Прямой Макинтош
Сморода река
Записки добровольно мобилизованного

* * *

© Макинтош П., 2026

© Абеленцева А., (худ.) 2026

© ООО «Яуза-каталог», 2026

* * *

Призрачно все в этом мире бушующем.
Есть только миг – за него и держись!
Есть только миг между прошлым и будущим,
Именно он называется жизнь…

Приключения добровольно мобилизованного
Мини-повесть

Самое начало лета 2021 года, жара и туннель на Волоколамском шоссе, под каналом имени Москвы. Мы с женой в счастливом ожидании рождения дочери – и в тот момент стоим в автомобиле в пробке в этом самом туннеле. А автомобиль хорош, специально создан японцами для счастливых людей. Небольшая ярко-зеленого цвета малолитражка «Хонда» с огромной откидной крышей. Почти кабриолет! И так это классно: лето, долгожданная жара, небо прямо над головой. Бывает, что живешь день за днем, и каждый день суета, дела, радости, печали, и все это на камеру мобильного телефона фиксируешь (ведь счастлив, надо запечатлеть!), и кажется, что уж в наш-то век все для памяти запечатлел, – а памяти и не нужны эти фото. Память сама решает, что надо запомнить. И помнит самое лучшее. Без фотокамер, смартфонов и прочего прогресса. Вот и тот день она для меня запомнила в красках и деталях.

Плавный поворот и одновременный спуск эстакады. И у меня умиротворенное состояние, на редкость спокойное в замершей почти без движения пробке. И небо, бездонное небо над нами. Из-за отсутствия крыши полное ощущение, что небо просто вместе с нами въезжает в туннель и дарит нам счастье. Я не много могу вспомнить таких счастливых дней, пропитанных тихим всепоглощающим и в то же время беспричинным счастьем.

Пробка медленно движется, и уже выезд из туннеля на другой стороне, и прямо перед нашей машиной встраивается в ряд автомобиль с огромной эмблемой воздушно-десантных войск на заднем стекле. «Никто, кроме нас! Где мы – там победа!»

– Знаешь, – говорю я жене, – если бы у меня было девять жизней, как у кота, то одну бы я обязательно посвятил ВДВ.

– ВДВ? И что же там хорошего?

– Настоящая мужская работа. Прямо маскулинность как она есть!

– И что, ты бы так же ходил второго августа, прыгал в фонтан и бил бутылки о голову?

– Ну а почему бы и нет? Все, кто рассуждает о том, что так себя десантники не ведут, и предпринимают прочие попытки сделать из людей, напичканных тестостероном, каких-то «уси-пуси котиков на мягких лапках», просто не понимают сути войск ВДВ. Удаль и пренебрежение всем. Ведь, в сущности, это войска для того, чтобы ценой своей жизни обеспечить прорыв фронта. И я бы тоже ходил купаться в фонтане, обнимался бы со своими сослуживцами. Это достойно! А кто против, так пусть идет второго августа и говорит им в лицо. Нельзя из тихого паиньки сделать воина, готового в один момент поставить все, что есть, на карту и вытянуть билет в один конец. Такие люди априори не могут быть тихими и пушистыми.

– А как же твоя мечта не идти в медицину, а стать летчиком? – спросила жена, задев самые сокровенные мечты.

– Ну так вначале авиация, только истребительная! Чтобы, как папа, на самом красивом в мире самолете летать, на Су–27! А вторая жизнь тогда – ВДВ!

– То есть медицина в твои жизненные планы не входит? – поинтересовалась с легкой хитринкой в голосе моя ненаглядная жена.

– Не, ну медицина… – я задумался.

Вот работаю врачом, с медициной связался еще в школе, и, по сути, вся жизнь-то в медицине. Именно что вся: работа днем и ночью, бесконечные дежурства и вызовы… Сколько у меня вообще было другой, своей, жизни? Но всегда тянет в небо.

– Ладно, третья жизнь – медицине. Но только сразу анестезиологом-реаниматологом, чтобы без всяких окружных карьерных путей.

Постепенно закончилось «бутылочное горлышко» вытекавших из туннеля дорог – и движение ускорялось. А мы так и ехали за машиной с парашютом и лозунгом «Никто, кроме нас!» – и никто из нас не знал, к чему приведет этот разговор и этот девиз.

* * *

Вы когда-нибудь лежали в плотном ковре травы у самого начала взлетно-посадочной полосы, чтобы над вами каждые несколько минут на высоте… ну, может, десятка метров проносился самый красивый, самый лучший самолет в мире – Су–27? Нет? Тогда у вас точно не было детства. А у меня оно было – самое лучшее детство мальчишки, которое только возможно в этом мире: детство на военном аэродроме, среди лучших самолетов. Все летние каникулы мы гоняли на велосипедах на аэродром, а там были идеально-изящные, словно изваянные авиационным Микеланджело красавцы Су–27 и приземистые, немного коренастые МиГ–23. Как взлетают ночью в режиме форсажа эти красивые машины! Звук двигателей самолета – для нас, пацанов, это лучшая музыка.

Нас не гоняли никогда с аэродрома, мы с детства каким-то образом впитывали аэродромный этикет: нельзя ни в коем случае выезжать на ВПП[1] на велосипеде. Даже в выходной или в плохую погоду туда может приземлиться самолет. Если идут полеты, можно и нужно смотреть, как самолеты взлетают и садятся, а еще можно наблюдать, как по рулежной дорожке величаво рулит самолет в сторону ВПП, останавливается, клюнув изящным носом, в конце рулежной дорожки, прямо перед ВПП. Там происходило великое для нас таинство: проверка вертикального и горизонтального оперения: части самолета оживали, исполняя причудливые движения – отклоняя рули направления и высоты в разные стороны. Техник самолета, наблюдавший за этим, после выполнения всех действий спокойно и чуть устало подавал знак, что все в порядке, и самолет устремлялся вперед, а через пару секунд голубой стрелой взмывал вверх! Когда через много лет в страну хлынули видеомагнитофоны – и все засматривались фильмом «Топ Ган», мы его не понимали… Никто так не прыгает на нашем аэродроме, нет здесь таких ужимок и дешевого театра. Наш аэродром – это солидно, мощно, спокойно и немного устало, но точно по-мужски. Наверное, тогда и появилось уважение к нашей армии за ее «настоящесть», мужественность. Вот у нас все делается четко, и если уж сделали самолет, то это будет лучший самолет, если тренировочные полеты, то это тяжелый труд и работа, а не цирковые кривляния.

А как прекрасны парные взлеты! После красоты парного взлета истребителей я так и не смог понять всякого рода танцы и тем более балет. Нет для меня ничего красивее взлета пары Су–27 или МиГ–23.

После того как самолет с рулежной дорожки выруливал на ВПП и взлетал, можно было проехать через «рулежку» на велосипеде и затем вдоль нее мимо стоянки прилета. На стоянку нельзя, там готовят самолеты к вылету. И ехать на велосипеде можно только по одному краю площадки, спереди от самолетов, а по тому краю, который сзади них, нельзя: при «газовке» самолета попадешь под реактивную струю – и все, привет! Со стоянки прилета мы выезжали снова на рулежную дорожку, но по которой самолет уже с ВПП заруливал после полета. Перед поворотом на «рулежку» с ВПП был пост сбора тормозных парашютов. Святая святых для пацанов! Иногда нас допускали помогать собирать тормозные парашюты и после «трудового дня» могли пожертвовать отработанный вытяжной парашют от тормозного парашюта. С его помощью мы ловили раков в многочисленных озерах вокруг аэродрома и варили их в котелках или железных банках. А наличие такого парашюта заметно выделяло тебя из толпы сверстников. Это достойный трофей!

И вся эта жизнь кипела на аэродроме, с которого в отряд космонавтов уехал служить второй в истории человечества космонавт Герман Титов; и я это всегда знал и гордился этим фактом, и для меня это до сих пор важно. А до этого мой папа служил в дивизии, в состав которой в Великую Отечественную войну входила знаменитая эскадрилья, а потом и полк – «Нормандия – Неман». В 1982 или 1983 году был юбилей образования уникальной эскадрильи, в гарнизонном Доме офицеров проходил праздничный вечер в честь сего события, и это – одно из первых моих осознанных детских воспоминаний.

Мама, работавшая в Доме офицеров, со сцены рассказывает об истории Великой Отечественной войны, о прославленном соединении, его боевом пути, боевом братстве летчиков разных стран, объединенных борьбой с гнусным врагом, и я у папы на руках слушаю и запоминаю. Великие люди, титаны! А мой папа служит там, где служили они! И мне интересно. А когда я вырасту, то обязательно хочу быть таким, как мой папа! И как эти герои!

Все детство и подростковый период я хотел быть только летчиком! А иначе – кем еще?

* * *

24 февраля 2022 года я смотрел события в прямом эфире и понимал, что наблюдаю лично, как прошлое безвозвратно уходит – и наступает уже непонятное новое. Было странное впечатление. Еще не закончились патрули и куар-коды от ковида, но уже что-то гораздо более странное, страшное и непонятное пока приходит в дома с экранов телевизоров. Пока с экранов…

Ощущение было такое, словно в разбушевавшемся море ты еле-еле пережил натиск огромной волны, выплыл, выгреб и… увидел перед собой такой шторм, что все предыдущие смертельные враз показались так… круги в блюдце с чаем от размешивания сладкого меда.

И накатило дежавю. Январь 1994 года, Дальний Восток, военный гарнизон около Хабаровска. Сразу после Нового года на время каникул в школе размещают «срочников», собранных со всего Дальнего Востока для отправки в Чечню. Первая чеченская вот так вошла в мою жизнь. На меня, девятиклассника, тогда это произвело сильное впечатление: видеть ребят, плохо одетых, практически голодных, в грязной форме, спящих на полу в ожидании отправки в Чечню. Сухпайки у них были хорошие, ничего не сказать: банка тушенки и булка серого хлеба на день. И ходили учителя греть им чай, чтобы в ожидании отправки хотя бы горячим питьем порадовать. Больше ничем и не могли. Педсостав школы находился уже тогда в состоянии перманентной нищеты и забастовки от отсутствия зарплат, мужья учителей, летчики и техники самолетов, также сидели без зарплат, да еще и один из двух летных полков гарнизона как раз был в процессе расформирования. Рады бы помочь и более существенно, да не на что… Слово «волонтер» тогда было совсем неизвестно – и каналов в Телеграме еще не придумали, чтобы помогать военным.

А еще они были обуты в резиновые сапоги. Январь в Хабаровске не очень подходит для такой обуви, и это вызывало не то что возмущение, а скорее гнев! Как так: не валенки, не сапоги, не берцы, а резиновые сапоги?! И только через много лет, в 2024 году, в Запорожье я понял, почему они были в резиновых сапогах…

* * *

Зимой 2022 года до событий зимы года 2024 в Запорожье было еще далеко. На работе всякую свободную минуту я просматривал тогда только набиравшие подписчиков каналы военкоров.

Гостомель… Ужас, восторг и преклонение. Подобного не осуществлял никто. Это золотая вершина армейского искусства, и ни одна армия мира не сможет даже приблизиться к такому уровню.

И еще из того же периода врезались в память кадры проезда наших автомобильных колонн на полном ходу через херсонскую дамбу. Дух захватило от этого зрелища!

И опять воспоминания… 2004 год. Зима. Грандиозные то ли учения, то ли, как шептали тогда знающие люди, проверка и оценка реального состояния армии после «святых девяностых». Утреннее построение в парке части и постановка задачи от проверяющего «из верхов»: совершить марш-бросок, имитируя марш колонны в тыловой район. После обеда технику выстроили на плацу перед гаражами. Ну, сейчас проверят – и разойдемся… Как бы не так, проверяющий полковник отдает «боевой» приказ: колонна выдвигается из парка, выходит на дорогу и все-таки совершает марш-бросок по объездной трассе, а затем возвращается в парк. Ни много ни мало! И сейчас вы поймете удивление местных участников процесса…

Выдвигаемся. В медслужбе части было два автомобиля: УАЗ-«буханка» и «Газель». УАЗ проигнорировал вообще приглашение совершить марш. Отказался он, сославшись на отсутствие двигателя. Выдвинули «Газель». Я, кстати, через полгода после прибытия в часть в тот день впервые сел в эту самую «Газель». Полностью расхлябанная, лежащая на заднем мосту, еле передвигающаяся, она была за разъездную и дежурную машину: краска, доски, гвозди, запчасти, заправить принтер, за зарплатой, отвезти платежки в банк – все это ржаво-белая «Газель» с мигалками. Других машин, кроме пары грузовиков и подъемного крана, на ходу в части не было. Да еще и ОСАГО только внедрили. И опять «санитарка» оказалась единственной, на которую оформляли полис. Я его ни разу не видел.

Разбрелись по машинам. Прозвучала команда к началу движения – и ожидаемо почти половина машин просто не запустилась. Ладно, продолжаем «водные процедуры»: все, кто смог, начинают движение. Медицина, как и положено, замыкает колонну на марше, а первой идет машина с проверяющим. Выезд из парка не выдержало еще несколько автомобилей. По дороге к гарнизонному КПП одна за другой они просто останавливались. Кто-то из водителей не заправил авто (грозное слово – ЛИМИТЫ! Да еще и тот мизер тщательно разворовывался – и до рядовых водителей доходили слезы дизтоплива и бензина), часть машин ломалась, закипала (!) – или отказывали тормоза, рулевое и все, что может отказать. Итог был неожиданно ожидаемый: до КПП доползла только «Газель», в последний момент ставшая вторым автомобилем в колонне из нее самой и командирского «козлика» с проверяющим. На том и завершили «ползок-бросок».

…А сейчас я наблюдал в прямом эфире, как мощная колонна воздушно-десантных войск проносится на скорости 60–70 км/ч по дамбе херсонского моста, и душа заходилась в тихом восторге! Вереница техники, которой конца и края не было видно, выныривала из-за горизонта и исчезала на другом берегу Днепра. Это Армия России!!!

Смотрел я видео и репортажи. Самолеты летают, ракеты уходят, пушки стреляют, самоходки куда-то самовыезжают. Но и кадры разгромленных колонн ведь тоже есть. А мозг услужливо в это время вспоминает страницы когда-то выученных учебников и конспектов. Там формулы планирования сил и средств для боевых действий в обороне и наступлении. А еще штаты медицинских служб разных подразделений, этапность оказания помощи, медицинская сортировка – и все это снится ночами. Душа-то не на месте. Ведь меня готовили к этому. Специально учили такому. А я почему-то сейчас не там…

…Не задалась у меня военная служба после выпуска. Как к скоту относились в части к личному составу. Рабочий день с утра и пока командир не распустит. Построились в шесть вечера, он посмотрел из окна кабинета в штабе и решил, что пусть еще послужат Родине. Через два часа снова надо строиться. А после 20.00 пора совещание организовать, узнать, что мы за день наработали.

Целыми днями занимались НИЧЕМ, потому что, чтобы заниматься чем-то, надо, чтобы что-то было, а ничего нет. Поэтому и необходимо найти кучу совершенно неотложных, важных, полезных дел о которых на пятничном совещании можно долго и пространно говорить. Есть такой армейский термин: ИБД – имитация бурной деятельности, вот это и входило в круг обязанностей. Медициной не пахнет, а отчетами о том, чего нет в избытке, – очень даже пахло. Для оказания помощи не было ничего, кроме зеленки, и все, что больше мозоли, отправлялось в гарнизонный госпиталь на трамвае в сопровождении фельдшера. В чем смысл моей учебы в течение семи лет?!

Вот и уволился под барабанный бой и со скандалами, порицаниями и выводами аттестационной комиссии о том, что такая сволочь, как я, первый предаст Родину, и расстрелять-то меня бы следовало, да патронов им жаль на меня. Любовь получилась у нас без радости, и расставание принесло лишь облегчение мне – и внезапно рассосавшуюся очередь на мою должность. Долго там свято место было пусто. И всю оставшуюся жизнь я гордо заявлял, что в армию больше ни ногой, никогда и ни под каким соусом. Хочешь насмешить Бога – расскажи ему свои планы…

* * *

Окончание школы пришлось на середину 90-х годов. Гарнизон разваливался, аэродром приходил в запустение, полк МиГ–23 «разогнали» – и вот-вот готовился «под нож» полк, летавший на Су–27. В многоэтажных домах не было ни отопления, ни водоснабжения. Воду приходилось всему гарнизону носить в ведрах, а суровыми дальневосточными зимами согреваться керосиновыми обогревателями. Хорошо, что имелся свет, можно было на ночь в унитаз опускать кипятильник, и тогда он не лопался от замерзающей воды – и оставалось последнее коммунальное благо: канализация.

Авиация не летала, ни военная, ни гражданская. К середине 90-х годов были военные летчики, которые никогда не летали! Да, были: в училищах не имелось топлива, самолеты не ремонтировались, так что по выпуску такие «летчики» имели только практику полетов на тренажерах. В начале моего десятого класса, чтобы определиться, куда поступать, мы поехали в гости к папиному сослуживцу, сын которого учился на третьем курсе летного училища. Порасспросить, как происходит обучение, чтобы я понимал, хочу ли… Тягостным был рассказ того парня-курсанта. Подметают аэродром, «летают» на тренажерах – и к концу третьего курса они еще ни разу не были в небе. Ни одного вылета. А мой папа летать на самолетах начал в ДОСААФе, еще учась в школе… Когда мы вышли из гостей, на душе у меня было муторно – и понятно, что смысла в таком обучении нет, нельзя быть теоретической балериной. Или ты танцуешь на сцене, или нет, а сидя в классе за партой и рисуя схему передвижения по сцене, балериной не стать. Вот тогда я и вспомнил про то, что мне нравятся химия и биология. А куда идти с такими интересами? В мединститут.

Это было для меня, конечно, весьма непривычно. Я ведь очень долго искренне считал, что все, кто не военные летчики-истребители, – алкоголики. Да, именно так. Потому что им же завтра не на полеты в первую смену и тем более не на разведку погоды вылетать в 4.30 утра. И не во вторую смену тоже. А если люди не летчики, то чем же им заниматься в их бессмысленной жизни в огромных городах? Только горе заливать.

Так вот пришлось оставить мечту. И здравствуй, медицина!

* * *

Учеба в мединституте в середине девяностых годов тоже была занятием, лишенным перспективы. Мы учились из чистого, практически академического интереса. Зарплаты тогда бюджетникам платили максимально редко, да и зарплаты те были… пособие на жизнь впроголодь. Платная медицина, возможно, где-то и существовала в тот момент, но точно не в Хабаровске, где я учился. Поэтому мы были уверены, что после окончания нас не ждут финансовые райские кущи, и учились из любопытства, из нарождавшейся любви к профессии, да просто потому что поступили. И что интересно: почему-то о нас тогда искренне заботилась администрация университета. Всем было пофиг на всех, а у нас – не так. На фоне всеобщей разрухи в стране, коммунального и прочего коллапса в общежитиях была чистота, работали лифты, кухни, были горячая вода, отопление и смена постельного белья раз в неделю. И даже находились деньги на текущие ремонты общежитий летом.

Профессорско-преподавательский состав называл нас, как правило, по имени-отчеству, а занятия были интересными. Вот мы и учились, так как выбора тогда и не имелось: не было никаких подработок, курьеров и прочего. После третьего курса те, кому повезло, устраивались медбратьями и медсестрами – и то не по финансовым причинам: зарплата студента на такой подработке едва покрывала проездной к месту работы и обратно. Но это была возможность заранее присмотреть медицинскую специальность, да и интересно все же. И любовь между студентами и студентками была чистой, без финансовой тени, так как оставались мы в основной массе все одинаково нищими и бесперспективными.

Впрочем, наша студенческая нищета имела классическиечерты героя «Белого солнца пустыни» таможенника Верещагина: «Опять ты мне эту икру поставила. Не могу я ее каждый день, проклятую, есть! Хоть бы хлеба достала!», потому что холодильники в каждой комнате ломились от красной икры. Большинство ребят приехали из сел, расположенных вдоль реки Амур, а там денег ни у кого не было, родители могли детям передать только красную рыбу и красную икру да картошку – все, что можно своим трудом добыть и произвести в хозяйстве. Так и жили; когда сильно хотелось картошки с хлебом, меняли банку – 250 граммов икры на булку хлеба. Вот такой блеск и такая вот нищета…

После четвертого курса я решил переводиться в военно-медицинский институт. Тогда была такая система: в СССР имелись военные факультеты, а в начале девяностых их преобразовали в военно-медицинские институты. Их было четыре, и переводились туда только после четвертого курса. Существовала еще знаменитая и не в меру распиаренная ВМА им. Кирова в Санкт-Петербурге, но там учеба шла с первого курса.

Меня к окончанию четвертого курса медуниверситета все еще не отпускало детское чувство, что все, кто не военные летчики, – пьяницы, а самые достойные люди – именно военные летчики. Ну, не сложилась судьба летчика-истребителя, так стану хоть военным врачом. Да и денежное довольствие слушателя военно-медицинского института было на тот момент выше, чем я получал, работая медбратом в отделении хирургии.

* * *

К лету 2022 года я окончательно понял, что нахожусь сейчас не там, где должен быть. Только-только самому младшему ребенку исполнился годик. А вокруг все такое благостное, словно ничего не происходит, лишь досужие разговоры: а чего это там наши валандаются, не могут навалять каким-то там хохлам?! А у меня под эти речи всплывают перед глазами страницы учебников по планированию сил и средств при ведении боевых действий в наступлении. И соотношение – сколько чего надо для наступления и обороны. И какие потери в обороне и наступлении. Потери. Там потери, а я тут. Трое детей, ипотека (только два года, как купили квартиру). А там такие же ребята, у которых жены, дети, ипотека… Сирот ТАМ не было.

А вот от своевременно не оказанной помощи, от ее отсутствия как раз и будут сироты. И то, что на СВО нехватка врачей, я был уверен на все сто, а радужные рассказы и интервью начальника ГВМУ (Главного военно-медицинского управления) о том, как все круто, вызывали у меня только усталую улыбку. После реформ конца 2000-х годов из пяти военно-медицинских вузов оставался ОДИН! На всю армию. В момент моего увольнения избытка врачей не наблюдалось, а уж спустя более 10 лет после реформ вряд ли добавилось…

В августе все метания и душевные терзания закончились принятием решения: надо ехать. Привести в порядок все дела, решить самый главный вопрос: что делать с финансовыми обязательствами – и стартовать. Душа уже просто не находила себе места, в тылу я был не в своей тарелке.

Бессонные ночи и бесконечные ночные разговоры с женой. Ох, сколько же она всего передумала. Откуда у нее с маленьким ребенком на руках взялись силы услышать о том, что муж собирается ехать на войну?! Не просто услышать, а не сказать ни единого слова поперек, принять его выбор и все возможные последствия, которые этот выбор может повлечь. Но откуда-то же они у нее нашлись, и не просто поддержать меня в моем решении, а дальше, когда все завертелось, еще и помогать мне собирать и оформлять бумаги.

Можно верить или не верить в совпадения, но как раз в те дни, когда все в душе сложилось в целую картину и осталось решить только один вопрос – финансовый, пришло сообщение от моего однокурсника: «Нам очень нужен врач – анестезиолог-реаниматолог». А служил товарищ в воздушно-десантных войсках.

Вот и первая загаданная жизнь, что ли, начинается? Никто год назад не тянул за язык. Добро пожаловать в ВДВ, судьба сделала сама за меня выбор! Наверное, подслушала мои рассуждения и мечты – и решила исполнить. Только вот одно мне до сих пор непонятно: сколько раз в детстве я грезил об автомобиле на педалях! А уж мечты об игрушечной детской железной дороге из ГДР – бессчетное количество просьб обращал я к судьбе… А она решила исполнить лишь мечту послужить в ВДВ. Вот такие гримасы судьбы. Ну, раз так, то так…

* * *

Гладко было на бумаге, а в Москве овраги оказались глубокими. После того как мы поговорили с товарищем, я связался с начальником штаба медицинской части, в которую теперь уже планировал убыть, и получил ответы на все мучившие вопросы. Мне оперативно оформили отношение – это такая военная бумага о том, что человека с нетерпением ждут в воинской части, чтобы он служил на определенной должности. Вначале речь шла про контракт на полгода, чтобы дать возможность штатным врачам сходить в отпуск, отдохнуть, а там уже, если сработаемся и все будет нормально, обсуждать и принимать дальнейшее решение. И моей душе при таких вводных данных было спокойнее, я думал, что если что-то пойдет не так в финансовом плане, то семья не сильно упадет в долговую яму, кое-какие накопления имеются, все можно будет исправить. Правда, при условии, что я жив останусь. Все-таки не стоит упускать из вида, что поездка – не в деревню к бабушке на лето.

Отношение на должность начальник штаба оформил молниеносно, и через пять дней после моего разговора с ним я уже получал на почте конверт с заветной бумагой. Что может быть проще? Есть документ, есть военкомат, в котором я, словно предчувствуя все события, еще год назад привел в порядок все бумаги офицера запаса, в частности поменял свою военно-учетную специальность в соответствии с действующим сертификатом врача – анестезиолога-реаниматолога; теперь быстро оформить призыв на краткосрочный контракт – и можно выдвигаться?

А вот нельзя!!! В военкомате через полгода после начала боевых действий тишь да гладь да божья благодать. НИКТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ!

Как оформить офицера запаса на краткосрочный контракт, что вообще делать со мной? Выслушав вполуха мое желание снова пригодиться Родине, в военкомате меня очень вежливо послали: приходите потом – или езжайте на Варшавское шоссе, там отдел отбора на военную службу по контракту, там же и призывают офицеров запаса.

С Варшавского шоссе меня, как Пеле мяч, пнули обратно в военкомат. Они сейчас не призывают никого – и как контракт заключать с офицером запаса с отношением из части, тоже не знают. Просто отправили назад. А это ведь два края Москвы, и там такой график приема, что не попадешь сразу, а у меня ведь еще и работа, семью-то кормить надо. Ладно, покатился я мячиком по трамвайным путям обратно. Еще дважды ходил в свой военкомат и объяснял ситуацию, что у меня отношение, что меня ждут, что я должен там быть! В конце концов я попал к одной из сотрудниц, которой было не все равно. Она нашла мое личное дело офицера запаса, пошла с ним к военкому и долго-долго о чем-то с ним беседовала. После этого наконец были оформлены документы и отправлены дальше «по команде», как и положено. Потянулось длительное ожидание. Сначала я через день ездил в военкомат уточнять, не пришел ли ответ, все еще наивно думая, что ведь армия воюет, люди нужны! Но… больше двух недель ничего не происходило. Вообще. А тем временем началось контрнаступление хохлов в Харьковской области и в Херсонской. Армии требовались люди, но бюрократам от Министерства обороны это было по барабану.

В начале сентября, уже когда вовсю шло наступление ВСУ в Херсонской области и началось стремительное контрнаступление в Харьковской области, я устроил форменный скандал. Где мои документы? Ходят… Они ходят.

И вот на фоне происходящей катастрофы в зоне СВО Верховный главнокомандующий 21 сентября объявил мобилизацию.

А мои документы «ходят». Видимо, ходят очень медленно, устойчивой, уверенной походкой, чтобы уже точно дойти. В районном военкомате начинается сумасшествие – и всем не до меня. Кстати, по пути выясняется, что медиков вообще не подали в список тех, в ком нуждается армия. Во всяком случае, в нашем военкомате не было ни одного в планах на призыв в рамках мобилизации.

Осень вступала в свои права. В 2022 году была очень хорошая, красивая, сухая и теплая осень. Военкомат на время мобилизационной кампании переехал в здание спортивного центра, где с утра до ночи формировались группы на отправку и уезжали на Наро-Фоминский полигон. Но я там был не нужен. Я был нужен в далеком медбате, там очень ждали. А в военкомате и в Министерстве обороны я был не нужен.

И меня снова послали на Варшавское шоссе. Во время этого приезда мне назвали дату, к которой надо явиться – и тогда все оформят. О! Это было уже что-то!

В назначенную дату кроме меня в отведенном крыле собралось много медиков. Врачи, фельдшеры, медсестры, очень много было молодых парней-фельдшеров с такими же, как у меня, отношениями. Раздали подробнейшие анкеты, после сдачи которых нас всех провели в актовый зал. Там сразу сказали, что женщинам могут предложить только должности в центральных госпиталях – и на большее могут даже не рассчитывать, с ним никто разговоров вести не будет. Ох и возмущались девчонки! А дальше стало еще интереснее. Посмотрели внимательно на стопку анкет мужской части актового зала: «Вы прямо все медики? Мы ваши анкеты все оставим – и если придет запрос, то вас вызовем». После этих слов зал взорвался возмущением! Больше половины парней в зале были так же, как и я, с отношениями из конкретных подразделений – и так же, как и я, метались по Москве и не могли оформить документы. Заявок на специалистов с военно-учетными специальностями медиков не было. А отношения на реальные пустые должности были. Как и желающие, даже знающие, на какую конкретно должность и в какое подразделение ехать.

Страсти в зале накалялись. Все, кто имел отношения, собирались ехать в части, где они проходили срочную службу или даже служили по контракту после «срочки» и остались в хороших отношениях с командованием – и когда к ребятам обратились, они с радостью откликнулись. И уж точно парни в красках знали, что происходит там, «за ленточкой». Что меня тогда поразило: много крепких молодых фельдшеров ждали с отношениями из всяких специальных подразделений. Всем были нужны медики.

В итоге нас буквально выгнали из актового зала и пообещали, что если вдруг, то всенепременно и обязательно позвонят, телеграфируют и пришлют посыльных за нами.

После того как нас выперли на улицу, мы небольшой группой стояли недалеко от крыльца. Смотрели, как из ворот под марш «Прощание славянки» выезжают автобусы с мобилизованными. (Вот как их охарактеризовать? Счастливчиками – это крайне неуместно, ведь мы понимали, что обратно вернутся не все. Уезжающий практически на смерть – счастливчик? Но с точки зрения нашей «компании поневоле» тогда они для нас были такими – ибо прорвались и ехали туда, куда нас не пускали.) Мы стояли, смотрели и возмущались, как так происходит: есть должности, есть потребность в конкретных специалистах – и это подтверждено отношениями, а мы «не нужны»! В какой-то момент к нам присоединился вышедший из дверей призывного пункта еще один «ненужный», который даже не являлся медиком. Он соглашался на любой вариант быть мобилизованным. Но прописки нет. А нет прописки – нет мобилизации. Вот так: хочешь послужить Родине, а без прописки даже в штурмовики не возьмут.

Это был сентябрь 2022 года, мы пытались мобилизоваться как могли.

Стоя в тени деревьев с уже желтеющими листьями, один из фельдшеров с подмосковной скорой заметил: «Тебе хорошо, ты в ВДВ идешь, у вас есть Союз ветеранов, можно через них попробовать». А что, это идея! Только вот я ничего не знаю и не слышал про такой. И тут же среди нас нашелся «немобилизованный», у которого друг после службы в ВДВ кого-то знает. В общем, правило пяти рукопожатий работает! Через 10 минут у меня был телефон председателя Союза воинов ВДВ. Я, не откладывая в долгий ящик, позвонил. Коротко обрисовал историю своих мытарств. В ответ полился поток ругательств: оказывается, я не первый в такой ситуации, тем более еще и врач-реаниматолог, собирающийся в дивизию, которая была в этот момент в самом пекле. А ругательства шли в адрес военкомата и местных чиновников Министерства обороны. В итоге мне было сказано пробиваться на прием к главному военкому Москвы, выданы слова-пароли – от кого я и по какому делу – и пожелания удачи, так как я не один такой.

Центральный военкомат Москвы. Очередь начиналась за несколько кварталов и тянулась до входа. Никого не впускали. Только если из нужного кабинета позвонят дежурному и назовут фамилию, то появляется возможность пройти за барьер. Еле-еле проникнув с улицы через заполненный двор в большой холл, я понял, что мне никогда не удастся приблизиться к дежурному на проходной, чтобы по заветному телефону позвонить в заветный кабинет. Очередь поражала резкой поляризацией. Половина народа пыталась избежать мобилизации, а другая половина – наоборот, попасть в нее. Совсем отчаявшись даже приблизиться к тем, кому можно задать вопрос о судьбе моих документов, я вышел во двор.

Теплое осеннее солнце через колодец внутреннего двора светило в лицо. И вдруг наступило странное умиротворение души и чувство разочарования. Я стоял, подняв голову, жмурился на послеобеденное солнце и больше ничего не ощущал. Пустота. Бывает такое опустошение, что, кажется, даже время вокруг тебя искривляется и старается обойти стороной. Явно я был лишним на этой вечеринке мобилизации. Это как в юности бегать за самой красивой девочкой школы, облитой вниманием всех хулиганов и 18-летних второгодников, которые уже успели получить права и папину машину. А ты в прыщах и нескладный. Вот и принцесса Мобилизация меня так же усиленно игнорировала. Значит, сходим с дистанции забега, дальше эта суета будет без меня.

Едва я все решил, как жизнь перевернула шахматную доску с фигурами этой партии.

Двор военкомата был перегорожен скамейками на две неравные части. Через несколько окон от главного входа, где скрывалась очередь, имелась неприметная дверь. И из нее вышли на перекур несколько сотрудников. План спецоперации по проникновению в здание даже не родился в голове, слишком мало времени прошло для этого, скорее он из искривленного моим отчаянием временного пространства проник в мозг уже готовым.

Итак, люди вышли покурить. Среднее время горения сигареты 4 минуты, прибавляем ещё немного на разговор – 5 минут. От меня до скамейки, ближайшей к двери, 3–4 метра. Спокойно подхожу к дальнему от стены краю скамейки. Снимаю рюкзак, встаю спиной к двери и компании курящих. Надо уложиться в две минуты. Действую: щурюсь на солнце, делаю вид, будто вспомнил что-то важное, несколько шагов – я в нужном месте. Рюкзак – с плеча, открываю, начинаю искать то, чего там нет. Теперь в другом кармане поищем… Главное – сделать правильный вид и не вызывать подозрений. Боковым взглядом смотрю: от сигарет в руках осталось меньше половины. Сейчас предельное внимание. Окурки тушат об урну, у первого человека из компании рука с ключом протягивается к двери. Вот она открыта, все начинают заходить. Быстро закрываю рюкзак. Последний из компании скрывается внутри; два шага до цели, доводчик медленно закрывает дверь, и я успеваю почти бесшумно незамеченным заскочить. Еще надо пару секунд, чтобы дверь закрылась, – и начинаем вторую часть.

Есть! Клацнул механизм доводчика. Теперь действовать!

– Извините, пожалуйста! – это уже уходящим и не заметившим моего проникновения сотрудникам. Почти вся компания мужчин далеко за пятьдесят лет останавливается и с удивлением обнаруживает меня. А дверь-то закрыта! Теперь вы меня выслушаете и просто так не выгоните. И я выкладываю им краткое изложение своей эпопеи, и надежду на встречу с военкомом, и заветные слова-пароли, от кого я.

– Пу-пу-пу… – тянет самый седой из них, – Военкома нет, надо подумать. Ну, пойдем, сейчас попробуем решить.

Поход по таким зданиям – это как «Форт Боярд». Много коридоров, поворотов, лестниц, а в конце тебя или крокодилы сожрут, или надо успеть набрать золота столько, сколько сможешь унести. Вот только что считать золотом в моем случае? Попадание на СВО – или, наоборот, непопадание? Все зависит от вашей точки зрения…

Коридоры военкомата были пусты до полной безлюдности. За очередным подъемом с поворотом меня завели в кабинет, где я снова изложил свой эпос об отношении – и отношении к человеку с отношением. Меня выслушали и задали вопрос:

– А от нас-то чего хотите?

– Попасть в медподразделение, где меня ждут!

Дама, которая меня внимательно выслушала, пощелкала в компьютере и выдала:

– Все правильно, ваши документы оформлены, направлены на подпись. Офицеров запаса призывают два раза в год приказом заместителя министра обороны, статс-секретаря Министерства обороны. В вашем случае вы попадете в приказ, который формируется на декабрь.

Декабрь?! Это не шутки??? Вот где-то воюет армия уже 10 месяцев. А у них приказ будет через еще 2 месяца!

– И что, нет никакой возможности как-то изменить, ускорить, что-то сделать?

– Нет.

– Ну там же нужны медики! Всякие, любые, а у меня уже даже место есть, меня там ждут!

– Смотрите, – дама показала листок формата А4, – вот все потребности и разнарядка, кого призываем в рамках мобилизации. Вашего ВУСа[2] нет. Медицинских ВУСов вообще нет. Мы не можем ничего сделать.

Тут на меня накатила злость, такая страшная, до красных глаз и гипертонического криза. Там война и гибнут, а тут сделать ничего не могут, инвалиды, мать их, ручку в руки взять и почеркушку поставить – никак! Когда ничего не делаешь, легче всего «ничего нельзя сделать». Да гори оно все синим огнем! Сколько можно ломиться в закрытую дверь?! Что я навязываюсь да навязываюсь, не нужен – так не нужен. Поеду заниматься своими делами, у меня есть жена, дети, гараж, дача, родители, хобби, работа. У меня все есть. Совесть тут оставлю, в этом кабинете, здесь она будет нужнее. Все, поехали домой.

Я развернулся, даже не попрощавшись, и направился к выходу.

– Подождите! – и немного с задержкой, словно еще раз обдумывая слова: – Есть один вариант.

– Какой?

– В общем, если вас готовы призвать по мобилизации в воинской части, то в военкомате вы можете попросить мобилизационное предписание в ту воинскую часть, от которой у вас отношение, убыть в часть, и там уже все сделают.

И опять все меняется за секунду. Там же, в кабинете, я набираю начальника штаба и рассказываю про такой способ. Несколько секунд на раздумье – и в ответ: «Да. Это рабочий вариант, мы так можем сделать, бери предписание, личное дело и приезжай!»

Обратный путь по коридорам и лестницам гораздо проще. Я лечу по ступенькам, как влюбленный на свидание. И резкая остановка – как удар о стену. А меня не выпускают! Входил-то я не так, как положено. Еще минут десять потратил на разборки, где я был и как попал в здание. Но выйти – не войти, это проще.

А времени уже шестой час вечера, из центра Москвы до военкомата около часа добираться. В военкомате нахожу сотрудницу отдела учета офицеров запаса и выкладываю план. А план-то огонь! Бумажка с мобпредписанием не представляет проблем, тем более что я уже даме надоел за месяц своими ежедневными посещениями или звонками и требованиями отправить меня. Она уже за любой вариант.

Но вот какое дело: армия – это приказы, наставления, предписания и прочая дисциплина. Подпись на мобпредписании ставит военком, надо идти к нему. А с военкомом тяжело, он должен был уйти на пенсию по предельному возрасту, а тут за неделю до этого события так не вовремя объявлена мобилизация. Нет у человека настроения, ему надо на пенсию, но увы… Естественно, в очередной раз я слышу, что это все придумки, так невозможно. Но почему? Ведь в центральном военкомате сказали – можно!

– Да как я тебя отправлю? Отправлять положено командой, со старшим команды, который личные дела перевозит. А тебя как, если ты не на Наро-Фоминский полигон поедешь, а один и в другую сторону?!

– А кто у вас старший команды?

– Как кто, вот старший сержант Такойто Такойтович Такойтов.

– Отлично! А я буду старший лейтенант Прямой Макинтош, начальник команды в составе старшего лейтенанта Прямого Макинтоша. Я же его личное дело и повезу! Все-таки старший лейтенант – куда более серьезный человек, чем старший сержант.

– Но это бред какой-то, – парировал все мои доводы военком.

– Да что же вы за люди-то такие?! Ни из армии не даете уволиться, когда мне надо, ни попасть в армию, когда я вам нужен! – я чувствовал, что уже бессчетный раз за день на меня начинает накатывать почти привычная волна пустоты. Вот сейчас это будет точно все. Даже если вы потом пришлете повестку, приедет весь Кремлевский полк и рота почетного караула, я уже никуда не поеду.

То ли прочитав мои мысли, то ли узрев выражение лица, военком вздохнул устало и сказал – уже не мне: «Оформляйте, и пусть катится (к определенной непечатной матери)!»

Пока искали бланк и ходили в основное задние военкомата (а на время мобилизации военкомат, как вы помните, переместился в спортивный центр неподалеку), я прошел медкомиссию. Более быстро ее никто ни до, ни после не проходил. Я врывался в кабинет, громко заявлял: «Я врач, я здоров», получал подписи – и в следующий кабинет. В восемь часов вечера у меня в руках было мобилизационное предписание в соответствии с отношением и личное дело.

Пока ехал на трамвае домой, жена уже заказала билет в часть. Выезжать я должен был на следующий день вечером.

В день отъезда с утра надо было зайти на работу, написать отказ от брони (да-да, у меня имелась бронь, причем оформленная не только до мобилизации, а даже до начала СВО). На работе я подписал все бумаги о приостановке трудового контракта на срок мобилизации, мне пожелали удачи и скорее вернуться. Оставалось написать заявление в банк на банковские каникулы по ипотеке на время мобилизации, оформить пятистраничную доверенность у нотариуса на все в этом мире – и в путь. Остаток дня провел в сборе вещей. Жена смотрела постоянно глазами, к которым подступали слезы, но кое-как держалась, а дочка, которой было чуть больше годика, просто ничего не понимала еще…

И вот поезд плавно набирает скорость от вокзала. А на пустом перроне стоит моя любимая жена с ребенком на руках и рыдает. Я не знал, что можно сказать. Мы оба понимали, куда и для чего я еду. Многое еще понимали мы, каждый из нас, но вслух плохое не обсуждали.

* * *

11 августа 1994 года первый раз я осознал, что военный – это не только командировки, парады, построения, караулы. Мы гуляли с друзьями, катались на велосипедах по округе и вдруг услышали ставший к тому времени редким звук самолета. Через некоторое время прямо над нами пролетел самолет с подозрительно черным дымом. Су–27 шел на малой высоте, снижаясь, и скрылся за сопкой, а еще через пару минут из-за сопки потянулся черный дым. Кто-то из нас предположил: разбился, что ли? Да ну… это же самолет, такое вряд ли! Где-то, может, и бывает, но не здесь же. Мы же не можем это увидеть. И, пообсуждав происшествие пару минут, поехали дальше кататься. Вечером за ужином вернувшийся со службы папа, а его перевели в другую часть, за 40 км от нас, услышал звук Ан–2. Посмотрев с балкона, отец сказал, что это самолет службы ПСС (поисково-спасательной) – и странно он как-то кружит. Я рассказал, что видели мы днем.

Самолет действительно разбился – и летчик погиб. Хоронить его повезли на малую родину. А прощание прошло в Доме офицеров гарнизона. После церемонии гроб с телом погрузили в Ан–12, и самолет отправился в полет. Есть такая традиция: когда самолет с телом погибшего летчика улетает с аэродрома, где служил летчик, экипаж делает прощальный круг над гарнизоном и салют – отстрел тепловых ловушек. Эти проводы в последний полет летчика мы и увидели. Подавленные увиденным, мы стояли на каком-то холме и смотрели на самолет, который после грустного салюта медленно набирал высоту, словно на машину давила моральная тяжесть груза. Военные даже в мирное время погибают, про войну даже думать не хотелось…

* * *

Когда я после мытарств по районным больницам перебрался в Москву, то впервые за врачебную жизнь понял, что на одну ставку, оказывается, можно работать, снимать жилье, копить и не отказывать себе в таких вещах, как развлечения и даже отдых в отпуске, а не поездка в другой район на это время, чтобы подзаработать. Не потому, что я такой жадный, а потому, что такой отпуск – это чуть ли не единственный способ заработать денег и отложить на что-то. И тогда я задался вопросом: а зачем мне надо было работать в районных больницах, то оставаясь чуть ли не единственным врачом в районе, то одним анестезиологом-реаниматологом на несколько районов на протяжении нескольких лет, не спать толком ни одной ночи в году, брать постоянные дежурства? Для чего, когда можно было просто в той же Москве работать?

Но первая же неделя в ПМГ[3] в Сватово объяснила мне, зачем это все было. Просто подготовка ко всему, что я увидел на СВО. Травмы, кровопотери, тяжелые состояния, умение работать с незнакомым оборудованием при отсутствии медсестры и вообще работников среднего звена. Мне не надо было этому учиться, привыкать, адаптироваться. Подобное уже было в моей жизни. Не в таком количестве, не в таких условиях, конечно, но ничего нового по сути. Все, что мне требовалось в первые дни, я знал и умел по предыдущему опыту. Безусловно, было много специфических нюансов – и я впитывал их, как губка, подсматривая у всякого, кто обладал такими знаниями, и выспрашивая у того, кто мог поделиться. Но предыдущий опыт позволил мне выжить и спасать раненых с первых секунд.

В часть я приехал утром, и меня встречала машина. Представился, отдал документы – и завертелось… На следующий день уже все оформили, и я пошел получать вещевое имущество. А по всему гарнизону с утра и до вечера ходили мобилизованные, полные энтузиазма. В масксетях и маскхалатах шли на тренировки разведчики и снайперы, штурмовики в полном облачении учились штурмовать. А я ждал своей отправки. Мне не на ком было тренироваться. Но отправка все откладывалась и откладывалась. Там, «за ленточкой», вот-вот должны были начаться передвижения, связанные с перегруппировкой, и куда именно мне ехать – пока было непонятно. И тянулись дни ожидания. Но и в них был свой огромный неявный плюс: недалеко от здания медбата располагался полигон – и там круглые сутки стреляли из всего чего можно и взрывали все, что взрывается. За время, проведенное в ожидании отправки, я настолько привык к постоянной стрельбе и взрывам рядом, что это позже не стало для меня открытием. Заранее адаптировался.

Перед одними из выходных мне предложили съездить домой: все равно отправка пока не предвиделась, а семью еще раз увидеть будет нелишним. Я с радостью согласился, но поехал не домой, а в соседний областной центр, там живут теща с тестем – и жена с ребенком были как раз у них в гостях. В электричке оказалось очень интересно! И туда и обратно она была полна мобилизованных, которых отпускали на выходные домой. «А на небе только и разговоров, что о море…» Вот так и в электричках этих только и разговоров было о том, какая снайперская винтовка лучше, какой «ночник»[4] или «теплак» надо купить, какой броник лучше. Все ребята полны энтузиазма. Никто из нас не представлял тогда, во что ввязался, что нас ждет грязь Сватово и Серебрянского лесничества, запорожские степи с бесконечным говнолином в лесополках по направлению к Новопрокоповке и Работино, и в этом говнолине утопают не ноги, а твоя жизнь погружается в адскую пучину среди вечных зимних туманов и мороси, а для тех, кто выживет на сих кругах ада, будут уготованы чистилища днепровских островов. Но это все было впереди.

И вот, наконец, прозвучала дата отправки. Еще раз все проверил, а самое главное – батарейки для анестезиологического клинка. Это мое основное оружие. Вот и день отъезда. После первых километров марша нервное напряжение стало отпускать. Мы двигались очень неспешно из-за подъемного крана, который ехал вместе с нами и был весьма тихоходным. Во время всей поездки тогда очень чувствовалось, что Родина и наши люди переживают за нас, постоянно моргали фарами встречные машины, попутные же водители, обгоняя нас, махали руками. На остановках и заправках люди приносили омывайку, а на заправках «Лукойла» в Ростовской области ждали накрытые отдельные столы для военных, где можно было выпить чай или кофе, стояли бутерброды и сладости. И стоило машинам остановиться, как нас приглашали за стол. В гостиницах, где мы по дороге останавливались ночевать, всегда были номера со скидками и всегда кормили.

На первую ночевку в дороге мы остановились в достаточно дорогом кемпинге. Не то чтобы жаждали комфорта, хотелось просто спать: ночь, усталость водителей (военный КамАЗ – не легковой автомобиль, а водители сидели за рулем с восьми утра!). Так что где нашлись места для сна и, самое главное, где имелась возможность припарковать под охраной военные грузовики, там и остановились. Выезд рано утром в семь часов, а перед этим завтрак – он входил в стоимость проживания. Вкусный! Поели, сдали номера, уже по машинам начали рассаживаться, как из мотеля выбегает администратор и просит подождать немного. Через пять минут выносят нам огромные упаковки фирменных круассанов. В каждую машину по упаковке. Никогда я не пробовал таких вкусных круассанов: воздушные, тесто словно из кружева и начинка – натуральные взбитые сливки. Когда администратор нам передавала этот подарок от шеф-повара, то сказала, что у повара сына мобилизовали – и она специально пораньше пришла приготовить нам угощение. А я почему-то вспомнил рассказы про то, как в Великую Отечественную женщины по мере сил подкармливали военных и приговаривали: может, так же кто и моего накормит… История ли идет по кругу – или это менталитет наших самых родных и лучших женщин?

На одной из остановок в Ростовской области к нам подъехала машина типа развозного фургончика, и люди из нее долго о чем-то говорили со старшим нашей колонны, тронулись, а через некоторое время вернулись и привезли огромный заводской пакет резиновых тапочек и громадный баул теплых носков! И все это, как я потом узнал, было крайне необходимо в тот момент. За время этой поездки я почувствовал одно: мы не знаем себя, свою страну. Нам всегда пытались показать, какие мы плохие и грязные. А мы другие. Мы разные, но умеем переживать, смеяться, любить и уважать друг друга и приходить на помощь. Мы одна страна и живем по каким-то неписаным и никем не озвученным даже для самих себя законам, и это делает нас самыми лучшими. Только бы нам проснуться от навязанного морока и увидеть себя – настоящих.

При подъезде к границе водитель крана придал новый колорит поездке: «Вы там, после границы держитесь подальше от меня, а то хохлы с беспилотников не различают, кран это или ракету везут, и сразу, как видят машину с длинным продолговатым предметом, бьют, чем могут достать». Хорошее начало. А с другой стороны, не в турпоездку в Таиланд я рвался.

Мы пересекли границу РФ и ЛНР быстро, в объезд многочисленных колонн. Со стороны ЛНР было много машин: и военных, ожидающих, когда все их сослуживцы пройдут контроль, и гражданских. Военные, а в тот момент практически все, кто был на переходе, – это мобилизованные, радостно приветствовали друг друга и проносившиеся мимо новые колонны военных. Это были первые партии «мобиков». Тех, кто ехал спасать страну от катастрофы… Сколько же осталось в живых из тех, кто тогда дружелюбно встречал нас?

Заметки из полевого госпиталя

В коридоре Аладдина

Когда мы попали в полуразбомбленную холодную Сватовскую больницу, на одном из этажей открылась совершенно фантастическая картина: весь коридор был завален кучей открытых ящиков – и в них все виды медикаментов: таблетки, ампулы, свечи… Расставленные вдоль стен открытые ящики от ракетно-артиллерийских боеприпасов, гражданские фанерные ящики, картонные разнокалиберные коробки, свертки и просто бесформенные сгустки медикаментов – и между ними в промежутках расставленные коробочки, упаковки и разноцветные пузырьки и флакончики с жидкостями и иными фармсубстанциями. Все это заполняло проход вдоль коридора и помещения палат, из которых были вынесены кровати, так причудливо и оставляло такую узковычурную тропку, что для того, чтобы перемещаться по ней, необходимо было иметь грацию и владение телом лучше, чем у самых игривых стриптизерш.

Хозяином же этой пещеры фармсокровищ был Дмитрий. Тяжелый взгляд, два метра роста, косая сажень в плечах, бакенбарды и борода словно из ближайшего окружения Александра Сергеевича Пушкина. Но Дима двигался легко и непринужденно среди всех этих ящично-ампульных конструкций. Насколько был необычен внешний вид Дмитрия, нереальность обстановки, настолько же оказалась необычной и его история. Дима не имел ничего общего с медициной, его образование было связано с историей и археологией, а деньги он зарабатывал небольшим производственным бизнесом. Да и на СВО стал командиром расчета ПТРК[5]. А еще Дмитрий – тот самый ДОБРОВОЛЕЦ, на которых стояла и будет стоять наша Родина.

Сейчас очень много в армию идет добровольцев, подписывают контракт, оформляют выплаты, все официально. И армия идет вперед. Движется, то ускоряя, то замедляя темп – в зависимости от стратегических задумок и тактической обстановки. Нет, я ничуть не принижаю значение тех, кто сейчас по тем или иным мотивам подписывает контракт. Но были и другие времена.

Было Харьковское отступление, может, даже другой термин стоит употребить. И тогда, еще до объявления мобилизации, до официального признания всех проблем, нашлось большое количество мужчин, которые не пошли в военкомат, не стали уточнять, в какой графе ставить подпись и куда выплаты будут приходить. Они собрали вещмешки, как учили на «срочке», и сами убыли на фронт. Не было у них ни подготовок, ни занятий по такмеду, им никто ничего не выдавал, не объяснял и не рассказывал. Из автобуса – в бой. Именно эти мужчины помогли предотвратить военную катастрофу. Самые мотивированные кадры осени 2022 года. И про них никто не написал. Их как бы нет. А они были.

Мобилизованные шли по призыву страны и повестке. «Вагнера» шли за особые принципы или за деньги. Зэки шли за помилованием и свободой. Контрактники пошли по зову души, рекламы и выплат. А те мужики бросали все и в сентябре 2022 года просто ехали спасать страну от катастрофы. Про ту небольшую, но такую важную волну добровольцев, особых добровольцев, до сих пор никто не сказал ни слова. Сколько их вообще осталось, тех истинных патриотов, которые чувствовали свою Родину сердцем и не ждали ничего? Хорошо идти в армию, которая наступает, хорошо воюет, вооружена, но сколько сил душевных надо, чтобы, бросив все, рвануть добровольно в отступающую, обескровленную, уставшую армию…

Вот и Дмитрий был таким добровольцем. Приехал в часть и буквально из автобуса попал на передовую командиром расчета ПТРК. Его подразделение стояло в обороне, чтобы отступающие войска откатились, окопались и перешли к обороне, страна смогла провести мобилизацию и повернуть боевые действия снова в наступательные.

И Дима всю осень 2022 года воевал.

Мобиков мобилизовывали, тренировали, обмундировывали. Релоканты релоцировались, обживались и ждали, когда страна, их вскормившая, давшая возможность получить профессию, заработать денег, наконец-то развалится – и они, уже довольные, вернутся, как стервятники, рвать истерзанное тело Родины и кричать: «А я говорил, говорил, говорил!!!»…

А истекающая кровью армия и эта первая волна добровольцев воевала и дарила драгоценное время всем. В конце осени, как говорил Дима, у него не стало комплекса ПТРК. И он просто продолжил воевать уже как пехотинец. И терять товарищей. Потому что еще не было умных такмедиков, чтобы рассказали, как наложить жгуты, не было стабпунктов[6] и жгутов не было… Да ничего еще не было из того, что теперь – норма жизни на фронте и не обсуждается. И Дмитрий понимал, что многие из друзей потеряны потому, что просто не получили элементарную помощь. И стал выполнять одну из самых тяжелых работ войны – эвакуационная группа.

К моменту прибытия первых эшелонов мобилизованных от подразделения Дмитрия осталось так мало, что после отвода на переформирование воинов распределяли по другим подразделениям. И Диму направили в медроту.

Такмед только зарождался, и нужны были здесь и сейчас уже готовые профессионалы. Учить их не было ни времени, ни сил, ни возможностей. А разнообразной работы ждало столько, что можно было то количество людей умножить на 10 – и всем бы нашлось дело. Поздней осенью окончательно вышло из подполья движение гуманитарщиков. Волны мобилизованных, вооруженных запрещенными смартфонами, приходили в ужас от отсутствия всего и просили помощи в тылу – и тыл проснулся и начал помогать. Первая волна «народных караванов» после мобилизации собиралась всем миром. И если с продуктами, текстилем и прочим можно было достаточно легко разобраться, то с медикаментами все оказалось сложно. Коробки и ящики, собранные организациями или закупленные целевым способом, – там было все относительно понятно, но огромной волной шли коробки, посылки, свертки, которые собирали неравнодушные люди со всей страны. И вот это было проблемой, потому что у женщины средних лет свое представление о медпомощи, у пенсионеров свое… В одной коробке могли лежать в изобилии таблетки левомицетина и фталазола, огромное количество ваты и одна упаковка очень необходимой транексамовой кислоты. Все это богатство было необходимо распаковать, отделить лекарства и предметы, нужды в которых совершенно не было (например вата никак и нигде не применяется, но ее слали в промышленных масштабах), отделить таблетки от инъекционных препаратов, разложить и хоть как-то систематизировать, чтобы всем этим пользоваться во спасение наших воинов.

Вот эта работа и свалилась на Дмитрия. С раннего утра и до позднего вечера он раскрывал ящики, свертки, коробки и перебирал их содержимое. На первом этапе определялось, что вообще лежит в коробке, потом – внутри коробки или рядом с ней – это раскладывалось по каким-то критериям. Продукция по сходным наименованиям и формам собиралась Дмитрием уже в один ящик или в большее их количество, смотря сколько было. Последним этапом стало разнесение добычи по разным помещениям. Проще всего было с ватой и прочими расходными позициями типа шприцов, капельниц. С таблетками тоже терпимо. Хуже всего обстояло дело с сортировкой инъекционных препаратов.

И каждый (!) день привозили все новые и новые коробки! Одну разобрал, каким-то образом разложил, а вместо нее – пять новых. И в них снова все смешано: бинты, вата, таблетки от кашля и много упаковок с неизвестными названиями.

Как раскладывать это? Интернета нет никакого, чтобы спросить: «Окей, Гугл, от чего таблетки от кашля?» Позвонить нельзя, связи нет. Бегать спрашивать у врачей? Так коробочек десятки тысяч, и не набегаешься по этажам с каждой, и времени нет столько у врачей, они другим заняты.

И Дима со скурпулезностью археолога проводил свои работы. А память историка позволяла ему помнить, что в каком ящике лежит. Результат такого поистине самоотверженного труда был потрясающим: в момент, когда срочно требовалось какое то лекарство, либо закончившееся, либо клиническая ситуация была нестандартной, я пулей взлетал на этаж Дмитрия, вставал в начале коридора и кричал: «Дима, мне надо то-то!» Если у препарата имелось несколько ходовых торговых наименований, то я продолжал: «Может называться и так, и сяк, да еще и вот эдак!» Дима выныривал из очередной кучи ящиков-коробок, на секунду задумывался и со словами: «Да, Прямой МакинтошЪ, кажется, я такое видел тут» – с неприличной для своего богатырского телосложения грацией резво двигался по заваленному коридору и из недр ящика выуживал так необходимый препарат.

Но кроме экстренных раненых были еще подразделения, находившиеся на второй линии и в ближнем тылу, а еще в поликлинике в паре кабинетов принимали оставшиеся врачи местное население. Люди болели, а аптек не было. И вот сначала батальонные и полковые медики приезжали со скоромным вопросом – а нельзя ли у вас попросить вот такие таблетки? Может, есть? И их отводили в царство Дмитрия. А тот, обязательно на секунду задумавшись, неизменно говорил: «Кажется, я знаю, где это» – и ловко находил требуемое. По тропинке, где прошел один, всегда пройдет и второй. И вот уже медики подразделений, чтобы нас не отвлекать, стали приезжать и сами поднимались в коридор Аладдина, получали долю фармацевтических сокровищ – и, довольные, убывали лечить страждущих. И для местного населения всегда были открыты двери. Аптеки не работали. Инсулин или таблетки, снижающие сахар, взять негде. Съездить в Луганск в декабре 2022 года – задача не из простых. А ведь основная масса тех, кто остался, – это пожилые и откровенно социально незащищенные люди, без работы, без каких-либо понятных доходов. Врачи с приема приходили к Дмитрию, и снова все повторялось: секундная задумчивость, марш-бросок по заставленному коридору – и волшебное снадобье передавалось в руки просителя.

Не имелось никакой нужды в медикаментах. Благодаря огромному потоку гуманитарной помощи все было в достатке, чтобы оказывать полноценную помощь. Что бы я ни возжелал, все оказывалось в наличии и незамедлительно выдавалось Дмитрием. Вот такой волшебный коридор Аладдина.

При первом знакомстве я спросил у хозяина, можно ли пройтись посмотреть своими глазами, что есть, в каком объеме, чтобы чуть лучше понимать, какими богатствами мы владеем. И Дмитрий был очень рад провести мне экскурсию. В процессе знакомства у меня возник только один вопрос: по какой схеме или системе он проводит сортировку. Все вопросы снялись, когда я узнал, что к медицине никакого отношения хозяин этой лавки фармсокровищ не имеет. Человек делает так, как умеет, и это работает. Честь и хвала Диме за то, что взялся за такой необходимый труд.

Но все эти пузырьки и ампулки с названиями – это же моя страсть, особенно торговые наименования. Бред современного мира: сто лет известный аспирин имеет более тысячи синонимов.

Вот и Дмитрий на каком-то общем уровне бытовых знаний разделял на группы препараты, но один и тот же препарат мог встречаться под несколькими наименованиями, и тогда у Димы они могли лежать совершенно в разных местах. Мы это обсудили с ним, я показал самые ходовые варианты наименований и объяснил, как отличить торговое наименование от международного непатентованного. Еще пару раз забежал к нему, попутно ответив на вопросы, куда положить те или иные коробочки, а потом много времени проводил с ним, раскладывая и разбирая лекарства. Дмитрий мне рассказывал про события осени 2022 года, а я пополнял его копилку фармацевтических знаний. К концу командировки я уже представлял, где и что лежит в этом царстве изобилия, а Дмитрий резко прокачал свой фармскилл – и логика его склада уже была интуитивно понятна впервые попавшему туда медику.

Вот такой замечательный человек, воин, настоящий патриот и великий труженик.

Мы знали, что у нас есть все, чтобы лечить людей и спасать жизни воинов, а благодаря Диме, его труду мы этим пользовались в полном объеме и в любую минуту.

Стоит страна на таких людях, что в трудную минуту приходят не по зову трубы, а по зову чуткого сердца. На таких людях, что могут из ПТУРа врагов остановить – и, когда надо, без слов возмущения перебирать непонятные, но драгоценные коробочки и ампулки. Плохо, что про таких «невидимок» мы столь мало знаем.

Новый год в Сватово

Первый Новый год на СВО я встречал в Сватово. Вавилонская смесь из ставших очень редкими штатных контрактников, большого количества разномастных добровольцев и подавляющего большинства «мобиков», еще не остывших от гражданской жизни и не перешедших на военные рельсы, накладывала соответствующий отпечаток. В ближнем тылу еще не было усталости, еще не осознался ужас происходящего и масштаб событий. А самое главное, мы еще даже не приблизились к пониманию того, насколько надолго мы все здесь. Странно это было – не покидало ощущение, что пока это все какая-то «Зарница» с пиротехническими и звуковыми эффектами, так сказать, «дополненная реальность».

Первое и внезапное отрезвление пришло, как плохой подарок, на католическое Рождество от хохлов. 25 декабря я отдыхал после обработки очередной волны раненых, как вдруг в комнату ворвался сосед с криком: «Ракетная опасность! В подвал – бегом!» Максимально быстро запрыгнул в берцы, накинул куртку, шапку, бронежилет, каску – и пулей в подвал.

Подвал тот заслуживает отдельного описания: больничка небольшая, позднесоветской постройки, и, видимо, тогда же последний раз приводили в порядок подвальное помещение. Пол подвала оказался то ли завален глиной и прочей землей, то ли реально просто состоял из нее – это уже не определить. В закутках, образованных из несущих стен, были оборудованы «типа палаты» для больных. Это сделали максимально просто: на пол брошены палеты, а на них сверху сколочены простые нары, укрытые матрасами. В подвале постоянно находились заболевшие, раненых не было, так как они все эвакуировались, а вот заболевшие по типу ОРЗ проходили лечение на месте. Жили в подвале для безопасности, потому что осенью 2022 года больницу уже пытались разнести – и тогда при ударе разгромили одно ее крыло «Хаймарсами», погиб врач. Делать в подвале было категорически нечего: сотовая связь не работает, книг нет. Из всех развлечений – кофе, курево и бесконечные разговоры. Дым от дешевых и крепких сигарет по плотности напоминал стену.

И вот набилось нас в тот подвал около пятидесяти человек. Места нет, душно, накурено. Я попал почти в самый конец подвала и напротив одного из таких закутков с больными. Стою весь в амуниции, ожидаю ракетного удара. А из полутемного помещения меня спрашивает уже видавший виды воин:

– Братан, а у тебя гранаты есть?

– А зачем мне гранаты? – спрашиваю.

– Ну как, вход один в подвал, ровно по центру – да еще и под центральной лестницей. Окон нет, второй выход завален прошлым прилетом. Складывать больничку как раз ударом по центру в лестницу станут. Выхода не будет, пожар, копоть, что делать собираешься? Долго и мучительно подыхать? А так гранату раз, за броник закинул – и быстро свободен.

И протягивает мне гранату.

Вот в тот момент для меня «Зарница» со спецэффектами и закончилась. Прямо в католическое Рождество и закончилась. Началась война.

Гранату ту я отказался брать, но быстро покинул подвал и ушел на улицу. Отошел подальше от больницы и стал ждать. Ночью ничего больше не произошло. Часа через два приехал командир сводной медроты и спустил всех собак на дневального, который по телефону принял и передал команду про угрозу ракетного обстрела. Командир долго кричал, что ракетный обстрел объявляют каждые два или три часа – и если, как испуганные зайцы, все будут носиться в подвал, то кто и когда будет работать? И в этом он был на 100 % прав. Либо сиди дома – и не нужна тебе эта война, но если уж попал, то делай то, что должен, а дальше будь что будет. Но приехать и прятаться… а что тогда делать пацанам на передовой? Нет уж, назвался груздем…

Тем временем Новый год надвигался. По Сватово ночами блуждал «блуждающий миномет» и периодически обстреливал тот или иной район, поэтому нам привозили помимо военных еще и раненых гражданских, а днем приближающийся праздник прорывался периодическими угощениями апельсинами и мандаринами от малознакомых или вовсе незнакомых людей в военной форме.

Сбоку от больницы был ларек, который давно уже перешел на военные рельсы и помимо продажи минимального количества необходимых товаров и обналичивания денег под 10 % еще и производил вкусное жаренное на огне мясо. Мясо и деньги были самым ходовым товаром. Денег в ближайшей прифронтовой зоне было взять просто негде – денежное довольствие приходило на карточки, а банкоматы за продвижением войск не поспевали. Сотовая связь была как исход гнездной алопеции: очень плохая и местами, которые надо было, бегая по территории, искать, причем эти места зависели от модели телефона, но мобильного интернета не было ни при каких условиях. Чтобы получить деньги, надо было дозвониться до близких, чтобы они перевели необходимую сумму на номер, который тебе продиктуют в магазине, потом вернуться в магазин, туда перезвонят и подтвердят перевод – и за минусом десяти процентов искомая сумма оказывалась в кармане. Дорого или нет? С точки зрения с дивана – грабеж средь бела дня, с точки зрения из сватовской грязи декабря 2022 года – ух ты, тут можно наликом разжиться!!!

И вот 30–31 декабря многочисленные военные закупались килограммами жареного мяса, килограммами наличных денег на целые подразделения, и вовсю шли попытки добыть один из самых ценных и запретных ресурсов на войне – крепкий алкоголь (главное было знать проверенного человека, который уже был в доверии у проверенных людей, которые меняли проверенные деньги на проверенные напитки. Нет такого знакомого – ты не настоящий военный). На нередкие прилеты по окраинам города и по промзоне никто уже не реагировал. Привыкли.

Ближе к полуночи откуда-то появились несколько ящиков очень плохих мандаринов. Но тогда это было явление, равное схождению с небес божественного фрукта. Символ Нового года, новогодний карго-культ.

Минут за десять до обращения президента принесли пленного хохла. Да не простого, а какого-то командира. Его надо было перевязать, привести, так сказать, в товарный вид. Это был первый увиденный мной пленный. Да и не только мной. Хотя еще год назад я бы, встретив этого мужика где-нибудь на дороге, на заправке или в магазине в Ростовской области, даже не обратил бы внимания, а теперь он резко перешел в категорию зверей диковинных и невиданных до этого. Его допрос совпал с новогодней речью президента, и было это наполнено очередным сюрреализмом: запах подгнивших апельсинов, речь президента и допрос раненого пленного в коридоре. И я в самой гуще этих событий… А потом мы дружно почти всей сводной медротой собрались в прачечной, накрыли скромный стол – и к нам пришли Дед Мороз и настоящая Снегурочка! Ну как настоящая… почти. Если не обращать внимание на то, что она прибыла из Махачкалы и имела бороду гуще, чем у Деда Мороза, то все было ок! В общем, было весело и как-то сглаживало суровую реальность.

А закончились эти новогодние события маленькой трагедией, к сожалению, типичной в мирное время – и совершенно не вписывающейся в рамки происходящих событий. Сразу после новогодних праздников ожидали большое наступление укровойск и еще одну попытку прорваться в Сватово. Среди нарочито небрежных или веселых речей сквозил холодок ожидания не очень хороших событий. А надо заметить, что Сватово в те дни находилось от линии фронта в нескольких километрах – и грядущие события могли носить очень резкий и внезапный характер. В разговорах работники больницы всегда просили: ребята, если вы соберетесь уходить – предупредите, мы тоже уедем, здесь мы оставаться не будем. Да и чего скрывать: и у нас на всякий случай вещи были сложены, мы лишний раз старались ничего не раскладывать.

Итак, ожидание очередного наступления висело в воздухе, как вдруг Верховный главнокомандующий 5 января объявляет рождественское перемирие. И уныние накрывает с новой силой, потому что фронт резко затихает. И у всех одинаковые мысли: вот сейчас вражина как раз сосредоточит войска – и 7-го с ночи в атаку… Настроение, прямо скажем, нерадужное. А ночью с 6 на 7 нваря за мной прибежал дневальный. Меня очень просили подойти в детское отделение больницы.

Неблагополучная семья из деревни под Сватово отмечала Новый год. Долго, уверенно встречала и отмечала. Но в семье в начале декабря родились две девочки-близняшки – и они своими неосознанными желаниями есть или в туалет очень мешали веселью. В какой-то момент родители решили, что девочкам не помешает прогулка на свежем воздухе, и выставили коляску на улицу. В отделении я застал персонал, пытающийся поставить венозный доступ одной из девочек и реанимировать вторую. Реанимировать, собственно, было бесполезно, ребенок замерз давно и насмерть. Температура тела была ниже всех мыслимых значений, и я сразу предложил попробовать спасти хотя бы малыша, подававшего надежды. Но вот незадача – я же ехал на войну. У меня не было с собой никаких расходников для оказания помощи детям. Нужен был как минимум центральный венозный катетер. А в больнице, где 90 % персонала уехало либо на ту, либо на эту сторону, но в любом случае далеко, найти быстро требуемое нереально. В итоге опытная медсестра отделения сумела поставить периферический катетер, рассчитали и начали инфузию теплого раствора, поставили назогастральный зонд и стали по каплям вводить подогретый до 37 градусов раствор. Укутали ребенка в согретые на обогревателе одеяла. И через некоторое время появилась моча, а потом и раздался сначала тихий писк, затем все громче, и через час ребенок начал плакать, появился сосательный рефлекс. Приготовили смесь и немного покормили. Через плохую связь дозвонились до детской республиканской больницы в Луганске, и наш педиатр стала собираться везти ребенка, а чтобы не терять времени, навстречу из Луганска поедет детская реанимационная бригада. Так и порешили.

Вышел я на улицу, настроение – хуже не бывает. С одной стороны, постоянные смерти вокруг, ставшие привычными, хотя бы как-то укладываются в обстановку – война! Но насмерть замерзшая едва родившаяся девочка. Беспомощное и невинное дитя, умершее по воле тех, кто должен был защищать и оберегать ее в этом безумии. Какое-то проклятое время…

…Утром я проснулся поздно. Стояла непривычная тишина. Спустился в приемник – и там была непривычная пустота и тишина. А время такое, что сейчас должно быть горячо. В полночь закончилось перемирие – и могло бы начаться наступление. Вышел на крыльцо – и на улице непривычная тишина. Нет, прямо не такая тишина, о которой вы могли подумать. Безусловно, где-то далеко были слышны выстрелы, но даже для среднестатистического прифронтового дня это выглядело очень тихо и далеко. И уж совсем не похоже на ожесточенные бои и наступление. Пока я стоял и пытался понять, что происходит, подъехал фельдшер одного из разведбатальонов на сверку по раненым и поделился новостями. Оказывается, хохлы не теряли время даром и во время перемирия активно собирались с силами. Но это же позволило нашей разведке точно определить район сосредоточения – и возможные пути выдвижения были взяты под наблюдение. А ночью в момент выдвижения колонны из места сосредоточения был нанесен удар высокоточным РСЗО, и вся колонна дружно отправилась к Бандере убеждать последнего, что ще не вмерла уркаина. Так и закончилось то наступление, не начавшись. В следующие дни стояла тишина, разумеется, по тем меркам, но раненых практически не было. А еще через два дня за нами приехала машина из нашего медбата. Наша дивизия выполнила свою работу и выходила с направления, а значит, и наша миссия подошла к концу.

После Сватово я купил большой пластиковый инструментальный ящик и собрал в него все, что может понадобиться для детской реанимации: интубационные трубки от 3-го размера до 6-го, детский мешок Амбу, центральные и периферические детские катетеры. И не зря собрал, уже дважды после Сватово приходилось им пользоваться. К сожалению, во взрослых играх страдают дети.

Орел

Вообще я уже писал, что СВО во многом показала для меня другую страну. Я бы это назвал «экскурсия в Россию». Мы, живущие в своей стране, совершенно не знаем ее. Точнее, начиная с долбаных 90-х годов нас стараются перессорить постоянно какие-то люди извне, пытаются искать исторические, забытые на самом деле факты и ссорить народы, которые давным-давно привыкли, сжились и породнились. Есть какие-то бытовые недоразумения, куда же без них, но фундаментально мы все давно близки, знакомы друг другу, настолько у нас всех есть общий менталитет, что это поражает. И очень интересно попадать в смешанные коллективы, самое бесценное – это шутки-прибаутки и взаимные подколки, добрые, незлобные, воспринимаемые с юмором и разряжающие обстановку. Вообще на СВО люди ценятся за профессиональные и человеческие качества, а уж какой ты национальности – не ошибусь, если скажу, что никому не интересно. Хотя вру, интересно – но просто чтобы найти земляка: как эхо, как частичку той, довоенной жизни, когда все было отлично и мирно.

Сватовская медрота была именно таким многонациональным коллективом. Огромное количество прикомандированных из разных подразделений. И особым колоритом отличалась водительская братия: в массе своей молодые пацаны из Дагестана. Это прямо эпичное явление! Чего только стоили переговоры по радиостанции. Более колоритного радиообмена я нигде не слышал! Ну и куда же без дагестанского культа «Приоры»? Любой молодой парнишка из Дагестана старается сделать из вверенной ему техники белую «Приору». Занизить танк или МТЛБ, конечно, не получается, но обтянуть панель кожзамом, поставить музыку и блестящие колпаки – этого вот прямо не отнять! А тут молодые, всем до 30 лет, пацаны – водители медицинского автомобиля «Линза». Очень неоднозначный автомобиль, с кучей как плюсов так и минусов, но мощный, на очень мягкой подвеске и при транспортировке очень комфортный для раненых. И вот пацаны целыми днями крутят гайки, натирают машины. Автомобили в любое время в течение пары минут готовы к выезду. Ну и на каждом флажки Дагестана! А как без них? Но не то… Чего-то не хватает… И тут один из водителей находит фигурку орла, вырезанного из дерева!!! Крупная фигура, красивая резьба. Осталось придумать, куда эту драгоценность поместить. В кабину? Благо у «Линзы» кабина большая и позволяет, но это не то, тогда орла будет не видно. В итоге проверенное временем решение само просится – приклеить на капот! Ни дать ни взять – то ли «Бентли», то ли «Роллс-Ройс» из «Линзы» сразу получится! А чего не сделаешь ради красоты? И вот орел приклеен и красуется на капоте. Выглядело, конечно, эпично: «Линза» – большой брутальный автомобиль – и на капоте мощный орел! Ух!

…Та эвакуация для меня очень памятна. Это один из тех случаев, когда точно знаешь, что жизнь раненого у костлявой отобрали именно ты и хирург. Мы с коллегой-хирургом с утра, что называется, «терлись» в импровизированном приемнике. Смысл был в том, чтобы у ребят из медслужб полков узнать новости, а если повезет встретить полковых медиков из своей дивизии, то узнать и новости родной дивизии (а я напомню, что интернет не работает, сотовая связь условная, да и не обсуждается такое по телефону, только при личных встречах). И вот из подъехавшей «буханки» выносят на носилках голого по пояс бойца синюшного цвета с явно выраженным психомоторным возбуждением. Его еле удерживают, чтобы он оставался на носилках. А боец сильный, вырывается, пытается убежать, при этом дыхание уже чаще 30 в минуту. Для диагноза даже осмотр не понадобился – двусторонний открытый пневмоторакс. Дышать парню просто нечем, оба легких спались. Кто-то на передовой попытался герметизировать раны, но это бессмысленно. Тут, к сожалению, только комплекс: герметизация повреждений, двусторонний дренаж и ИВЛ[7]. Без ИВЛ ситуация становится фатальной. При быстром проведении всех указанных мероприятий все вполне курабельно[8] – и человек просто не должен умереть. А тут ситуация уже далеко зашла: раненый с явно выраженным психомоторным возбуждением, срывающий одежду, это глубокая гипоксия (нехватка кислорода, если просто) и на ее фоне развившийся острый гипоксический психоз. Практически предагональная стадия. А мы-то на месте. Ну что, костлявая, поиграем? Венозного доступа нет, и поставить его возбужденному человеку нереально. Переиграла? Фиг! Кетамин в двойной дозе в мышцу – и бе-бе-бе… Пошла вон, костлявая, этот красавчик теперь мой клиент, а не твой. Через три-четыре минуты наступает действие препарата. Понятно, что остатки компенсации полетели в канаву, но вариантов-то нет. Искать венозный доступ у человека, которого еле-еле удерживают четверо, – занятие, лишенное смысла. Интубация без релаксантов (препараты, расслабляющие мышцы) занятие, скажем так, тоже из разряда не самых простых. Но тоже не первый раз сталкиваюсь с такой манипуляцией. Все прошло отлично, трубка там, где надо, с первой попытки, подключили ИВЛ – и после первых вдохов легкие расправились, сатурация с 10 % начала подниматься. Пока я налаживал венозный доступ, мой коллега дренировал обе плевральные полости, ушил повреждения грудной стенки. Все, готовы ехать. Пока мы возились, ребята уже приготовили машину. Как вы поняли, та самая «Линза» с орлом на капоте и Оолом-водителем в кабине. Раненый стабильный, все под контролем, аппаратурой обвешался, грузимся – поехали. До госпиталя в Старобельске домчались без происшествий, раненого быстро сдали – и в обратную дорогу. К слову сказать, с ним все хорошо, это был мобилизованный из нашей дивизии. Он буквально через два месяца вернулся – и на момент нашей последней встречи осенью 2023 года из рядового дорос до лейтенанта и продолжал служить.

Тронулись в обратный путь. По Старобельску и сразу за ним дорога была отличная, а вот дальше начался говнолин. Это особое состояние прифронтовых дорог: тыловое размещение войск идет в лесополосах – и техника, выезжая с полей, вывозит на дороги на колесах жирный луганский чернозем. И под почти постоянными дождями он превращается в такую жирную скользкую субстанцию, приличным слоем покрывающую дорогу, – говнолин, очень точное народное определение. И вот мы обсуждаем с водителем эту особенность, что он, когда нас туда вез, сильно переживал: надо быстрее везти, а дорога очень скользкая. Но теперь-то торопиться не стоит. И вот едем мы не спеша, 60–70 км/ч. А «Линза» очень валкая и при определенных обстоятельствах плохо управляемая, но ведь водитель тоже адекватен. Медленнее ехать тоже невозможно. Аппарат ИВЛ со мной: а если еще нужна будет эвакуация? Мы подъезжаем к деревне Мостки. Коварная деревня: затяжной спуск с горки, поворот, увеличивающийся спуск и еще один, но уже резкий, поворот с выездом на мост через реку. Очень живописно!

Перед спуском водитель сбрасывает скорость, входим в поворот, машина неспешно, прямо еле заметно набирает скорость с 40 км в час, поворот, все штатно, под мирную беседу, на втором повороте, а потом раз – и мы уже лихо и по-дагестански дали угла и валим боком! Водитель совершенно спокойно пытается вывести машину на траекторию, и вроде перед резким поворотом и выездом на мост все получается, но вдруг наш орел с капота испугался и улетел! Просто со звуком «чпок-пиу» – взял и скрылся за машиной. Короче, слаб духом оказался, «запятисотился»! И тут со всем кавказским темпераментом – «да ты чо жи-есть, кто такой, вай, куда ты, ээээээ?!.» – водитель посередине моста с трудом останавливает тяжелую машину, сдает назад и убегает искать орла с такой скоростью, словно это реально живой орел и может улететь. А я в кабине ржу просто в голос от всей ситуации: тяжелые дорожные условия, неуправляемая машина, заходящая в кривой поворот перед мостом, и орел, который решил, что с него хватит всего вот этого, и в самый ответственный момент «чпок-пиу» – и свалил с капота в туман. Он улетел!

Минут через пять в кабину влез абсолютно счастливый человек! Орел найден и спасен. Но здоровье его пострадало – крыло лопнуло практически пополам. И как-то сразу отпустило напряжение и эвакуации, и трудной дороги. Дальше мы ехали, вспоминая, как орел взлетел в самый ответственный момент, и хохотали. А на въезде в Сватово нас ждал сюрприз: мы увидели Деда Мороза и Снегурочку! Тут, конечно, надо написать «самых настоящих», но нет. Это были просто волонтеры, которые решили порадовать военных.

Орел так и не оправился от полученной в ходе короткого, но яркого полета травмы и после пары попыток повторно приклеить его к капоту навсегда переместился в кабину.

Мох

Часть 1

«Отель у Моха»

Бывают люди всеобъемлющие – куда ни глянь, а человек везде успевает. Вот как Ломоносов: и русскую грамматику придумать, и атмосферу Венеры открыть, ну и, что ближе для военных, изобрести первый в мире прибор ночного видения. Вот и Мох такой же разносторонний. И книги написать, и сценарии для кинофильмов сочинить, и в кино сняться… актер? Да нет! Может, контрактник из ЧВК «Вагнер»? И там себя проявил… И бизнесом занимался. Но более всего он – русский офицер!

Январь 2023 года – это было время ожесточенных боев, когда ВСУ рвались к трассе, соединяющей города Сватово и Кременная. Если посмотреть на карту, то можно увидеть четырехугольник, образованный дорогами Сватово – Кременная – Старобельск. Трасса Сватово – Кременная проходит вдоль хребта (высоты), и вот на эту высоту рвались ВСУ со всей силы. Занятие ее позволило бы им зайти на эту дорогу – и дальше хоть через Сватово, хоть через Рубежанско-Кременную агломерацию выскакивать на Старобельск и трассу Старобельск – Луганск. А там пусто. Поля! Более того, дорога в сторону Луганска идет сверху вниз. И если бы это осуществилось, то все, что было освобождено в 2022 году, просто бы обнулилось. Зимой 2023 года ВСУ были полнокровной армией с пока еще большими остатками техники советского стандарта и с уже вовсю применяющимся вооружением НАТО. И они стремились с ненавистью повторить харьковское продвижение. Все знают и слышали про Херсонскую оборону, про штурм Бахмута, а вот Серебрянское лесничество не на слуху. А ведь именно там, на линии Сватово – Кременная – Лисичанск, были одни из самых ожесточенных боев. И в проклятом Серебрянском лесничестве. Я до сих пор помню, откуда привозили раненых: «Печень», «Сапог», «Америка», «ЛЭП» – это названия хохляцких опорников в том проклятом лесу. Именно на этой линии «мобики» с осени 2022 года бились не за жизнь, там воевали насмерть…

Не было еще никаких ФПВ-дронов и сбросов. Если точнее, имелись, конечно, но как казуистика, до массовости еще было очень далеко. Но присутствовала проклятая натовская артиллерия калибра 155 мм. Осколки от этих снарядов имели размеры с половину ладони взрослого мужчины и разрывали тела, разносили кости в щепки, раздирали внутренности. Были страшные «хаймарсы» с кассетами, начиненными мелкими, около 2–5 мм, вольфрамовыми шариками. Две маленькие точки на теле – и огромные, тяжелые повреждения всех внутренних органов. И был холод. Никаких детских забав в виде мин-лепестков или лампочек, от которых и ущерб-то в виде оторванной стопы. Нет, «хаймарсы», 155-мм снаряды, 60-мм минометы с подлыми беззвучными «польками»… И «мобики» с редкими старослужащими, стоящие насмерть в этом аду.

И вот в таком месте оказался медбат, которым волей случая командовал Мох. На том направлении работало огромное количество всяких подразделений, и в медбат в связи с большим потоком раненых для усиления были собраны медики из многих частей и видов вооруженных сил. И мы приехали, как думалось, на пару недель, а получилось – на много месяцев.

Моха невозможно было застать на месте. Постоянно в разъездах, в делах. Трудное время, масса раненых, очень много тяжелых и очень мало всего. Да что там греха таить… ничего не было. По линии снабжения шло так мало, что, будь только это, никого бы мы не смогли спасти. Сравнивать то время и нынешнее – это как сравнивать наши дни и каменный век.

Вот Мох и носился как угорелый, доставал, договаривался, встречался, обсуждал и привозил. Оборудование и медикаменты, средства ухода и костыли. Все заканчивалось со скоростью света. Вчера был завал растворов для инфузий, а завтра уже последняя коробка будет. Но Мох как из-под земли достанет. Сегодня нет медбрата-анестезиста, а завтра уже появляется фельдшер, которого Мох вытащил из штурмовиков и буквально заставил вспомнить, что он медик и нужнее здесь. А этот самый фельдшер все равно потом еще долго вспоминал, что он штурмовик! По-хорошему колоритный парень.

Стоит вспомнить что-то одно, как за этим событием на нить памяти нанизывается следующее воспоминание… Но только ли о мирском думал Мох? Нет! Ну вот, казалось бы, в этот ли момент думать о молельной комнате? В этот. И вот уже в медбате появляется и прикомандированный священник, и молельная комната, и даже приезжал несколько раз мулла. Это Мох искал, договаривался и привозил. Никак иначе.

Если где-то был провал в работе медбата, Мох искал специалиста из других медбатов, договаривался о прикомандировании – и человек обучал и налаживал работу.

И за всем этим не забывался личный состав. Тот период за все мое время пребывания на СВО с ноября 2022 года – самый напряженный и тяжелый. Никаких отдыхов, личного времени или иного баловства. День начинался, как правило, часов в 10 утра, когда привозили первых раненых. Первые партии эвакуированных были немногочисленны, затем поток нарастал; и чем ближе к вечеру – все больше и больше. Операции и перевязки заканчивались уже к пяти утра. Упал, заснул, в 10.00–10.30 подъем – и по новой. Перерывов на прием пищи и прочее просто не было. Но была организация питания в стиле Моха: три раза в день повар обходил импровизированные комнаты подвала, где мы жили, и разносил еду. Хочешь ты или не хочешь, согласен ты или нет, но каждый прием пищи в одноразовую тарелку накладывалась еда и оставлялась на столе. Иногда в пять утра можно было обнаружить стол полностью заставленным тарелками: на всех обитателей закутка стояли завтрак, обед и ужин. Повар не мог не оставить. Мы иногда просили, чтобы то или иное блюдо не приносили, но у повара было жесткое распоряжение Моха – если человека нет на месте, значит, ему оставляется его еда. Если же еда не оставлена – повар наказывается. Если уж ты совсем сильно хотел съесть в четыре часа ночи блюдо из разряда «самнезнаючегохочу», то можно было подняться в столовую и, взяв ключ, отправиться на склад кулинарных ништяков: банки с соленьями со всей страны, чай, кофе всех видов и сортов, лапша и пюре быстрого приготовления, рыбные и мясные консервы – бери, что нравится. Голодными мы не ходили. Но есть приходилось холодное, тогда мы еще не обзавелись микроволновками. Для раненых в месте ожидания был отдельный стол с коробками консервов, сладостей, чайником и горячей пищей.

Есть у Моха изюминка – душевная широта и гостеприимство! Я называл подвал, где мы жили, «отель у Моха»: после того как прикомандированный уезжал, кровать застилалась чистым постельным бельем, на нее клали «комплект прикомандированного»: зубную пасту, щетку, мыло, полотенце, под кровать – резиновые тапочки типа сланцы. Было прикольно и смешно вроде как, но иногда это очень оправданно было. И моего любимого сюрреализма добавляло. Вокруг канонада такая порой, что не слышно голосов в телефонной трубке (в январе 2023 года еще была голосовая связь в Рубежном, а уже в феврале снесли вышку связи – и все прекратилось, связь начиналась только у окраин Северодонецка). Спускаешься в подвал сильно пострадавшего от обстрелов здания, а там тебя ждут кровать с чистым бельем и на покрывале «дорожный набор», как в лучших отелях Лондона и Парижа… Любит Мох вот такие штучки. Может, и странно, прихоть какая-то, но как-то смешно-уютно, а для некоторых ребят это было первое за много месяцев место, где спать можно не на раскладушке в спальнике, а на кровати с чистым постельным бельем. И такие вещи рождали ощущение, что о личном составе думают и заботятся.

А еще Мох адекватный. Накопленное напряжение и усталость были колоссальными. Но мальчики не плачут, не ходят к психологам. Зато они иногда могут сломаться – и тогда им нужна перезагрузка. Пьянство у нас не поощрялось, а в некоторых случаях каралось очень, даже иногда казалось, излишне жестоко. Но! Мох постоянно говорил: если вам тяжело, и сил нет, и душа требует, то можно. Подходите, докладываете – и я вам даю сутки: только хороший алкоголь, только хорошая закуска и никаких «подвигов»: отвел душу, лег спать, отдохнул – и работать. И знаете, как это ни смешно, но такая постановка вопроса – захотел, доложил, исполнил – работала. Одно это уже служило фактором мощного морально-психологического расслабления, даже без выполнения. Но пьянка без разрешения, так сказать, без надзора каралась строго, вплоть до отправки искупать вину кровью. Я не утрирую. И при таком подходе поддерживалась дисциплина, но и не было перегибов, все шло справедливо.

Часть 2

Мох и блокпост

Постоянные разъезды, поиски новых помещений для медицинского персонала и различных нужд, встречи, обсуждения и прочее, прочее… Но ведь жизнь только войной не измеряется. Надо и отвлекаться.

Весна, город оживает, и появляются стайки детей разного возраста. А когда рядом война, то во что могут играть мальчишки? Ну разумеется, в то, что их окружает. Устроили пацаны игру в «блокпост». Организовали у дороги из каких-то коробок постройку и машут руками военным машинам, приветствуют! А в машинах взрослые мужики – и почти у каждого дома такие же мальчишка или девчонка. И машут в ответ пацанам дядьки. А если не сильно спешат, то остановятся и угостят конфетой или пачкой сока уставного. И светятся детские лица, а сердца серьезных мужчин оттаивают – эмоциональный бартер прифронтовой полосы. Вот и Мох, когда днями мимо носился на машине, то пару раз останавливался поговорить да угостить важных «служивых».

В поисках помещения для запасного размещения «на всякий случай» попал Мох в здание разбитой то ли школы, то ли ПТУ бывшего. А там еще со времен СССР оставался кабинет НВП (начальной военной подготовки), а в нем деревянные муляжи автоматов. Собрал их все Мох и кинул в машину. Вечером, уже на закате, стоим мы на крыльце, подкатывает «уазик» Моха, и он нам показывает «оружейную» коллекцию в багажнике и рассказывает, что есть у него знакомые на «блокпосту», обрадует их таким богатством. У Моха слова и дела не расходятся.

Прошло дня три или четыре после осмотра нами деревянного оружия, и вот таким же вечером стоим на крыльце, подъезжает Мох и вываливается из «уазика», буквально рыдающий от смеха! «Вот, – говорит, – вооружил на свою голову! Теперь пацаны с еще большим рвением „тянут службу“! Всех подряд останавливают и требуют, чтобы предъявляли документы»! Шоколадка, яблоко, да просто руку пожать настоящему военному – уже документ и пропуск. И с Моха, своего оружейного барона, потребовали документ! Пришлось ему предъявить шоколадку под угрозой деревянного дула. Мох поинтересовался: может ли он как поставщик «вооружения» позволить себе некоторые льготы и не показывать документов? На что ему сказано было четко, что нечего тут панибратство и коррупцию разводить, время военное, все должны предъявлять!

На том и разъехались со смехом. А мы потом еще несколько раз шутя напоминали Моху, что это он наплодил лишние «вооруженные» блокпосты в округе.

Часть 3

Мох, Батюшка и Бес

Был в медбате военнослужащий с позывным Бес. Не какой-то там сатанист или прочее! Ни-ни! Отличный парень. Просто чуть-чуть фамилию сократили – и получился такой вот позывной.

…Мох только вернулся из очередной поездки. В медбате затишье между поступлениями. В помещении, где оформляют документы на раненых, по случаю приезда Моха собрался народ на импровизированную пятиминутку. Тут и врачи, и медбратья, и регистраторы. Идет рабочее и очень живое обсуждение прошедшего дня, текущих потребностей, постановка задач разным службам – в общем, неформальное совещание. В дверях появляется посыльный и обращается к Моху:

– Товарищ командир, там батюшка просит списки (уже не помню чего, да это и не важно).

– Так эти списки ведет Бес, – отвечает Мох, – скажи батюшке, пусть спустится в подвал, найдет Беса и возьмет у него.

Посыльный разворачивается и почти успевает выйти, как его возвращает Мох:

– Стой! Сходи сам и принеси эти списки.

Посыльный исчезает, в комнате тишина, и в этот момент, чуть заметно улыбаясь, Мох говорит:

– Какая-то ерунда получается – батюшка, бегающий по подвалу в поисках Беса. Надо парню позывной поменять…

После этого всех присутствующих накрыл гомерический хохот. Стоило только представить, как по полутемному подвалу ходит батюшка и спрашивает: вы Беса не видели? Сюрреализм – он везде!

А Бесу после этого позывной поменяли. Чему, кстати, батюшка несказанно был рад. Он ему всегда не нравился. Не сам Бес, а его позывной.

Часть 4

Мох и тракторист

Нередкое явление, когда в разные медбаты привозят раненых пленных. Иногда это сдавшиеся хохлы, иногда – найденные на позициях брошенные своими «побратымами», да и, чего греха таить, иногда «кукушата». Хохлы прекрасно знали, как к ним относятся с нашей стороны: шансы на то, что будут лечить, гораздо выше, чем шансы на то, что «умножат на ноль». А бывают случаи, когда боевое задание заключается во взятии в плен «важной птицы», очень редко залетающей на позиции и представляющей интерес. Иногда такая «птица» пытается проскочить как повар или тракторист.

Привезли как-то в начале весны троих раненых пленных. Занесли в комнату регистрации. И вот Мох повел беседу. С двумя сразу было понятно, там через минуту все выяснилось – один мобилизованный, окна устанавливал до принудительного попадания в ВСУ, еще один молодой парень, скотник с фермы с закарпатского хутора, имел явные признаки снижения интеллекта и в ВСУ тоже попал «по разнарядке» – да и в силу оного интеллекта никак этому не мог сопротивляться, хотя по возрасту еще не подходил. Но не только годами не вышел, у него еще дома трое детей осталось. Все девчонки. Что тоже вызвало у нас вопрос – такой молодой, а уже трое? Оказалось, тройняшки, которым чуть больше годика.

А вот третий пленный был интересный. Он явно нервничал и не чувствовал себя в своей тарелке. Взрослый мужчина изображал сильный болевой синдром, корчился и всячески пытался избежать расспросов. Ну и, естественно, он сказался (бинго!) трактористом. Ну а чего, вокруг медики – шанс на углубленное изучение трактористского анамнеза минимален. Минимален, но не равен нулю, если Мох расспрашивает. Оказалось, он сам когда-то в школе в УПК учился на тракториста. И это было фиаско. Эпический провал хохлоштирлица.

После уточнения, на каком именно агрегате трудился «тракторист», Мох начал задавать технические вопросы. И тракторист «поплыл». А по итогам ответов о нем сообщили куда надо. Очень оперативно приехали те, кто надо, и тоже задали ему вопросы, посмотрели в свою тетрадку, в список тех, кто им нужен, и удовлетворенно крякнули! Отличная птица попала в сети. Ну и Мох с его эрудицией молодец! Не удалось горе-трактористу просто так уехать в плен. Сведения он имел внушительные, но очень быстро портящиеся. А так все вовремя выяснят.

Но история с пленными для меня тогда не закончилась. Молодого хохла унесли на носилках, а второго оставленного отвели на обработку и перевязку. Раны легкие, в перевязочной вполне можно перевязать. Но через несколько минут меня позвал хирург. Тот самый раненый парень был совсем плох. Из артерии нижней конечности он просто вытек. Геморрагический шок – и уже немного заговаривается, кожные покровы цвета бумаги. Тут даже анализы были ни к чему. Я быстро определил группу крови и резус и начал гемотрансфузию, обезболил. Спустя время после переливания нескольких доз крови парень стал адекватным и рассказал всю бесхитростную жизнь свою. Школу он не освоил, пошел работать на ферму (а куда еще идти на хуторе?), встретил девушку, и только начали с ней жить, как случилась беременность – и сразу тройня. Суть происходящего вокруг него и различных политических процессов он мало понимал. Забрали его прямо с работы, он даже ничего не успел передать жене.

Интенсивная терапия, где мы лечили его, находилась в отдельном помещении, но дверь была открыта в коридор, где ходили наши раненые, и я вначале опасался возможной и справедливой агрессии. Но ее не было. Даже наоборот. Иногда заглядывали наши воины и спрашивали: как он, жить будет? По пути бывалые бойцы, посмотрев на него, на его руки, сказали мне, что парень, скорее всего, не врет и это его первый боевой выход. Что-то там они разглядели или, наоборот, не увидели типичного на его ладонях. И интересовались его состоянием без агрессии, просто по-человечески. Пару возрастных воинов с горечью заметили: «Молодой еще, жить бы да жить…» Нет в русских воинах немотивированной агрессии. Не воюют они с безоружными, да еще и ранеными.

Состояние парня компенсировали, обезболили и отправили дальше лечиться уже там, где выхаживают военнопленных. Кстати, второй раненый, который тоже остался в медбате, ожидал перевязки, сидя на той же лавочке, что и наши военные, только чуть в стороне. К нему тоже не было никакой агрессии или оскорблений.

И по нему видно было, что это для него самое страшное… Если бы на него орали, плевались, брызгали ядом и желчью, били – он бы был у врагов, и все бы, значит, он правильно, с его точки зрения, делал. Но ничего не происходило. И это было хуже всего для него. Спокойно сидеть в очереди на перевязку ран среди людей, на которых он наставлял оружие. А ему спасают жизнь, оказывают помощь. И никто не унижает, не бьет, не проклинает и не желает смерти. За что и против кого он воевал, где же орки, мечтающие всех до одного убить?

Красиво в кино, но не в жизни
Уберите детей от экранов. Будет употребляться слово «жопа»…

Видели, как красиво в кино показывают эвакуацию раненых и пострадавших вертолетом? С пылью подлетает к «вертушке» спецмашина, лихие накачанные «пицназовцы» в шикарной удобной форме, в невесомых брониках и с автоматами за спиной играючи, со скоростью взмаха ресниц красотки перегружают пострадавшего – и, поднимая клубы сахарноватной пыли, улетает в закат вертолет. И все такие красавцы!

Вот и мне, когда сказали прошлой зимой, что есть возможность эвакуировать несколько тяжелораненых вертолетом сразу в крупный центральный госпиталь, тоже рисовалась такая картинка… Ох, как же я ошибался в красоте и непринужденности этой процедуры!

Нельзя просто взять и подогнать вертолет поближе к передовой. Неподвижная гордая птица в течение пяти минут тут же будет атакована. Нельзя просто взять и посадить вертолет там, где удобно. Удобно тебе – удобно врагу. Нельзя посадить вертолет там, где рядом есть населенные пункты. Первый раз внимательные недоброжелатели сообщат, куда не надо, после второго сообщения район возьмут на заметку. Третьего раза не будет.

Нельзя просто взять и сделать это днем – смотри предыдущую причину. И, наконец, нельзя зимой под снежным покровом найти ровное поле. Ну это просто потому, что тогда пропадет элемент бега с препятствиями. Вот столько совершенно очевидных условий – и столько же есть неочевидных и немного секретных условий, которые необходимо выполнить.

…Итак, все условия выполнены, площадка подобрана, погода летная, ночи темные. Одномоментное поступление и обработка нескольких тяжелораненых, но перспективных бойцов. Пара воинов на ИВЛ с вазопрессорной поддержкой (это когда артериальное давление поддерживается постоянным введением специальных препаратов; если их отключить даже на несколько минут, давление упадет) – и пара ребят после просто сложных операций. Запрос на авиаэвакуацию одобрен, приступаем.

Для таких случаев готовим специальные носилки, точнее, специальную укладку: стелем два термозащитных покрывала так, чтобы стык приходился ровно посередине стандартных носилок. Таким же образом стелем две простыни и два теплых одеяла. При такой застилке раненый плотно укрывается, и сначала один край этого «пирога» подтыкается под тело, а затем с другой стороны второй край. И получается очень утепленный кокон, который невозможно растрепать потоком воздуха от вращающихся лопастей. И помним, что на улице минус 10.

Погрузка раненых в «Линзу» в сравнении с остальными машинами достаточно удобна и проста. Я специально пишу, что в сравнении с другим транспортом. Если же это поручить людям без опыта, то для них такое будет нетривиальной задачей, неудобной, тяжелой. Но все познается в сравнении. «Линза» в этом плане очень удобная.

До погрузки проверка личного состава: зимняя одежда, бронежилеты (помним, что вертолет – это прямо очень ценная цель! А мы будем бегать несколько раз туда-сюда), каски поверх вязаных шапок. Автомат и минимальный БК (три магазина в разгрузку на бронежилет) – так положено. А у меня еще огромный рюкзак с реанимационными принадлежностями. Два тяжелых раненых с переносными аппаратами ИВЛ размером с приличную сумку (для коллег скажу, что это ЛТВ 1200) и по паре инфузоматов на каждого раненого, к тому же с каждым едет и монитор для отслеживания состояния. Все проверено, состояние бойцов стабильное, погнали!

Дорога как дорога, ничего примечательного не было. Приехали на поле. Выглянул я из «Линзы»: елки-палки! Огромное поле – и мы на окраине, в укрытии заснеженных елей! Просто бесконечное, покрытое приличным слоем снега поле. И на тот момент я еще не представлял, какой это «поле чудес» подкинет сюрприз! Вертолет сядет посреди поля, и нам туда нести всех четверых раненых. Носильщики-помощники приехали на отдельной машине. Еще раз обсудили порядок действий, кто где находится и за что отвечает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Взлетно-посадочная полоса.

Вернуться

2

Военно-учетная специальность.

Вернуться

3

Полевой многопрофильный госпиталь.

Вернуться

4

Прибор ночного видения.

Вернуться

5

Противотанковый ракетный комплекс.

Вернуться

6

Стабилизационный пункт, временное место оказания первой медицинской помощи раненым. Обычно располагается рядом с линией фронта. Задача стабпункта – стабилизировать раненых перед отправкой в тыл.

Вернуться

7

Искусственная вентиляция легких.

Вернуться

8

Поддается излечению.

Вернуться