, которые так долго были в моде, как бегут от затхлого запаха. Пассажи умирают. Время от времени они закрываются, как этот унылый пассаж Делорм, где в галерейной пустыне женские фигуры, отдающие дешевой стариной, кружились вокруг расположенных под сводами лавочек, будто на живописных картинах Помпей кисти Эрсана. Пассаж, который был для парижанина своего рода салоном-променадом, где курили, беседовали, превратился в прибежище, о котором вспоминают, когда начинается дождь. Иные пассажи сохраняют былую привлекательность из-за того или иного знаменитого магазина, такие там еще встречаются. Но лишь слава владельца поддерживает волну популярности, или, точнее, агонию, этого места. Современные парижане усматривают в пассажах большой недостаток; о них можно сказать как о некоторых картинах с задушенной перспективой: им не хватает воздуха». Jules Claretie. La vie à Paris en 1895. P. 47.

[E 1, 5]

Радикальная перестройка Парижа при Наполеоне III была произведена прежде всего по линии Площадь Согласия – Отель-де-Вилль. Кстати, война семидесятых годов ﻿[399], возможно, стала благом для архитектурного облика Парижа, поскольку Наполеон III намеревался в дальнейшем реконструировать целые кварталы. Поэтому Штар писал в 1857 году: нужно спешить увидеть старый Париж, «который новый правитель, похоже, не пожелает сохранить даже в его архитектурном обличии». Adolf Stahr. Nach fünf Jahren. S. 36 ﻿[400].

[E 1, 6]

Задушенная перспектива – плюш для взгляда. Плюш – материал эпохи Луи-Филиппа. → Пыль и дождь →

[E 1, 7]

О задушенной перспективе: «perspectives étouffées». «В панораму можно приходить с тем, чтобы делать этюды с природы», – говорил Давид своим ученикам». Émile de Labedolliere. Le nouveau Paris. Р. 31 ﻿[401].

[E 1, 8]

Среди наиболее впечатляющих свидетельств неистребимой жажды перспективы, присущей той эпохе, – нарисованная перспектива на оперной сцене в музее Гревен. (Эту композицию следует описать.)

[E 1, 9]

«Здания Османа – это тяжеловесное, замурованное на века точное воплощение принципов имперского абсолютизма: подавление любых индивидуальных различий, любого органического саморазвития, „глубинная ненависть ко всему индивидуальному“». Johann Jakob Honegger. Grundsteine einer allgemeinen Kulturgeschichte der neuesten Zeit. S. 326 ﻿[402]. Но уже Луи-Филипп – «король-масон».

[E 1а, 1]

О перестройке города при Наполеоне III: «Подземелья были глубоко преобразованы для прокладки газовых труб и строительства канализации <…>. Никогда прежде в Париже не обращалось столько строительных материалов, не строилось столько домов и гостиниц, не реставрировалось или возводилось столько памятников, не ровнялось тесаным камнем столько фасадов <…> необходимо было всё делать быстро и извлекать наибольшую выгоду из земли, которая была куплена по высокой цене: двойной стимул. В Париже подземелья заняли место подвалов, которым пришлось уйти на один этаж под землю; использование бетона и цемента, в начале которых находятся изобретения Вика ﻿[403], способствовали экономии и смелости этих подземных построек». Émile Levasseur. Histoire des classes ouvrières et de l’industrie en France de 1789 à 1870. II. P. 528–529 ﻿[404]. → Пассажи →

[E 1а, 2]

Париж, каким он стал после Революции 1848 года, казался непригодным для проживания; его население непрестанно увеличивалось и менялось благодаря бесперебойной работе железных дорог, ветки которых с каждым днем вытягивались всё дальше и соединялись с железными дорогами соседних государств, горожане задыхались на зловонных, узких, переплетающихся улочках. Maxime Du Camp. Paris, ses organes, ses fonctions et sa vie dans la seconde moitié du XIXe siècle. P. 253 ﻿[405].

[E 1а, 3]

Экспроприация при Османе. «Некоторые адвокаты специализировались на такого рода аферах <…>. Они утверждали необходимость экспроприации недвижимой, экспроприации промышленной, экспроприации арендной, экспроприации чувственной; рассуждали об отчем крове и детской колыбели <…>. «Как вы сделали свое состояние?» – спрашивали очередного нувориша, он отвечал: меня экспроприировали… Была создана новая индустрия, которая под предлогом защиты интересов экспроприированных не гнушалась никакими махинациями… Она была направлена в основном на мелких производителей и использовалась таким образом, чтобы предоставить им детальные торговые книги, фальшивые инвентари, псевдотовары, которые зачастую были просто деревянными поленьями, завернутыми в бумагу; она даже обеспечивала многочисленную клиентуру, которая заполоняла конторы в тот день, когда был назначен визит судебных исполнителей; она производила непомерное количество невообразимых договоров найма жилья – задним числом на старинной гербовой бумаге, находить которую она научилась; она перекрашивала складские помещения и рассаживала в них новоявленных приказчиков, которым платила по три франка в день. Главная движущая сила этой индустрии образована бандой спекулянтов недвижимостью и земельными участками, которая грабит городскую казну». Ibid. P. 255.

[E 1а, 4]

Критика тактики баррикад у Энгельса: «Наибольшее, чего может достичь восстание в тактике своих действий, это правильное сооружение и защита какой-нибудь отдельной баррикады. <Но> даже в классическую эпоху уличных боев баррикада действовала более морально, чем материально. Она была средством подорвать стойкость войск. Если ей удавалось продержаться до тех пор, пока эта цель бывала достигнута, – победа была одержана; не удавалось – борьба кончалась поражением». Фридрих Энгельс – в предисловии к работе Карла Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 год»: Karl Marx. Die Klassenkämpfe in Frankreich 1848 bis 1850 ﻿[406].

[E 1а, 5]

Такой же отсталой, как тактика гражданской войны, была и идеология классовой борьбы. Маркс о Февральской революции: «В представлении пролетариев, которые смешивали финансовую аристократию с буржуазией вообще; в воображении республиканских простаков, которые отрицали самое существование классов или в лучшем случае считали их следствием конституционной монархии; в лицемерных фразах тех слоев буржуазии, которые раньше были устранены от власти, – господство буржуазии было отменено вместе с введением республики. В то время все роялисты превратились в республиканцев, все парижские миллионеры – в рабочих. Фраза, соответствовавшая этому воображаемому уничтожению классовых отношений, была Fraternité – всеобщее братание и братство». Ibid. S. 29.

[E 1а, 6]

Ламартин в манифесте, в котором он требует права на труд, говорит о «пришествии индустриального Христа». Journal des Économistes. P. 212 ﻿[407]. → Индустрия →

[E 1а, 7]

«Реконструкция города… вытеснив рабочих в периферийные кварталы, разорвала связи соседства, которые ранее связывали их с буржуа». Levasseur. Histoire des classes ouvrières et de L’industrie en France. II. Р. 775 ﻿[408].

[E 2, 1]

«От Парижа несет затхлостью». Louis Veuillot. Les odeurs de Paris. Р. 14 ﻿[409].

[E 2, 2]

Разбивка садов, скверов, парков началась исключительно благодаря Наполеону III. Их было заложено не менее сорока–пятидесяти.

[E 2, 3]

Реконструкция в районе улицы Фобур Сент-Антуан: бульвар Принца Евгения, бульвары Маза и Ришара Ленуара как стратегические линии.

[E 2, 4]

Акцентировку слабо выраженной перспективы можно найти в панорамах. По правде, то, что пишет Макс Брод, вовсе не свидетельствует против них, а лишь проясняет суть их стиля: «Интерьеры церквей и даже дворцов и картинных галерей не дают красивой панорамной картины. Они кажутся плоскими, мертвыми, запертыми». Max Brod. Über die Schönheit häßlicher Bilder. S. 63 ﻿[410]. Всё это верно, но именно таким образом панорамы служат эпохальной воле к выражению. → Диорамы →

[E 2, 5]

9 июня 1810 года в Театре на улице Шартр ﻿[411] состоялась премьера пьесы Барре, Раде и Дефонтена. Она называлась «М. Дюрельеф, или Украшения Парижа» ﻿[412]. В череде сцен в духе ревю пьеса показывает, шаг за шагом, те перемены в Париже, которые вызвал к жизни Наполеон. Архитектор, который носит одно из этих имен, что некогда были столь многозначительны на сцене, – мсье Дюрельеф, смастерил Париж в миниатюре и устроил публичный показ своего произведения. Потратив тридцать лет жизни на свое творение, он полагал, что завершил его; но вот является творческий гений и начинает его изводить, заставляя всё время что-то исправлять, добавлять, переделывать:

Сию обширную и богатую столицу,
Которую украшает он монументами своими,
В гостиной я держу, в картонном виде,
Следя за всеми улучшениями.
Но за ними никак не поспеваю,
Право, вот отчаянье:
Даже в миниатюре никак не сотворить
То, что человек этот сотворил на деле.

Оканчивается пьеса апофеозом Марии-Луизы ﻿[413], чей портрет как прекраснейшее украшение высоко возносит перед зрителями богиня города Парижа. Цит. по: Théodore Muret. L’histoire par le théâtre (1789–1851). P. 253–254 ﻿[414].

[E 2, 6]

Использование омнибусов при возведении баррикад. Распрягали лошадей, высаживали пассажиров, переворачивали омнибус и водружали на дышло флаг.

[E 2, 7]

Об экспроприации: «До войны ходили разговоры о том, чтобы снести Каирский пассаж и построить на его месте цирк. Сегодня денег не хватает, собственники (их сорок четыре) довольно требовательны. Будем надеяться, что денег будет не хватать еще долгое время и что собственники будут всё более и более требовательными. На настоящий момент с нас довольно отвратительной прорехи бульвара Осман, что красуется на углу улицы Друо со всеми этими поверженными великолепными домами». Paul Léautaud. Vieux Paris. Р. 503 ﻿[415].

[E 2, 8]

Палата представителей и Осман: «Как-то раз, на грани отчаянья, они обвинили его в том, что он создал в самом центре Парижа – пустыню! – Севастопольский бульвар!» Le Corbusier. Urbanisme. P. 149 ﻿[416].

[E 2, 9]

Очень важно. «Инструменты, используемые рабочими при Османе», репродукции в книге Ле Корбюзье. Ibid. P. 150. Различные лопаты, мотыги, тележки etc.

[E 2, 10]

Jules Ferry. Comptes fantastiques d’Haussmann (1868) ﻿[417]. Памфлет против автократической финансовой деятельности Османа.

[E 2, 11]

«Линии Османа прочерчены совершенно произвольно; они не были обусловлены строгими положениями урбанизма. Скорее соображениями финансового и военного плана». Ibid.

[E 2a, 1]

«…невозможность добиться разрешения сфотографировать восхитительную восковую фигуру, которую можно увидеть в музее Гревен слева, проходя из зала знаменитых политических фигур современности в зал, где за портьерой проходит театральный вечер: это женщина, завязывающая подвязку в тени, единственная известная мне статуя, у которой живые глаза, – я знаю: это глаза самой провокации». André Breton. Nadja ﻿[418]. Разительное взаимопроникновение тем моды и перспективы. →Мода →

[E 2a, 2]

К одной из характеристик этого удушающего мира плюша относится представление о роли цветов в интерьере. Сразу после падения Наполеона предпринимались попытки вернуться к рококо. Но осуществить это можно было лишь отчасти. Европейская ситуация после Реставрации была следующей: «Характерно, что почти повсеместно используется коринфская колонна. <…> В этой помпезности есть что-то гнетущее, как, впрочем, и отдающее неутомимой спешкой, с которой ведется перестройка города, не позволяющая ни местному жителю, ни иностранцу свободно дышать и размышлять. <…> Каждый камень несет на себе знак деспотической власти, и вся эта помпезность делает сам воздух существования тяжелым и удушливым в буквальном смысле слова. <…> Среди этой новой пышности у человека кружится голова, он задыхается, робко хватает ртом воздух, будучи стеснен лихорадочной поспешностью, с которой силятся вместить в десятилетие работу целых столетий». [Из выпуска журнала Die Grenzboten под заголовком Die Pariser Kunstausstellung von 1861 und die bildende Kunst des 19. Jahrhunderts in Frankreich – «Парижская художественная выставка 1861 года и изобразительное искусство XIX века во Франции».] Автор – предположительно Юлиус Мейер. Эти рассуждения относятся к деятельности Османа. S. 143–144 ﻿[419]. → Плюш →

[E 2a, 3]

Поразительное пристрастие к связывающим и соединяющим конструкциям, каковыми, собственно, являются и пассажи. И это соединение применяется как в буквальном, пространственном, так и в переносном, стилистическом смысле. Прежде всего приходит на ум единство ансамбля Лувра и Тюильри. «Имперское правительство практически не строило новых зданий, кроме казарм. Тем ревностнее оно стремится завершить начатые и наполовину готовые строения прежних веков. <…> На первый взгляд кажется странным, что правительство намерено особенно тщательно заботиться о сохранении существующих памятников. <…> Но ему не хочется обрушиться на народ как гроза, оно желает окопаться в народной жизни надолго. <…> Старые дома могут пасть, старые памятники должны выстоять». Ibid. P. 139–141. → Дом мечты →

[E 2a, 4]

Связь железных дорог с преобразованиями Османа. Из меморандума Османа: «Железнодорожные вокзалы являются сегодня главными воротами Парижа. Первостепенная задача состоит в том, чтобы связать их с сердцем города через широкие артерии». Émile de Labedolliere. Histoire du nouveau Paris. P. 32 ﻿[420]. В основном это касается так называемого Центрального бульвара: продолжение Страсбургского бульвара до Шатле, то есть нынешнего Севастопольского бульвара.

[E 2a, 5]

Открытие Севастопольского бульвара напоминает открытие памятника. «В половине третьего, когда императорский кортеж приближался к бульвару Сен-Дени, огромное полотно, закрывавшее с этой стороны Севастопольский бульвар, раздвинулось, будто занавес. Полотно было натянуто между двумя мавританскими колоннами, на пьедесталах которых красовались аллегорические фигуры Искусств, Наук, Промышленности и Торговли». Ibidem.

[E 2a, 6]

Предпочтение, отдаваемое Османом перспективе, представляет собой попытку навязать художественные формы урбанистической технике. Это всегда приводит к китчу.

[E 2a, 7]

Осман о себе: «Я родился в Париже, в старом Фобур дю Руль, объединенном сегодня с Фобур Сен-Оноре, в том месте, где заканчивается бульвар Осман и начинается авеню де Фридланд; учился в коллеже Генриха IV, который раньше назывался Наполеоновским лицеем, что на горе Святой Женевьевы, там же позднее я посещал Школу права, а в свободное время – лекции в Сорбонне и Коллеж де Франс; я исходил все кварталы города и часто в юности подолгу рассматривал план этого столь разбросанного Парижа, открывавшего мне несовершенства путей сообщения. Несмотря на длительное пребывание в провинции (двадцать два года!), в моей памяти столь живо сохранились былые воспоминания и впечатления, что, как только меня пригласили в Париж для реконструкции города, зажатого между Тюильри и Отель-де-Виль, я ощутил в себе такую готовность осуществить эту сложную миссию, которую за мной даже не могли, наверное, заподозрить; во всяком случае, я был готов с ходу войти в самую суть вопросов, которые надо было разрешить». Memoires de Baron Haussmann. II. Р. 34–35 ﻿[421]. Здесь хорошо видно, как часто всего лишь расстояние, встающее между планом и делом, служит успеху дела.

[E 3, 1]

Как барон Осман продвинулся в воплощении города-мечты, которым Париж всё еще оставался в 1860 году. Из статьи 1882 года: «В Париже были горы; даже на бульварах… В те далекие времена, от которых нас отделяют лет тридцать, нам не хватало воды, ступеней, света. Лишь кое-где стали появляться газовые фонари. Нам не хватало и церквей. Среди самых древних и даже среди самых красивых были такие, что использовались как склады, казармы или конторы. Другие были скрыты непроходимыми джунглями разваливающихся лачуг. Но ведь были железные дороги; каждый день они доставляли в Париж целые потоки приезжих, которые не могли ни поселиться в наших домах, ни передвигаться по нашим извилистым улицам / <…> он [Осман] разрушил целые районы; можно сказать: целые города. Кругом кричали, что он навлечет на нас чуму; он не противился тому, что люди кричали, зато через свои умнейшие проломы он предоставил нам свежий воздух, здоровье, жизнь. Он создавал то Улицу, то Проспект, то Площадь, Сквер или Променад. Закладывал Больницы, Школы, целые группы Школ. Он вернул нам реку. Прорыл великолепную канализацию». Ibid. P. X, XI. Выдержки из статьи Жюля Симона в майском выпуске «Gaulois» за 1882 год. Многочисленные заглавные буквы – вероятно, следы орфографического вмешательства Османа.

[E 3, 2]

Из состоявшегося позже разговора между Наполеоном III и Османом: «„Как вы правы, когда утверждаете, что французский народ, который слывет столь переменчивым, на самом деле самый рутинный в мире“. – „Согласен, Сир, но только хочу добавить: в отношении вещей!.. Я был дважды неправ, что подверг население Парижа такому беспорядку, взбудоражив, обульварив почти все кварталы города и представив перед ним на слишком долгое время одну и ту же картину в одной и той же раме“». Ibid. Р. 18–19.

[E 3, 3]

Из беседы Наполеона III с Османом при вступлении того в должность префекта Парижа: «Я добавил также, что если парижане в целом симпатизировали перестройке, или, как тогда говорили, украшению города, то подавляющая часть буржуазии и почти вся аристократия были против». Но почему? Ibid. P. 52.

[E 3, 4]

«6 февраля я покинул Мюнхен, провел десять дней в архивах Северной Италии и прибыл в Рим под проливным дождем. Я обнаружил, что османизация города значительно продвинулась…» Письма Фердинанда Грегоровиуса государственному секретарю Герману фон Тиле. Briefe von Ferdinand Gregorovius an den Staatssekretär Hermann von Thile. S. 110 ﻿[422].

[E 3, 5]

Прозвище Османа – Осман-паша. Сам же он вот что предлагает, ссылаясь на организованные им поставки родниковой воды в город: «Нужно построить акведук». И другая острота: «Мой титул?.. Я бы выбрал „артист-разрушитель“».

[E 3, 6]

«В 1864 году он [Осман], защищая произвол городских властей, царивший в столице, выступал с редкостной дерзостью. „Париж для парижан – огромный рынок, огромная стройка, арена огромных амбиций или только место встречи в поисках удовольствия. Но не место для жизни. Здесь возникает слово, которое полемисты бросят, как камень, в его репутацию. Если и есть множество людей, что прибывают в столицу, чтобы добиться здесь благопристойного положения… другие будто кочевники среди парижского общества, совершенно лишенные чувства родного города“. Напомнив, что всё: железные дороги, администрация, отрасли национальной индустрии – всё стекалось в Париж, он заключал: „Потому не стоит удивляться, что во Франции, стране сосредоточенности и порядка, столица всегда существует – если брать коммунальное управление – в режиме чрезвычайного положения“». Речь от 28.11.1864. Georges Laronze. Le baron Haussmann. Р. 172 ﻿[423].

[E 3а, 1]

Шаржи изображали «Париж, границы которого пролегают по набережным Ла-Манша и юга Франции, бульварами Рейна и Испании, или, как на одной карикатуре Кама, как Город, который дарил себе на Рождество домишки пригородов! На другой карикатуре улица Риволи терялась на горизонте». Ibid. Р. 148–149.

[E 3а, 2]

«Новые артерии… свяжут сердце Парижа с вокзалами, разгрузят их от людских потоков. Другие примут участие в завязавшейся схватке между нищетой и революцией; станут стратегическими прорывами сквозь очаги эпидемий, центры мятежей, принеся с собой жизнетворный воздух, вооруженную силу, связующую, наподобие улицы Тюрбиго, правительство с казармами или, как бульвар Пинс-Эжен, казармы с богатыми предместьями». Ibidem.

[E 3а, 3]

«Один независимый депутат, граф Дюрфор-Сивак <…> возразил, что новые артерии, которые должны содействовать подавлению мятежей, будут, наоборот, им благоприятствовать, поскольку, чтобы их пробить, придется собрать значительную массу рабочих». Ibid. Р. 133.

[E 3а, 4]

Осман празднует день рождения – или именины (5 апреля)? – Наполеона III: «От площади Согласия до Звезды сто восемьдесят ажурных арок, водруженных на два ряда колонн, придавали праздничный вид Елисейским Полям. «Это в память, – объяснялось в газете „Constitutionnel“, – о Кордове и Альгамбре… Вид действительно был поразительный – переливы шестидесяти огромных уличных светильников, отблески внизу по обе стороны, мерцающий свет пятисот газовых фонарей». Ibid. Р. 119. → Фланёр →

[E 3а, 5]

Об Османе: «Париж навсегда перестал быть конгломератом небольших городков, имеющих собственную физиономию, свою жизнь; там люди появлялись на свет, умирали, им там нравилось, никому даже в голову не могло прийти, чтобы уехать; там природа и история совместно образовали разнообразие в единстве. Централизация и мегаломания породили искусственный город, где парижанин – и это основная его черта – не живет как у себя дома; вот почему, как только предоставляется такой случай, он уезжает, так рождается новая потребность – загородный отдых на природе. Напротив, в город, покинутый жителями, в установленный срок массами прибывают иностранцы: сезон. Парижанин, проживая в своем космополитичном городе, превращается в существо без корней». Dubech-D’Espezelle. Histoire de Paris

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

С. 479 наст. изд., [N 1, 4].

Вернуться

2

Текст «Париж – столица XIX столетия» датируется мартом 1939 года. Он был написан Беньямином на французском языке по просьбе М. Хоркхаймера, который предполагал заинтересовать этой работой нью-йоркского банкира, мецената и коллекционера Франка Альтшуля. Проект потерпел крах. Вариант 1939 года отличается от экспозе 1935 года некоторыми положениями «Введения» и «Заключения», где Беньямин в сжатой форме представляет свою концепцию истории как вечного возвращения того же самого и «цивилизации» как фантасмагории. В комментариях к русскому переводу данного текста используются элементы научного аппарата французского издания «Пассажей», подготовленного переводчиком Жаном Лакостом. См.: Benjamin W. Paris, capitale du XIX siècle. Le Livre des Passages / Traduit par J. Lacoste. P.: Cerf, 2006 (1989).

Вернуться

3

Du Camp M. Paris, ses organes, ses fonctions et sa vie dans la seconde moitié du XIXe siècle. T. 6. P.: Hachette, 1875. P. 15. [Дюкан М. Париж, его органы, отправления и жизнь во второй половине XIX века. СПб.: Редакция журнала «Всемирный путешественник», 1875.]

Вернуться

4

Жорж Эжен Осман (1809–1891) – французский государственный деятель и градостроитель, определивший новейший облик Парижа.

Вернуться

5

Луи Огюст Бланки (1801–1885) – пламенный коммунист-утопист, участник революций 1830 и 1848 годов; дважды приговорен к смертной казни, провел в заключении 37 лет. Его книгу «К вечности – через звезды» (1872), написанную в тюрьме замка Торо, Беньямин открыл для себя только в 1938 году, превратив космологическую фантасмагорию французского революционера в одну из интеллектуальных опор своей катастрофической концепции истории.

Вернуться

6

Франсуа Мари Шарль Фурье (1772–1837) – французский мыслитель, создатель влиятельной концепции утопического социализма, основанной на принципе всеобщего эротического притяжения.

Вернуться

7

Pain J., Beauregard C. de. Nouveaux tableaux de Paris, ou Observations sur les mœurs et usages des parisiens au commencement du XIXe siècle. Tome 1, faisant suite à la collection des mœurs françaises, anglaises, italiennes, espagnoles. P.: P. Аîné, 1928. P. 27.

Вернуться

8

Карл Бёттихер (1806–1889) – немецкий архитектор, археолог, историк искусства.

Вернуться

9

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. М.: ГИПЛ, 1955. С. 89.

Вернуться

10

Франсуа де Салиньяк де ла Мот Фенелон (1651–1715) – французский теолог, педагог, писатель, автор романа «Приключения Телемака» – литературного бестселлера XVII—XIX веков.

Вернуться

11

Moilin T. Paris en l’an 2000. P.: chez l’auteur et la Librairie de la Renaissance, 1869.

Вернуться

12

Карл Теодор Фердинанд Грюн (1817–1887) – немецкий издатель и публицист, создатель теории «истинного социализма».

Вернуться

13

Жан Иньяс Изидор Гранвиль (1803–1847) – французский художник-иллюстратор, карикатурист.

Вернуться

14

Цитируется популярная комедия «Людовик Бронзовый и сенсимонист, пародия на „Людовика XI“ Казимира Делавиня в 3 актах и бурлескных стихах» Э. Вандер Бурша и Ф. Ланглуа, он же Лангле, премьера которой состоялась в театре Пале-Рояль 27 февраля 1832 года.

Вернуться

15

Ипполит Тэн (1828–1893) – французский историк, искусствовед, литературовед, создатель культурно-исторического метода.

Вернуться

16

Жан-Антуан, граф Шантелу Шапталь (1756–1832) – французский ученый-химик и государственный деятель, сторонник тесного союза государственной власти и промышленности.

Вернуться

17

Мишель Шевалье (1806–1879) – французский политик и экономист, приверженец сенсимонистской доктрины.

Вернуться

18

Бартелеми Проспер Анфантен (1796–1864) – французский философ-утопист, ученик Сен-Симона, социальный реформатор.

Вернуться

19

Альфонс Туссенель (1803–1885) – натуралист, влиятельный литератор, с которым сотрудничал и переписывался Бодлер, видный публицист, один из основоположников французского антисемитизма («Евреи, короли своего времени: история финансового феодализма», 1847).

Вернуться

20

Леопарди Дж. Нравственные очерки. Дневник размышлений. Мысли / пер. с итал.; общая ред., сост. и вступ. статья Е. Ю. Сапрыкиной. М.: Республика, 2000. С. 35.

Вернуться

21

Аполлинер Г. Убиенный поэт / пер. М. Яснова. СПб.: Азбука, 2005. С. 148. Перевод изменен.

Вернуться

22

Deubel L. Œuvres / Préface de Georges Duhamel. P.: Mercure de France, 1929. Р. 193.

Вернуться

23

Une Martyre. См.: Baudelaire Ch. Fleurs du Mal // Baudelaire Ch. Œuvres complètes, I / Ed. de C. Pichois. P.: Gallimard, 1973. Р. 112. Далее литературные сочинения Бодлера цитируются по этому изданию с указанием названия книги, стихотворения или поэмы и страницы. См. русский перевод: Бодлер Ш. Мученица // Бодлер Ш. Цветы Зла. Стихотворения в прозе. Дневники / сост. Г. К. Косикова. М.: Высшая школа, 1993. С. 132. В дальнейшем, за исключением отдельно оговоренных случаев, цитаты из литературных сочинений Бодлера в русском переводе отсылают к этому изданию с указанием заглавия книги, номера и названия произведения, имени переводчика и страницы: Цветы Зла. CX. Мученица. C. 132; в случае изменений в русском переводе, которые осуществляются С. Ф. в целях сохранения логики аналитической аргументации, имя переводчика не указывается.

Вернуться

24

По-немецки в оригинале: «Это искание своего дома! <…> было моим наказанием <…>. „Где мой дом?“ О нем спрашиваю я, его ищу и искал, и не нашел». Ницше Ф. Так говорил Заратустра / пер. Ю. М. Антоновского // Ницше Ф. Полн. собр. соч. в 13 т. Т. 4. М.: Культурная революция, 2007. С. 276.

Вернуться

25

Анри Ван де Велде (1863–1957) – бельгийский архитектор, живописец, теоретик искусства.

Вернуться

26

Одилон Редон (1840–1916) – французский художник-символист.

Вернуться

27

Персонаж романной эпопеи М. Пруста «В поисках потерянного времени» (1913–1927).

Вернуться

28

«Строитель Сольнес» (1892) – пьеса Г. Ибсена.

Вернуться

29

Les Fleurs du Mal. Le cygne. P. 86; Цветы Зла. LXXXIX. Лебедь. С. 110.

Вернуться

30

Les Fleurs du Mal. Les Litanies de Satan. P. 125; Цветы Зла. СXX. Литании Сатане. С. 110.

Вернуться

31

Les Fleurs du Mal. Les sept vieillards. P. 88; Цветы Зла. XC. Семь стариков. С. 111.

Вернуться

32

Les Fleurs du Mal. Le Voyage. P. 134; Цветы Зла. Путешествие («Плаванье») / пер. М. Цветаевой. С. 149.

Вернуться

33

Источник не установлен.

Вернуться

34

Пролетарские окраины.

Вернуться

35

Шарль Мерион (1821–1868) – французский художник и гравер, чьи офорты, посвященные Парижу, восхищали Бодлера.

Вернуться

36

По-немецки в оригинале: «Богатство украшений, / Очарование пейзажа, архитектуры / И все эффекты театральных декораций основываются / исключительно на законе перспективы» (Bölle F. Theater-Katechismus oder humoristische Erläuterung verschiedener vorzüglich im Bühnenleben üblicher Fremdwörter. Eine Toilettengabe für Freundinnen des Theaters. Munich: Piloty & Löhle, 1840. P. 74. См.: конволют Е).

Вернуться

37

На самом деле цитируется другая песня выдающегося шансонье Пьера Дюпона (1821–1870), входившего в ближний круг Бодлера, – «Песня о голосовании» (1849). См.: La Chanson française du XVe au XXe siècle / Texte établi par Jean Gillequin. P.: La Renaissance du livre, 1910. Р. 249–250. Русский перевод: Дюпон П. Песня о голосовании / пер. Вал. Дмитриева // Беранже П.-Ж. Песни. Барбье О. Стихотворения. Дюпон П. Песни. М.: Художественная литература, 1976. С. 442.

Вернуться

38

Бланки Л. О. К вечности – через звезды / пер. В. Ю. Быстрова. СПб.: Владимир Даль, 2007. С. 125. Перевод изменен.

Вернуться

39

Там же. С. 122–123. Перевод изменен.

Вернуться

40

Chanson nouvelle // Pain J., Beauregar C. de. Nouveaux tableaux de Paris, ou Observations sur les moeurs et usages des parisiens au commencement du XIXe siècle. Tome 1 / faisant suite à la collection des moeurs françaises, anglaises, italiennes, spagnoles. P.: Ainé, 1828. Р. 27.

Вернуться

41

Рембо A. ХLII. Распродажа (Озарения) / пер. Н. Яковлевой // Рембо А. Стихи. Последние стихотворения. Озарения. Одно лето в аду / Изд. подгот.: Н. И. Балашов, М. П. Кудинов, И. С. Поступальский. М.: Наука, 1982. C. 149.

Вернуться

42

Подобным образом отмечаются выделенные Беньямином сквозные мотивы, образы, фигуры, работающие как своеобразные тэги, сшивающие монтажную ткань «Пассажей» воедино.

Вернуться

43

Аллюзия на название мелодрамы Э. Руссо и Э. Ф. Вареза «Эрминия, или Немецкая хижина» (1812).

Вернуться

44

Аллюзия на припев из «Марсельезы»: «К оружью, граждане!» (Aux armes, citoyens!)

Вернуться

45

Kroloff E. Schilderungen aus Paris. Hamburg: Hoffmann und Campe Verlag, 1839. Bd. II. P. 73.

Вернуться

46

Гастрономия со всего мира.

Вернуться

47

Kroloff E. Op. cit. S. 75.

Вернуться

48

Balzac H. de. Histoire et physiologie des Boulevards de Paris // Le Diable à Paris. Paris et les Parisiens. P.: Michel Lévy frères, 1846. Vol. 2. P. 91.

Вернуться

49

Имеется в виду фирменный товар (в отличие от товаров массовых).

Вернуться

50

Fournier M. Le spécialités parisiennes // La grande ville: nouveau tableau de Paris, comique, critique et philosophique. P.: Marescq, 1844. Vol. 2. P. 57.

Вернуться

51

Dulaure J. A. Histoire physique, civile et morale de Paris depuis 1821 jusqu’à nos jours. P.: Guillaume, 1835. Vol. 2. P. 28–29.

Вернуться

52

Beaurepaire E. Paris d’hier et d’aujourd’hui. La chronique des rues. P.: P. Sevin & E. Rey, 1900. P. 67.

Вернуться

53

Dulaure J. A. Op. cit. P. 34.

Вернуться

54

Lefeuve C. Les anciennes maisons de Paris. P.: Reinwald, 1875. Vol. 2. P. 70.

Вернуться

55

Ibid. Vol. 4. P. 148.

Вернуться

56

Каирский пассаж был первой застекленной галереей Парижа за пределами Пале-Рояля. Он открылся в 1799 году, за год до открытия более роскошного пассажа Панорам.

Вернуться

57

Lefeuve C. Op. cit. Vol. 2. P. 233.

Вернуться

58

Poëte M. Une vie de Cité: Paris de sa naissance à nos jours. P.: A. Picard, 1925. P. 373–374.

Вернуться

59

Levasseur E. Histoire du commerce da la France. Vol. II. P.: A. Rousseau, 1912. P. 449.

Вернуться

60

Grand-Carteret J. Les élégances de la toilette. P.: A. Michel, 1911. P. XXXIV.

Вернуться

61

Mémoires du comte Horace de Viel Castel sur le règne de Napoléon III. P.: Chez tous les libraires; [Berne, Impr. B. F. Haller], 1883. Vol. II. P. 185.

Вернуться

62

Одно из специальных значений французского слова coulisse – неофициальная фондовая биржа.

Вернуться

63

Rodenberg J. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. Leipzig: F. A. Brockhaus, 1867. S. 97.

Вернуться

64

Ibid. S. 98.

Вернуться

65

Kranzler Eck – старейшее кафе, существующее с 1834 года.

Вернуться

66

Имеется в виду война Пруссии в союзе с 13 малыми северогерманскими государствами и Италией против Австрии и южногерманских государств.

Вернуться

67

Rodenberg J. Op. cit. S. 100.

Вернуться

68

Muret T. L’histoire par le théâtre (1789–1851). P.: Amyot,1865. Vol. 2. P. 300.

Вернуться

69

Огюстен Эжен Скриб (1791–1861) – французский драматург, автор комедий и водевилей, либреттист.

Вернуться

70

Мишель Николя Балиссон де Ружмон (1781–1840) – французский драматург и прозаик, журналист.

Вернуться

71

Muret T. Op. cit. P. 306.

Вернуться

72

Ibid. P. 225–226.

Вернуться

73

К почтовым ящикам (франц.).

Вернуться

74

Rodenberg J. Op. cit. S. 6–7

Вернуться

75

Léautaud P. Vieux Paris // Mercure de France. 15 octobre 1927. P. 503.

Вернуться

76

Ibid. P. 502–503.

Вернуться

77

Giedion S. Bauen in Frankreich, Bauen in Eisen, Bauen in Eisenbeton. Leipzig, Berlin: Klinkhardt & Biermann, 1928. S. 31.

Вернуться

78

Ibid. S. 34.

Вернуться

79

Clouzot É. et al. La Transformation de Paris sous le Second Empire, exposition de la Bibliothèque et des travaux historiques de la ville de Paris… 12 mai – 2 octobre 1910. P.: Impr. de P. Dupont, 1910. P. 66.

Вернуться

80

«Убеленный сединами мужчина» (франц.).

Вернуться

81

Gall F. von. Paris und seine Salons. Oldenburg: Schulze, 1845. P. 22–23.

Вернуться

82

Dubech L., D’Espezel P. Histoire de Paris. P.: Payot, 1926. P. 360.

Вернуться

83

Ibid. P. 335–336.

Вернуться

84

Ibid. P. 337–338.

Вернуться

85

Ibid. P. 389.

Вернуться

86

Devrient E. Briefe aus Paris. B.: Jonas Verlagsbuchhandlung, 1840. P. 34.

Вернуться

87

Silberling E. Dictionnaire de sociologie phalanstérienne: guide des œuvres complètes de Charles Fourier. P.: M. Rivière et Compagnie, 1911. P. 386.

Вернуться

88

Fourier C. Théorie mixte, ou spéculative, et synthese routinière de l’association // Silbering E. Op. cit. P. 197–198.

Вернуться

89

La Cour des Miracles – Двором чудес называли кварталы, где обитали нищие, мошенники, проститутки, бродяги и т. п. Существовали еще в средневековом Париже, активно расселялись с XVII века после создания Людовиком XIV полиции и исчезли только в XIX веке.

Вернуться

90

Beraud F.-F.-A. Les filles publiques de Paris et la police qui les régit. Paris, Leipzig: chez Desforges et Compagnie, 1839. Vol. 1. P. 205.

Вернуться

91

Ibid. P. 207–209.

Вернуться

92

Gourdon de Genouillac H. Les refrains de la rue de 1830 à 1870. P.: E. Dentu, 1879. P. 46–47.

Вернуться

93

Engels F. Die großen Städte // Engels F. Die Lage der arbeitenden Klasse in England. Leipzig, 1848. S. 46; Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. М.: Госполитиздат, 1955. Т. 2. С. 270. (Перевод изменен.)

Вернуться

94

Nadar F. 1830 et environs // Nadar F. Quand j’étais photographe. P.: Seuil, 1900. P. 294.

Вернуться

95

Poisson E. Fourier. P.: Librairie Félix Alcan, 1932. P. 144.

Вернуться

96

Ibid. P. 139–144.

Вернуться

97

D’Anglemont E. Le Cachmire, comédie en un acte et en vers. P.: de l’imprimerie de Lenormant, 1827. P. 30.

Вернуться

98

Шодрюк-Дюкло (наст. имя Эмиль Дюкло, 1780–1842) – французский государственный деятель, ярый роялист и антибонапартист, прославившийся своим оппортунизмом и неопрятным внешним видом.

Вернуться

99

Delvau A. Les lions du jour: Physionomies Parisiennes. P.: Dentu, 1867. P. 28–29.

Вернуться

100

Chenoue J.-Ch., H. D. Notice sur l’exposition des produits de l’industrie et des arts qui a lieu à Douai en 1827. Douai: Wagrez ainé, 1827. P. 24–25.

Вернуться

101

Lavisse E. Histoire de France: cours élémentaire. P.: Librairie Armand Colin, 1913.

Вернуться

102

Foucaud E. Paris Inventeur. Physiologie de L’Industrie Française. P.: Prévot, 1844. P. 154.

Вернуться

103

Lucas-Dubreton J. L’affaire Alibaud ou Louis-Philippe traqué (1836). P.: Librairie académique Perrin, 1927. P. 114–115.

Вернуться

104

Berrière T. Les Parisiens. P.: Michel Lévy Fières, 1855. P. 26.

Вернуться

105

Здесь и далее речь идет о Кабинете эстампов Французской национальной библиотеки, в котором Беньямин собирал иллюстративный материал для своего исследования.

Вернуться

106

D’Ariste P. La vie et le monde du boulevard (1830–1870). P.: Éd. Tallandier, 1930. P. 14–16.

Вернуться

107

Ibid. P. 14.

Вернуться

108

Перевод с немецкого В. В. Левика.

Вернуться

109

Fournel V. Enseignes et affiches // Ce qu’on voit dans les rues de Paris. P.: A. Delahays, 1858. P. 286.

Вернуться

110

Chambre des pairs de France. Session de 1824. Séance du mardi 13 juillet 1824. Opinion de M. le vicomte de Bonald, sur le projet de loi relatif aux communautés religieuses de femmes. Jules Didot Ain, 1824. P. 5.

Вернуться

111

О специальном значении франц. сoulisse см.: примечание к фрагменту [A 2, 11].

Вернуться

112

Ducos de Gondrin M. J. Comment on se ruine à la Bourse. P.: E. Pick 1858. P. 19.

Вернуться

113

Пьер-Франсуа Ласенер (1803–1836) – французский писатель, мошенник, убийца, казнен на гильотине, известность приобрел благодаря посмертно опубликованным «Мемуарам».

Вернуться

114

Буквально: «Распиленная шпага». Речь идет о знаменитом злачном заведении, в котором собирались парижские преступники.

Вернуться

115

Croze J.-L. Quelques spectacles de Paris pendant l’été de 1835 // Le Temps. 22 août 1935.

Вернуться

116

Clouzot H., Valensi R.-H. Magasins des nouveautés // Clouzot H., Valensi R.-H. Le Paris de la „Comédie humaine“: Balzac et ses fournisseurs. P.: Le Goupy, 1926. P. 31–32.

Вернуться

117

Ibid. P. 37.

Вернуться

118

Moilin T. Paris en l’an 2000. P.: Librairie de la Renaissance, 1869. P. 9–11.

Вернуться

119

Moilin T. Maisons-modèles // Moilin T. Op. cit. P. 15–16.

Вернуться

120

Larousse P. Calicot // Larousse P. Grand dictionnaire universel du XIX siècle. P.: Librairie Classique Larousse et Boyer, 1867. Vol. 3. P. 150.

Вернуться

121

Один из трех основных разделов «Человеческой комедии» Оноре де Бальзака.

Вернуться

122

Популярные средства лечения венерических заболеваний.

Вернуться

123

Clouzot H., Valensi R.-H. Op. cit. P. 7–9, 177–179.

Вернуться

124

Этьен Кабе (1788–1856) – французский коммунист-утопист, участник движения карбонариев и Революции 1830 года; историк революции и издатель журнала Le Populaire, автор романа «Путешествие в Икарию» (1840).

Вернуться

125

Benoist C. L’homme de 1848: II: comment il s’est développé: le communisme, l’organisation du travail, la réforme (1840–1848) // Revue des Deux Mondes (1829–1971). Vol. 19. № 3. 1 Février 1914. P. 641–642.

Вернуться

126

Moilin T. Aspect des rues-galeries // Moilin T. Op. cit. P. 26–29.

Вернуться

127

D’Avenel G. Le mécanisme de la vie moderne: I: les grands magasins // Revue des Deux Mondes (1829–1971). Vol. 124. № 2. 15 Juillet 1894. P. 334.

Вернуться

128

Шарль Филипон (1800–1862) – французский журналист, издатель, рисовальщик-карикатурист, директор сатирических листков La Caricature и Charivari, основатель издательства «Aubert».

Вернуться

129

Berthet E. Rue et passage du Caire // Paris chez soi: revue historique, monumentale et pittoresque de Paris ancien et moderne. P.: Paul Boizard, 1854. P. 362.

Вернуться

130

Durand A. Châles-Cachemires indiens et français // Paris chez soi: revue historique, monumentale et pittoresque de Paris ancien et moderne. P. 139.

Вернуться

131

Brazier, Gabriel, Dumersan. Les passages et les rues, ou La guerre déclarée: vaudeville en 1 acte. P.: Duvernois, 1827.

Вернуться

132

Fournier E. Chroniques et légendes des rues de Paris. P.: Édouard Dentu, Libraire-Editeur, 1864. P. 154.

Вернуться

133

Аллегорическое воплощение древнего Парижа, носившего название Лютеция до 360 года.

Вернуться

134

Жан-Батист Реньо (1754–1829) – французский живописец и гравер, представитель неоклассицизма.

Вернуться

135

Bouchot H. La lithographie Paris. P.: Alcide Picard & Kaan. P. 50–51.

Вернуться

136

Нарцисс Лебо (1865–1931) – французский писатель, шансонье, юморист, выступал в кабаре «Chat noir»

Вернуться

137

Fargue L.-P. Cafés de Paris: II // Vu. Vol. 9. № 416. 4 mars 1936.

Вернуться

138

Chesterton G. K. Dickens / Traduit par Laurent et Martin-Dupont. P.: Librairie Delagrave Gallimard, 1927. P. 82–83.

Вернуться

139

Armand F., Maublanc R. Fourier. P.: Editions Sociales Internationales, 1937. Vol. 1. P. 158.

Вернуться

140

Речь идет о сочинении Прудона «О справедливости в революции и церкви» (De la justice dans la Révolution et dans l’Église).

Вернуться

141

Cuvillier A. Marx et Proudhon à la lumière du Marxisme // À la lumière du marxisme. P.: Editions Sociales Internationales, 1937, Vol. II–1. P. 211.

Вернуться

142

Geffroy G. L’enfermé. P.: Bibliothèque-Charpentier, 1897. P. 240.

Вернуться

143

Baudelaire Сh. Pierre Dupont // Baudelaire Сh. Œuvres complètes. P.: Gallimard, 1973. Vol. II. P. 26–27.

Вернуться

144

Коллекция Крозá (Crozat) – знаменитое частное собрание произведений искусства и редкостей XVIII века, принадлежавшее семье Кроза.

Вернуться

145

Baudelaire C. Lettres à sa mère. P.: Calmann-Lévy, 1932. P. 198.

Вернуться

146

Balzac H. de. L’illustre Gaudissart. P.: Calmann-Lévy, 1837. P. 1.

Вернуться

147

D’Avenel G. Op. cit. P. 335–336.

Вернуться

148

Börne L. Industrie-Ausstellung im Louvre // Börne L. Gesammelte Schriften. Hamburg, Fr. a. M., 1862. Bd. 3. S. 260.

Вернуться

149

Baudelaire Ch. Le Joueur généreux // Baudelaire Ch. Œuvres / Y.-G. Le Dantec (ed.). P.: Lemerre, 1931. Vol. 1. P. 456; Цветы Зла. Сплин Парижа. XXIX. Великодушный игрок. С. 229.

Вернуться

150

Börne L. Die Laden // Börne L. Op. cit. S. 46–49.

Вернуться

151

Цветы Зла. Фейерверки / пер. Е. В. Баевской. С. 265.

Вернуться

152

Жюль Шере (1836–1932) – парижский художник, создатель афиш, рекламных плакатов, журнальных иллюстраций.

Вернуться

153

Patek C. 70 Jahre deutsche Mode. Berlin: Kantate, 1925. S. 84–87.

Вернуться

154

Фрагмент 5-й Дуинской элегии. Рильке Р. М. Сады. Поздние стихотворения / пер. с нем. и франц. В. Микушевича. М.: Время, 2003. С. 74.

Вернуться

155

Rilke R. M. Duineser Elegien. Leipzig: Insel-Verlag, 1923. S. 23.

Вернуться

156

Karr A. L’esprit: Pensées extraites de ses œuvres complètes. P.: Calman Levy, 1877. P. 129.

Вернуться

157

Альфонс Карр (1808–1890) – французский писатель, основатель и редактор сатирического журнала Les Guêpe («Осы»).

Вернуться

158

Vischer F. T. Mode und Zynismus. Beiträge zur Kenntnis unserer Kulturformen und Sittenbegriffe. Stuttgart: Wittwer, 1879. S. 106–107.

Вернуться

159

Gutzkow K. Briefe aus Paris. 2 Bde. Bd. II. Leipzig: F. A. Brockhaus, 1842. S. 227–228.

Вернуться

160

Шарль Вернье (1813–1892) – французский график, иллюстратор и карикатурист, автор сатирических серий о нравах парижан и политике.

Вернуться

161

Джон Гран-Картрэ (1850–1927) – французский журналист и публицист, историк искусств и моды.

Вернуться

162

Talmeyr M. La cité du sang: tableaux du siècle passé. P.: Perrin, 1901. P. 269.

Вернуться

163

Fabien J. Paris en songe: essai sur les logements à bon marché, le bien être des masses. P.: Raçon et Co, 1863.

Вернуться

164

Du Camp M. Paris, ses organes, ses fonctions, sa vie dans la seconde moitié du XIXe siècle. P.: Hachette, 1875–1879. Vol. 6. 1879. P. 192.

Вернуться

165

Ibid. P. 294.

Вернуться

166

Jouhandeau M. Prudence Hautechaume. P.: Gallimard, 1927.

Вернуться

167

Gutzkow K. Briefe aus Paris. Bd. I. S. 82.

Вернуться

168

Речь идет о беременности.

Вернуться

169

Vischer F. T. Vernünftige Gedanken über die jetzige Mode // Vischer F. T. Kritische Gänge: Neue Folge. Drittes Heft. Stuttgart: Cotta, 1861. S. 100.

Вернуться

170

Apollinaires G. Poète assassiné. P.: Au Sans Pareil, 1927. P. 74–75. Аполлинер Г. Убиенный поэт / пер. М. Яснова. СПб.: Азбука, 2005. С. 147–149.

Вернуться

171

Виктор-Эмиль Пруве (1848–1953) – французский художник и дизайнер, представитель стиля ар-нуво, один из создателей Школы Нанси, модернистского художественно-промышленного и учебного объединения в Лотарингии.

Вернуться

172

Patek C. Op. cit. S. 71.

Вернуться

173

Samson J. W. Die Frauenmode der Gegenwart. Berlin und Köln: A. Marcus & E. Webers Verlag, 1927. S. 8–9.

Вернуться

174

Breton A. Nadja. P.: Nouvelle Revue Française, 1928. P. 199. Бретон А. Надя / пер. Е. Гальцовой // Антология французского сюрреализма / сост., вступ. ст., пер. с франц. и коммент. С. А. Исаева, Е. Д. Гальцовой. М.: ГИТИС, 1994. С. 241.

Вернуться

175

G. Veronika von. Die Mode // Der Bazar. Dritter Jahrgang. 1857. S. 11.

Вернуться

176

Аполлинер Г. Убиенный поэт / пер. М. Яснова. СПб.: Азбука, 2005. С. 148–149. Перевод изменен.

Вернуться

177

Apollinaire G. Le poète assassiné. Nouvelle édition. P.: Au Sans Pareil, 1927. P. 75–77. Аполлинер Г. Указ. соч. С. 148.

Вернуться

178

Sonolet L. S. La vie parisienne sous le Second Empire. P.: Payot, 1929. P. 245.

Вернуться

179

Ibid. P. 247.

Вернуться

180

Patek C. Op. cit. P. 51.

Вернуться

181

Vischer F. T. Vernünftige Gedanken über die jetzige Mode. S. 6.

Вернуться

182

Ibidem.

Вернуться

183

Ibid. S. 8.

Вернуться

184

Friedell E. Kulturgeschichte der Neuzeit. München: C. H. Beck, 1927–1931. 3 Bde. Bd. 3. 1931. S. 88.

Вернуться

185

Речь идет о социальном-философском романе-утопии в форме дневника путешествий лорда Керисдолла (Voyage en Icarie, 1840).

Вернуться

186

Engländer S. Geschichte der französischen Arbeiter-Associationen. Hamburg: Hoffmann u. Campe, 1864. 2 Bde. Bd. II. S. 165–166.

Вернуться

187

25 августа 1830 года во время представления оперы Даниэля Обера «Немая из Портичи» (La muette de Portici) в Брюсселе фраза героя «Aux armes!» («К оружию!») стала сигналом для начала общественных беспорядков, приведших в итоге к независимости Бельгии. Рихард Вагнер назвал в 1871 году эту оперу «предвестницей революции».

Вернуться

188

Mouton E. Le XIXe siècle vécu par deux Français, Le colonel Louis Mouton et Eugene Mouton, son fils, magistrat. P.: Ch. Delagrave, 1901. P. 241.

Вернуться

189

Brecht B. Fünf Schwierigkeiten beim Schreiben der Wahrheit // Unsere Zeit. 1935. VIII. 2–3 April. P., Basel, Prag. S. 32.

Вернуться

190

Mac-Orlan P. Grandville le précurseur // Arts et métiers graphiques. 1934. № 44. 15 décembre. P. 24.

Вернуться

191

Grund H. Vom Wesen der Mode. München: Meisterschule für Deutschlands Buchdruck, 1935. S. 19.

Вернуться

192

Ibid. S. 13.

Вернуться

193

Ibid. S. 21–22.

Вернуться

194

«Последняя мода» (франц.).

Вернуться

195

Minotaure. 1935. (II) 6. Hiver. P. 27.

Вернуться

196

Альфред Брем (1829–1884) – немецкий зоолог, автор книги Tierleben («Жизнь животных»), изданной в 6 томах (1864–1869).

Вернуться

197

Grund H. Op. cit. S. 7–8.

Вернуться

198

Valery P. Préambule // Exposition de l’art italien de Cimabue à Tiepolo. P.: Petit Palais, 1935. P. IV, VII.

Вернуться

199

Blanc Ch. Considérations sur le vêtement des femmes. Institut de France. 25 octobre. 1872. P. 12–13.

Вернуться

200

Jhering R. von. Der Zweck im Recht. Leipzig: Breitkopf & Härtel, 1877–1883. 2 Bde. Bd. 2. 1883. S. 234–238.

Вернуться

201

Friedell E. Op. cit. S. 203.

Вернуться

202

Foucaud E. Paris – inventeur. Physiologie de l’industrie française. P.: Prévot, 1844. P. 64.

Вернуться

203

D’Ariste P. La vie et le monde du boulevard (1830–1870). P.: J. Tallandier, 1930. P. 227.

Вернуться

204

Lenz A. Acht Tage in Paris. Ein vollständiges Gemälde der französischen Hauptstadt und der nächsten Umgebungen. Ein unentbehrlicher und treuer Führer für alle Besucher der Pariser Industrie-Ausstellung. Leipzig: Otto Wiegand, 1855. S. 125.

Вернуться

205

Delord T. et al. Les petits-Paris. Paris-viveur / par les auteurs des „Mémoires“ de Bilboquet. P.: Alphonse Taride, 1854. P. 25–26.

Вернуться

206

Seignobos Ch. Histoire sincère de la nation française. P.: Éditions Rieder, 1932. P. 402.

Вернуться

207

Fuchs E. Die Karikatur der europäischen Völker. München: A. Langen, 1921. 2 Bde. Bd. 2. S. 156.

Вернуться

208

Зиммель Г. Избранное. В 2 т. Т. 2. Созерцание жизни. М.: Юрист, 1996. (Лики культуры). С. 270.

Вернуться

209

Simmel G. Philosophische Kultur. Leipzig: Verlag von Dr. Werner Klinkhardt, 1911. S. 34.

Вернуться

210

Зиммель Г. Указ. соч. C. 279.

Вернуться

211

Simmel G. Op. cit. S. 47.

Вернуться

212

Зиммель Г. Указ. соч. С. 275.

Вернуться

213

Simmel G. Op. cit. S. 41.

Вернуться

214

Зиммель Г. Указ. соч. С. 268.

Вернуться

215

Simmel G. Op. cit. S. 32.

Вернуться

216

Зиммель Г. Указ. соч. С. 288.

Вернуться

217

Simmel G. Op. cit. S. 58–59.

Вернуться

218

Fuchs E. Illustrierte Sittengeschichte vom Mittelalter bis zur Gegenwart. Das bürgerliche Zeitalter. Ergänzungsband. München: A. Langen, 1912. S. 53–54.

Вернуться

219

Ibid. P. 56–57.

Вернуться

220

Valéry P. Pieces sur l’art. P.: Gallimard. P. 187–188. Валери П. Вокруг Коро // Валери П. Об искусстве / пер. с франц. Изд. подг. В. М. Козовой. Предисл. А. А. Вишневского. М.: Искусство, 1976. С. 287. Перевод изменен.

Вернуться

221

Michelet J. Le peuple. P.: Hachette, 1846. P. 80–81.

Вернуться

222

Poiles H. L’art du commerce. 1937. Vendredi (12) février.

Вернуться

223

Armand F., Maublanc R. Fourier. P.: Éditions Sociales Internationales, 1937. Vol. II. P. 196, 198.

Вернуться

224

Caillois R. Paris, mythe moderne // Nouvelle Revue Française. 1937. XXV. 284. 1 mai. P. 692. Кайуа Р. Париж – современный миф // Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное / пер. с франц. и вступ. ст. С. Н. Зенкина. М.: ОГИ, 2003. С. 128. Перевод изменен.

Вернуться

225

Blanqui L.-A. Critique sociale. P.: Félix Alcan, 1885. 2 Vols. Vol. I. P. 83–84.

Вернуться

226

Цветы Зла. LII.

Вернуться

227

Знаменитая строчка из «Фауста» Гете – в переводе Б. Пастернака: «Теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо» (оригинал – «Grau, teurer Freund, ist alle Theorie und grün des Lebens goldner Baum» – в подстрочнике звучит: «Сера, дорогой друг, всякая теория, и зеленеет древо жизни золотое»).

Вернуться

228

Lipps Th. Über die Symbolik unserer Kleidung // Nord und Süd. XXXIII. Breslau, Berlin: Verlag von Georg Stilke, 1885. S. 352.

Вернуться

229

Беньямин ссылается здесь на фрагмент [К 2а 3] из конволюта K («Город мечты и дом мечты, дома будущего, антропологический нигилизм, Юнг»): речь идет о коллективном забвении прошлого, которое воскресает в моде, но если этому забвению пытается противостоять в одиночку индивид, как это было у Пруста, прошлое и память грозят разрушить его.

Вернуться

230

Focillon H. Vie des formes. P.: Impr. des Presses universitaires de France, 1934. P. 4.

Вернуться

231

Хелен Грунд (1896–1982) – немецкая журналистка-обозреватель моды, супруга писателя и переводчика Ф. Хесселя.

Вернуться

232

Benjamin W. Eduard Fuchs, Der Sammler und der Historiker // Benjamin W. Gesammelte Schriften. Bd. II. Fr. a. M.: Suhrkamp, 1977. S. 497.

Вернуться

233

Lotze H. Mikrokosmos. Leipzig: Hirzel, 1856– 1864. 3 Bde. Bd. 2. 1858. S. 90.

Вернуться

234

Börne L. Industrie-Ausstellung im Louvre // Börne L. Gesammelte Schriften. Hamburg, Fr. a. M.: Hoffmann & Campe, 1862. Bd. 3. S. 282.

Вернуться

235

Энеида. VI. 126–129.

Вернуться

236

«Здесь и автомобиль старей чем Илиада». Аполлинер Г. Зона / пер. Н. Стрижевской // Аполлинер Г. Алкоголи. СПб.: Терция, Кристалл, 1999. С. 8.

Вернуться

237

Беньямин играет с женским родом немецкого и французского слова Passage: русское слово «пассаж» по понятным грамматическим причинам пришлось заменить на синоним «галерея».

Вернуться

238

Строительство бульвара Османа, начатое самим префектом еще в 1860-х годах, завершилось лишь в 1926 году, при этом был снесен пассаж Оперы.

Вернуться

239

Графиня Гешвиц – персонаж пьес Франка Ведекинда «Дух земли» (Erdgeist) и «Ящик Пандоры» (Die Büchse der Pandora), возлюбленная главной героини Лулу. Пьесы вдохновили Альбана Берга на создание оперы «Лулу» (1937). Кейт Гринуэй (1846–1901) – английская художница, иллюстратор книг для детей. Клео де Мерод (1875–1966) – французская танцовщица, олицетворение полусвета; Бэби Кадум – розовощекий ребенок с рекламы косметической фирмы Cadum; Фридерика Кемпнер (1836–1904) – немецкая поэтесса.

Вернуться

240

Речь идет об «Описании Эллады» Павсания (ок. 110 – ок. 180 н. э.).

Вернуться

241

Древнее название города-крепости, основанного кельтским племенем паризиев на берегу Сены.

Вернуться

242

Delvau A. Les dessous de Paris. P.: Poulet-Malassis et de Broise, 1860. P. 105–106.

Вернуться

243

От франц. midinette (устар.) – юная парижская швея; перен. – простушка, наивная девица.

Вернуться

244

Lefeuve Ch. Les anciennes maisons de Paris sous Napoléon III. P., Bruxelles: s. n., 1873. Vol. I. P. 482.

Вернуться

245

Речь идет о классических путеводителях по Парижу и окрестностям, печатавшихся в издательстве Альфонса Тарида в начале XX века.

Вернуться

246

Ключи, колодцы (франц.).

Вернуться

247

Du Camp M. Paris. Ses organes, ses fonctions et sa vie dans la seconde moitié du XIXe siècle. P.: Hachette, 1875. Vol. V. P. 263.

Вернуться

248

Жюль Жанен (1804–1874) – французский романист и журналист, один из самых популярных литераторов своего времени, автор знаменитого романа «Мертвый осел и гильотинированная женщина» (1829).

Вернуться

249

Rodenberg J. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. Leipzig: F. A. Brockhaus, 1867. S. 102–103.

Вернуться

250

Отсылка к I действию второй части «Фауста» Гёте, где Фауст спускается в «царство Матерей».

Вернуться

251

Le diable à Paris. P.: J. Hetzel et Compagnie, 1845. T. II. P. 18.

Вернуться

252

Aragon L. Le paysan de Paris. P.: Gallimard, 1926. P. 19.

Вернуться

253

Nerval G. de. Le cabaret de la Mère Saguet. P.: Bernouard, 1927. P. 259–260.

Вернуться

254

Познай себя.

Вернуться

255

Labedolliere E. de. Histoire du nouveau Paris. Histoire de ses vingt arrondissements. P.: Georges Barba, Libraire-Éditeur, 1860. P. 31.

Вернуться

256

Dubech L., d’Espezel. Histoire de Paris. P.: Payot, 1926. P. 418.

Вернуться

257

Ibid. P. 463.

Вернуться

258

Engländer S. Geschichte der französischen Arbeiter-Associationen. Hamburg: Hoffmann u. Campe, 1864. Bd. 2. S. 314–315.

Вернуться

259

Benzenberg J. F. Briefe geschrieben auf einer Reise nach Paris. Dortmund: Mallinckrodt, 1805. Bd. I. S. 207–208.

Вернуться

260

Гюго В. Отверженные / пер. с франц. Д. Лившиц и др. М.: Иностранка, 2017. С. 114.

Вернуться

261

Nadar F. Quand j’étais photographe. P: E. Flammarion, 1900. P. 280.

Вернуться

262

Ibid. P. 281.

Вернуться

263

Bourget P. Discours académique du 13 juin 1895: Succession à Maxime Du Camp // Anthologie de l’Academie française; un siècle de discours académiques, 1820–1920. P.: Delagrave, 1921. Vol. 2. P. 191–193.

Вернуться

264

Daudet L. Montmartre et le Sacré-Coeur // Daudet L. Paris vécu. P.: Librairie Gallimard, 1930.

Вернуться

265

Nadar F. Op. cit. P. 124.

Вернуться

266

Biographie universelle ancienne et moderne: histoire par ordre alphabétique de la vie publique et privée de tous les hommes. / Nouvelle édition publiée sous la direction de M. Michaud. XIV, P.: chez L. G. Michaud, imprimeur-libraire, 1856. P. 321.

Вернуться

267

Nordau M. Aus dem wahren Milliardenlande. Pariser Studien und Bilder. Leipzig: Duncker & Humblot, 1878. Bd. I. S. 75–76.

Вернуться

268

Lenz A. Acht Tage in Paris: Ein vollständiges Gemälde der Französischen Hauptstadt und der nächsten Umgebungen. Ein unentbehrlicher und treuer Führer für alle Besucher der Pariser Industrie-Ausstellung. Leipzig: O. Wigand, 1855. S. 37–38.

Вернуться

269

Delord T. Paris-viveur. P.: J. Taride, 1854. P. 79–81, 83–84.

Вернуться

270

Péguy Ch. Victor-Marie, Comte Hugo // Péguy Ch. Œuvres complètes. 1873–1914: Œuvres de prose. P.: Edition N. R. F., 1916. P. 388–389.

Вернуться

271

Hugo V. Les Misérables // Hugo V. Œuvres Complètes: Roman. P.: J. Hetzel et Compagnie, 1881. Vol. 8. P. 55–56. Цит. по: Гюго В. Указ. соч. С. 744.

Вернуться

272

Nettement A. Les ruines morales et intellectuelles. P.: Bibliothèque universelle de la jeunesse, 1836. P. 12.

Вернуться

273

Claretie L. Paris depuis ses origines jusqu’en l’an 3000. P.: Libraires-Éditeurs Charavay-Frères et Companie, 1886. P. 347.

Вернуться

274

См.: Гюго В. Указ. соч. С. 858.

Вернуться

275

Gautier T. Études philosophiques // Paris et les Parisiens au XIX siècle. Moeurs, arts et monuments. P.: Morizot, 1856. P. 26.

Вернуться

276

Moilin T. Op. cit. P. 14–15.

Вернуться

277

Hugo V. Ode à l’Arc de Triomphe // Hugo V. Œuvres complètes. Poésie. P.: J. Hetzel et Compagnie, 1881. Vol. 3. P. 233–245.

Вернуться

278

Viel C.-F. De l’impuissance des mathématiques pour assurer la solidité des bâtiments. P.: Chez L‘auteur, V-e Tilliard et fils, au Bureau, 1805. P. 43–44.

Вернуться

279

Gautier T. Mosaique de ruines // Paris et les Parisiens au XIX siècle… P. 38–39.

Вернуться

280

Paris chez soi. Revue Historique, Monumentale Et Pittoresque de Paris Ancien Et Moderne, par l’Élite de la Littérature Contemporaine. P.: P. Boizard, 1855.

Вернуться

281

Geffroy G. Charles Meryon. P.: H. Floury, 1926. P. 126–127. См.: Бодлер Ш. Избранные письма / пер. с франц. под ред. С. Л. Фокина. СПб.: Machina, 2012. С. 138. Перевод немного изменен.

Вернуться

282

Noack F. Triumph und Triumphbogen (Vorträge der Bibliothek Warburg V). Leipzig: B. G. Teubner, 1928. S. 150–151, 154.

Вернуться

283

Цветы Зла. L XXXIX. Лебедь.

Вернуться

284

Geffroy G. Op. cit. P. 1–3.

Вернуться

285

Noack F. Op. cit. S. 168.

Вернуться

286

Ibid. S. 153.

Вернуться

287

Лицом к дороге, ведущей к Капитолию (лат.).

Вернуться

288

Noack F. Op. cit. P. 162, 169.

Вернуться

289

Caillois R. Paris, mythe moderne // Nouvelle Revue Française. P., 1937. Vol. 25. № 284. P. 686. Кайуа Р. Указ. соч. С. 123.

Вернуться

290

Dumas A. Les Mohicans de Paris. P.: Michel Lévy frères, 1863. Vol. III. Р. 12.

Вернуться

291

Geffroy G. Op. cit. P. 72.

Вернуться

292

Эжен Франсуа Видок (1775–1857) – французский преступник-оборотень, один из первых частных детективов и основоположник новейшей криминалистики.

Вернуться

293

Messac R. Le «Detective Novel» et l’influence de la pensée scientifique. P.: H. Champion, 1929. P. 419.

Вернуться

294

Перевод стихотворения на русский язык приводится по: Пеги Ш. Избранное: Проза. Мистерии. Поэзия / пер. Н. Струве. М.: Русский путь, 2006. С. 159.

Вернуться

295

Raymond M. De Baudelaire au surréalisme. P.: R.-A. Corrêa, 1933. P. 219.

Вернуться

296

Laronze G. Histoire de la Commune de 1871. P.: Payot, 1928. P. 370.

Вернуться

297

Romains J. Le 6 octobre // Romains J. Les hommes de bonne volonté. P.: Flammarion, 1932. Vol. 1. P. 191. См: Ромэн Ж. Шестое октября // Ромэн Ж. Собр. соч. в 4 т. Т. 4. Кн. 1: / пер. с франц. И. Мандельштама, М. Левберг.  М.: ТЕРРА. 1994. С. 165.

Вернуться

298

Porché F. La vie douloureuse de Charles Baudelaire // Porché F. Le roman des Grandes existence. P.: Plon, 1926. P. 186–187.

Вернуться

299

Hugo V. La Fin de Satan. Dieu // Hugo V. Oeuvres complètes. P.: Imprimé par l’Imprimerie Nationale; édité par la Librairie Ollendorff, 1911. Vol. 11. P. 475–476.

Вернуться

300

Daudet L. Rive droite // Daudet L. Op. cit. V. 1. P. 220–221.

Вернуться

301

Spengler O. Le declin de l’Occident. V. II, 1. P.: Gallimard, 1933. P. 151. См.: Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. Т. 2. Всемирно-исторические перспективы / пер. с нем. и прим. И. И. Маханькова. М.: Мысль, 1998. С. 110–111. Перевод изменен.

Вернуться

302

Hoddis J. van. Weltende (1911) // Hoddis J. van. Gesammelte Dichtungen. Zürich: Die Arche, 1958. S. 466.

Вернуться

303

Hebel J. P. Werke. Fr. a. M.: Insel Verlag, 1968. Bd. 1. S. 398.

Вернуться

304

Hugo V. L’Autobiographie. P.: s. n., 1863.

Вернуться

305

Жан-Франсуа Рафаэлли (1850–1924) – французский живописец и график, воссоздавший в своих иллюстрациях образ Парижа эпохи fin de siècle.

Вернуться

306

Porché F. La vie douloureuse de Charles Baudelaire. P.: Plon, 1926. P. 119.

Вернуться

307

Вопреки устоявшемуся варианту русского перевода названия последней книги Бодлера «Парижский сплин», здесь и далее мы следуем филологически корректному переводу «Сплин Парижа», что отвечает замыслу поэта, мыслившего это произведение – даже графически – в пандан к «Цветам Зла».

Вернуться

308

Обыгрывается знаменитая начальная строка оды Горация «Exegi monumentum aere perennius…» («Я памятник воздвиг долговечнее меди»); taedium vitae – пресыщенность жизнью, отвращение к жизни. Контаминация двух латинских топосов у Беньямина: я воздвиг памятник отвращению к жизни.

Вернуться

309

Balzac H. de. Ce qui disparaît de Paris // Le diable à Paris. Paris et les Parisiens. Mœurs et coutumes, caractères et portraits des habitants de Paris, tableau complet de leur vie privée, publique, politique, artistique, littéraire, industrielle. 2 vols. P.: P. J. Hetzel, 1845. Vol. 2. P. 11–12.

Вернуться

310

Свадьба Елены Луизы Мекленбург-Шверинской (1814–1858) и Фердинанда Филиппа Орлеанского (1810–1842) состоялась 30 мая 1837 года в королевском дворце в Фонтенбло, который пострадал во время Французской революции 1789 года. Реставрирован после Революции 1830 года.

Вернуться

311

Gutzkow K. Briefe aus Paris. Leipzig: F. A. Brockhaus, 1842. 2 Teile in 1 Band. Teil II. P. 87.

Вернуться

312

Aragon L. Le paysan de Paris. P.: Gallimard, 1926. Р. 88.

Вернуться

313

Boehn M. von. Die Mode: Menschen und Moden im neunzehnten Jahrhundert nach Bildern und Kupfern. 4 Bde. Munich: F. Bruckmann, 1907–1919. Bd. 2. 1907. S. 131.

Вернуться

314

Vischer F. T. Mode und Zynismus. Beiträge zur Kenntnis unserer Kulturformen und Sittenbegriffe. Stuttgart: Wittwer, 1879. S. 12.

Вернуться

315

Méry V. Le climat de Paris // Diable à Paris. Paris et les Parisiens. Mœurs et coutumes, caractères et portraits des habitants de Paris, tableau complet de leur vie privée, publique, politique, artistique, littéraire, industrielle. 2 Vols. P.: P. J. Hetzel, 1845. Vol. 1. P. 245.

Вернуться

316

Grand-Carteret J. Le décolleté et le retroussé. P.: Éd. photographique, 1910. Vol. 2. P. 56.

Вернуться

317

Карл Густав Карус (1789–1869) – немецкий врач, ученый, художник, испытавший влияние Каспара Давида Фридриха. Путешествовал по Англии, Италии, Франции. Беньямин был знаком с его парижским дневником по двум источникам, на которые написал рецензии: по антологии Рудольфа Борхардта «Немец в пейзаже» (Borhardt R. Der Deutsche in der Landschaft. Munich: Verlag der Bremer Presse, 1927) и подборке писем и путевых дневников Каруса: Carus K. G. Reisen und Briefe / ausgewählt von E. von Sydow. Leipzig: E. Haberland, 1926. Vol. 2.

Вернуться

318

Речь идет о стихотворении Фердинанда Хардекопфа (1876–1954) Ode vom seligen Morgen, действительно посвященном дадаистке Эмми Хеннингс и вошедшем в сборник «Пьесы для чтения». См.: Hardekopf F. Lesestücke. Berlin – Wilmersdorf: Verlag der Wochenschrift DIE AKTION, 1916. (См. на сайте проекта «Гутенберг»: https://www.gutenberg.org/files/38506/38506-h/38506-h.htm.)

Вернуться

319

Veuillot L. Les odeurs de Paris. P.: Générique, 1914. Р. 12.

Вернуться

320

Veuillot L. Op. cit. P. 9.

Вернуться

321

Rodenberg J. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. Leipzig: F. A. Brockhaus, 1867. S. 104–105.

Вернуться

322

Muret T. L’histoire par le théâtre (1789–1851). P.: Amyot,1865. Vol. 1. P. 262.

Вернуться

323

Veuillot L. Op. cit. P. 9.

Вернуться

324

Vischer F. T. Vernünftige Gedanken über die jetzige Mode // Kritische Gänge. Neue Folge. 3. Heft. Stuttgart: J. G. Cotta, 1861. S. 124.

Вернуться

325

Tardieu E. L’ennui. P.: F. Alcan, 1903.

Вернуться

326

Беньямин имеет в виду значения «время» и «погода».

Вернуться

327

Engels F. Die Lage der arbeitenden Klasse in England. 2. Auf. Leipzig: Otto Wigand, 1848. S. 217.

Вернуться

328

Marx K. Kapital. Hamburg: Otto Meissner, 1922. I. S. 388. См.: Маркс К. Капитал // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 23. М.: Госполитиздат, 1955. С. 433.

Вернуться

329

Эссе Андре Жида «Перечитывая „Утехи и дни“» в номере «Nouvelle Revue Française», посвященном памяти Пруста. См.: Gide A. En relisant Les Plaisirs et les jours // Nouvelle Revue Française. 1923. № 112. Jan. P. 123–126.

Вернуться

330

Gall F. von. Paris und seine Salons. 2 Bde. Oldenburg: Schulze, 1844–1845. Bd. I. 1844. S. 151–153, 158.

Вернуться

331

Ibid. Bd. II. 1845. S. 171.

Вернуться

332

Сладостное ничегонеделание, праздность (итал.).

Вернуться

333

Images d’Epinal – от названия города Эпиналь во французской Лотарингии, в котором родился и жил художник Жан Шарль Пеллерен (1756–1836), создававший популярные цветные листки на разные темы (познавательные, развлекательные), картинки-загадки и изображения с оптической иллюзией для взрослых и детей. Картинки распространялись книгоношами. Издательский дом Imagerie d’Epinal существует до сих пор и по-прежнему находится в Эпинале. В русском языке закрепились обозначения: эпинальские картинки, эпинали. Сегодня эпинали обладают коллекционной ценностью.

Вернуться

334

Histoire des Cafés de Paris. P.: Desloge, 1857. Р. 87.

Вернуться

335

Dubech L., d’Espezel P. Histoire de Paris. P.: Pittoresques, 1926. Р. 345.

Вернуться

336

Gastineau B. Paris en rose. P.: s. n., 1866. Р. 4.

Вернуться

337

Benzenberg J. F. Briefe geschrieben auf einer Reise nach Paris. Dortmund: Mallinckrodt, 1805. Part I. S. 111–112.

Вернуться

338

Lafargue P. Persönliche Erinnerungen an Friedrich Engels // Die neue Zeit. Stuttgart. 1905. XXIII, 2. S. 558.

Вернуться

339

Malet A. & Grillet P. XIXe siècle histoire contemporaine. Paris: Hachette, 1919. P. 138.

Вернуться

340

Fournel V. Ce qu’on voit dans les rues de Paris. P.: Generic, 1858. P. 271.

Вернуться

341

Ср.: [D 5, 5].

Вернуться

342

Жан-Батист-Гаспар Дебюро (наст. имя – Ян Кашпар Дворжак (чеш.); 1796–1846) – французский актер-мим, создатель знаменитого образа Пьеро (в пантомиме «Арлекин-лекарь», 1819).

Вернуться

343

Pène H. de. Paris intime. P.: Librairie Nouvelle, 1859. P. 320.

Вернуться

344

Шам (Кам) – псевдоним французского рисовальщика, карикатуриста и драматурга Амадея Шарля Анри Виконта де Ноэ (1818–1879).

Вернуться

345

Poëte M. et al. Paris sous la République de 1848. Exposition de la Bibliothèque et des Travaux historiques de la Ville de Paris. Р.: Hachette 1909. P. 25.

Вернуться

346

Larousse Р. Grand dictionnaire universel du dix-neuvième siècle. P.: Administration du grand dictionnaire universel, 1870. Vol. 6. P. 63.

Вернуться

347

Claretie L. Paris depuis ses origines jusqu’en l’an 3000. P.: Charavay Frères, 1886.

Вернуться

348

Memoires de Chodruc-Duclos / Recueillis et publiés par J. Arago, E. Gouin. P.: Dolin, 1843. Vol. 1. P. 6.

Вернуться

349

Pailleron E. Le monde où l’on s’ennuie. Act 1. Scene 2 // Théâtre complet. Vol. 3. P.: Grasset, 1911. P. 279.

Вернуться

350

Friedmann G. La crise du progrès. P.: Gallimard, 1936. P. 244.

Вернуться

351

Michelet J. Le peuple P.: Hachette; Paulin, 1846. Р. 83.

Вернуться

352

Brunot F. Histoire de la langue française, des origines à 1900 à. 11 Vols. P.: Librairie Armand Colin, 1927–1937. Vol. IX. La Revolution et l’Empire. 1937. P. 997.

Вернуться

353

Описывается сцена из оперетты Оффенбаха «Парижская жизнь» (La Vie parisienne, 1866).

Вернуться

354

Kracauer S. Jacques Offenbach und das Paris seiner Zeit. Amsterdam: Allert de Lange, 1937. S. 348–349. См.: Кракауэр З. Жак Оффенбах и Париж его времени / Пер. с нем. С. Шлапоберской. М.: Аграф, 2000. С. 305.

Вернуться

355

Caillois R. Paris, mythe moderne // Nouvelle Revue Française. Vol. 25. № 284. P. 695, 697. См.: Кайуа Р. Париж – современный миф // Кайуа Р. Миф и человек. Человек и сакральное / пер. с франц. и вступ. ст. С. Н. Зенкина. М.: ОГИ, 2003. С. 130, 131–132.

Вернуться

356

Baudelaire Ch. Le Peintre de la vie moderne // Baudelaire Ch. Œuvres Complètes. Vol. II. P.: Gallimard, 1976. P. 709. См.: Бодлер Ш. Поэт современной жизни // Бодлер Ш. Об искусстве / пер. с франц.; вступ. ст. В. В. Левика; послесл. В. Мильчиной; коммент. Ю. Стефанова. М.: Искусство, 1986. С. 304. Далее русские переводы искусствоведческих этюдов Бодлера, кроме отдельно оговоренных случаев, соотносятся с этим изданием, с указанием названия и страницы; в случае изменений в переводе, вносимых С. Ф., имя переводчика не указывается.

Вернуться

357

Там же. С. 305.

Вернуться

358

Там же. С. 306.

Вернуться

359

Перевод мой – С.Ф.

Вернуться

360

Jaloux E. L’esprit des livres // Nouvelles Littéraires. 20 novembre 1937.

Вернуться

361

Blanqui A. L’éternité par les astres: hypothese astronomique. P.: Librairie Germer Baillière, 1872. См.: Бланки Л.-О. К вечности – через звёзды / пер. с франц. В. Ю. Быстрова. СПб.: Владимир Даль, 2007.

Вернуться

362

Baudelaire Ch. Œuvres complètes / Y.-G. Le Dantec (еd.). P.: Bibliothèque de la Pléiade, 1931. Vol. I. P. 138. Цветы Зла. Литании Сатане. С. 14.

Вернуться

363

Geffroy G. L’enfermé. P.: Charpentier, 1897. P. 399. Цитата на русском приводится по изданию: Бланки Л.-О. К вечности – через звезды. СПб.: Владимир Даль, 2007. С. 94. Перевод изменен.

Вернуться

364

Там же. С. 126.

Вернуться

365

Бланки Л.-О. Указ. соч. С. 127. Перевод изменен.

Вернуться

366

Blanqui L.-A. L’ éternité par les astres. P.: Librairie Germer Baillière, 1872. P. 63–64. См.: Бланки Л.-О. Указ. соч. С. 105. Перевод изменен.

Вернуться

367

Бланки Л.-О. Указ. соч. С. 122–127. Перевод изменен.

Вернуться

368

Nietzsche F. Der Wille zur Macht // Nietzsche F. Gesammelte Werke. München: Musarion Verlag, 1922–1929. 23 Bde. 1926. Bd. XVIII. Erstes Buch. S. 45.

Вернуться

369

Ibid. Bd. 19. Viertes Buch. S. 369. См.: Ницше В. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей / пер. с нем. Е. Герцык и др. М.: Культурная революция, 2005. С. 554. Перевод изменен.

Вернуться

370

Ibid. S. 370. Там же.

Вернуться

371

Ibid. S. 371. Указ. соч. С. 556.

Вернуться

372

Ibid. P. 374. Там же. С. 558.

Вернуться

373

Nietzsche F. Aus dem Nachlaß 1882–1888 // Nietzsche F. Gesammelte Werke. München: Musarion Verlag, 1922–1929. 23 Bde. 1925. Bd. XIV. S. 188.

Вернуться

374

Ibid. S. 179.

Вернуться

375

Nietzsche F. Gesammelte Werke. Bd. XIX. Viertes Buch. S. 373. См.: Ницше Ф. Указ. соч. С. 557.

Вернуться

376

Löwith K. Nietzsches Philosophie der ewigen Wiederkunft des Gleichen. Berlin: Die Runde, 1935. S. 83. Лёвит К. Ницшевская философия вечного возвращения того же / пер. с нем. В. М. Бакусева. М.: Культурная революция, 2016. С. 99. Здесь и далее перевод изменен.

Вернуться

377

Löwith K. Op. cit. S. 83. Левит К. Указ. соч. С. 98.

Вернуться

378

Ibid. S. 86–87. Там же. С. 102.

Вернуться

379

Ibid. S. 73. Там же. С. 87.

Вернуться

380

Ibid. S. 81. Там же. С. 96.

Вернуться

381

Lamartine A. de. Harmonies poétique et religieuses // Lamartine A. de. Œuvres complètes. P.: Gosselin et Coquebert, 1850. Vol. 1. P. 221, 224.

Вернуться

382

Ibid. P. 81–82.

Вернуться

383

Reynaud J. Terre et сiel. P.: Furne et Cie., 1854. Р. 377.

Вернуться

384

Ibid. P. XIII.

Вернуться

385

Rousseau J.-J. Les confessions. P.: Edité par J. M. Dent & Sons LTD., 1931. Vol. 3. P. 115. См.: Руссо Ж.-Ж. Исповедь / пер. с франц. под ред. Н. Бердяева, О. Вайнер. СПб.: Азбука, 2012. С. 97. Перевод изменен.

Вернуться

386

В данном месте в русский перевод К. Свасьяна внесены несущественные изменения в связи с сокращением цитаты у Беньямина и, соответственно, изменением грамматики.

Вернуться

387

Беньямин цитирует по книге К. Лёвита 341-й афоризм из «Веселой науки». См.: Ницше Ф. Веселая наука // Ницше Ф. Полн. собр. соч. в 13 т. / Институт философии. М.: Культурная революция, 2005–2014. Т. 3. Утренняя заря. Мессинские идиллии. Веселая наука / пер. с нем. В. Бакусева, К. Свасьяна; общ. ред. И. Эбаноидзе. 2014. С. 523.

Вернуться

388

Löwith K. Op. cit. S. 57–58; Лёвит К. Указ. соч. С. 71.

Вернуться

389

Повторение мифа (франц.), в ницшеанском контексте также – возвращение мифа.

Вернуться

390

Жан Рейно (1806–1863) – французский философ и политик, горный инженер. В «Земле и небе» (1854) изложил христианско-социалистические взгляды.

Вернуться

391

Böhle F. Theater-Catechismus oder humoristische Erklärung verschiedener vorzüglich im Bühnenleben üblicher Fremdwörter. München: Piloty & Löhle, um 1840. S. 74.

Вернуться

392

Haussmann G. E. Confession d’un lion devenu vieux. P.: s. n., 1888.

Вернуться

393

Dupont P. Le chant des étudiants. P.: Chez l’auteur, rue de l’Est, 1849. P. 4. См.: Дюпон П. Песня студентов / пер. Вал. Дмитриева // Беранже П.-Ж. Песни. Барбье О. Стихотворения. Дюпон П. Песни. М.: Художественная литература, 1976. С. 410.

Вернуться

394

Boehn M. von. Die Mode: Menschen und Moden im neunzehnten Jahrhundert nach Bildern und Kupfern. 4 Bde. Munich: F. Bruckmann, 1907–1919. Bd. 2. 1907. S. 130.

Вернуться

395

«Божественная комедия» Данте Алигьери (1265–1321).

Вернуться

396

Gutzkow K. Briefe aus Paris. Leipzig: F. A. Brockhaus, 1842. 2 Teile in 1 Band. Teil 2. S. 151–152.

Вернуться

397

Poëte M. Une vie de сité: Paris de sa naissance à nos jours. P.: A. Picard, 1925. P. 469.

Вернуться

398

Labédollière E. de. Le nouveau Paris: histoire de ses 20 arrondissements. P.: Gustave Barba, 1860. P. 52.

Вернуться

399

Франко-прусская война, положившая конец правлению Наполеона III. 2 сентября 1870 года в битве при Седане император сдался в плен прусской армии, а на следующий день был низложен французами.

Вернуться

400

Stahr A. Nach fünf Jahren. Pariser Studien aus dem Jahre 1855. 2 Bde. Oldenburg: Schulzesche Buchhandlung, 1857. Bd. 1. P. 36.

Вернуться

401

Labédollière E. de. Op. cit. P. 31.

Вернуться

402

Honegger J. J. Grundsteine einer allgemeinen Kulturgeschichte der neuesten Zeit. 5 Bde. Leipzig: Weber, 1868–1874. Bd. 5. 1874. S. 326.

Вернуться

403

Луи Вика (1786–1861) – французский инженер, изобретатель различных цементных растворов.

Вернуться

404

Levasseur É. Histoire des classes ouvrières et de l’industrie en France de 1789 à 1870. Vol. 2. P.: A. Rousseau, 1903. P. 528–529.

Вернуться

405

Du Camp M. Paris, ses organes, ses fonctions et sa vie dans la seconde moitié du XIXe siècle. P.: Hachette, 1875. Vol. 6. P. 253.

Вернуться

406

Engels F. Einleitung // Marx K. Die Klassenkämpfe in Frankreich 1848 bis 1850. Berlin: Glocke, 1895. S. 13–14. См.: Маркс К. Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850. М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1935. С. 18, 19.

Вернуться

407

Lamartine A. de. Manifeste à l’Europe // Journal des Économistes. 1845. X. P. 212.

Вернуться

408

Levasseur É. Op. cit. P. 775.

Вернуться

409

Veuillot L. Les odeurs de Paris. P.: Palmé, 1914. Р. 14.

Вернуться

410

Brod M. Über die Schönheit häßlicher Bilder. Leipzig: Kurt Wolff, 1913. S. 63.

Вернуться

411

Речь идет о популярном в первой половине XIX века Театре водевиля.

Вернуться

412

Rade J.-B., Desfontaines F.-G., Barré P.-Y. M. Durelief, ou petite revue des embellissements de Paris: en prose et en vaudevilles, représentée pour la première fois à Paris, sur le théâtre du Vaudeville, le samedi 9 juin 1810. P.: Fages, 1810.

Вернуться

413

Мария-Луиза Австриийская (1791–1847) – дочь императора Священной Римской империи Франца II, ставшего в 1806 году императором Австрии Францем I, внучатая племянница Марии-Антуанетты. Вторая супруга Наполеона I, императрица Франции (1810–1814).

Вернуться

414

Muret T. L’histoire par le théâtre (1789–1851). P.: Amyot, 1865. 3 Vols. Vol. 1. P. 253–254.

Вернуться

415

Leautaud P. Vieux Paris. P.: Mercure de France, 1927. Р. 503.

Вернуться

416

Le Corbusier. Urbanisme. P.: Éditions Crès, Collection de „L’Esprit Nouveau“, 1924. P. 149.

Вернуться

417

Ferry J. Les Comptes fantastiques d’Haussmann. Lettre adressée à MM. les membres de la commission du Corps législatif chargés d’examiner le nouveau projet d’emprunt de la ville de Paris. P.: Le Chevallier, 1868.

Вернуться

418

Breton A. Nadja. P.: Gallimard, 1928. P. 199–200; См.: Бретон А. Надя // Антология французского сюрреализма. М.: ГИТИС, 1994. С. 241. Перевод изменен.

Вернуться

419

Meyer J. Die Pariser Kunstausstellung von 1861 und die bildende Kunst des 19ten Jahrhunderts in Frankreich // Die Grenzboten: Zeitschrift für Politik, Literatur und Kunst. 1861. Vol. 20. II Semester. Bd. 3. S. 143–144.

Вернуться

420

La Bédollière E. de. Op. cit. P. 32.

Вернуться

421

Haussmann G. E. Mémoires de Baron Haussmann. P.: V. Havard. 1890. Vol. 2. Р. 34–35.

Вернуться

422

Petersdorff H. von (Hg.). Briefe von Ferdinand Gregorovius an den Staatssekretär Hermann von Thile. Berlin: Gebrüder Paetel, 1894. S. 110.

Вернуться

423

Laronze G. Le baron Haussmann. P.: F. Alcan, 1932. P. 172.

Вернуться