# Hokum

Елена Вихарева

Не стреляйте в пианиста - он играет, как умеет (с)

А если и не умеет, по крайней мере, он старается.

На грядущий день мой авторский стиль что-то среднее между прозой и поэзией, как старый добрый блюз. Это понимание, что большая и лучшая часть жизни прос... жита. Блюз души на трофейной губной гармошке, естественно: с шершавыми заржавленными звуковыми взбрыками. Музыка навзрыд, настоящая и ни на кого не ориентированная. Попытка остановить и запечатлеть значимые для себя мгновения при помощи алфавита. Блюз и джаз ангел и демон моего настроения. Хотя джаз не считается чисто афро-музыкой, но в наших сердцах ее исполняют лиловые негры. Они знали толк в прозе жизни: эти книги с потертыми лицами-обложками и вырванными из памяти страницами. Мой hokum не популярен, но если кому-то он поможет прожить ещё один день, значит и я для литературы ещё жива.

## Глава 1

Мне неоднократно говорили: «Пиши прозу. Никому не нужна поэзия». И я пессимистично соглашаюсь, стараясь вписаться в прозаическую мозаику. Именно в военные времена люди начинают ценить хрупкость бытия, видеть красоту в малом и ставить чувства на первое место. Ну, хотя бы перед лососиной и подержанной тачкой. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось. В этот час ты призналась, что нет любви», — крутится заезженная мелодия на подкорке моего сознания. Но это всё не про наше время. «Соломенному» миру не до поэзии. Матрица победила.

О чем можно писать сегодня в прозе? И кому это будет интересно? Современный читатель с опытом: его на мякине не провести. Доморощенным Спинозам, вроде Пелевина, удалось наставить на путь самурая интеллектуалов-любителей. Да и бросить паству на полпути, как это бывает с самопровозглашенными Сталкерами. Современная молодежь читает фэнтези, ужасы и боевики, но абсолютное большинство предпочитает непаханые поля интернета. Скоро уже некому будет сказать «включи мозги». Искусственный интеллект включен круглосуточно.

Мои прозаические потуги просто наскальная живопись супротив мировых гениев Слова. И, все-таки, наша жизнь — проза. У кого-то рождается целый роман, кто-то еле-еле наскребает на повесть. У некоторых жизнь промелькивает кадрами под постами «живых» сайтов или, того хуже, остается на виртуальных кладбищах запрещенных соцсетей: вот здесь я жил, это я кушал, а это мои дети от первого брака. Вехи существования личности. Где вы, родные семейные фотоальбомы?!

С поэзией нынче у меня не складываются отношения. Перегорело. Ворошить тлеющие угли — к чему? Можно вечно смотреть на то, как горит огонь: меланхолично думать, мечтать... Только для костра необходимо действовать: нарубить сучья или собрать ветки, разжечь их, поддерживая пламя. Нужно желание, страсть. Нужен драйв, наконец. Ведь все эти «Милая моя, солнышко лесное...» не пишутся на ровном месте.

На грядущий день мой авторский стиль что-то среднее между прозой и поэзией, как старый добрый блюз. Это понимание, что большая и лучшая часть жизни прос... жита. Блюз души на трофейной губной гармошке, естественно: с шершавыми заржавленными звуковыми взбрыками. Музыка навзрыд, настоящая и ни на кого не ориентированная. Попытка остановить и запечатлеть значимые для себя мгновения при помощи алфавита. Блюз и джаз — ангел и демон моего настроения. Хотя джаз не считается чисто афро-музыкой, но в наших сердцах ее исполняют «лиловые негры». Они знали толк в прозе жизни: эти книги с потертыми лицами-обложками и вырванными из памяти страницами. Мой hokum не популярен, но если кому-то он поможет прожить ещё один день, значит и я для литературы ещё жива.

## Глава 2

Если тебе не нравится современная литература, напряги свою пятую точку и напиши лучше. И помни: всегда найдется тот, кому тоже не понравится твоё «священное писание». В школе меня было сложно заставить написать сочинение, я оттягивала до последнего эту каторжную работу. Читать любила с детства, но писать на заданную тему мне что-то мешало. Скажите еще, что хорошему прозаику ничего не мешает...

Предмет" литература" всегда был в числе моих любимых. Школа всецело присутствует в нашей жизни до выпускного. После уроков общение с одноклассниками плавно перетекает на улицу, во двор, в спортивные секции. С кем-то дружишь, с кем-то враждуешь, кого-то быстро забываешь после окончания школы. Совместные игры в «Казаки-разбойники» — это почти детское признание в любви.

Однажды, лет в двенадцать, с несколькими мальчишками мы бегали и прятались по подворотням, закуткам ближайших домов. Вечно недовольный дед со второго этажа из моего подъезда напророчил: «Вот шалава растёт...» Сглазил старый черт! Не вышло из меня по жизни шалавы. Разве, только повезло читать по ролям на уроках литературы в выпускном классе за всех падших героинь Горького и Достоевского. Мои шалавы полюбились практиканткам пединститута, и они каждый открытый урок давали главные роли. Во МХАТе меня бы, наверно, задушили. Моих клиентов и обожателей отыгрывал одноклассник, умело матерящийся почти двухметровый Вовка Б. Для современного подростка, носившего малиновый пиджак на черную водолазку, у него были необычные вкусы. Он с удовольствием смотрел фильм «Весна на Заречной улице», считал лучшей машиной «Волгу» и любил докторскую колбасу, не смотря на дефицитные пайки своего отца-военкома. И ещё Вовка умел краснеть. Наша любовная театральная озвучка классиков веселила весь класс.

Взрослая философия в устах младенцев — не истина. Трагизм жизни превращается в комедию. В фарс он превратится позднее. Недавно узнала, что Вовка Б., жующий наши любовные монологи со страдальческой миной, окончивший юрфак и отработавший руководителем юридического отдела несколько лет, теперь практикующий успешный психолог. «Решу любые ваши проблемы», — написано на известном профессиональном сайте. Доктор Фрейд сказал бы, как Станиславский: «Не верю!» Но Вовка Б. даёт гарантию. Вернее, уже Владимир Владимирович Б. Как тут не поверить в силу русской классической литературы, окунувшей моего одноклассника в тихий омут тонкой женской души!

## Глава 3

Если мне память не изменяет, литература появилась в моей жизни рано. На плюшевых лапах «Котя-котинька-коток» прокрадывался перед сном в спальню, прилетали «Гуси-лебеди», из кладовки неуклюже ковыляли «Мойдодыр» и «Тараканище». Но больше всех я ждала «Буратино», зачитанного и затертого до дыр верной детской любовью. В два года меня пугала Баба Яга: на моих рисунках пустая ступа возле избушки как будто отрицала ее существование. Взрослые спрашивали: «Где же владелица с костяной ногой?» И я находила отговорку: «Улетела». Но серенького волчка, кусающего за бочок не засыпающих маленьких детей, я мечтала увидеть хотя бы раз. По-моему, многие девочки в душе Красные Шапочки. Позднее, сказочных советских и древнерусских героев сменили заморские персонажи с аддиктивным поведением: обаятельный в своей наглости Карлсон, графоман-обжора Винни Пух и легендарное Муми-семейство.

Дальше всё только усугублялось. Сказочная фантастика на грани шизофренического бреда «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье» готовили ребенка к встрече с сумасшедшим миром. Классовый соцреализм «Ветра в ивах» учил разбираться в характерах друзей-зверей. И у жабы может случиться депрессия, дружок.

Детскую литературу сменила подростковая. Но я выросла из нее за пару-тройку лет. Всевозможные классические любовные романы плавно подвинули исторические личности, отличавшиеся не меньшей любвеобильностью и тягой к авантюризму. «Нечистая сила», «Фаворит», «Слово и дело» регулярно перечитывались. Основную часть литературной школьной программы я бегло просматривала, не вдаваясь в подробности, за исключением Льва Толстого и Булгакова. Всю чернуху-бытовуху шедевров Достоевского, Горького, Шевченко и прочих обласканных властью мракобесов юношеских душ, я заменила на клошарную прозу Золя. Если ты живешь на дне, то не важно где оно — в Париже или в уездном городе NN.

Романы Тополя «Россия в постели» и «Новая Россия в постели» стали моим первым шагом во «взрослую» литературу, из которой уже нет возврата. Впереди был «Это я, Эдичка». И совершенно другой Лимонов и Медведева, до понимания которых мне еще предстояло дорасти.

Легендарную «Лолиту» я прочитала в двадцать один год, достаточно поздно, где-то между Лимоновым и Миллером. Моя развращенная фантазия была недостаточно развращена. Пришло время!

Скандальный «Тропик рака» Миллера был читан не раз, в отличии от «Под крышами Парижа». Вдохновенно-омерзительное чтиво, как и вся наша жизнь. Иногда до гениальности нужно подняться. В данном случае, до нее пришлось опуститься.

Кундера спустил меня на землю. «Невероятная легкость бытия» и остальные его работы стали предостережением. Кем бы мы ни были, мы можем стать никем в один момент за одну неосторожную фразу. Роман-эпопея «Дети Арбата» только хладнокровно подтвердил: трусость и предательство всегда найдут себе оправдание.

Я давно перестала перечитывать любимые книги, чтобы не испортить те впечатления. Это как встреча с первой любовью: вдруг постигнет разочарование?! Сейчас роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» может предстать передо мной не восьмым чудом света, как в семнадцать лет, рядом с которым ощущала внутренний трепет, сродни страсти, надеясь на новую скорую встречу, перелистывая страницу за страницей, осторожно касаясь ветхих уголков листа, а поруганной временем развалиной. И причина не в смысловом изменении литературного творения автора. Дело во мне. Я больше не верю в любовь, в искусство, в человека. Но я верю в воспоминания.

Неправда, что мы оставляем в памяти только хорошее, умышленно блокируя неприятные и грустные события и моменты. Мы помним всё. В темные коридоры нашего подсознания без острой надобности лучше не заглядывать, если ты не Вергилий. Годовые кольца потерь, обид и боли — личные круги ада. Хочется немного побыть в роли Беатриче, и вывести читателя к абсолютному свету — к настоящей литературе.

## Глава 4

Что такое литература? Это доверенные чистому листу осколки чьих-то судеб. Автобиографических или вымышленных — значения не имеет. Даже художественные произведения пропускаются сквозь сито авторского житейского опыта. Мировая литературная классика составляет грандиозные культурные пласты стран и эпох. Сколько занимательных подробностей мы узнали о жизни и нравах Англии времен тюдоров, благодаря наследию Шекспира!

История однобока. Ей подавай отдельных личностей. До простого люда она снисходит только в поговорке. «Любая кухарка может управлять государством». Вот здесь и возникает сказка «Голый король». Литература всеядна, как жизнь. Она пережевывает каждого, кто приходится ей по зубам.

Поэзия заслуживает отдельной ниши в каррарском мраморе человеческой фантазии. Это иллюзия жизни. Все поэты иллюзионисты образов. Но бывает так: факир был пьян, и фокус не удался. Они грешат этим больше прозаиков, потому что создавать обман для читателей и обманываться вместе с ними куда сложнее, чем проживать лично или со своим героем обыденные сюжеты.

Мое увлечение поэзией случилось стихийно, в двадцать семь лет, когда многие поэты отходят уже в лучший мир. Как говорится, ничто не предвещало. С детства я быстро заучивала стихи на слух, но стать ученицей Сафо меня никогда не тянуло. В школе припоминаю только один эпизод, связанный с поэзией, в выпускном классе. Нужно было выбрать на свой вкус стих и продекламировать на уроке литературы.

«Сжала руки под темной вуалью... Отчего ты сегодня бледна». Мой одноклассник Вовка Б. саркастически хмыкнул. Согласна, погорелый театр. Почему из всей Ахматовой я выбрала именно это дурновкусное стихотворение, сейчас трудно предположить. Оно не нравилось мне всегда. Наверно, в юности любая поэзия имеет все оттенки пошлости. Какая-то нафталиновая вуаль, неискреннее заламывание рук, аллюр по ступеням вослед. Уходит он. Может быть, вы больше не увидитесь... Большее, на что способна женщина в такой ситуации, стать соляным столбом. Ахматова поняла это позднее. Но осадок фальши происходящего у меня так и остался.

Поэзия отходит на второй план после секса. Как будто сброшено кружевное белье: остается только тело со всеми изъянами — проза без иллюзии. «Любовь с алкоголем» Натальи Медведевой. Близость под градусом ни на сантиметр не сближает людей. Трезвый взгляд разобщает душевно еще больше. Разные поколения — разная литературная среда. Почитатель Тома Сойера навряд ли будет интересен фанатке Гарри Поттера.

Пока мы рассуждаем о литературной вечности, где-то очередной автор вылупляется на прилавках книжного магазина, мечтая выжить, и превратиться в маститого писателя, пока стальные клювы критиков щелкают его собратьев по перу.

## Глава 5

Двадцатый век для эротической литературы