Алисия Морэ
Пепел вместо поцелуя

Пролог

Огонь не спрашивает разрешения.

Он не стучится. Не умоляет. Не ждёт, пока ты будешь готова.

Он просто приходит – в виде взгляда, который видит тебя насквозь. В виде прикосновения, которое не ласкает, а отмечает территорию. В виде боли, которая не ломает – а освобождает.

Сначала – искра.

Маленькая, почти незаметная. Взгляд в коридоре. Буква на полях чужого блокнота. Жест пальцем по губам – не поцелуй, а обещание того, что поцелуи больше не будут лгать.

Потом – пламя.

Тихое, вначале. Тлеющее под кожей. В каждом прикосновении, в котором нет нежности. В каждом слове, в котором нет правды. В каждом взгляде, который видит тебя не такой, какой ты хочешь быть – а такой, какая ты есть на самом деле. Холодные руки на твоей коже. Шёлковый шарф на запястьях. Приказы, которые ты выполняешь не из страха – а потому что впервые за пять лет *хочешь* подчиниться. Потому что в его глазах ты видишь не жалость. Не спасение. А отражение собственного огня.

И наконец – пепел.

То, что остаётся, когда сгорело всё: иллюзии, надежды, обещания. То, что остаётся, когда ты понимаешь: поцелуи лгут. Они обещают вечность, а дают только мгновение. Они обещают любовь, а оставляют шрамы.

Но из пепла можно вырасти.

Не такой, как прежде. Не той, кем тебя сделали другие. А новой. Обожжённой. Свободной.

Это не история спасения.

Это история того, как легко сломать человека – и как трудно собрать его заново, когда на губах не сладость поцелуя, а горечь пепла.

Он не спасал её.

Он сжигал.

А она – горела.

И в этом была её сила.

Глава 1 «Искра»

Поцелуи лгут. А правда остаётся на губах в виде пепла

Э.Р.

28 сентября. 06:30. Дом Эмили. Эмили

Крик вырвался раньше, чем я успела понять, где нахожусь.

Горло жгло, воздух будто резал изнутри, как ржавое лезвие. Сердце колотилось так отчаянно, словно пыталось выломать рёбра и убежать из моей груди – подальше от этой комнаты, этого дома, этого прошлого.

Простыня подо мной была мокрой. Прилипала к спине, к бёдрам, к коленям, ощущалась не как ткань, а как грязь, которую не смывает ни один душ.

Кошмар был старым, как ободранные стены.

Отец в дверях – чёрный силуэт на фоне жёлтого света в коридоре.

В руке ремень. Потёртая кожа скрипит, когда он сжимает его сильнее, пряжка блестит тускло, как глаз животного в темноте.

Мама рядом – ладони прижаты к лицу, пальцы дрожат, ногти впиваются в кожу. Слёзы падают на линолеум, шлёпая тихо, как мелкий дождь по крыше.

А я – маленькая, лет шесть, свернувшаяся в комок под тонким одеялом, пропитанным пылью и солью детского ужаса.

Зажимаю рот кулачком, чтобы не кричать. Шепчу в подушку, захлёбываясь воздухом:

«Уйди… пожалуйста, уйди…»

Каждый шорох за дверью – как свист ремня.

Каждый скрип пола – как шаг к кровати.

Комната сжимается до размеров коробки без воздуха.

– Эмили? – голос матери из‑за двери. Уже из настоящего. – Всё в порядке?

Я села рывком. Обхватила колени руками так сильно, что ногти впились в кожу бёдер, оставили красные полумесяцы. Эта боль была реальной, удерживающей в сегодняшнем.

Дрожь шла по телу волнами – от ступней до макушки. Пот на спине остывал и превращался в ледяные дорожки.

Воздух в комнате стоял. Тяжёлый, застойный. Пах сыростью из угла, где когда‑то протекал потолок и теперь ползло бурое пятно; вчерашней картошкой с тушёнкой, запах которой впитался в занавеску; моим потом, страхом и сном, который не до конца отпустил.

– Нормально, мам! – выдавила я, голос сорвался на хрип. – Просто сон… всё окей, ложись!

Ручка двери не щёлкнула. Шаги не зашуршали по линолеуму. Она не вошла.

Она никогда не входила после таких криков. Просто замирала за стеной, как тень.

Мы обе знали: в моих глазах она увидит своё прошлое. А его она боится больше, чем любых монстров.

Старый электронный будильник мигал тусклыми цифрами: 6:30. Серый сентябрьский свет просачивался через щель в шторе, окрашивая всё в цвет мокрого асфальта.

Новый день. Тот же сценарий.

Дилан должен был быть у дома к семи. Вчера он сказал по телефону своим привычно грубым голосом:

«Заеду в семь. Будь готова».

«Заеду» у него всегда означало только одно: «когда захочу». Короли не опаздывают. Короли заставляют ждать.

Годами – одно и то же: просыпаюсь с крошечной искрой надежды, что сегодня он не накричит, не схватит, не ударит. Засыпаю с новым синяком, запахом его злости в волосах и привкусом крови во рту.

Заевшая пластинка под названием «любовь».

Я резко скинула простыню. Она тяжёлым влажным комком шлёпнулась на пол, впитав мою ночь.

Ноги коснулись холодного линолеума – ступни свело, мурашки побежали вверх по ногам.

Комната маленькая, но каждый шаг давался так, будто я пробираюсь через вязкое болото.

Двигайся, Эм, – приказала себе. – Иначе кошмар дотянется сюда.

В ванной лампочка мигнула пару раз и загорелась жёлтым светом.

Зеркало показало то, чего не хочешь видеть утром: девчонка с тёмными кругами под глазами, русые волосы, сбитые в тугой узел, губы искусаны, на скуле – желтоватый след старого синяка, под майкой на ребре – свежий, синеватый.

Включила воду. Сначала потекла ржавая, потом – холодная и прозрачная. Зачерпнула ладонью, плеснула в лицо.

Ледяные капли впились в кожу, стекали по шее под майку. Тело покрывалось мурашками.

В зеркале мои глаза казались старше, чем семнадцать. Усталые, настороженные. Такие же, как у мамы, когда она смотрит в окно, а не на людей.

Провела пальцем по нижней губе. Лёгкая боль от трещинки. Соль собственной крови смешалась с вкусом вчерашнего страха.

Пять лет, Эм. Пять лет глотаешь его дерьмо и называешь это «отношениями». Может, этот день – не просто следующий круг, а первый шаг наружу?

Я почистила зубы, смывая изо рта хоть часть ночи.

Натянула форму: белая блузка, которая никогда не выглядит так, как на картинках в каталогах, серая юбка до колен, чулки, которые он называл «по‑людски, а не как бомжиха».

Дилан ненавидел, когда я приходила в джинсах.

– Ты моя, Эм, – говорил. – Не позорь меня.

Расчёска зацепилась за узел в волосах, я дёрнула сильнее, чем нужно. Боль полоснула кожу головы, к глазам подступили слёзы, но я только выдохнула сквозь зубы.

Больно? Привыкай. В этом виде спорта ты давно профессионал.

На кухне пахло чёрным кофе и чуть сыростью от старого окна.

Мама сидела за столом, перед ней кружка. Она медленно, почти машинально размешивала сахар. Ложка стучала о стенки с монотонным звоном. Она смотрела не на меня, а на потрёпанную этикетку на банке.

Полоса от обручального кольца на её пальце посветлела – она сжала ручку ложки чуть сильнее.

– Кофе будешь? – спросила, не поднимая глаз.

– Нет, – ответила, беря рюкзак. – Я побегу, не хочу опоздать.

Пауза повисла между нами, тяжёлая, как влажное одеяло.

«Скажи что‑нибудь, – попросила я её мысленно. – Скажи: „Брось его, он тебя убьёт“. Скажи: „Я не дам ему трогать тебя“. Скажи хоть что‑нибудь, кроме „кофе будешь“».

Но она смотрела в кружку. Пальцы дрожали. Её собственная история стояла между нами как стена.

– Хорошо, – сказала она наконец.

Я кивнула – она этого не увидела. Открыла дверь, хлопнула – звук разлетелся по коридору, как выстрел.

Снаружи воздух был влажным. Дождь моросил мелко, почти невидимо, но достаточно, чтобы за пару минут волосы стали влажными, а асфальт блестел, как мокрое чёрное стекло.

До школы – минут тридцать пешком.

Иногда я мечтала просто идти – под дождём, в наушниках, без него. Но сегодня, как почти всегда, я стояла у подъезда и ждала.

Зонт раскрылся над головой, ткань быстро покрылась каплями.

Телефон завибрировал в кармане.

Дилан: Опаздываю минут на пятнадцать. Жди.

Конечно. Король опаздывает на свой же трон.

Сердце даже не ускорилось.

Это было не про тревогу. Про привычку.

«Жду, – подумала я. – Я всегда жду. Когда он проснётся. Когда он отыграется. Когда „извинится“. Когда ударит. Даже задержку удара я тоже жду».

Вспомнилось первое свидание. Тогда всё было до смешного другим: парк, липы, лавочка, пластиковый стакан с мороженым, которое таяло слишком быстро. Шоколадная крошка на моём подбородке.

Он тогда улыбался мягче, по‑подростковому. Смахнул крошку пальцем, лизнул, усмехнулся:

«Ты особенная, Эм».

Сейчас это слово звучало как плохая шутка.

Внутренний таймер отсчитывал минуты.

Девять. Десять. Одиннадцать.

Зонт прогибался под дождём, вода стекала по краю прямо на мои ноги. Чулки промокли у щиколоток.

На двенадцатой минуте с хвостиком я услышала знакомый звук – кашель мотора. Серебристая Toyota с вмятиной на боку.

Сердце ухнуло вниз.

«Новый раунд».

Машина остановилась у крыльца. Дворники лениво скребли стекло.

Дверь хлопнула – вышел Дилан.

Волосы влажные, прилипшие ко лбу. Куртка пропитана смесью бензина, вчерашнего пива и его дешёвого одеколона, который только усиливал остальное.

– Сорян, детка, – бросил он, засовывая телефон в карман так резко, будто хотел проткнуть ткань. – У Тайлера тачка сдохла. Толкал его ведро под дождём. Руки до локтей в грязи.

Он был злым, уставшим, раздражённым. Раскаяния в голосе не было, извинение было просто словом.

Я кивнула. Любая другая реакция могла бы вскрыть в нём что‑то, что потом пришлось бы носить на себе.

– Погнали, – бросил он. – Сегодня после уроков мамка ужин сделает. Ведите себя прилично, мисс Росс.

Его рука нашла моё колено в машине позже – слишком быстро, слишком сильно.

Но это будет потом.

Сейчас я просто села рядом, закрыла дверь, и мир снаружи сузился до тесного салона.

28 сентября. 08:00. Школьная парковка. Лукас

Меня зовут Лукас Вейленд.

Мой отец владеет сетью «Вита‑Мед». Деньги текут по его жилам так же уверенно, как кровь, а власть для него – не слово, а рефлекс.

Мать когда‑то играла Баха, сейчас её пальцы дрожат, когда он громче обычного ставит стакан на стол.

Младшая сестра София – имя, которое до сих пор режет изнутри. Тонкая девочка с серыми глазами, которую сломали не кулаками, а словами в сети и чужой улыбкой на аватарке.

Я здесь не потому, что меня «перевели» ради дисциплины.

И не потому, что подросток из богатой семьи захотел «сменить обстановку».

Я здесь, потому что кто‑то должен поставить точку в истории, которую начал не я.

Я выехал в 7:47.

Чёрный Porsche 911 скользил по мокрым улицам, как хищник в тумане. Низкий рык мотора реагировал на каждое моё движение, фары разрезали серый воздух, брызги от шин разлетались веером.

Город вокруг жил по своим правилам: мамы с колясками в телефонах, офисные люди в одинаковых пальто, бегуны в одинаковых кроссовках.

Они все двигались, но мало кто жил.

За ужином вчера отец говорил о новой клинике за границей. О партнёрах. О процентах. О том, как важно «держать людей в тонусе».

Его вилка стучала по тарелке размеренно, как метроном.

Мама держала стакан обеими руками, будто это единственное, за что она ещё могла ухватиться.

– Ты здесь не ради развлечения, Лукас, – сказал он, переводя разговор на меня. – Ты здесь с задачей. Дисциплина. Результат.

Задача, – повторил я тогда про себя. – Найти его. Найти её. Поджечь. И смотреть, как он горит.

Парковка была уже почти заполнена.

Я заглушил двигатель, посмотрел на своё отражение в зеркале. Голубые глаза смотрели холодно. Давно не искал в них ничего мягкого.

Сегодня я должен стать тем, кого боятся и не понимают.

Монстр, у которого есть план, вызывает меньше вопросов, чем жертва, у которой его нет.

Я открыл дверь.

Шоу началось.

28 сентября. 08:00. Школьная парковка. Эмили

Porsche въехал на парковку так, как в фильмах показывают «того самого»: с небольшим замедлением – или это у меня внутри всё замедлилось.

Мотор рычал низко.

Чёрный корпус блестел от дождя, капли скатывались по нему, как по коже.

Дверь открылась.

Он вышел.

Высокий, широкоплечий. Чёрная футболка сидела на нём так, как на моделях в рекламе: обрисовывая мышцы, но не превращая его в карикатуру. Джинсы тёмные, мокрые по коленям. Волосы чуть длиннее, чем у других, цвета тёмного мёда, влажные, падают на лоб.

Лицо было тем, от чего у многих вокруг, кажется, буквально перехватило дыхание: чёткие скулы, подбородок, нос, губы, которые выглядели слишком мягкими для таких глаз.

Глаза.

Голубые, холодные, с тёмной каймой.

Он смотрел на парковку так, как будто сканировал всех сразу.

Кейт рядом несколько раз дёрнула ярко‑розовую прядь в волосах.

– Господи, Эм, – прошептала. – Это кто? Новый учитель греха?

– Новенький, – сказала я. Горло пересохло.

Он пошёл в нашу сторону. Не спеша. Не оглядываясь. Словно ему не нужно было привлекать внимание – оно само липло.

Запах его одеколона долетел до нас ещё до того, как он прошёл мимо: свежий, со сдержанной горечью.

Наши взгляды встретились.

Только на секунду.

Но этого хватило.

Внутри будто чиркнули спичкой.

Мелькнула искра.

Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто посмотрел – прямо, спокойно – и пошёл дальше.

За спиной раздался голос:

– Лукас Вейленд, – Дилан произнёс это имя так, будто выплюнул косточку.

Его рука легла мне на локоть – привычно, слишком крепко.

– Богатый мудак, – проговорил почти в ухо. – Батя держит «Вита‑Мед». Говорят, брата родного за проигрыш в карты выкинул.

Я не знала, правда это или нет.

Знала только одно: когда Дилан говорил о тех, у кого денег больше, чем у него, его голос становился темнее.

– Шевелись, не тормози, – рявкнул он, сжав пальцы сильнее.

Я пошла.

Потому что так было легче, чем вырывать руку.

28 сентября. 08:00. Школьная парковка. Дилан

Я увидел эту тачку ещё издалека.

Чёрный Porsche.

Тачка, которая даже в этом сером муравейнике выглядит как чужой хищник.

Вейленд вылез – уверенный, ровный, будто мир ему что‑то должен.

И тут я вижу её.

Эмили.

Стоит, застыв, как олень в свете фар.

Зонт, влажные волосы, глаза – на него. Не на меня. На него.

Блеск в этих глазах я давно не видел.

Ни когда приходил, ни когда уходил, ни когда поднимал голос. Ни разу.

И от этого внутри что‑то рвануло.

Моя девчонка, а смотрит на богатого ублюдка, как на кино?

Подхожу. Беру под локоть – не нежно. Так, чтобы запомнила пальцы.

– Лукас Вейленд, – говорю ей, глядя на него. – Богатый мудак. Батя клиники держит. Говорят, брат его родной бабки проиграл – старик выкинул его из дома, как мусор.

Половина того, что я говорю, может быть байкой. Но ей не надо знать, где ложь. Ей надо знать: этот – враг.

– Шевелись, – бросаю и тащу к школе.

Она идёт. Молчит.

Как её учили.

Он проходит мимо.

Не задерживает взгляд.

Но я чувствую – он заметил нас. Её.

В груди неприятно чешется: если сунется – порву.

28 сентября. 09:00. Урок литературы. Эмили

Кабинет литературы всегда был моим убежищем.

Полки с книгами вдоль стен, старые карты, запах бумаги и пыли. Дождь стучал по стёклам, как кто‑то, кто не успел к уроку.

Миссис Грейвз рассказывала про мистера Дарси.

– Ненависть, – говорила она, – часто бывает маской чувств, которые мы боимся признать.Гордости. Вины. Желания. Словно мистер Дарси,который прятал своё влечение за холодностью и резкими словами.

Я смотрела на капли на стекле. Они сливались, стекали вниз, оставляя чистые полосы.

В голове всплыли холодные глаза с парковки.

– Росс! – голос миссис Грейвз вытянул меня из мыслей. – Как вы думаете, мог ли мистер Дарси поступить иначе в Меритоне, когда пренебрежительно отозвался о мисс Беннет?Заслуживал ли он после этого второго шанса?

Двадцать пар глаз повернулись ко мне.

– Зависит, – сказала я, чувствуя жар в щеках. – от того, насколько искренним было его раскаяние. Если гордость мешала ему признать чувства, но в глубине души он осознавал свою неправоту… Тогда, возможно, он заслуживал прощения. Ведь даже самые закоренелые предубеждения могут рухнуть перед лицом истинной любви.

Класс хихикнул. Не потому, что смешно. Потому что кто‑то должен был отреагировать.

– Философ хренов, – громко протянул Дилан. – Будешь мне потом это объяснять, пока посуду моешь.

Смех стал громче, грубее.

Я опустила взгляд в тетрадь. На полях уже успела написать:

«Иногда ненависть – это не маска любви.

Иногда – маска страха выйти из клетки».

Миссис Грейвз говорила дальше о шансах, гордости, ошибках, когда дверь распахнулась.

Не открылась – именно распахнулась.

Резкий толчок, звук о стену – и класс замолчал, как если бы кто‑то выключил звук.

Он стоял в дверях.

Лукас.

Свет из коридора падал ему на плечо, подчеркивая линию шеи. На фоне серых парт и старых плакатов он выглядел так, будто попал сюда из другого фильма.

Сердце у меня споткнулось.

– Мистер… – миссис Грейвз заглянула в журнал. – Вейленд? Представьтесь, пожалуйста.

– Лукас, – отозвался он. Голос ровный, низкий, без попытки «понравиться».

Он оглядел класс.

Спокойно, неторопливо.

И остановился на мне.

Одна секунда.

Две.

Внутри снова чиркнули спичкой.

– Свободное место… – миссис Грейвз поискала глазами. – За Росс.

Он пошёл вдоль рядов.

Когда его рюкзак чуть задевал мой стол, запах его одеколона накрыл меня на секунду.

Он сел за мной.

Я чувствовала его присутствие кожей, как будто за спиной включили невидимый источник тепла.

Я сделала вид, что записываю слова учительницы. Рука чуть дрожала. На полях тетради, между строчками, сама собой появилась одна слово:

«Искра».

28 сентября. 09:00. Урок литературы. Лукас

Коридоры я уже успел отсканировать: входы, выходы, камеры, учителя.

Класс литературы – ещё одна площадка.

Я вошёл без стука. Не из неуважения, а потому, что тишину нужно ломать, если хочешь, чтобы тебя заметили.

Голоса стихли.

Все повернулись.

Я увидел её сразу.

У окна. Вторая парта. Спина ровная, плечи чуть напряжены. Руки на парте.

Эмили Росс.

Я уже знал её тексты. Под псевдонимом E.L. Grey.

Её герои боялись своих желаний и делили мир на тех, кто приказывает, и тех, кто подчиняется.

Она писала о клетках так, словно давно жила в одной.

– Лукас, – представился я.

Этого было достаточно.

– Садитесь… за Росс, – сказала учительница.

Я пошёл к заднему ряду.

Проходя мимо, отметил: на шее у неё маленькая родинка слева, там, где в одном из её рассказов герой оставлял «метку».

Сел. Положил блокнот. Открыл.

Написал на полях одну букву:

«Э».

Через пару минут, когда класс провалился в голос миссис Грейвз, я протянул руку вперёд.

Кончиками пальцев трижды провёл по её спине через тонкую ткань блузки.

Вверх.

Вниз.

Вверх.

Медленно. Так, чтобы это нельзя было принять за случайность.

Под пальцами мышцы резко напряглись.

Дыхание – сбилось, хотя я его не слышал, только видел, как чуть приподнялись плечи.

Она обернулась быстро.

Глаза расширены, зрачки чуть больше.

Я смотрел в окно.

Лицо спокойно. Руки лежали на парте.

Она повернулась обратно.

Я опустил взгляд в блокнот и дописал:

«Она живёт не только страхом. Искра есть. Дилан бросает на неё грязь, но огонь ещё не потух».

28 сентября. 09:00. Урок литературы. Кейт

Телефон под партой завибрировал. Я одним глазом смотрела на учительницу, вторым – на Эмили.

Она сидела слишком прямо.

Это у неё всегда так, когда она внутри не в порядке

.

Я быстро набрала:

Кейт: Он тебя трогал или мне показалось?

Эмили: Он написал «Э» в блокноте.

Кейт: Я видела, как он смотрел на тебя на парковке

Кейт: И как ты на него

Кейт: Это был не «новенький» взгляд, Эм

Эмили: Он просто новенький

Кейт: А я – скромная домохозяйка

Она прочитала. Не ответила.

Лицо стало ещё бледнее, только щёки горели.

Я знала это выражение.

Так она выглядела, когда внутри у неё ураган, а снаружи – ровное море.

Пахло грозой.

28 сентября. 14:30. Школьная парковка. Эмили

Голова гудела, как улей.

Дилан ждал у дверей, как всегда.

Его рука нашла мой локоть, как всегда.

Мы шли к его Toyota, как всегда.

Но «внутри» уже не совпадало с «как всегда».

На полях осталась буква «Э».

На спине – память от трёх касаний.

Где‑то между лопатками будто лежала невидимая монета – тёплая и тяжёлая.

– Вейленд, – сказал Дилан уже в машине, сжимая моё колено так, что кожа под его пальцами заныла. – Держись от него подальше. Богачи любят ломать таких, как ты.

Он чуть усилил хватку, будто хотел подчеркнуть каждое слово:

– Ты моя. Не забывай.

Я смотрела в окно.

Дождь почти закончился, но земля ещё не успела высохнуть. Лужи отражали школу вверх ногами, людей – обрывками, машины – как кляксы.

У выезда со школьной парковки я увидела его.

Лукас стоял, облокотившись о свой Porsche.

Рядом – две девчонки из старших классов. Они стояли слишком близко, смеялись слишком громко, поправляли волосы так, как будто он был камера, а не человек. Он отвечал им короткими кивками, взгляд скользил мимо, словно он был здесь и одновременно где‑то ещё.

Toyota потянулась к выезду, и в какой‑то момент наши машины поравнялись.

Он перестал делать вид, что слушает тех, кто был рядом с ним, и повернулся.

За стеклом – его лицо.

Глаза – всё тот же холодный лёд.

Он поднял руку.

Коснулся пальцем своих губ – один короткий, отточенный жест.

И опустил.

Не улыбнулся.

Не подмигнул.

Ничего лишнего.

Не для них.

Для меня.

Я почувствовала, как в груди перехватило воздух, будто кто‑то изнутри сжал лёгкие.

Это не был поцелуй.

Это был знак.

Код, который я ещё не понимала.

Я смотрела на него до последней секунды – пока дорога не заставила нас повернуть, пока его силуэт не исчез из бокового зеркала, растворившись в зеркальном мокром асфальте.

И в этот момент особенно ясно стало видно: мир, в котором я «его» (Дилана), уже начал трескаться по швам от одного чужого жеста, сделанного через стекло.

28 сентября. 14:30. Школьная парковка. Лукас

У выезда со школьной парковки я увидел знакомую серебристую Toyota Дилана.

Они уже сидели в машине: он за рулём, она рядом, рюкзак на коленях. Мотор урчал, дворники лениво водили по стеклу. Девчонки возле моего капота всё ещё что‑то щебетали про плейлисты и вечеринки, но их голоса уходили в фон.

Toyota медленно потянулась к выезду и поравнялась с моим Porsche.

Я перестал делать вид, что слушаю разговор, развернулся чуть в сторону и сделал то, что собирался ещё утром.

Провёл пальцем по губам – один короткий жест, который они рядом со мной могли принять за любую привычку.

Но адресован он был не им.

Я посмотрел прямо на неё через стекло.

Она увидела. Это было видно по тому, как на долю секунды замерла и встретила взгляд, вместо того чтобы спрятаться в телефон или уткнуться в панель.

В этом взгляде не было ещё ни понимания, ни доверия.

Только вопрос и маленькая, почти невидимая искра интереса.

Этого пока достаточно.

28 сентября. 22:30. Комната Эмили. Эмили

К ночи дом наполнился привычными звуками: телевизор у мамы, кашель, вода в трубах.

Моя комната была единственным местом, где звук можно было выключить.

Я закрыла дверь, рухнула на кровать. Матрас заскрипел. Ноутбук лёг на колени, экран вспыхнул.

Папка с текстами под псевдонимом E.L. Grey – единственное место, где мой голос был громче чужих.

Открыла новый документ.

Пальцы сами набрали:

«Он смотрел на неё так, будто видел не то, что с ней сделали, а то, кем она ещё могла стать.

А она смотрела на него так, будто он – спичка, от которой можно поджечь всю жизнь.

Иногда хочется не поцелуя.

Иногда хочется гореть и стать пеплом».

Я перечитала.

В этих строках было слишком много правды.

Сохранила в черновики.

Закрыла ноутбук – экран погас, но образ ледяных глаз под закрытыми веками никуда не делся.

Я легла, уставившись в потолок.

Дилан за пять лет касался меня только там и так, как считал правильным.

Он решал, что «прилично», а что «для шлюх». Где моё тело «свято», а где «доступно».

Он забрал у меня даже право думать о себе как о живом человеке, а не о чьей‑то собственности.

Сегодня его нет. Только тень в голове – холодная, манящая, как запретный шепот.

Лежу в темноте, рука тянется вниз под ткань. Кожа пылает, соски твердеют от касания. Расстёгиваю джинсы, стягиваю бельё – киска уже течёт, горячая, губы набухли, пульсируют в лунном свете.

Его глаза – голубые, холодные, в угольной кайме, смотрят без жалости.

Пальцы скользят по мокрой плоти, находят набухший клитор – жму, тру жёсткими кругами, тело выгибается волной. Ныряю внутрь: один палец, два – стенки обхватывают туго, горячо, чавкают с каждым толчком, соки капают на простыню.

«Да, детка, трахай себя для меня», – голос Лукаса в мыслях, низкий, уверенный, бедра дёргаются быстрее. Большой палец давит клитор без пощады, ритм нарастает – мышцы сводит судорогой, дыхание рвётся, соски трутся о майку искрами.

Оргазм бьёт молнией: киска сжимается спазмами, тело дергается в экстазе, стон вырывается хриплым криком в подушку. Пальцы мокрые от моего мёда – облизываю, солоно-сладкий вкус свободы, моей власти.

Это моё тело. Мой огонь. Никто не отнимет.

Обмякла, эйфория в венах – как шот текилы, чистый кайф.

За окном загудел мотор.

Я подошла к окну, отодвинула штору.

Внизу, у подножия холма, остановился чёрный Porsche.

Лукас вышел, не торопясь. Стоял под мелким дождём, подняв лицо вверх. Руки в карманах. Плечи напряжены.

Он стоял так, будто пытался смыть с себя что‑то невидимое.

Я смотрела сверху, из своего старого дома.

Два разных уровня. Два мира. Один город.

Закрыла штору. Вернулась в кровать.

«Кто ты, Лукас Вейленд? – тихо спросила я в темноту. – И почему от одной твоей искры внутри всё вспыхивает сильнее, чем от пяти лет его „любви“?»

Ответа не было.

Проснулась от шороха. На часах 03:15.

Старый дом хорошо знает своих жильцов: по шагам можно понять, кто идёт.

Эти были мамиными – осторожными, чуть шаркающими.

Я вышла в коридор. Тени от ночника ложились на стены длинными полосами.

На кухне горел свет.

Мама стояла у стола, в руках – стакан с водой. Рядом – упаковка таблеток. Пара белых таблеток скатилась на стол.

– Мам? – тихо позвала я.

Она вздрогнула. Обернулась.

Лицо бледное, глаза красные.

– Не спится, – сказала. – Давление скачет.

Я посмотрела на упаковку. Название ни о чём мне не говорило, но вид этих таблеток был знаком по рекламе: «от нервов», «от тревоги», «от боли, которую никто не видит».

Она врёт, – пришло в голову. – Так же, как я вру про синяки.

«Упала», «дверью ударилась», «кошка поцарапала» – коллекция наших общих легенд.

Мы стояли в кухне – две лгуньи в одном доме, каждая со своим набором таблеток и молчания.

– Ложись, Эм, – сказала мама, отворачиваясь к окну. – Тебе рано вставать.

– А ты? – спросила я.

– Я… тоже лягу, – ответила она, как оправдание.

Она ушла в свою комнату.

Я осталась на секунду, посмотрела на стол, на таблетки, на стакан.

Потом вернулась в комнату.

Простыня подо мной всё ещё хранила ночное напряжение.

Но внутри я поймала странную мысль: может быть, пора хотя бы себе перестать врать.

28 сентября. 04:00. Комната Лукаса. Лукас

Сон не приходил.

Потолок белый, как потолки в клиниках, где я проводил слишком много времени, пока учился у дяди.

Я лежал, вспоминая три касания по её спине.

Букву «Э» в блокноте.

Её взгляд в зеркале машины.

Потянулся к тумбочке, взял блокнот.

Свет из окна был слабым, но хватало, чтобы писать.

«Сегодня я коснулся её.

Три раза.

Она отреагировала. Не страхом. Не отвращением. Напряжением. Ожиданием.

В ней есть огонь.

Он пытался его залить, но не погасил.

Вопрос: когда я поднесу спичку – она сгорит или зажжётся?»

Я поставил точку.

Потом дописал:

«Спичку всё равно поднесу.

Остальное – её выбор».

Закрыл блокнот.

Где‑то внизу, девочка, которую он считает своей, уже начала чувствовать то, что столько лет пытались у неё забрать.

И искра, которую я сделал вид, что не замечаю, уже жила отдельной от нас обоих жизнью.

Глава 2 «Первый пепел»

Поцелуй – это обещание. А пепел – правда, которая остаётся, когда обещание сгорело

Э.Р.

29 сентября. 06:30. Комната Лукаса. Лукас

Будильник не звонил. Ему и не нужно.

Внутренний механизм щёлкнул сам – 6:30, как швейцарские часы, которые отец подарил на восемнадцатилетие. На задней крышке выгравировано: «Контролируешь первым – выигрываешь». Тогда показалось пафосом. Сейчас это работает как инструкция по выживанию.

За окном висел туман – плотный, вязкий, серый. Город внизу тонул в этой вате, как в молоке: крыши домов едва угадывались, фонари светили мутными пятнами, асфальт блестел дождя, как мокрое стекло. Лёгкая ткань занавесок шевелилась от сквозняка, воздух пах сырой землёй и тонким привкусом далёкого дыма. Осень прохватывала холодом по коже даже до того, как ступни коснулись пола.

Я встал одним движением. Простыня соскользнула, обнажив грудь и шрамы на рёбрах – память об «уроке», когда сын депутата оказался в реанимации, а я – в Швейцарии.

Отец потом сказал: «Кулак – это инструмент. Но голова – главный скальпель. Учись думать, прежде чем бить».

Ледяной душ прогнал остатки сна. Руки на холодном кафеле, вода лупит по плечам, стекло зеркала запотевает, но глаза остаются чёткими, без сна. В отражении – зрачки, чуть суженные, и то самое, чего я с детства боюсь в себе – похожесть на него.

Вытерся жёстким полотенцем, кожа стала красной. Браслет на запястье намок, потяжелел. Под пальцами всплыло: София, сжавшаяся на полу с телефоном, и я, лупящий по зеркалу, пока из трещин не потекла кровь.

– Хватит театра, – сказал тогда отец. – Решай проблему головой, а не стеклом.

Чёрные джинсы. Белая рубашка с закатанными рукавами – открытые вены на предплечьях, кожа, ткань, сталь. Никаких логотипов.

Подошёл к окну.

Внизу, среди одинаковых коробок, её дом выделялся только тем, что в нём слишком мало света. Спит ли она сейчас? Жертвы редко спят допоздна. Жертвы просыпаются ещё до будильника.

Телефон завибрировал.

На экране – фото из соцсетей: «Дилан Моррис и его девушка». Он улыбается широко, как победитель.

Она – с улыбкой, которая ничего не чувствует. Глаза смотрят чуть в сторону. Усталость в зрачках – та же, что у матери за столом, когда вилка отца скребёт по тарелке.

Улыбка по расписанию. Улыбка вместо голоса.

Я убрал телефон. Взял блокнот с тумбочки. Кожа обложки тёплая, страницы шуршат.

Чистый лист.

«Э.Р. – Эмили Росс. 17. Пять лет с Диланом. Пишет под E.L. Grey. Фантазии: контроль через доверие, выбор, свобода через тело. Реальность: секс как одолжение, боль как валюта, „ты моя“ вместо „ты хочешь?“. Держится на страхе + привычке + изоляции».

Пауза.

«План: дать оргазм + дать ей выбор там, где его никогда не было + силу. Через доверие сломать его опору.

Месть за Софию».

Я остановился. Слишком прямолинейно. Скомкал лист, бросил в корзину.

Новый.

Написал крупно:

«Огонь не спрашивает разрешения».

Сложил треугольником. Бумага пахла моим одеколоном – сандал, бергамот, тёплая горечь. Сунул в карман рубашки, ближе к сердцу.

Пусть найдёт. Пусть бесится. Главное – пусть перестанет делать вид, что давно погасла.

На кухне мать тихо мешала кофе. Ложка звякала о края кружки нервным ритмом. Она не подняла взгляд, когда я прошёл. Седых прядей стало больше.

– Ты поешь? – спросила по инерции.

– В школе.

Отец говорил по телефону в кабинете:

– Контракт подпиши сегодня. Мультицентр нам нужен, дисциплина превыше прибыли.

Я даже не замедлил шаг. Открыл дверь, хлопок отрезал его голос и запах кофе.

Porsche в гараже ждал, как зверь в клетке. Мотор зарычал, заглушая дом.

Сегодня спускаться вниз нужно было раньше обычного. Огонь любит утро.

29 сентября. 07:00. Комната Эмили. Эмили

Дождь бил по жестяному карнизу, как пальцы по столу – настойчиво, без пауз.

Тот же дождь вчера стекал по его лицу у дома на холме. Лукас стоял тогда неподвижно, запрокинув голову, как человек, который не боится захлебнуться.

Комната была серой. Облупившаяся краска на стенах, бурые разводы от старых протечек на потолке. На тумбочке – миска, куда с точным интервалом падали капли. В воздухе – запах сырости, вчерашнего кофе и пота, въевшегося в простыню.

Я проснулась резко, будто меня кто‑то толкнул изнутри. Села, упершись ладонями в матрас. Простыня скомкалась под пальцами.

Ноги коснулись линолеума – холод ударил в ступни, мурашки побежали по икрам.

Он знает.

Знает букву «Э». Знает, как коснуться спины так, чтобы я не смогла решить, что чувствую – страх или… что‑то ещё.

Я пододвинула ноутбук. Экран отразил моё лицо – бледное, с потемневшими кругами под глазами. Папка E.L. Grey открылась привычно, как дверь в чужой, но понятный дом.

Новый документ. Курсор мигает.

Пальцы сами написали:

«Он не коснулся меня руками – ни грубо, ни нежно. Но взгляд оставил пепел на губах.

Словно всё, что я называла „любовью“, уже сгорело в этих глазах, и мне остаётся только решить: стать пеплом или вырасти из него заново».

Я прочитала.

Слишком честно.

Удаление букв шло как обратный отсчёт. Строка исчезла, словно её и не было. Но внутри она осталась, как след от горячего.

Я закрыла ноутбук. Щелчок крышки прозвучал, как микроскопическая точка.

Телефон завибрировал.

Дилан: Выезжаю через 10 минут. Не заставляй ждать.

Никаких «как ты», никакого «спала?». Только контроль.

Я посмотрела в чёрный экран ноутбука, где отражалась я – та же, но что‑то в глазах изменилось.

Тонкая, почти невидимая искра.

Набрала:

«Хорошо».

Без смайлов, без «целую», без попытки смягчить.

Встала. Оделась. Зеркало показало то же лицо.

Но внутри было чуть больше воздуха.

29 сентября. 07:15. Кухня. Мать Эмили

Я сидела за столом, обхватив кружку ладонями. Чай остынул, пар исчез. Жидкость стала горькой, как всё, что я проглатывала, делая вид, что нормально.

Пузырёк с таблетками лежал рядом. Белая крышка. Надпись про «серотонин» и «рекомендованный курс». Врач назвал это «поддержкой». Я – костылями для души.

Мы с ней врём одинаково.

Она – «упала».

Я – «давление».

Обе боимся, что если назвать вещи своими именами, дом развалится.

– Мам, я ушла! – крикнула она из коридора.

– Хорошо, – ответила, не вставая.

Дверь хлопнула. Этот звук я слышу особенно остро – как выстрел, после которого всегда считаешь, кто остался жив.

Я взяла пузырёк, вытряхнула таблетку. Белый круг на ладони выглядел почти красивым.

Проглотила. Запила водой из‑под крана.

Через несколько минут в крови разольётся притворное тепло. Станет не легче – просто менее больно думать.

Иногда притворство – единственный способ не разорваться.

29 сентября. 08:00. Машина Дилана. Эмили

Рэп лупил по колонкам, будто кто‑то долбил изнутри по барабанным перепонкам бетонным молотом.

Бас бил по груди, стекло дрожало. Голоса из динамиков плевались словами про власть, деньги, «сук» и «контроль». В тесной Toyota это всё звучало как инструкция.

Дилан держал руль так, будто хотел его сломать. Костяшки побелели, жилы на руках выступили.

Глаза были прикованы к дороге, но присутствие его злости ощущалось и на моей коже.

Между треками возникала короткая тишина. В ней слышно было только его дыхание и моё сердце.

– Про этого Вейленда слышала? – бросил он, не глядя на меня. Голос стал ниже, плотнее. – В столице один богатенький придурок чуть не окочурился из‑за него. Сын какого‑то депутата. Вейленд ему по башке зарядил – тот неделю в реанимации валялся. Батя денежками всё прикрыл, как всегда. У таких закон – тряпка, вытерлись и дальше пошли.

Я молчала.

Интерес отозвался внутри так ярко, что пришлось крепче сжать телефон в кармане, чтобы руки не дрожали.

—Ты моя, Эм, – сказал он тише, но от этого только хуже стало. Его ладонь легла мне на бедро, пальцы вжались через юбку. Пять лет я тебя таскаю, сопли твои выношу. Не для того, чтобы какой‑то мажор на тачке на тебя посмотрел, и ты резко забыла, кому принадлежишь.

Мой подбородок кивнул. Как будто отдельно от меня. Как будто в нём стояла пружина, натянутая годами, и на такую реплику у неё всегда был один ответ – кивок.

Внутри, наоборот, прозвучало: «Не забыла. Просто впервые вижу, что клетка – не единственное помещение в этом мире».

У школьного двора Toyota резко тормознула. Машину повело, шины сорвали воду с асфальта.

Он остановился, но мотор не заглушил – пусть рычит, как зверёк, который ещё пригодится.

Повернулся ко мне. Пальцы нашлись на моём подбородке, сталь в них была знакомой. Он развернул моё лицо к себе, заставляя смотреть в глаза.

– Держись от него подальше, – прорычал. – Услышу, что ты с ним разговаривала – убью. Без шуток. Прямо здесь.

Я верила. В то, что он не преувеличивает.

Я открыла дверцу, почти выпрыгнула из машины. Дверь захлопнулась с грохотом. Воздух снаружи ударил в лицо прохладой. Спина чувствовала его взгляд до самых дверей школы – тяжёлый, липкий, как мазут.

29 сентября. 08:05. Школьный коридор. Лукас

Коридор жил своей типичной шумной жизнью. Голоса, смех, хлопки шкафчиков, запах дешёвых духов и пота.

Я шёл неторопливо, будто просто опаздывал на урок.

Шкафчик №214.

Комбинацию замка я запомнил с первого дня, смотреть второй раз не было нужды. Утром я аккуратно приподнял стопку учебников, положил туда треугольник бумаги и закрыл дверцу. Не слишком глубоко, не слишком заметно. Чтобы нашла она, а не Кейт и не любопытный ботаник.

Теперь я опёрся о колонну так, чтобы меня не видели прямо, но чтобы сам я видел всё.

Дверца щёлкнула.

Она открыла шкафчик, достала учебники. Свет ламп ударил по белому уголку между страниц.

Её рука на секунду застыла.

Пальцы взяли записку осторожно, как что‑то живое.

Она разворачивала её медленно.

Я представлял, как строка за строкой бьёт по глазам.

«Огонь не спрашивает разрешения».

Я не слышал её дыхание.

Но видел, как тонкая кожа на шее порозовела. Как горло дрогнуло, когда она сглотнула.

Она быстро сложила листок, сжала в кулак так сильно, что побелели костяшки, и сунула его в карман юбки.

Теперь огонь был не в моём кармане. В её.

Этого хватало на первый ход.

29 сентября. 08:10. Школьный коридор. Эмили

К шкафчику я шла автоматически, шагая по знакомым пятнам на полу.

Кейт вылетела из‑за угла:

– Эм! – схватила за рукав. – Тайлер сказал, Дилан сегодня бешеный. Ты… будь внизу радара, ладно?

Я кивнула. Это был наш язык: она приносит разведданные, я делаю вид, что умею ими пользоваться.

Шкафчик щёлкнул. Дверь открылась.

Учебники. Тетради. Мой маленький остров порядка.

И белый треугольник.

Он не выглядывал вызывающе. Лежал между страницами, как тихий секрет.

Я взяла записку. Бумага была тёплой. Пахла знакомым – тем самым тонким запахом, который я запомнила от его футболки на парковке.

Развернула.

«Огонь не спрашивает разрешения».

Всего пять слов. Но каждое из них ударило туда, где было пусто.

Я вспомнила вчерашнюю ночь – его силуэт под дождём.

Его палец у губ.

Его взгляд – неутомлённый и внимательный.

Огонь не спросил разрешения, когда появился внутри меня в шесть лет, после ремня.

Не спросил, когда Дилан первый раз назвал меня своей.

Не спросил, когда Лукас провёл пальцами по моей спине.

Я быстро сложила бумагу обратно. Сжала в кулаке так сильно, что она чуть не порвалась. Засунула в карман юбки – туда, где раньше лежал только телефон.

Теперь рядом с экраном был текст.

И этот текст был обо мне, а не обо «всех девочках сразу».

29 сентября. 08:50. Урок химии. Лукас

Класс по химии пах чем‑то кислым и затхлым.

На доске писались формулы окисления, мел оставлял белые царапины.

– Окисление – внутренний огонь, – бубнила миссис Картер. – Не всегда видимый, но всегда меняющий то, к чему прикасается.

Я смотрел не на доску.

Эмили сидела у окна. Вторая парта.

Юбка чуть выпирала на бедре – там, где в кармане лежал белый треугольник. Её рука пару раз словно невзначай касалась этого места, пальцы поправляли ткань.

Она пыталась вести себя как всегда.

Но то, что прятала, – выдавало.

Её ручка выскользнула из пальцев, покатилась, ударилась о край стола и упала. Докатилась до моих ног.

Она наклонилась. Волосы закрыли половину лица.

Я легонько коснулся носком кроссовки её лодыжки. Сигнал.

Она чуть дёрнулась.

Потом потянулась за ручкой, но я опередил, поднял её и положил на край её парты.

Её пальцы встретились с моими.

Кожа у неё была холодная, у меня тёплая.

Одной секунды контакта хватило, чтобы по нервам прошла микроволна.

– Спасибо, – прошептала она.

Я открыл блокнот и, не глядя, записал:

«Окисление пошло.

Электрон отдан.

Назад не возвращается».

29 сентября. 08:50. Урок химии. Эмили

Ручка вернулась на парту, наши пальцы на секунду встретились – и будто по коже пробежал ток. Я отдёрнула руку слишком резко, сделала вид, что просто тороплюсь записывать формулы.

Сердце стучало где‑то в горле.

Телефон в кармане дёрнулся дважды – вибрация, знакомая до боли. Я подкрадывающимся движением вытащила его под партой, прикрыв тетрадью.

Кейт: Я видела, как он толкнул тебя ногой под партой 😏

Кейт: Ручка «случайно» падает, пальчики «случайно» соприкасаются… ага

Кейт: Это не химия, это уже физика, мадам Росс 😏

Кейт: Флирт level 100

Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться в голос. Пальцы сами набрали:

Эмили: Это не флирт.

Эмили: Он опасный.

Ответ прилетел мгновенно:

Кейт: Опасные хотя бы не притворяются милыми.

Кейт: Дилан – просто токсик. Этот чистый огонь. Я за огонь 🔥

Кейт: Главное – не делай из него нового бога, ок?

Я выключила экран и спрятала телефон обратно.

Формулы на доске расплывались.

29 сентября. 15:45. Дорога домой. Эмили

После уроков Дилан вёл себя странно спокойно.

Не кричал. Не цеплялся к каждому слову.

Просто молчал. Это молчание было хуже.

Музыка играла, но будто из другой комнаты. Всё остальное заглушало её.

У моего дома он наконец заглушил мотор. Фары оставались включенными, золотой прямоугольник света вырезал кусок фасада.

Он повернулся ко мне. Пальцы нашли мой подбородок. Хватка была как железный обруч.

– Ты моя, Эм, – сказал он, вглядываясь в лицо. – Запомни это. Не в сказках, а вот здесь. В реальной грязи. Поняла?

Он наклонился к шее. Поцелуем это назвать было сложно.

Скорее – клеймом.

Его губы и зубы вдавились в кожу так, что я знала: завтра это будет видно всем.

«Теперь все знают, чья ты».

Рука скользнула на бедро. Пальцы сжали до боли.

– Спускай штаны, – прорычал Дилан, голос хриплый от злости, глаза горят в полумраке машины.

Сердце остановилось. Потом ударило так сильно, что воздух в лёгких дрогнул.

– Что? – мой голос прозвучал тонко, почти не слышно.

– Ты слышала, – шипит он, расстегивая сам джинсы. Член вываливается тяжёлый, горячий, вены набухли. – Сделай то, за что я терплю тебя. Устал от твоих глаз на этого богатого мудака. Заставь меня забыть.

Сердце колотится бешенно, хочется вырваться, дверь, бежать – нет, я не хочу этого, только не снова. Но он уже хватает за волосы, тянет голову вниз, вонь сигарет и пота душит.

Отвращение скручивает желудок, это не желание, это клетка. Руки дрожат, но рот открывается – губы обхватывают головку, солоноватый вкус, язык скользит по стволу против воли. Он стонет низко, толкает бёдра вперёд, давит глубже – в горло, слёзы текут по щекам.

Я двигаюсь быстрее, механически: вверх-вниз, слюна капает, его пальцы рвут волосы, задают ритм – грубый, беспощадный. Скорее кончи, чтоб кончился этот ад. Член пульсирует во рту, горячий, твёрдый, его дыхание рвётся: «Глубже, блядь!».

Оргазм накрывает его взрывом – сперма хлещет в рот, густая, солёная, он держит голову, не даёт отстраниться. ёртвой хваткой. Противно, фу, не глотать… Но глотаю, давясь, вытираю губы тыльной стороной ладони.

Он откидывается назад, тяжело дыша, будто герой. А я сижу, раздавленная, внутри пустота и ярость. Это не секс. Это его победа. Моя тюрьма.

Дверь машины распахнулась с треском, впуская ледяной ветер.

Дилан выдернул меня наружу за руку – резко, как тряпичную куклу.

Первый удар пришёлся по скуле: хлёсткий, точный, кости заныли огнём. Мир поплыл, во рту разлился металлический привкус крови.

Второй удар врезался в живот, под рёбра – воздух вылетел из лёгких одним хрипом. Я согнулась, хватая ртом ночь, колени подкосились.

– Скажи спасибо, – потребовал он.

– Спасибо… – прохрипела я, задыхаясь.

– Громче, блядь!

– Спасибо! – выкрикнула, голос сорвался эхом по пустой улице, унижение жгло сильнее синяков.

Он сел в машину, хлопнул дверью и уехал.

Оставив меня стоять под фонарём с разбитой губой, выжженной шеей и пропастью в душе.

Я сделала шаг.

Второй.

На седьмом остановилась.

Подняла глаза на холм.

Дом Вейлендов смотрел сверху вниз. На втором этаже горел свет. В одном из окон стояла фигура – высокая, неподвижная.

Разглядеть черты лица было невозможно.

Но я знала, кто это.

Стыд ударил так резко, что стало жарко даже в холодном воздухе.

Не стыд перед Диланом.

Перед ним.

Перед тем, чья записка шуршала в кармане у бедра.

Дохожу до двери – рука на ручке дрожит. Захлопываю за собой.

Внутри дома было теплее, но не легче.

Дверь захлопнулась, я механически сказала матери, что «упала», и поднялась наверх. Её «опять?» больно щёлкнуло по спине.

В ванной щёлкнул замок.

Этот звук был единственным, что действительно давал ощущение границы.

Я включила воду на полную. Душ зашумел так громко, что собственное дыхание стало едва слышно.

Вода била по эмалированному дну, как по барабану. Этот шум был нужен – чтобы заглушить всё, что могло вырваться наружу.

Зеркало запотело почти сразу. Мой контур размылся.

И это было легче, чем видеть себя чётко.

Я медленно расстегнула юбку. Сняла.

Кожа на бёдрах была красной от его пальцев. На шее – грубое пятно там, где он «пометил». На скуле синяк темнел.

Я села на край ванны, положила стопы на коврик. Колени дрожали.

Боль – в лице, в животе, в груди – была реальной.

Но была ещё другая – липкая, внутренняя. Отвращение к тому, как моим телом пользуются, как чужой вещью.

Я могла просто стоять под водой, пока кожа не размякнет.

Но тогда всё, что случилось, останется только его.

Я закрыла глаза, сделала вдох.

Раздвинула колени. Правая рука нырнула вниз: касание клитора – робкое, жгучее, как прикосновение к свежему ожогу. Лёгкий круг – ток бьёт по венам, ноги дрожат, дыхание сбивается.

Движения ровнее, глубже – два пальца в горячую, мокрую тесноту, чавканье соков эхом в ванной. Левая рука жмёт сосок под блузкой – твёрдый от ярости, щипок мешает боль с жаром, тело предаёт разум.

Гоню его тень – Дилана, вкус спермы во рту. Вместо – ледяные глаза Лукаса: с парковки, коридора, фонтана. «Ты сама надела кандалы».

Злость куёт экстаз: каждый толчок – «Я живая. Сама. Только моя власть». Ритм ускоряется, бедра толкаются навстречу пальцам, клитор горит под давлением.

Волна рвёт проводом: тело в дуге, хрип в горле, оргазм выплёвывает пятилетнюю грязь – страх, унижение, его цепи. Мышцы отпускают, дыхание рвётся.

Это было моё «да» самой себе.

Я сидела, тяжело дыша, чувствуя липкость на пальцах и впервые за долгое время понимая: если кто‑то и имеет право на это тело, то сначала – я.

Вода продолжала шуметь.

Я вытерла руку полотенцем, выпрямилась.

В зеркале контуры лица проступили чуть яснее.

Глаза были всё теми же. Но в них появилось что‑то новое – не гордость, не радость. Упрямство.

29 сентября. 16:00. Комната Лукаса. Лукас

С холма видно всё – как на ладони.

Toyota припарковалась у её дома. Фонарь рвал тьму осколками света, хватая кусок ада.

Силуэт Эмили наклоняется в салоне низко – минет узнаю по жесту головы, по хватке его в волосы.

Потом – выволок наружу, как мусор.

Первый удар.

Второй.

Она согнулась, но не упала.

Спина выпрямилась, как у человека, который держит на себе больше, чем положено.

Кулаки у меня сжались. Костяшки стали белыми. В голове вспыхнул образ: я спускаюсь, подхожу, бью в челюсть.

Звук хруста кости я знаю хорошо.

Я сделал шаг к двери.

Потом остановился.

Рано.

Если выйти сейчас – вся конструкция рухнет.

Он станет жертвой. Я – агрессором.

Она – тем самым инструментом, которым я ударил слишком рано.

Я вернулся к столу. Открыл блокнот.

«Минет в машине.

Она не сопротивлялась. Не потому, что согласна.

Потому что научилась отключаться.

Он бьёт.

Она стоит.

В её глазах – не только страх.

Там – злость.

Огонь сжигает не только того, кто держит факел».

Закрыл блокнот. Пальцы всё ещё зудели.

Шаги Софии всегда были тихими.

Сначала тень в щели двери, потом она сама – тонкая, как линия на кардиограмме.

– Можно? – спросила уже, стоя в проёме.

Шестнадцать лет. Худая, как тростинка. Волосы – тёмные, как у меня, но глаза – серые, не голубые.

– Заходи, – сказал я.

Она села на край кровати, оставив пространство между нами – безопасную дистанцию.

Дверь не закрыла до конца, оставила тонкий луч коридорного света.

– Ты видел его? – спросила. – В школе.

– Видел, – ответил. – Такой же, как на фотографиях. Только живой. И слишком уверенный, что ему можно всё.

Она кивнула. Пальцы сцепились в замок так крепко, что побелели.

– Ты хочешь его сломать, – сказала. Не спрашивая.

– Да.

Она подняла глаза.

– Не становись, как он, – тихо. – И как отец.

Я отвёл взгляд в окно.

– Отец ломает всех подряд, – сказал. – Я – одного конкретного человека.

– Между „одним“ и „всеми“ разница только во времени, – сказала она. – Не в способе.

Я взял её руку. Лёгкая, холодная.

– Я не позволю ему делать с кем‑то ещё то, что он сделал с тобой, – сказал.

Она сжала пальцы в ответ.

– Я верю, – сказала. – Но ещё я вижу, как ты смотришь на неё.

Имя можно было не называть.

– Эмили, – всё равно сказал я.

– Да, – кивнула она. – Она не он. И не ты. Она… мост между вами.

Она перевела дыхание.

– Убедись, что, переходя по этому мосту к нему, ты не сожжёшь мост вместе с человеком.

Я хотел ответить «я знаю, что делаю».

Промолчал.

София встала. Дошла до двери. Рука на ручке задержалась.

– Если станет слишком темно, – сказала, не оборачиваясь, – это не значит, что ты обязан идти до конца только потому, что начал.

Дверь тихо закрылась.

Я остался один – с её словами, своим отражением в стекле и планом, в котором всё больше места занимала не только месть, но и девочка с русыми волосами и запиской в кармане.

29 сентября. 17:00. Комната Эмили. Эмили

Вечер закрашивал комнату в грязно‑жёлтые оттенки.

Я сидела перед зеркалом.

Синяк на щеке потемнел.

Губа припухла.

На шее – пятно от его зубов.

Я смотрела на себя и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала жалость к этому лицу, а не раздражение.

Взяла тетрадь, ту, которую не выкладывала в сеть. Чистая страница.

«Он снова ударил.

Заставил отсосать ему.

Но сегодня самое страшное было не это.

Самое страшное – что я впервые подумала: „Я не обязана больше так жить“.

Страшно не от его кулаков.

Страшно от своей готовности однажды уйти.»

Рука дрожала, но строчки вышли ровными.

Я закрыла тетрадь и засунула её под подушку.

Сегодня я не рыдала перед сном.

Слёзы ушли в воду в ванной.

Остался только пепел.

И где‑то под ним – первый упрямый росток.

29 сентября. 21:00. Дом Лукаса. Лукас

Ночь легла на город плотным чёрным.

С холма огни казались далекими.

Её дом – ещё одним прямоугольником внизу.

Я лежал в темноте, не включая свет.

Образ её лица сам всплывал под веками – не «идеальной красавицы», не «иконки». Девочки, которая держится на ногах после ударов и которая держит в кармане мои слова.

Я потянулся, включил настольную лампу. Открыл блокнот.

«Она заперлась в ванной. Включила воду – громко, чтобы заглушить звуки.

Я не видел, что она делала.

Но я знаю её рассказы.

После унижения она ищет контроль через тело.

Это её способ сказать: „Я существую. Это моё тело. Моё право“.

Она не его. Она ещё не знает. Но скоро узнает».

Закрыл блокнот.

Погасил свет.

В темноте комната казалась меньше.

– Завтра, – сказал я себе. – Завтра я сделаю следующий ход.

И тогда игра начнётся по‑настоящему.

Глава 3 «Танец с огнём»

Спрятанный огонь горит дольше

Э.Р.

30 сентября. 06:50. Комната Эмили. Эмили

Проснулась не от будильника – от ощущения тяжёлой крышки над головой.

Потолок давил, будто на дом положили бетонную плиту. За окном висело низкое серое небо; вчерашний день размазали по сегодняшнему, даже не потрудившись сменить оттенок. Асфальт во дворе блестел влажным стеклом, в лужах отражались фонари – искривлённые, как в кривом зеркале, где любая реальность становится чуть уродливее.

Села. Тело отзывалось тупой, знакомой болью: синяк тянул кожу под глазом, живот ныл после вчерашнего удара, горло помнило чужой вкус и чужие слова. Простыня сбилась в ком, пахла потом, стыдом и дешёвым мылом, , которым я отмывала вчера то, что не отмывается.

В ванной свет ударил в глаза резко.

Зеркало выдало вердикт:

Синяк под левым глазом расползся фиолетовым пятном, по краям уходящим в желтизну. Сегодня он казался ярче. Может, действительно расплылся. А может, я просто впервые смотрела на него прямо, не уводя взгляд в сторону.

Провела пальцем по коже – боль отозвалась пульсом.

Рука сама опустилась ниже, к шее. Там горело розовое пятно – его вчерашняя «метка».

«Мои следы – мои», – всплыло в памяти.

Твои следы – на моей коже. Но шрамы – мои.

Тональный крем лёг плотным слоем, забивая синяк под маску. Щёлкнула тюбиком, будто задвигая на замок не только косметику, но и всё, что она прячет.

Синяк не исчез.

Просто ушёл в тень.

Открыла шкаф.

Платья, которые он любил, висели рядком: чёрное, красное, ещё чёрное. Вырезы, обтягивающий крой, всё, что превращало меня в витрину его вкуса.

Пальцы прошли мимо.

Остановились на серых джинсах и тёмной водолазке.

Ткань мягкая, простая. Не «красивая». Своя.

Натянула джинсы, затянула ремень. Водолазка закрыла шею, спрятала метку. В зеркале смотрела другая я – непривычная, но странно реальная.

– Ты опоздаешь, – сказала себе. – Двигайся.

На кухне пахло подгоревшей яичницей и растворимым кофе.

Мама стояла у плиты с поднятыми плечами, будто боялась самого воздуха. Поставила передо мной тарелку.

– Ешь, – коротко.

– Спасибо, – автоматически.

Яичница была пересоленной, желток – резиновым. Я жевала послушно, как по протоколу.

Ни одного вопроса о лице. Никакого «что случилось?». Её взгляд, когда всё‑таки скользнул по мне, был пустым и отработанным: «я не вижу, значит, этого нет».

Наш домашний договор: я падаю, она не замечает, мы обе делаем вид, что живём.

Тарелка с глухим звуком встала в раковину. Вода смыла остатки желтка, забрала в слив, как будто так просто можно смыть то, что прилипло под кожу.

– Я пошла, – сказала я.

– Ладно, – отозвалась она, не отрываясь от экрана.

На пороге хотелось сказать хоть что‑то другое: «Если он придёт, ты встанешь за меня?» или: «Ты тоже когда‑то выбирала молчать?»

Губы не послушались.

Дверь щёлкнула.

Снаружи воздух пах мокрым асфальтом и чем‑то похожим на свободу.

Первый шаг. Ветер коснулся лица – холодный, честный.

На секунду показалось, что мир снаружи готов увидеть меня не только как «его девушку», а как просто человека.

Вопрос был один: надолго ли.

30 сентября. 07:25. Школа. Лукас

Сегодня выехал раньше. Не потому, что «спешил увидеть её».

Потому что не выносил завтрак с отцом.

Слова «доля рынка», «контрольный пакет», «партнёры» в его устах означали одно: власть. Над людьми, над их телами, над их страхами.

Porsche мягко спускался с холма. Шины шуршали по мокрому асфальту, дворники смахивали остатки ночного дождя. Рёв мотора совпадал с пульсом.

В 7:47 парковка была почти пустой. Пикап охранника. Серебристая Toyota с вмятиной – Дилана, переоценённая, как её хозяин.

Они стояли у капота – он и Тайлер. Сигареты, дым, дешёвый смех.

Я опустил стекло.

– …вечером у меня, – говорил Тайлер, выпуская дым через нос. – Дилан, Росс придёт?

Дилан затянулся медленно, глядя куда‑то мимо. Потом ухмыльнулся.

– Придёт, – сказал. – В чёрном. И будет улыбаться. Потому что я так сказал.

Тайлер заржал.

– А если выебнётся? – сипло.

Дилан выдохнул дым кольцом, скинул окурок на асфальт, раздавил его подошвой.

– Не выебнётся, – уверенно отрезал Дилан. – Она правила знает.

Они рассмеялись. Смех был коротким, безрадостным, больше похожим на лай собак. Дилан кивнул в сторону дороги.

– Ладно, поехал за ней. Не хочу, чтобы опоздала и меня опозорила.

Сел в машину, хлопнул дверью, мотор Toyota закашлял и, дёрнувшись, выехал со стоянки.

«Правила». Для неё.

Интересно, знает ли она вообще текст этих правил.

Пошарил рукой в бардачке, достал блокнот. Перелистнул страницы с заметками – обрывки мыслей, наблюдения. Чистый лист. Ручка легла в пальцы легко, знакомо.

Написал фразу, которая всплыла сама, как будто давно ждала:

«Ты пишешь про кандалы. Но застёгиваешь их на себе сама».

Строка легла слишком ровно.

Это не угроза и не комплимент. Зеркало.

А в зеркало больно смотреть тем, кто привык закрывать глаза.

Сложил лист пополам. Убрал во внутренний карман.

Вышел из машины.

Шоу начиналось раньше звонка.

30 сентября. 07:55. Дорога. Эмили

Машина Дилана, как всегда, появилась внезапно – фары вырезали наш фасад дома из тумана, как прожектор. Дверь пассажира щёлкнула изнутри, приоткрылась сама. Не приглашение. Команда.

Я села. В нос ударил запах табака, дешёвого освежителя и старого кожзама. Он даже не посмотрел – завёл мотор, воткнул передачу, вывел Toyota со двора.

Мы ехали молча. Он – уставившись в дорогу, сжатые пальцы на руле, челюсть подёргивается. Я – в окно, на одинаковые серые дома, облезлые балконы, мокрое бельё на верёвках. Всё это казалось одним и тем же днём, размотанным на повтор.

У школы он припарковался, заглушил двигатель, но не отпустил меня. В салоне стало тихо и тесно.

– Ты сегодня какая‑то, – протянул он, не глядя. – Молчащая.

– Просто устала, – ответила.

Он усмехнулся, коротко, без радости.

– Устала, – передразнил. – Ты не устаёшь. Ты начинаешь думать. А вот это нам не надо.

Повернул голову, прищурился:

– О ком думаешь, а?

«О нём» вспыхнуло в голове слишком ярко. Я сглотнула.

– О себе, – выдавила.

Он фыркнул, как будто я пошутила неудачно.

– О себе, – повторил, растягивая слова. – Эм, мы с тобой пять лет вместе, а ты всё ещё не въехала, что думать о себе – не твой участок работы.

Его рука резко вцепилась в мои волосы, дёрнула голову, заставляя смотреть ему в глаза.

– На кого ты там пялишься в школе? – прошипел он тихо, но так, что внутри всё сжалось. – На этого новенького, да? На его тачку?

Перед глазами на секунду всплыло лицо Лукаса – спокойные глаза, холодный взгляд. Я утопила этот образ так глубоко, как смогла.

– Я смотрю на тебя, – сказала, заставляя себя не зажмуриться.

Он некоторое время просто сверлил меня взглядом, выискивая ложь, как ищут дефект на товаре.

Потом отпустил, резко, отчего голова дёрнулась назад к подголовнику.

– Запомни, – сказал, чуть склонившись ближе. – Никто не будет сносить твои истерики, твою тупую депру так, как я. Никто не будет таскать тебя по своим тусовкам. Никто не будет закрывать глаза на твои странности. Никому ты так больше не нужна. Только мне.

Слово «нужна» прозвучало, как нож к горлу.

– Не опаздывай после уроков, – сказал, не глядя. – Буду ждать у машины. У Тайлера надо быть вовремя. Не позорь меня перед пацанами.

– Хорошо, – автоматически.

Я вышла. Дверь хлопнула так громко, что на секунду заглушила шум школьного двора. Холодный воздух ударил в лицо, и только тогда я заметила, как сильно трясутся пальцы.

Внутри школы, в толпе, я сразу заметила Кейт. Она протиснулась ко мне, взгляд тут же упал на джинсы.

– Ого, – протянула. – Наш человек сбежал из его дресс‑кода. Ноги видят свободу, чувствуют джинсу.

– Иллюзия, – ответила я. – Просто штаны.

– С иллюзий всё и начинается, – хмыкнула она.

У шкафчика набрала код. Металл щёлкнул, знакомый звук неожиданно успокоил. Я потянулась за учебниками – и увидела его.

Белый лист, аккуратно сложенный пополам, спрятанный не сверху, а между страниц, туда, где его точно найду только я. Пальцы сами потянулись, сжали бумагу.

Развернула.

Почерк узнаю сразу.

«Ты пишешь о кандалах, но боишься признать: ты сама надела их первой».

Сердце на мгновение остановилось. Мир сузился до этой строчки. Потом ударило снова – резко, больно, как если бы кто‑то ударил по груди изнутри кулаком.

Сердце на секунду споткнулось. Потом ударило с такой силой, что заложило уши.

Эти слова били точнее, чем его кулаки. Потому что были правдой, которую я сама себе не говорила.

Я медленно подняла голову.

Коридор жил своей шумной жизнью: хлопали шкафчики, кто‑то смеялся, кто‑то ругался. А в конце, у окна, в полосе тусклого света стоял он. Лукас. Прислонившись плечом к стене, руки в карманах. Смотрел в окно – но я чувствовала, как его внимание цепляет меня краем взгляда.

Наши глаза встретились. Всего на мгновение. Он ничего не сделал – не кивнул, не улыбнулся. Просто позволил мне понять: это от него.

Я сложила лист в маленький квадрат, сжала в ладони так, что ногти впились в кожу, и сунула в карман джинсов. Руки дрожали так, что почти выронила ключ.

Он знает.

Он читал.

Он видит.

И от этого было страшно иначе. Не как от удара. Как от света, который включили в комнате, где ты привык сидеть в полной темноте.

30 сентября. 09:30. Двор школы. Эмили

Перемена разлилась по школе шумом.

Я вышла во двор. Воздух был влажным, пах мокрыми листьями и сигаретным дымом. Старый фонтан с мутной водой был центром двора.

Села на его бортик. Камень был холодным, пробирал через джинсы. В испачканной чаше тускло поблёскивали монеты – чужие желания на дне застоявшейся воды.

Подошла к автомату рядом, купила стаканчик кофе с надписью «Latte» – но внутри была просто горячая горечь. Пар поднялся, заколол глаза. Сделала глоток. Обожгло язык, нёбо, горло – неприятно, но зато отвлекало.

Я почувствовала его взгляд раньше, чем увидела.

Обернулась.

Он стоял по другую сторону фонтана. Лукас. В тёмном свитере, без рюкзака, руки в карманах. Поза ленивая, но глаза – нет. Глаза были внимательными и собранными.

Он смотрел прямо мне в глаза, и в этот момент шум двора ушёл куда‑то на второй план.

Я не отвела взгляд.

Он обошёл фонтан, толпу, будто она состояла из дыма.

Остановился в двух шагах от меня – достаточно близко, чтобы я чувствовала его запах, достаточно далеко, чтобы не считать это нарушением пространства.

Запах его одеколона достиг меня первым – сандал, бергамот, лёгкая горечь пачули.

– Что значит эта записка? – спросила я первой. Голос чуть дрогнул, но не сломался.

– Ты сама знаешь, – ответил он спокойно.

– Нет, – пальцы сжали стакан так сильно, что тонкий пластик прогнулся. – Не знаю.

Он чуть склонил голову набок, будто разглядывал меня под другим углом.

– Ты пишешь рассказы, где героиня хочет быть связанной, – произнёс он медленно, чётко, будто зачитывал диагноз. – Где боль становится частью свободы, потому что она выбрала, кому её отдать. А в жизни ты стоишь под его кулаком и называешь это любовью.

Горячий кофе плеснул через край, обжёг пальцы. Я даже не дёрнулась.

– Откуда ты… – слова застряли, как кость в горле.

– Я читал E.L. Grey, – сказал он, не отводя взгляда. – Все рассказы.

– Ты не имеешь права… – слова сорвались почти шёпотом. Нарушение было не в чтении, а в том, что он понял.

– Права нет, – согласился он. – Но я прочитал. И понял ещё кое‑что.

Он сделал небольшой шаг, не приближаясь, а скорее обозначая серьёзность сказанного.

– Ты не жертва, Эмили. Ты соучастница. Ты сама выбрала эту клетку. Сама протянула руки за кандалами. Потому что свобода пугала тебя больше, чем знакомый ад. Потому что в твоих рассказах есть всегда «стоп‑слово», а в твоей жизни – только его «ты моя».

Слова резали. Но не его голосом. Мои собственные тексты вставали перед глазами

– строчки, в которых героиня закусывает губу и шепчет «ещё», потому что хочет, а не потому что боится отказать.

Я резко поднялась. Кофе плеснул на кроссовки.

– Ты ничего не понимаешь, – выдохнула я, сжимая кулаки.

О— Понимаю достаточно, – не отступил он. – Разница между тем, что ты пишешь, и тем, что живёшь, простая. Там – выбор. Здесь – страх. Ты всё время меняешь их местами.

Он говорил без крика. Без истерики. Каждый его аргумент ложился ровно, как шахматная фигура на доску.

– Зачем ты это говоришь? – спросила я. – Зачем тебе… это всё?

Он не искал красивого ответа.

– Потому что ты – его слабое место, – честно. – Он держится за тебя как за доказательство своей власти. Я хочу эту власть из-под него выбить.

– Значит, ты используешь меня, – сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волна тошнотворной ярости.

– Да, – не стал отрицать он. – использую.

Пауза повисла между нами, как тугая струна.

– И почему я должна верить тебе, а не ему? – спросила. – Вы оба…

– Ты не убежала, – перебил он. – Не притворилась, что не слышишь. Не начала мне врать. Ты стоишь здесь, дрожишь, но слушаешь. Потому что впервые за пять лет кто‑то сказал тебе правду. Не «терпи, он изменится». Не «он просто вспыльчивый». А правду: ты сама надела кандалы. И пока не признаешь этого – ничего не изменится.

Сердце било так громко, что казалось – его слышно во всём дворе. Голова кружилась от смеси стыда, гнева, облегчения и ужаса.

Самое страшное было не в том, что он обвиняет. В том, что я узнаю себя.

– Вечером у Тайлера, – сказала я вдруг. – Будь у дальнего окна в гостиной. В девять.

Он чуть приподнял бровь.

– Для чего? – спросил.

– Чтобы показать, что я не вещь между вами, – сказала. – Что я ещё могу выбирать, к кому подойти.

Уголок его губ едва заметно дёрнулся.

– Я вижу тебя, Эмили, – произнёс тихо. – И именно это тебя пугает больше всего.

Он развернулся и ушёл, растворившись в шуме.

Я осталась сидеть на бортике фонтана, с пустым стаканом в руках и запиской в кармане.

Он прав.

Я сама надела кандалы.

И теперь, если хочу их снять, придётся признать, что ключ – тоже у меня.

30 сентября. 09:45. Двор школы. Лукас

Отошёл за угол школы, туда, где кирпичная стена облупилась, а граффити наполовину смыло дождём.

Прислонился спиной к холодному кирпичу. Закрыл глаза.

Что ты делаешь, Лукас?

Сердце стучало чаще. Не как после драки – иначе.

Не адреналин, а остаточный шум после разговора.

Она стояла передо мной и не отводила взгляд.

Сжимала стакан так, что побелели пальцы, но ноги оставались на месте.

Не жертва. Человек, который слишком долго ползал и внезапно вспомнил, что умеет стоять.

Телефон завибрировал в кармане.

Мартин.

– Я говорил с ней, – сказал я вместо «привет».

– Быстро, – отозвался он. На фоне – шум улицы, кто‑то смеётся, проезжает машина. – Ну?

– Она пригласила меня на вечеринку, – произнёс я медленно.

На той стороне повисла пауза. Не из‑за связи – из‑за мысли.

– И как ты? – спросил он. – Всё ещё смотришь на неё как на инструмент?

Формулировка была аккуратнее, чем «часть плана», но смысл тот же.

Я поднял голову, посмотрел в серое небо, будто ответ мог быть написан там.

– Я пока вообще на неё не смотрю, – честно. – Я смотрю сквозь. На него.

Почти правда. Почти достаточно.

– «Пока», – повторил он. – Вот это меня и тревожит.

Он помолчал и добавил тише:

– Старайся, чтобы не получилось так, что инструмент станет важнее того, против кого ты его взял.

Я усмехнулся одними губами.

– Чувств у меня к ней нет, если ты об этом, – сказал. – Но если она пойдёт со мной до конца, это не останется без последствий. Ни для неё, ни для меня.

– Именно, – сказал он. – Мне не нужна ещё одна сломанная жизнь в счёт твоей войны. Ни её, ни твоя.

Я сжал телефон крепче.

– План я всё равно выполню, – тихо. – Вопрос только в том, сколько нас до финиша дойдёт без лишних повреждений.

На другом конце провода кто‑то крикнул, хлопнула дверь.

– Тогда следи за собой, – сказал Мартин. – Ты любишь думать, что управляешь огнём. Но ты знаешь, чем это уже заканчивалось.

Звонок оборвался.

Я остался один. Туман над школьным двором растворялся, а внутри, наоборот, сгущалось – как дым, который ещё не превратился в пожар, но уже въедается в стены.

30 сентября. 19:30. Дом Эмили. Эмили

День протёк, как вода в ржавой трубе.

Уроки, звонки, Кейт, домашка. Всё было как обычно. Кроме того, что внутри всё время шуршала сложенная записка.

К половине восьмого я стояла перед зеркалом. Джинсы и водолазка лежали на стуле. На мне было чёрное платье – то самое, которое он любит. Обтягивающее, чуть короче, чем прилично, с вырезом.

Шея открыта.

На ней – его след.

Десять минут назад:

– Чёрное платье, – сказал он в трубку. – То, что я люблю. И без этих твоих «свитеров для бабок».

– Хорошо, – ответила я.

Теперь я стояла перед зеркалом и смотрела на себя – лицо с синяком, спрятанным под макияжем, шея с отметиной, платье, в которое он меня упаковал, как товар.

И где‑то глубоко внутри всё равно ощущала странное: это последний раз, когда я надеваю на себя его выбор.

Во дворе посигналили. Коротко, нетерпеливо.

Я взяла куртку. Вышла из комнаты.

В коридоре пахло старыми коврами и жареным луком – мама что‑то готовила на кухне, телевизор фоновой болтовнёй заливал квартиру.

– Я с Диланом, – бросила я ей, стоя уже в дверях.

– Только не поздно, – ответила она, не отрываясь от экрана.

«Слишком поздно было вчера», – подумала я, захлопывая дверь.

Он сидел за рулём, оглядел меня быстро: ноги, вырез, шея.

Удовлетворённый кивок.

– Норм, – сказал. – Понимаешь, что такое благодарить.

Я села, захлопнув дверцу.

Он не заводил машину. Тишина в салоне была вязкой. Потом он резко расстегнул ремень безопасности, откинулся на спинку сиденья, рука скользнула к ширинке.

– У нас есть немного времени, – произнёс. – Ты же знаешь, как меня успокоить.

Молния шипнула. Член показался из‑под ткани – полувялый, уставший, но требовательный. В горле тут же поднялась волна отвращения, но тело, натренированное годами, уже знало, что делать.

Я наклонилась. Закрыла глаза.

Одна секунда. Две. Три… – привычный внутренний счёт включился автоматически, как таймер в телефонном приложении.

Мой рот двигался механически – губы, язык, дыхание через нос. Вкус был тем же – смесь табака, соли и чего‑то прогорклого.

Телефон на приборной панели завибрировал.

Дилан дернулся.

– Чёрт, – прошипел он, выдергивая член из моего рта, мокрый, уже набухший, но всё ещё не удовлетворённый. – Тайлер.

Он схватил телефон.

– Да?… Что?.. – голос сменил тон на веселый. – Ладно, еду.

Отключился. Застегнул ширинку, бросив на меня взгляд, в котором не было ни желания, ни стыда. Только раздражённое недовольство.

– Тайлер говорит, что нужно приехать быстрее, – сказал он, заводя двигатель. – В следующий раз доделаешь.

Машина тронулась.

Я откинулась на спинку сиденья, глядя в окно. Небо уже успело темнеть, фонари зажглись оранжевыми кругами света. Во рту всё ещё стоял его вкус.

Я даже для минета недостаточно важна, – подумала я неожиданно ясно.

И в груди что‑то дрогнуло. Не боль. Не обида.

Ненависть. Чистая, холодная, как лезвие.

30 сентября. 20:00. Дом Тайлера. Лукас

Дом Тайлера стоял на тихой улице чуть дальше от центра. Типичный дом в спальном районе: два этажа, крыша, маленький сад. Но сегодня он выглядел иначе.

Музыка гремела так громко, что стёкла дрожали, свет мигал из всех окон, входная дверь постоянно распахивалась и захлопывалась, выплёвывая то новые порции людей, то облака дыма и смех.

Я припарковался в конце улицы. Чёрный Porsche растворился в ряду машин – блестящая, но неприметная тень.

Не спешил выходить. Включил аварийку, заглушил мотор. Открыл окно. Ночной воздух пах влажным асфальтом, дымом от вейпов и чем‑то сладким – возможно, дешёвым сидром.

Вышел. Прислонился к капоту. Достал сигарету. Закурил, наблюдая, как дым медленно поднимается вверх, смешиваясь с ночным туманом. Люди проходили мимо – кто‑то уже пьяный, кто‑то громкий, кто‑то слишком нарядный для такого района.

Через десять минут я услышал знакомый кашель его машины. Серебристая Toyota подъехала к дому, встала чуть ближе к воротам. Двигатель заглушился. Дилан вышел первым – громкий, уверенный, как хозяин вечеринки, даже если она не у него дома.

Обошёл капот. Открыл пассажирскую дверь.

И тогда я увидел её.

Она выбралась из машины чуть медленнее, чем обычно, словно платье, в которое её упаковали, мешало дышать. Чёрное, обтягивающее, с вырезом, который выталкивал её грудь наружу . Ноги в туфлях казались длиннее, бедра – уже. Шея была полностью открыта, и на ней – розовое пятно от его губ. Грубое, неровное, как плохо поставленное клеймо на живую кожу.

Он метит, – ясно подумал я. – Показывает всем: «моё».

Но она уже не его.

Она стояла ровной, почти прямой спиной. Голова была чуть опущена, волосы скрывали часть лица. Но плечи… Плечи были напряжены так, словно под кожей натянулись струны. Не от страха. От сдерживаемой ярости.

Дилан обнял её за талию. Пальцы впились в ткань платья и кожу под ней, обозначая ещё раз свою «власть». Она не отстранилась. Не попыталась вывернуться. Но в тот момент, когда они проходили мимо меня, она подняла глаза.

Наши взгляды встретились.

Одна секунда. Две. Этого хватило.

В её взгляде не было страха. Не было привычной покорности, которую я видел в школе, когда он тащил её за локоть. Там бушевала ярость, поднятая на поверхность, как пепел, который наконец‑то перестал притворяться холодным.

«Видишь?» – спрашивали её глаза. – «Видишь, что он сделал? Видишь, кем я стала?»

Я не улыбнулся. Не кивнул. Но позволил себе одну маленькую вещь: перевёл взгляд на её шею, задержался на метке, а потом медленно, почти незаметно, покачал головой.

Нет, – говорил мой взгляд. – Это не его знак. Это просто пятно. А ты – не его вещь.

Она замерла на долю секунды. Совсем чуть‑чуть. Только пальцы на краю платья дрогнули. Затем Дилан потянул её за талию – и они исчезли в дверях, поглотленные музыкой, голосами, светом.

Я затушил сигарету о металл. Бросил окурок в урну у калитки.

Она ненавидит его, – понял я. – Сегодня она это признала. И теперь остановить её будет невозможно.

Вопрос только в том, куда эта ненависть ударит первой: в него или в неё саму.

30 сентября. 20:40. Вечеринка. Дом Тайлера. Эмили

Дом внутри оказался больше, чем казался снаружи. Коридор забит людьми, кухня превращена в бар, гостиная – в танцпол. Гремел рэп, басы отдавались в груди, бокалы звенели, кто‑то орал текст песни, кто‑то смеялся слишком громко. Воздух был тяжелым, густым, пропитанным запахами дешёвых духов, алкоголя, вейпа и пота.

Я стояла у стены, возле полки с какими‑то семейными фотографиями Тайлера, которых сейчас никто не замечал. В руке держала пластиковый стакан с чем‑то темным – ром с колой, кто‑то налил и сунул в руку, чтобы я «не скучала». Я сделала глоток. Горько, обжигающе, сладость пробивалась слишком резко, но это было лучше, чем стоять совсем пустой.

Рядом – Дилан. Его рука лежала на моей талии, как тяжёлая цепь. Пальцы не просто касались, а давили, оставляя под тканью платья красные пятна. Он разговаривал с кем‑то из своих друзей, иногда громко смеялся, иногда сжимал меня сильнее, будто проверяя, на месте ли я.

– Улыбнись, – прошипел он мне на ухо, не отрываясь от разговора. – Все смотрят.

Я натянула улыбку. Она получилась кривой, нелепой, как маска, не подходящая по размеру.

Он бросил взгляд на меня сбоку, скривился.

– Ты выглядишь как покойник, – фыркнул он. – Зачем я тебя вообще привёл?

Его рука на секунду сжалась сильнее, потом резко отпустила. Он развернулся, уже говоря кому‑то:

– Я за добавкой. Следи за ней, а то ещё свалится где‑нибудь.

И ушёл в сторону кухни, растворившись в толпе.

Я осталась у стены. С почти пустым стаканом. Музыка гремела, свет мигал цветами – красный, синий, зелёный. Люди танцевали, смеялись, кто‑то уже едва стоял на ногах. Я чувствовала себя чужой в этом хаосе, как чужеродное тело, прибитое к стене гвоздями чужой воли.

И тогда я его увидела.

Лукас стоял в противоположном конце гостиной, у окна. Тёмно‑синий пиджак, белая рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. В руке – бокал виски, янтарная жидкость отражала блики светомузыки. Он не танцевал, не кричал, не смеялся. Просто стоял и наблюдал, как режиссёр на съёмочной площадке, внимательно, со стороны.

Наши взгляды встретились поверх голов, над поднятыми руками, через пространство, заполненное людьми, дымом и шумом. В какой‑то момент всё вокруг будто замедлилось – звук ушёл в фон, свет размазался. Остались только его глаза и мои. Никакой улыбки. Никакой театральной реакции. Просто узнавание.

Он поставил бокал на подоконник. Медленно двинулся в мою сторону, разрезая толпу так же легко, как утром разрезал туман. Люди расступались перед ним, кто‑то оборачивался, но он не задерживался ни на одном лице.

Подошёл. Остановился в двух шагах – эта дистанция начала казаться уже нашими негласными «кандалами». Недостаточно близко, чтобы коснуться. Достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие кожей.

Его взгляд скользнул от моих глаз к шее. Остановился на метке. Не дернулся, не скривился. Просто смотрел. Долго. Медленно. Будто запоминал.

– Он сделал это нарочно, – сказал спокойно, перекрикивая басы. – Чтобы все видели: ты – его.

Я сжала стакан сильнее.

– Поздравляю, у тебя отличное зрение, – выдала я. Голос звучал суше, чем я себя чувствовала.

Он чуть улыбнулся краем губ.

– У меня хорошая память, – поправил он. – Я видел твою шею без этого.

Слова ударили неожиданно. Я проглотила воздух.

– Это не метка, – добавил он. – Это пятно.

Плохой визитной карточкой быть не может.

Он поднял глаза.

– Ты не его медаль. Ты человек. Я вижу человека.

Этого было страшнее, чем если бы он сказал «ты красивая».

– Зачем ты пришёл? – спросила я.

– Ты пригласила, – напомнил он. – Окно. Дальний угол. Помнишь?

Я кивнула. Горло сжалось.

Он наклонился ближе, но не коснулся.

– Завтра, библиотека, – сказал он. – Третий стол у окна. В час.

– Зачем? – спросила я, почти не слыша собственного голоса за стуком басов.

– Чтобы ты перестала притворяться, что у тебя нет выбора, – ответил. – Останешься с ним – это выбор. Придёшь ко мне – тоже.

– К тебе куда? – цепляясь за буквальность.

– Не в рай, – уголок губ приподнялся. – И не в хэппи‑энд.

Он на секунду задержал взгляд на моих пальцах, сжимающих стакан.

– Но туда, где хотя бы решения твои.

Я сглотнула.

– Ты же не спаситель, – напомнила я ему же.

– Нет, – просто. – Я – не он. И мне этого достаточно.

Он выпрямился, взял бокал с подоконника, вернулся к окну, даже не оборачиваясь.

Я осталась у стены. Музыка снова навалилась. Но внутри, под гулом, тихо зазвучало другое слово:

Выбор.

30 сентября. 21:00. Общежитие частной школы. София

В другой части города, за высоким забором частной школы, я сидела на своей кровати и смотрела на экран телефона. В списке контактов мигало имя: «Лукас». Палец завис над ним.

Написать? – «Не делай этого». Стереть. Вздох.

Я положила телефон рядом. Открыла ноутбук.

На экране – чужая страница.

Фотография ещё старая – с школьного фестиваля, где Эмили смеётся так широко, что видны все зубы, а глаза светятся, как будто слово «страх» ещё не было прописано в её ДНК.

Ты даже не знаешь, во что ввязываешься, – подумала я, проводя пальцем по экрану. —

Я закрыла ноутбук. Легла на спину. Потолок общежития был однообразным, белым. Я вслушивалась в шорохи коридора, в смех девушек в соседней комнате, в глухой стук шагов воспитателя.

Дилан Моррис, – подумала я. – Ты сломал меня через экран.

Теперь мой брат сломает тебя вживую.

Вопрос был один: кого заденет осколками.

Я закрыла глаза. Прислушалась к собственному дыханию.

Мне снился пепел.

30 сентября. 21:05. Вечеринка. Дом Тайлера. Эмили

Дилан вернулся быстрее, чем я успела опустошить свой стакан. Я почувствовала его присутствие ещё до того, как он заговорил – рука легла на моё запястье, хватка резкая, болезненная.

Он стоял вплотную, дышал мне в лицо смесью алкоголя и злости.

– Ты разговаривала с Вейлендом, – прошипел он. Не спрашивая.

Я могла бы соврать. Сказать, что он просто проходил мимо. Что мы столкнулись случайно. Что я не слышала, не видела. Но не стала.

– Да, – ответила я спокойно.

Он замолчал на секунду. Не этого ждал. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся гневом.

– О чём говорили? – голос стал опасно тихим.

– Спросил, как пройти в туалет, – сказала я, не моргнув.

Он прищурился.

– Ты мне врёшь, – процедил сквозь зубы.

– Спроси у него сам, – предложила я, пожав плечом.

Кость под кожей запястья хрустнула, когда он сжал его сильнее. Боль полоснула руку, отозвалась в плече.

– Ты моя, – сказал он, приближаясь вплотную, так что никто вокруг не слышал, что именно он шепчет. – И я не отдам тебя никому.

– Я знаю, – ответила я автоматом.

Но внутри эта фраза разложилась иначе: Ты думаешь, что я твоя. Но это уже начинает быть не правдой.

Он потащил меня к барной стойке. На столе лежал мой телефон – там, где я оставила его, когда шла в туалет. Дилан протянул руку, взял его, приподнял перед моим лицом.

– Это у меня до завтра, – сказал он. – Чтобы ты вспомнила: без меня ты – никто. Никто не напишет. Никто не позвонит. Никто не спросит, где ты. Потому что я – единственный, кому ты нужна.

Он сунул телефон в карман джинсов и снова схватил меня за руку.

– Поехали, – бросил.

Он вытолкнул меня через коридор, через дверь, в холод ночи. Музыка осталась позади, словно чья‑то чужая жизнь. Машина захлопнула меня в свою коробку снова. По дороге он молчал. Я тоже.

У дома он заглушил мотор. Свет фар выхватил наше крыльцо, облупившуюся краску, знакомую до боли.

– Выходи, – приказал он.

Я вышла. Встала на тротуар. Холодный воздух обдал босые плечи.

Он не выключил двигатель. Просто сидел, держась за руль, и смотрел на меня сквозь лобовое стекло – взгляд был холодным, оценивающим, как на вещь, которая перестала работать так, как от неё ожидают.

– Завтра я приеду в 8:15, – сказал он наконец, опуская стекло. – И если ты не будешь ждать у двери – я приду к твоей матери. Скажу, как ты к Вейленду липнешь. Она поверит мне. И сама выставит тебя из дома. Поняла?

Паника поднялась из живота к горлу, облепив лёгкие.

Мама. Её взгляд. Её «не поздно». Её привычка верить тем, кто громче говорит.

– Поняла, – тихо сказала я.

Он кивнул. Поднял стекло. Уехал.

Я стояла в темноте ещё несколько секунд, слушая, как звук мотора удаляется. Потом повернулась к двери. Открыла. Вошла. Закрыла за собой.

Мама сидела на кухне, свет телевизора отражался в её очках. На экране кто‑то кричал в очередном шоу.

– Дилан уехал? – спросила она.

– Да, – ответила я.

– Ты голодная? – по привычке спросила она.

– Нет, – покачала я головой.

Она кивнула, даже не глядя на меня.

Я прошла мимо. Поднялась в свою комнату.

Закрыла дверь. В комнате было тихо. Пусто. Без телефона. Без связи. Без выхода.

Но у меня была одна мысль, которая светилась в темноте, как маленький маяк:

Завтра в библиотеке. Третий стол у окна. В час дня.

Открыла тетрадь. Взяла ручку. Написала медленно, выводя каждую букву:

«Он знает моё имя.

Он читал мои рассказы.

Он сказал мне правду: я сама надела кандалы.

И это больнее любого удара.

Потому что теперь я не могу винить только его.

Я должна винить себя.

А тот, кто винит себя – либо ломается.

Либо становится сильнее.

Я выбираю второе».

Захлопнула тетрадь. Положила её под подушку, как секрет, который пока не готов выйти наружу.

Погасила свет. Легла, уставившись в темноту.

Мне снилась библиотека.

Третий стол у окна.

Пыльные лучи света, падающие на страницы книг.

И его взгляд на моей шее – не как на клеймо, а как на обещание того, что когда‑нибудь на этом месте не будет ни пятна, ни маски. Только кожа.

И огонь под ней.

Глава 4 «Сделка»

Доверие – это не вера. Это расчёт

Э.Р.

1 октября. 12:50. Школа. Эмили

Последний звонок прозвенел так резко, что у меня внутри будто тоже что‑то щёлкнуло.

Металл дрожал в воздухе, дети уже наполовину были в коридоре, хотя учитель ещё что‑то говорил, собирая бумаги.

Я аккуратно сложила учебники в рюкзак, проверила, не забыла ли тетрадь по литературе, закрыла молнию и только тогда встала.

В классе уже почти никого не осталось: двое спорили у окна, кто‑то громко смеялся в дверях. Обычный школьный шум, обычный сентябрьский день. И совсем не обычное ощущение внутри – как перед тем, как сделать шаг в пропасть.

Коридор встретил меня привычной какофонией: хлопки дверей, чьи‑то возгласы, звонкий смех, аромат дешёвых духов, пиццы из автомата и чего‑то школьно‑стерильного, как будто здесь регулярно протирают запахи хлоркой.

Кто‑то пробежал мимо, задев плечом. Я автоматически извинилась, хотя меня толкнули.

Рефлекс.

Достала телефон, глядя на тусклый свет экрана, словно он мог дать ответы на те вопросы, которые я даже себе не решалась задать.

Одно новое сообщение.

Дилан.

«Тайлер позвал на тренировку. Добирайся сама. В 17:00 буду у твоего дома. Едем к моей матери на ужин».

Я прочитала сообщение один раз. Второй. Третий.

Слова не менялись, но смысл постепенно перестраивался в голове.

Он не приедет за мной после школы.

Четыре долгих часа… без него.

Сердце сначала пропустило удар, а потом забилось чаще.

Не от страха. Страх был привычным, он давно жил во мне, как сосед за стеной – всегда где‑то рядом.

Это было другое.

Приглушённое, густое предчувствие.

Свобода на четыре часа, – промелькнуло. – Свобода с условием: в пять ты снова сядешь в его машину.

Я взглянула на часы. Едва 13:00.

Библиотека, вспомнила я. Третий стол у окна.

Не просто слово. Место. Обещание. Условие.

Это был знак.

Не божественный, не вселенский.

Личный.

Я могла бы пойти домой: выполнить привычный маршрут – школа, остановка, автобус, наш серый дом с облупленной краской и треснувшим потолком в моей комнате.

Могла бы зайти в магазин, купить молока, как иногда просила мама.

Могла бы просто бродить по улицам, делать вид, что у меня есть выбор.

Но сегодня путь лежал не домой.

Не к маме, не к пустой комнате, где трещина в потолке похожа на молнию, застывшую в шаге от удара.

Я шла к нему.

К тому, кто написал: «Ты сама надела кандалы».

Кто видел мои тексты, которых никто не должен был видеть.

Кто вчера смотрел на отметину на моей шее – фиолетовый, уродливый след – и просто покачал головой, не выдав ни жалости, ни шока.

Это ловушка, – спокойно, почти устало произнёс внутри голос, похожий на взрослую версию меня.

– Красивый. Умный. Богатый. Тот самый, про кого шепчутся в коридорах.

Все девчонки в школе, у кого хоть немного живое воображение, уже проигрывали сцены, где он идёт рядом с ними. Почему он выбрал именно тебя?

Потому что я – его ключ, – возразил другой голос, тихий, но очень настойчивый. – А он – мой шанс.

Не спасение. Не принц на белом коне.

Шанс.

Я вышла из школьных ворот и свернула не к остановке, а в противоположную сторону – туда, где за двумя кварталами стояло старое кирпичное здание с широкими ступенями и тяжёлой дверью.

Библиотека.

Асфальт под ногами был чуть влажным после утреннего дождя. Лужи отражали обрывки неба и провисающие провода.

Мимо меня пробежали школьники – пара из параллели, смеясь и толкая друг друга.

Кто‑то обнимал девушку у остановки, кто‑то громко делился планами на выходные, кто‑то шёл в наушниках, отрезанный от мира собственным саундтреком.

Я шла одна.

И впервые за долгое время одиночество не казалось пустотой.

Скорее, тоннелем, в конце которого виден свет – пока только тонкая полоска.

Я вошла в библиотеку в 13:11.

Тяжёлая дверь закрылась за моей спиной глухо, отрезав шум улицы, как кинематографический монтажный склей.

Внутри было тихо.

Та самая особенная тишина, которая не пугает, а обволакивает: шелест страниц, редкое цоканье каблуков, едва слышное гудение компьютера на стойке администратора.

Пахло старой бумагой, пылью, которую здесь умеют прятать, и лимонным дезинфектантом.

Запах дисциплины. Запах знания. Запах чужих историй.

Старый паркет под ногами скрипел, выдавая каждый мой шаг так громко, будто библиотека лично объявляла всем присутствующим:

«Внимание, она пришла».

Он уже сидел за третьим столом у окна – тень от рамы делила его лицо пополам. Чёрный свитер, спокойно лежащие на столе руки, вид человека, который умеет ждать и не нервничает.

Он не поднялся навстречу.

Не улыбнулся – ни вежливо, ни ободряюще.

Просто смотрел. Прямо. Внимательно.

Не как парень из школы. Как хищник, который уверен: жертва пришла к нему не потому, что заблудилась, а потому что выбрала этот путь.

Я подошла ближе, чувствуя, как внутри вибрирует что‑то, похожее на струну, натянутую до предела.

Остановилась напротив.

– Я опоздала, – призналась я, не пытаясь оправдываться.

– На одиннадцать минут, – посмотрел на циферблат. – Допускал, что не придёшь.

Ни упрёка, ни облегчения. Как констатация в отчёте.

– Почему? – спросила.

– Потому что ты не глупая, – ответил он. – А разумные люди обычно не приходят к тем, кто лезет к ним в голову без спроса.

Честность резанула сильнее любой лжи.

– Ты действительно не просил разрешения, – напомнила я.

– Верно, – кивнул он, ни капли не защищаясь.

– Зачем? – уточнила. – Зачем был весь этот обходной путь?

Он чуть отвёл взгляд в сторону, словно вспоминая последовательность действий, а не эмоции.

– Твой ник – E.L. Grey, – произнёс он спокойно. – Ты спрятала его лучше, чем большинство. Отделила от реальной Эмили Росс, от школы, от Дилана.

Слова будто щёлкали по фактам.

– Если бы я в коридоре сказал: «Привет, я читал твои тексты», – продолжил он, – ты бы к вечеру стерла аккаунт и всю жизнь делала вид, что его не было.

Отозвалось слишком точно.

Он описал не гипотезу – мой реальный сценарий.

– Мне нужно было понять тебя до того, как мы поговорим, – закончил он.

Я некоторое время просто дышала, пытаясь распутать мысли.

– Как ты понял, что E.L. Grey – это я? – выдавила.

На его лице мелькнуло что‑то вроде профессионального интереса.

– Не сразу, – честно. – Я начал с него.

«С него» было ясно, кого значит.

– Искал уязвимости Дилана, – продолжил он. – Его фото, его друзья, отмеченных, комментарии. Наткнулся на форум «Тени желаний». На «Кандалы из шёлка».

Внутри что‑то скукожилось.

– Стиль совпал с твоими школьными сочинениями, – сказал он. – Текст, который выкладывала миссис Грейвз на сайт школы, та же интонация. В профиле – наш город. В одном из постов. Осталось проверить парковку.

Он пожал плечами.

– Когда увидел тебя, пазл сложился окончательно. Взгляд – такой же, как у героини в «Плеть как вопрос»: одновременно боится и интересуется.

– То есть ты за мной следил, – обхватилась я за самое простое слово.

– Я собирал данные, – уточнил он. – Сначала в сети, после переезда – лично.

Он выдержал мой взгляд.

– Я не взламывал твою почту, не лез в личку, не читал дневник. Брал только то, что ты сама выложила. И то, чем учительница радостно делилась с миром.

– Всё равно… неправильно, – пальцы под столом вцепились в край стула.

– Согласен, – сказал он легко. – Нормально это не назовёшь.

Он чуть подался вперёд, голос остался ровным:

– Но давай сопоставим масштабы, – произнёс он. – Я прочитал твои фантазии. Дилан бьёт тебя, метит, лезет в рот и между ног, как в свой карман. Заставляет молчать. Это разные уровни вторжения.

Имя прозвучало, как удар по столу.

– Я не собираюсь просить прощения, – добавил он. – Не жалею, что читал. Жалею, что тебе вообще нужен был такой способ выжить.

Он на секунду замолчал.

– Вместо извинений предлагаю сделку, – продолжил. – Ты можешь злиться. Ненавидеть. Называть меня сталкером.

Уголок губ дёрнулся.

– Но честно: что страшнее? Что чужой разобрал твои тексты по косточкам? Или что человек, который пять лет пользуется твоим телом, ни разу не взглянул внутрь?

Шум библиотеки отодвинулся. Осталось только биение крови в ушах.

Он прав, – неприятно признало что‑то внутри. – Дилан не знает, кто я. Этот – знает слишком много.

– Почему я должна тебе верить? – спросила я, цепляясь за единственное, что ещё казалось твёрдым.

– Ничего ты мне не должна, – ответил он. – Ни веры, ни доверия, ни «спасибо».

Он на секунду взглянул в окно и снова на меня.

– Но факт такой: ты пришла, – сухо констатировал он. – Сидишь и слушаешь.

Фраза легла как печать.

– Ты используешь меня, – сказала я. Без обвинения, как диагноз.

– Да, – кивнул. – Это честное слово.

– Зачем? – мне нужно было услышать это не намёками, а в лоб.

– Он сломал человека, который мне важен, – произнёс он.– Медленно, системно, до состояния, когда человек перестаёт узнавать себя в зеркале.

Его голос не дрогнул, но холод в глазах стал гуще.

– Теперь моя очередь ломать, – продолжил. – Он должен почувствовать то же: пустоту, бессилие, страх. И стыд – за то, что оказался слабее, чем думал.

– Кто это? Что он сделал? – вопрос вырвался раньше мысли.

– Для нашей сделки это не обязательно, – отрезал он. – Важно другое: ты – его опора, – сказал, как диагноз в карте. – Он держит тебя, как медаль. Не потому что любит. Потому что ты подтверждаешь ему его собственную легенду: «я мужик, я хозяин».

Мы встретились взглядом и какое‑то время просто смотрели.

Кажется, время провалилось.

Под вопросами – «почему я», «почему он», «что будет, если Дилан взбесится» – снизу поднималось другое.

Жажда.

Не секса. Значимости.

Быть не только чьей‑то тенью, но и чьим‑то выбором. Хоть раз – сознательным.

– Назови условия, – сказала я. Голос даже не дрожал.

Он кивнул, будто ждал именно этого.

– Первое: твой «стоп» абсолютен, – чётко. – Скажешь – остановлюсь. Без споров и уговоров.

Слово «стоп» кольнуло; в моих текстах это был главный пароль доверия.

В моих текстах это всегда был главный маркер доверия.

– Второе: никаких красивых сказок, – продолжил. – Это не «история любви». Это контракт. Я не герой, не рыцарь и не счастливый финал.

– Третье: всё, что происходит между нами, остаётся между нами, – добавил. – Ни Кейт, ни мать, ни он. Никто.

– А мне что? – спросила я. – Не общими словами. Конкретно.

– Сначала – понимание, – ответил он. – Я научу тебя видеть его трещины. Понимать, почему он так цепляется за контроль. Видеть, что за гневом всегда страх, – сказал он. – Он не демон. Он пацан, который выбрал роль монстра, чтобы не признаться в своей мелкости.

– Это красиво, – сказала я. – А по пунктам?

– Пожалуйста, – кивнул. – Учиться терпеть паузу и не забалтывать её. Отвечать не сразу, а когда ты готова.

– Смотреть прямо, когда он орёт, – продолжил. – Не падать глазами. Да, он выше, громче, сильнее. Но взгляд – последняя территория, которую ты можешь держать.

Каждый пункт попадал в определённый день, в конкретный удар, в конкретное «опусти глаза».

– И всё? – понимая, что нет.

– Нет, – без паузы. – Ты получаешь ещё меня, – добавил он.

Сказано было спокойно, без самовлюблённости.

– Не как телохранителя, – уточнил. – Я не буду бросаться на него при первой возможности.

– Как союзника, – сказал. – Когда он ударит или сорвётся, я буду рядом. Не чтобы пожалеть. Чтобы не дать тебе развалиться.

– Это всё равно звучит как «спасатель», – заметила я.

– Спасатель забирает тебя из пожара, – отрезал он. – Я – стою в огне рядом, чтобы ты научилась стоять там сама.

– Зачем тебе это лично? – упёрлась я. – Без лозунгов про справедливость.

– Потому что мстить в одиночку – проигрыш, – сказал он. – Один человек бьёт – и уходит. Двое могут добить.

Он чуть отвернулся, будто прислушиваясь к своим словам.

– Я слишком долго воюю один, – спокойно добавил. – Ты – мой шанс довести это до конца.

Мы снова замолчали.

– А если я влюблюсь в тебя? – вдруг спросила я. Сама от себя не ожидала.

На его лице впервые что‑то дрогнуло. Маленькая трещина в маске.

– Не делай этого, – ответил он после короткой паузы.

– Почему? – не отступила.

– Потому что я уйду, – произнёс. – Когда он рухнет – статус, уверенность, контроль – я исчезну.

Он смотрел прямо.

– Ты останешься одна. Сильная. Но одна.

– А если я не хочу быть одна? – спросила я уже тише.

– Тогда не соглашайся, – безжалостно. – Я предлагаю не любовь, не безопасность. Я предлагаю огонь.

Он произнёс это слово так, будто держал спичку.

– А огонь сжигает всех. Включая того, кто его зажёг.

Я чуть усмехнулась.

– Тогда теперь мои условия, – сказала. – Если это сделка, у меня тоже есть голос.

– Слушаю, – отозвался он.

– Первое: я могу в любой момент встать и уйти, – перечисляла. – Без объяснений. Ты не имеешь права меня останавливать.

– Принято, – без торгов.

– Второе: никакой лести, – продолжила. – Ни «особенная», ни «не такая, как все». Эти слова уже использовали как кнут и пряник.

– Согласен, – кивнул. – Это дешёвый инструмент.

– Третье, – вдохнула. – Никаких поцелуев в губы без моего прямого согласия. Ни в игре, ни «по случаю».

Он приподнял бровь, но без иронии.

– Почему именно это? – спросил.

– Потому что поцелуи самые лживые, – сказала я. – Каждый раз, когда кто‑то целует, он что‑то обещает.

Я вспомнила Дилана: сладкие слова – и «потом» его руки.

– А я устала жить среди обещаний, – закончила.

– Тогда так, – произнёс он. – Никаких поцелуев без чётко произнесённого «да».

Он протянул ладонь. Не как при приветствии – как при подписании контракта.

Я смотрела на его руку.

Широкая ладонь, длинные пальцы. На костяшке указательного – тонкий белый шрам, как черта, которая разделяет «до» и «после».

Это не спасение, подумала я.

Это сделка с дьяволом.

Но дьявол, по крайней мере, не притворяется ангелом.

Я положила свою ладонь в его.

Моя рука была холодной и чуть дрожала.

У него – тёплая. Хватка уверенная, но не тисками.

– Завтра, – сказал он. – В это же время. Здесь же.

– Что мы будем делать? – услышала себя.

– Начнёшь с малого, – ответил он. – Учиться не падать глазами.

Он отпустил мою руку ровно, без задержки, встал и двинулся между стеллажами.

На полпути обернулся:

– И ещё, Эмили, – добавил. – Надевай то, что хочешь ты. С этого и начнём.

И исчез в проходе.

1 октября. 13:25. Библиотека – Дом Лукаса. Лукас

Я вышел из библиотеки и на секунду зажмурился от света.

После приглушённого полумрака читального зала даже серое небо показалось выцветшим, но резким.

Осень потянула холодом из‑под воротника. Я достал сигарету.

Разрешаю себе их только тогда, когда система даёт сбой. Сегодня – почти.

Первую затяжку сделал глубоко. Дым царапнул горло, вернул тело в ощущение «здесь и сейчас».

В голове перематывался наш разговор за столом.

Её «ты используешь меня».

Моё «да».

Её ладонь в моей руке – не вырвалась, не дёрнулась. Просто приняла условия.

Она не жертва, решил я.

По крайней мере, не полностью.

Она торговалась. Ставила рамки. Смотрела мне в глаза дольше, чем большинству взрослых хватает смелости.

Я затушил сигарету о край урны, сел в Porsche.

Ровный рык мотора привычно вернул ощущение контроля: лошадей, скорости, траектории – всего, кроме людей.

Дом встретил меня в 14:15.

Машина отца уже стояла в гараже – чёрный, безупречно вымытый седан. Как предупреждение: наблюдение началось ещё до того, как я открыл дверь.

В кабинете пахло полированной древесиной, дорогим виски и тщеславием, доведённым до архитектуры.

Огромный дубовый стол – как надгробная плита всему живому. На нём: ноутбук, идеальные стопки папок, стакан с янтарной жидкостью.

На стенах – дипломы, сертификаты, фотографии с теми, кого остальные видят по телевизору.

– Ты опоздал, – не поднимая глаз от экрана.

– Куда? – для формы.

– На обед, – щёлкнул он. – Мать ждала тебя в 13:30.

– Я не знал, – сказал я.

– Ты обязан был знать, – поправил. – Расписание семьи – не предмет компромисса.

Я молчал и смотрел на него.

В этой комнате говорить первым – всегда проигрыш.

– Где ты был? – спросил он.

– В библиотеке, – ответил.

– Ты вышел из школы в 12:05, – произнёс так, будто зачитывал выдержку из отчёта. – И, кстати, прогулял урок. Где ты был с 12:05 до 13:11?

Он даже время входа в библиотеку считал.

Не только за Софией он следит. За мной – тоже.

– Гулял, – бросил я.

– Гулял, – повторил он, наконец подняв взгляд.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

Он – как на проект, который отклоняется от заданной траектории.

Я – как на человека, который ошибся, посчитав, что контролирует все переменные.

– Ты куришь, – констатировал.

– Иногда, – не стал отрицать.

– Твоя мать ненавидит запах сигарет, – напомнил он, делая пометку в документе.

Конечно, это тоже он посчитал.

Я стоял у двери и ждал, пока он определит формат беседы.

– Ты знаешь, зачем я тебя сюда привёз? – наконец.

– Чтобы я учился, – произнёс рефлекторно.

– Нет, – откинулся на спинку кресла. – Чтобы ты понял: семья Вейлендов – это структура.

Он повёл рукой по комнате.

– Структура держится на дисциплине и контроле. Не только цифр. Людей тоже.

– Я понял, – сказал я.

– Не уверен, – покачал головой. – Ты всё ещё ведёшь себя так, будто имеешь право на собственную траекторию. На свои «гулял».

Он чуть сузил глаза.

– Это иллюзия, Лукас.

– Я ни с кем не встречаюсь, – ответил я. Он этого ждал.

– Пока, – спокойно.

Одно слово, в котором уместилась вся его уверенность, что он первым узнает любой мой шаг.

Он на секунду задержал на мне взгляд так, будто оценивал неприятный, но полезный актив.

– Ты здесь не за развлечениями, – продолжил. – У тебя есть назначенная цель.

Он не повторил вслух, но между строк читалось: наблюдение за Софией, отчёты, отчуждённая забота.

– Узнаю, что ты отклоняешься от курса, – отправлю тебя обратно. В Вашингтон. К твоим… незавершённым историям.

Я молчал.

В его языке угрозы всегда маскировались под логику.

– Ты понял? – спросил он.

– Да, – ответил.

– Хорошо, – коротко. Он захлопнул ноутбук, прошёл мимо, не удостоив вторым взглядом, и вышел.

Кабинет без него стал только тише, не теплее.

Он уверен, что знает мою цель, подумал я.

Что прописал мне роль в своей театральной программе.

Пусть.

Я поднялся к себе, закрыл дверь, сел за стол, открыл блокнот.

Написал:

«Отец считает, что видит каждое моё движение.

Он знает расписание уроков.

Он знает время выхода из школы.

Он знает, когда я захожу в дом.

Но он не знает, что между этими точками.

Не знает про третий стол у окна.

Про девушку с глазами, в которых уже поселился страх – и всё ещё живёт интерес.

Не знает, что я заключил сделку.

Это – мой зазор между его контролем и моей волей.

Тираны не боятся силы.

Силу можно измерить, купить, подавить большей силой.

Они боятся того, чего не видят целиком.

Тайна – это слабое место в их системе.»

Я остановился, посмотрел на строку и дописал:

«У меня есть тайна.

И пока она жива – сильнее он, чем я, быть не может».

Я закрыл блокнот, положил ручку рядом, лёг на кровать и уставился в потолок.

Трещины в штукатурке складывались в сеть маршрутов – как линии будущего плана, который ещё не записан, но уже существует.

1 октября. 13:30. Библиотека – дом Эмили. Эмили

Я вышла из библиотеки медленно, словно после экзамена, на который сама себя записала.

Тяжёлая дверь закрылась за спиной глухо, как крышка сейфа, где я только что оставила часть себя.

С улицы пахнуло осенью: мокрый асфальт, сырость, чуть горечи от чьего‑то далёкого костра. Ветер перебрал пальцами мои волосы, растрепал, как будто пытался стереть с меня библиотечный воздух – бумагу, пыль и его взгляд.

Я шла по ступенькам и снова чувствовала его ладонь на своей – тёплую, уверенную.

Моё «ты используешь меня».

Его спокойное «да».

«Твой стоп абсолютен».

«Я не спаситель. Я союзник».

«Надевай не его выбор».

Сделка.

Не роман.

Не чудо‑спасение.

Я свернула к дому, но сегодня знакомый путь казался другим – как будто кто‑то поменял вывески у тех же магазинов.

Каждый шаг от библиотеки до остановки был уже не просто «домой», а «от стола, где я подписала свой риск».

Я поймала себя на том, что иду ровнее.

Плечи не так сильно сведены к позвоночнику.

Не потому что стало безопаснее.

Наоборот: опасности стало больше. Но часть её я выбрала сама.

«Ты – его опора», вспомнились слова Лукаса.

«Он держит тебя как медаль».

В груди неприятно потеплело – не от гордости, от злости.

Я никогда не просила быть медалью. Я хотела быть человеком.

У погора я остановилась на секунду.

Вдох. Выдох.

Завтра он разозлится, если увидит не то платье. Скорее всего – удар. Это знание было таким же точным, как расписание уроков.

Но теперь между «он ударит» и «я стерплю» появилась ещё одна строка:

«Я выбрала это сама».

Дом встретил привычным тугим поворотом ключа и запахом остывшего супа с дешёвым порошком.

Дом, где вроде бы безопасно – и при этом постоянно хочется дышать тише.

Мама сидела на кухне с кружкой чая, уставившись в телевизор. На экране кто‑то плакал из‑за чьей‑то измены, чьего‑то развода. Чьи‑то громкие беды всегда звучали громче наших.

– Ты рано, – сказала она, не отрывая взгляд от экрана.

– Уроки закончились, – ответила я. Это была не вся правда, но удобно упакованная её часть.

Она кивнула, сделала глоток.

Тишина между нами снова легла как привычный ковёр: накрывает всё, но не греет.

– Дилан заедет? – спросила она после паузы.

– В пять, – сказала я. – Ужин у его матери.

Ещё один кивок.

На секунду по лицу скользнуло облегчение: вечером я буду «под присмотром», а не дома.

Там, где могли бы быть вопросы – «ты в порядке?», «как он с тобой?», – была только статистика: время, место, кто заберёт.

Мама давно научилась не смотреть глубже. Возможно, так ей проще выживать в своей реальности.

– Я в комнату, – сказала я.

Она снова кивнула.

Телевизор продолжал говорить за нас обеих.

Я закрыла дверь в свою комнату мягко, как будто это могло кого‑то разбудить.

Открыла шкаф.

Ряд чёрных, красных и розовых обтягивающих платьев встретил меня, как витрина: плотная ткань, вырезы, блёстки.

Его выбор. Его стиль. Его любовь к тому, как «должна» выглядеть его девушка.

Каждое из этих платьев было маленьким напоминанием о том, что моё тело – часть его презентации, а не моя.

Я провела пальцами по вешалкам, отодвигая чёрные. Шуршание ткани напоминало шёпот – однообразный, навязчивый.

Пальцы наткнулись на что‑то другое – мягкий, не блестящий материал.

Тёмно‑синее платье.

Простой крой, длинные рукава, мягкая ткань. Платье, которое не заставляло выгибаться, поднимать грудь и «держать осанку ради него».

Я достала его, примерила, посмотрела в зеркало.

В отражении была не «девушка, которой можно похвастаться перед друзьями», а человек, которого я сама могла выдерживать.

Была просто девушка, которая ещё помнит, как выглядит она сама, если убрать чужие руки с её плеч.

Где‑то на краю сознания отозвался голос Лукаса:

«Надевай то, что хочешь ты. С этого и начнём».

Я поправила подол, посмотрела себе в глаза.

Он ударит меня не сегодня, а позже, думала я.

Когда я впервые сделаю что‑то не по его инструкции.

Я убрала чёрное платье поглубже, синее оставила на спинке стула – как напоминание: решение уже принято.

1 октября. 17:00. Дом Дилана. Эмили

Дом Моррисов выглядел так, будто его рисовали для рекламной листовки: ровный газон, подстриженные кусты, белый забор без единой царапины.

Дом, который должен говорить всем: «здесь всё правильно».

Внутри пахло корицей, запечённой курицей и дорогим парфюмом.

Запах «идеальной семьи».

– Эмили, дорогая! – Маргарет появилась почти сразу, с салфеткой в руке, как хозяйка шоу, которая не имеет права опоздать на собственную сцену.

Обняла меня мягко, но так, что в её руках чувствовалась тренированная уверенность.

Ей было около пятидесяти, но она держалась так, будто ей ещё тридцать: волосы аккуратно уложены, в ушах маленькие серьги, платье элегантное, дорогая ткань.

– Тёмно‑синий тебе очень идёт, – оценила она, отстраняясь. – Сразу видно, что у тебя вкус.

Я улыбнулась. Улыбка получилась аккуратной, как у девочки на школьном фото.

– Здравствуйте, миссис Моррис, – по привычке.

– Маргарет, – автоматически поправила она. – Мы же почти семья.

«Почти семья» прозвучало как «почти приговор».

Столовая была такой же правильной, как фасад: белая скатерть без пятен, блестящая посуда, еда разложена так, будто её снимут для кулинарного блога.

Курица, пюре, салат, пирог – еда, которая должна склеивать людей, а здесь – держала декорацию.

Мы сели.

Маргарет налила лимонад Дилану, вино – мне и себе. Я посмотрела на бокал – тонкое стекло, красное пятно жидкости.

– Как школа? – спросила она, садясь напротив.

В её голосе не было подлинного интереса – только проверка: всё ли в картинке на месте.

– Нормально, – сказала я.

Это слово закрывало всё: оценки, библиотеку, синяк, сделку.

– Дилан говорил, ты особенно хороша по литературе, – продолжила она светским тоном.

Я кивнула.

Не стала объяснять, что для меня литература – единственное место, где можно проживать чужие жизни, потому что своя – как клетка.

– Она тихая, – вставил Дилан, отхлебнув лимонад. – Но умная.

Его рука под столом легла мне на колено, как невидимый поводок: я должна улыбнуться, подтвердить правильный образ.

Я улыбнулась. Почти автоматически.

– Тихие девушки – самые надёжные, – сказала Маргарет. – Я всегда говорила Дилану: не связывайся с этими девчонками из группы поддержки. Они любят внимание, а не семью.

Я почувствовала, как его пальцы на моём колене чуть сильнее вжались в кожу.

Девчонки из группы поддержки.

Те, рядом с которыми я всегда казалась «слишком обычной».

– Эмили – не такая, – тихо сказал он.

– Я знаю, дорогой, – ответила Маргарет. – Ты сделал правильный выбор.

«Правильный выбор» прозвучало так, будто я – удачная покупка, а не человек.

Ужин тянулся, как вязкая карамель.

Маргарет говорила о соседях, саде, новом рецепте пирога, вставляла реплики про «как хорошо, что вы вместе», «как я рада за вас».

Дилан шутил, кивал, подыгрывал.

Я слушала и отвечала короткими фразами – «да», «вкусно», «поняла».

Каждый раз, когда я слишком надолго замолкала, его пальцы на колене едва заметно сжимались – напоминание: я часть его имиджа, а не отдельный человек.

Со стороны картинка была безупречной: хорошая мать, успешный сын, тихая, воспитанная девушка.

Никто бы не увидел, что под скатертью его рука держит мою ногу так, будто проверяет, не дёрнусь ли.

Запах пирога ударил по памяти: когда‑то мама тоже пекла по праздникам.

Потом – перестала. В доме остался только запах усталости.

Здесь усталости не было.

Здесь был контроль. Вежливый, улыбчивый, обставленный фарфором и корицей.

Когда Маргарет в очередной раз сказала «мы почти семья», я поймала себя на мысли:

в этой семье для меня уже заранее написана роль – тихая, удобная, благодарная.

И любое «нет» будет восприниматься как предательство, а не как право.

Я молчала.

И это молчание не было свободой – оно было единственным безопасным ответом в комнате, где каждый мой звук оценивали как экзамен.

За правильно сыгранную «тихую» мне полагалась награда – одобрение Маргарет, спокойное лицо Дилана, отсутствие сцены за столом.

1 октября. 19:30. Дорога – Дом Эмили. Эмили

Мы вышли из дома, когда на улице уже начинало темнеть.

Воздух был прохладным, небо заволакивали облака, фонари только начинали загораться.

Дилан завёл машину.

Дорога от дома Моррисов тянулась полосой огней. В салоне играло радио – мягкий джаз, который обожала Маргарет. Дилан не переключал, но каждая нота звучала не к месту, как чужая реплика в чужом фильме.

Минут пять мы ехали молча. Я смотрела в окно, следя за отражениями фонарей в стекле; он – на дорогу, но по тому, как дёргалось плечо и пальцы барабанили по рулю, было ясно: молчание – это не спокойствие, а разогрев.

– Ты вела себя странно, – сказал он наконец.

– Как? – не отводя взгляда от окна.

– Как будто тебе всё похер, – хмыкнул. – На маму, на меня, на этот ужин.

Руль в его руках чуть повело, он перехватил крепче.

– Она старалась, – продолжил. – Пирог, курица, вся эта семейная хрень. А ты сидела, как статуя. Ни слова. Ни улыбки нормальной. Как будто тебе противно вообще тут быть.

– Мне не противно, – тихо.

– Тогда что это было? – голос стал твёрже. – Она с тобой, блядь, разговаривает, а ты ей – «нормально», «вкусно». Ты понимаешь, как это выглядит?

Я промолчала. Он усмехнулся – коротко, без веселья.

– Выглядит так, будто у нас проблемы, – выдохнул. – Как будто я не могу держать свою девушку в руках. Как будто я не контролирую даже ту, с кем живу пять лет.

«В руках» – прозвучало особенно.

– Я была вежливой, – сказала. – Я слушала.

– Нет, Эм, – отрезал он. – Ты была холодной. Ледышкой.

Он бросил на меня короткий взгляд.

– Моя девушка не должна выглядеть так, будто я её силой посадил за стол. Поняла?

Насмешка в слове «моя» была тоньше, чем обычно, но от этого неприятнее.

Я снова повернула голову к окну. Вывески проматывались как титры.

Он замолчал, но тишина стала тяжелее.

– Завтра, – проговорил через пару минут уже ровнее, – наденешь одно из тех платьев. Моих.

Пальцы на руле расслабились, но голос – нет.

– Чёрное. Короткое. Нормальное. Не вот это «тихая училка» в синем.

– Зачем? – спросила, хотя знала ответ.

Он коротко усмехнулся:

– Затем, что я так сказал.

Потом добавил:

– Чтобы девчонки из его тусовки поняли: Вейленд может смотреть на тебя сколько угодно, но ты принадлежишь мне.

Сердце дернулось.

– О чём ты? – услышала себя. – Я даже не его тип.

– Тип, не тип, – скривился он. – Я видел, как он на тебя смотрел. На парковке. На вечеринке. В классе.

Рука сорвалась с руля, легла на моё колено, сжала кожу сквозь ткань.

– И видел, как ты глаза прятала, – добавил. – Не от меня. От него.

Он говорил спокойно, но внутри этой спокойствия чувствовалась сжатая пружина.

– Ему нравятся такие, как ты, – продолжил. – Тихие. Удобные. Уже выдрессированные. Взять готовое – мечта любого богатенького ублюдка.

Я крепче сжала пальцами край сиденья.

– Скажи, что завтра наденешь, что я сказал, – прозвучало уже не просьбой.

«Скажи „нет“», – пискнул внутри тихий голос. – «Пока ты ещё можешь».

– Хорошо, – вышло почти автоматически.

– Этого мало, – тут же. – Скажи нормально.

Я глотнула воздух.

– Я надену, – произнесла, чувствуя, как медленно холодеют пальцы.

Он кивнул – удовлетворённо, как будто поставил галочку.

И именно в этот момент внутри что‑то щёлкнуло: то ли замок, то ли предохранитель.

Я уже знала, что в шкафу утром рука пойдёт не к чёрному. Не из подросткового бунта. Не чтобы «насолить».

Просто потому, что это будет мой выбор, а не его.

Он остановил машину у моего дома, заглушил мотор, но фары оставил – свет полосой лёг на подъезд.

Повернулся ко мне. Взгляд стал холоднее.

Он взял меня за запястье – крепко, но без синяка, как будто проверял не боль, а послушание.

– Посмотри на меня, – сказал.

Я повернула голову. Встретила взгляд.

– Ты моя, Эмили, – проговорил медленно, как мантру. – Не его. Не чья‑нибудь ещё. Моя.

Пальцы сжали сильнее.

– И я не собираюсь никому тебя отдавать. Ни по доброй воле, ни как‑то ещё. Запомнила?

– Я знаю, – ответила. Голос был ровный, удивительно чужой.

Он ещё секунду всматривался в лицо, словно искал трещину.

Не нашёл – или сделал вид, что не нашёл. Отпустил. Отвернулся, завёл двигатель.

Я вышла. Хлопок двери перекрыл музыку.

Я смотрела, как красные огни его машины исчезают за поворотом, пока шея не заныла от напряжения.

Когда свет пропал окончательно, стало неожиданно тихо – как бывает после взрыва, когда уши ещё звенят, а звуков уже нет.

«Я надену», – вспомнила я собственный голос в машине.

Чёткая, спокойная ложь. В лицо человеку, который привык чувствовать каждое дрожание в моём голосе.

Он не заметил.

Или решил не замечать.

От этой мысли стало одновременно холодно и странно свободно.

Я прошла по дорожке к крыльцу. Доски под ногами тихо скрипнули.

Дверь, как всегда, открылась не сразу: замок заело, пришлось провернуть ключ сильнее.

Внутри было темно и тихо.

Дом спал или делал вид, что спит.

На кухне не горел свет, только мигающий огонёк на микроволновке.

Дверь в мамину комнату была прикрыта, щель под ней – чёрная. Либо уже легла, либо просто не хотела слышать, как я пришла.

Я поднялась по лестнице к себе, стараясь наступать на знакомые доски, которые не скрипят.

В своей комнате щёлкнула выключателем – под потолком загорелась тёплая лампа.

Комната встретила тем же: трещина на потолке, книжная полка, стол, кровать.

Мой маленький мир, который он пока не тронул физически – только метил на мне.

Я села на кровать, не раздеваясь, какое‑то время просто сидела, слушая, как дом поскрипывает и остывает вокруг меня.

Внутри всё ещё звучали его слова:

«Ты моя».

«Я не отдам тебя ни ему, ни кому‑то ещё».

И поверх – голос Лукаса:

«Я не спасу тебя. Я буду рядом, пока ты горишь».

Я потянулась к полке, достала тетрадь – ту, в которую писала не рассказы, а факты.

Не выдуманные сцены, а свою жизнь по пунктам.

Открыла на чистой странице.

Рука сначала дрогнула, потом послушно вывела:

«Сегодня я солгала ему в лицо.

Сказала, что выполню его приказ.

Не собираюсь.

Ложь – не потому, что я стала как он.

А потому, что иначе у меня не останется ни одного способа влиять хоть на что‑то.

Он сказал: „Ты моя“.

Но сегодня, когда я сказала „я надену“, – это „моя“ принадлежало мне.

Я выбрала, что надену завтра.

Я выбрала, кому верить: его страху или его ревности.

Я выбрала риск.

Он не ударил меня сегодня.

Наказание придёт позже.

Я это знаю.

Но когда оно придёт, я хочу помнить:

это будет не просто за „плохое поведение“.

Это будет цена за то, что я сделала выбор сама».

Я перечитала написанное.

Добавила внизу:

«Он не герой.

И Лукас не герой.

Один – монстр, который притворяется нормальным.

Второй – честный огонь.

Я не ребёнок между ними.

Я – оружие.

Но оружие может выстрелить и в того, кто его держит.

Сегодня я сделала первый выстрел – пока что холостой.

Просто сказала „да“ и подумала „нет“.»

Я закрыла тетрадь, сунула её под подушку – как в детстве, когда прятала от мамы рисунки.

Погасила свет, улеглась, уткнувшись лицом в прохладную наволочку.

В темноте перед глазами снова всплыли две руки – его, с тёплой хваткой на моём запястье, и другая, со шрамом на костяшке, протянутая ладонью вверх.

Две разные формы контроля.

И между ними – узкий коридор, по которому я только что сделала первый шаг.

1 октября. 21:00. Дом Кейт. Кейт

Я лежу поперёк кровати, телефон над лицом, лента соцсетей крутится до тошноты: одинаковые селфи, одинаковые сторис, одинаковые подписи.

Мозг всё равно не здесь.

Эмили – «онлайн».

Пишу:

Кейт: Ты как? Дилан вёл себя нормально?

Три точки появляются. Исчезают. Появляются снова.

Секунды тянутся, как резинка на руке перед щелчком.

Эмили: Да. Был ужин у его матери.

«Да». Как будто речь о домашке по истории.

Кейт: И как?

Пауза короче.

Эмили: Как всегда. Я молчала, он злился.

У меня в животе всё сжимается. Я почти вижу этот стол, эту Маргарет с идеальной улыбкой и его руку на её колене.

Кейт: Он опять?..

Пальцы сами останавливаются, прежде чем дописать «ударил». Слово будто требует доказательств, справки, синяка на камеру.

Ответ приходит быстро:

Эмили: Нет. Пока нет. Завтра будет.

«Пока нет». Как прогноз погоды.

Кейт: Откуда знаешь?

Эмили: Знаю. Но завтра я надену то, что хочу я. Не то, что он велит.

Я застываю с телефоном в руке.

В голове загораются сразу два красных флажка: «опасно» и «наконец‑то».

«Эм, звучит как идеальный план, если ты хочешь, чтобы он взорвался».

Стираю.

Пишу мягче.

Потом снова стираю.

В конце выходит:

Кейт: Это опасно, Эм.

Ответ почти сразу:

Эмили: Всё опасно. Быть с ним – опасно. Уйти – опасно. Выбираю опасность, которую выбираю сама.

Я смотрю на эту фразу и ощущаю, как что‑то внутри меня даёт трещину.

Она говорит так, будто собирается на войну. И действительно – собирается.

Кейт: Я боюсь за тебя.

Эмили: Я тоже. Но впервые – не только страх. Ещё и злость. И это помогает.

Я стираю три разных варианта: «не лезь в это», «пошли к психологу», «давай уйдём к моей тёте».

Все звучат одинаково бесполезно.

Пишу то, что хотя бы честно:

Кейт: Я рядом. Завтра после школы увидимся?

Пара секунд.

Эмили: После школы – не знаю. Но скоро. Обещаю.

Слово «обещаю» в её тексте – как тонкая нитка. Не факт, что выдержит.

Статус меняется на «оффлайн».

Я ещё какое‑то время смотрю на пустой чат, как будто экран может вернуть её сообщение назад.

Кидаю телефон на подушку, закрываю глаза.

Ощущение, что она куда‑то идёт. Сама.

И то, что я могу сделать, – только идти рядом на расстоянии экрана.

Я снова беру телефон, набираю и не отправляю:

«Если он тронет тебя сильнее, чем всегда, я что‑нибудь сделаю».

Стираю.

Потому что «что‑нибудь» – слишком расплывчато, а «сделаю» – слишком смело для меня, сидящей в своей безопасной комнате.

Гашу экран.

В комнате тихо, но в голове шумно.

Его тень – Дилана – живёт не только у неё, но и у меня: комментирует, сколько я могу сказать, а сколько – нет.

Засыпать с этим – как дежурить на линии помощи, когда ты не оператор, а просто подруга, у которой нет ни полномочий, ни инструкций. Только страх и злость.

1 октября. 23:30. Комната Лукаса. Лукас

Лежу в темноте, не включая ночник.

Потолок едва различим, но я знаю каждую трещину наизусть – как линии на карте, по которым можно отследить путь назад, к тому моменту, когда я ещё верил, что справедливость возможна без разрушений.

Сегодня мы оформили сделку.

Она пришла. Села напротив. Сказала «ты используешь меня» и не отвела взгляд, пока я подтвердил.

Не из тех, кто ломается от правды. Скорее из тех, кто от неё трезвеет.

Это упрощает и усложняет одновременно.

Телефон на тумбочке вибрирует – будто чувствует, что я дошёл до этой мысли.

Мартин.

– Ты с ней говорил? – без приветствия.

– Да, – отвечаю.

– И? – в голосе хриплая смесь: надежда, что я дожму Дилана, и страх, что для этого придётся дожимать её.

– Согласилась, – говорю. – Осознанно. И условия свои поставила.

Долгая пауза.

– Она… какая? – выдавливает он. – Тебе будет с ней тяжело?

Я вспоминаю библиотеку: её руки, сжатые под столом в кулаки; ровный голос, когда она говорила «поцелуй – это ложь»; тот короткий миг, когда маска дрогнула у меня, а не у неё.

– Она понимает, куда идёт, – отвечаю. – Настолько, насколько вообще можно понимать в её положении.

Он шумно выдыхает.

– Будь осторожен, – говорит. – С ней. С собой. С ним.

Про отца он не говорит. И так понятно.

– Я не собираюсь ломать её, – добавляю сам, прежде чем он успеет.

– Только использо… – начинает.

– Да, – обрываю. – Но целой. Иначе толку не будет.

Мы заканчиваем разговор. Никаких «спокойной ночи».

Я кладу телефон обратно, но сна всё равно нет.

Эмили.

Пять лет рядом с ним.

Девочка, которой приучили считать синяк нормой, а собственную злость – угрозой.

Сегодня она впервые вслух сказала, что будет делать не так, как он велит.

Пока только про одежду.

Завтра – про взгляд, про паузу, про молчание.

Я использую её как рычаг. Это факт.

И каждый раз, когда я об этом думаю, внутри что‑то неприятно шевелится – похожее на совесть, только более злое.

Если я перегну – она сломается не от него, а от меня.

Тогда Дилан выиграет даже в своём поражении.

Этого допустить нельзя.

Телефон снова вибрирует – на этот раз сообщение от отца: «Завтра в 7:30 завтрак. Обсудим отчёт».

Я не открываю. Просто блокирую экран.

Он думает, что единственная война, в которой я участвую, – его деловые игры.

Он привык считать, что контролирует каждую мою переменную.

Пусть так.

Я закрываю глаза.

Завтра начнётся первый урок.

Я покажу ей, как стоять, когда всё внутри требует сжаться в комок.

Как выдержать его взгляд.

Как пережить удар, не отдав ему самое главное – ощущение, что он контролирует её внутри.

А потом посмотрим, кто первым потеряет контроль: он, она или я.

Глава 5 «Молчание»

Слова лгут. Молчание – нет

Э.Р.

2 октября. 07:00. Дом Лукаса. Лукас

Стекло разбилось где‑то внизу.

Я остановился на середине лестницы.

Этот звук ни с чем не перепутаешь: звон, хруст, короткая пауза – и дальше всё идёт по знакомому сценарию.

– Ты разбила вазу! – рявкнул отец.

Его голос взлетел по лестничному пролёту, ударился о потолок и осыпался вниз осколками вместе с хрусталём.

Ответа не было.

Только тихий всхлип – тот, который вырывается, пока человек ещё не успел вспомнить, что здесь нельзя плакать вслух.

Я спустился.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я толкнул её плечом.

Внутри – аккуратный хаос: крупные куски хрусталя на ковре, как лёд, перевёрнутый стул, разлитое виски на полированном столе.

Мама сидела на диване, сжавшись в углу. Ладонь прижата к щеке, между пальцев – тонкая красная полоска.

– Я помогу убрать, – сказал я, делая шаг к осколкам.

Отец обернулся.

Глаза – ярко‑налитые, но не от алкоголя. От того самого внутреннего давления, которое он называет «характером».

– — Ты опаздываешь на завтрак, – отчеканил он. – Не подведи семью Вейлендов.

Он прошёл мимо меня, не притормозив ни на долю шага. От него пахло дорогим парфюмом, виски и злостью, загримированной под «деловую

собранность».

Дверь хлопнула так, что дрогнули рамки с дипломами на стене.

Я опустился на корточки перед мамой.

– Ты в порядке? – спросил тихо.

Она кивнула. Не глядя на меня.

– Просто устала, – прошептала.

Синяк на скуле только намечался под кожей, но форму я уже видел: чёткий полукруг от костяшек.

Свежая «усталость».

Он ударил её.

А виноватой объявил вазу.

Я поднялся, собрал несколько крупных осколков, ссыпал в мусорное ведро.

Плюс‑минус – всё, что я пока могу собрать в этом доме.

Пошёл на кухню.

Там пахло кофе и поджаренным хлебом.

Стол – как рекламная картинка: свежевыжатый сок, тосты, омлет. Никто этим по‑настоящему не завтракал, но картинка должна была быть безупречной.

Отец уже сидел на своём месте с планшетом. Пальцы быстро скользили по экрану.

На тарелке перед ним – нетронутый омлет.

– Ты опоздал, – сказал он, не поднимая глаз.

– На пару минут, – ответил я. – В кабинете был бардак. Помог убрать.

Он оторвался от экрана. Взгляд стал чуть холоднее.

– Домом занимается персонал, – произнёс он. – У тебя другие функции. Не подменяй роли.

Я сел напротив. Взял кружку, сделал глоток. Кофе был идеальным по температуре – как всё в этом доме, кроме людей.

– В твоём отчёте по школе, – начал он, возвращаясь к планшету, – я вижу хорошие оценки. Пока.

Он пролистал что‑то.

– Но меня интересует не только академия, – продолжил он. – Ты пропускал занятия. Курение на территории школы.

Каждое слово звучало так, будто он лично шёл за мной следом с блокнотом.

– Один урок, – уточнил я. – И одна сигарета.

– Ты позволяешь себе лишнее, – сказал он.

– Ты здесь не для того, чтобы «гулять» и «экспериментировать».

Он поднял взгляд.

– Ты здесь, чтобы выполнять задачу.

София. Частная школа. Отчёты. Контроль.

Его задача.

– Я выполняю, – ответил я.

– Пока под вопросом, – отрезал он. – Меня не интересуют детали ваших школьных драм. Меня интересует результат.

Пауза.

– Дистанцию с объектом наблюдения держишь?

«Объектом» он называл Софию, когда переключался в режим «стратег».

– Да, – сказал я.

Это была половина правды.

Она – далеко.

Другая «объект» – ближе, чем он предполагает.

– Хорошо, – кивнул он. – И ещё.

Он пролистал экран.

– Я получил письмо от тренера, – сказал. – Ты стал капитаном команды.

Я чуть приподнял бровь. Тренер ненавидит бумажную работу почти так же, как я – семейные беседы.

– Он сам решил, – сказал я.

– Он сам принял решение, – сказал я.

– Я и не сомневался, – ответил отец. – Вейленды не просят. Вейленды доказывают.

Уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.

– Это правильный шаг. Лидерство нужно тренировать с любого уровня.

Я почувствовал, как внутри поднимается что‑то похожее на раздражение.

– Это не часть твоего плана, – сказал я. – Это – моё решение.

Он сузил глаза.

– У тебя нет «своих» решений, Лукас, – произнёс он ровно. – Есть общая стратегия семьи.

Он сделал глоток кофе.

– Любое твоё действие либо усиливает нас, либо ослабляет. Среднего не бывает.

Я поставил кружку обратно на блюдце.

– Я понял, – сказал я.

– Надеюсь, – кивнул он. – Потому что, если я увижу, что ты путаешь личные амбиции с задачей, разговор будет другим.

Он вернулся к планшету, отпустив тему, как будто она больше не интересовала.

Завтрак официально закончился.

Я встал, взял рюкзак, вышел из кухни – снова через кабинет, где на ковре всё ещё лежали осколки вазы.

Снаружи, на крыльце остановился и вдохнул поглубже.

Он уверен, что доска – его, и фигуры – тоже.

Пусть так.

Проще двигать свои, когда противник даже не подозревает, что у тебя своя партия.

2 октября. 07:55. Дом Эмили. Эмили

Сигнал машины разрезал утреннюю тишину двора.

Тот самый короткий, требовательный звук: «выходи».

Я стояла у зеркала чуть дольше обычного.

Серое платье сидело ровно, как будто его шили по контуру моей кожи. Простое, с длинными рукавами, закрывающее ключицы. Ни вырезов, ни блёсток, ни «секса» – ничего, что можно было бы отнести в графу «его».

Я провела ладонью по ткани, задержалась на вороте.

«Это мой выбор», – сказала себе. Не вслух. Внутри.

Я вышла на крыльцо.

Он сидел за рулём, локтем упершись в дверь, и смотрел. Несколько секунд просто смотрел, как будто пытался совместить эту картинку с той, что у него в голове уже записана по умолчанию.

Лицо медленно потемнело.

– Где платье? – голос ровный, почти спокойный, но в этой ровности звенит металл.

– Я надела это, – ответила я, не опуская глаз.

– Я велел надеть другое, – он открыл дверцу, вышел, захлопнул так, словно ставил точку.

– Сегодня я надела то, что хочу я, – повторила я.

Он подошёл ближе. Расстояние в два шага исчезло.

Рука взлетела – знакомое движение, от которого тело давно научилось заранее сжиматься.

– Ты думаешь, можешь мне противостоять? – прошипел он.

Хлопнула дверь за спиной.

– Эмили! – голос мамы.

Она вышла на крыльцо в халате, с кружкой кофе. Лицо – то самое утреннее: не выспавшееся, уставшее, в котором тревога давно проиграла усталости.

Дилан сменился мгновенно.

Рука опустилась, превращаясь в объятие.

Он притянул меня к себе так, как это делают мужчины в фильмах, которые мама включает по выходным – те, где любовь всегда громкая и безопасная.

– Моя прекрасная Эмили, – сказал он достаточно громко, чтобы она слышала. – Ты сегодня… просто невероятна.

Его губы прижались к моим. Глубоко, демонстративно.

Тело сделало то, чему его учили: замерло, откликнулось ровно настолько, чтобы сцену можно было вырезать и вставить в рекламный ролик.

– Я так сильно тебя люблю, – проговорил он, когда отстранился. Повернул голову к маме. – Миссис Росс, ваша дочь сегодня особенно красива.

Мама улыбнулась, спрятав неловкость за глотком кофе.

– Спасибо, Дилан, – сказала она. – Ты такой внимательный.

– Я люблю её, – повторил он ровно. – Больше жизни.

Он галантно открыл мне дверцу, помог сесть, закрыл.

Обошёл машину, сел за руль.

Когда дом исчез в зеркале заднего вида, улыбка исчезла с его лица.

– Вечером, – сказал он, глядя на дорогу. – Вернёмся к разговору про платье.

Я молчала.

Смотрела на серый город за окном и впервые за долгое время чувствовала не только страх, но и тонкую, упрямую ниточку внутри, натянутую так, что её уже невозможно не замечать.

2 октября. 08:00. Дорога. Дилан

Я веду машину и чувствую, как пульс бьёт в висках.

Эта сука думает, что может мне перечить.

Она сидит рядом. Молчит. Смотрит в окно. В этой своей серой тряпке.

Не в чёрном. Не в том, что я сказал.

– Вечером, – повторяю. – Я напомню тебе, кто ты.

Тишина.

Раньше на этом месте были слёзы, сбивчивые оправдания, дрожащие «прости».

А сейчас – ровное, глухое ничего. Как будто вместо меня рядом пустое сиденье.

Красный свет.

Я жму на тормоз чуть резче, чем надо. Машина клюёт носом. Она едва не ударяется головой о стекло, в последний момент цепляясь за ремень.

– Извини, – вырывается автоматически.

Она кивает. Всё так же молча.

Я ненавижу это её молчание.

Когда она плачет – понятно, что делать.

Когда молчит – я не слышу себя рядом с ней.

И это он, Вейленд.

Это после него она смотрит так, будто меня нет.

Я сжимаю руль так, что побелели костяшки.

Вечером, Эмили, ты вспомнишь, что со мной не спорят.

2 октября. 09:30. Тренировка. Школа. Лукас

Запах пота, резины и дешёвого энергетика. Утренний зал.

Тренер позвал нас в кабинет после тренировки.

Дилан шёл впереди, как всегда.

Плечи расправлены, подбородок выше, чем у всех остальных.

Привычка человека, который слишком долго чувствовал себя королём этой площадки.

– Садитесь, – сказал тренер.

Мы сели.

Дверь закрылась, шум зала остался за тонкой стеной.

– Я наблюдал за вами всю неделю, – начал он. – Дилан, ты был капитаном пять лет.

Дилан кивнул, словно подтверждая очевидное.

– Но в последнее время ты слишком часто срываешься, – тренер не искал мягких формулировок. – Ты унижаешь игроков. Тратишь энергию на ор, а не на игру. Теряешь контроль.

Кулаки Дилана напряглись на коленях.

– А ты, Лукас, – тренер посмотрел на меня, – показал другое. Лидерство без крика. Ты не ломаешь – собираешь.

Он помолчал секунду, давая словам осесть.

– С сегодняшнего дня капитан команды – Лукас Вейленд.

Дилан вскочил. Стул с грохотом отлетел назад, ударился о стену.

– Ты шутишь?! – взорвался он. – Он здесь неделю! Я – пять лет!

– Именно, – спокойно ответил тренер. – Пять лет ты был капитаном. Сейчас команда проигрывает важные игры. Лукас здесь неделю – и мы уже выиграли два матча подряд.

Это не шутка, Дилан. Это статистика.

Дилан схватил меня за футболку, рывком потянул к себе.

– Это не конец, Вейленд, – прошипел он. – Я верну своё.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стекло дрогнуло.

Тренер посмотрел на меня поверх очков.

– Справишься? – спросил без пафоса.

– Да, – ответил я.

Внутри было слишком тихо.

Не от страха – от ощущения, что фигуры на доске сдвинулись.

И один игрок этого ещё не понял.

– Первая тренировка под твоим руководством 7 октября в 09:30, – напомнил он.

Я кивнул и вышел в коридор.

В толпе, в смехе, в хлопках по плечу уже чувствовалось: центр тяжести сместился.

И Дилан обязательно попытается вернуть его силой.

2 октября. Школа. 12:30. Эмили

– Ты слышала?! – Кейт буквально врезалась в меня, когда я закрывала шкафчик. – Вейленд стал капитаном! Вместо Дилана!

Я сильнее сжала ремень рюкзака.

– Что? – спросила я, хотя уже всё поняла. – Когда?

– Сегодня утром. Тренер вызвал их обоих, – Кейт понизила голос, но эмоции всё равно выплёскивались. – Дилан вылетел оттуда как бешеный. Чуть дверь не выломал. Орал, что Вейленд подкупил тренера.

– Где он сейчас? – спросила я.

– В спортзале, – ответила она. – Тренер пытается его успокоить, но…

Она запнулась.

– Эм, будь осторожна. Когда он в таком настроении…

Договаривать не нужно было.

Я знала.

Я кивнула.

Сердце стучало где‑то в животе.

Лукас сделал это, подумала я.

Он забрал у него капитанство.

И где‑то глубоко под страхом шевельнулось ещё кое‑что.

Тихое, тёплое чувство, похожее на удовлетворение.

2 октября. 13:05. Библиотека. Эмили

В библиотеке пахло, как всегда: бумагой, пылью и чем‑то лимонным.

Здесь тишина не пустая – она чем‑то занята.

Он ждал меня за третьим столом у окна.

Футболка Supreme, джинсы, кеды. Rolex на запястье. Волосы – тот самый «случайный» беспорядок, который случайным не бывает.

Выглядел так, будто случайно зашёл на съёмочную площадку.

– Ты опоздала, – сказал он, когда я подошла.

– На пять минут, – взглянула я на часы.

– Для некоторых вещей это много, – сухо заметил он. – В следующий раз могу уйти.

Я села напротив. Положила руки на колени, чтобы он не видел, как они дрожат.

– Сегодня упражнение «молчание», – сказал он. – Никаких оправданий, никаких историй. Только ты, я и тишина между нами.

– И ты, конечно, будешь её расшифровывать, – попыталась я уколоть.

– Я буду наблюдать, – поправил он. – Расшифровывать – будешь ты.

Он откинулся на спинку стула.

Я выпрямилась, встретила его взгляд.

– Смотри на меня, – сказал он. – И не отворачивайся, пока сама не скажешь «стоп».

Первые десять секунд пролетели легко.

Я просто отмечала детали: линию его бровей, лёгкую тень усталости под глазами, маленький шрам у губы.

На двадцатой в голову полезли утренние сцены.

Поцелуй при маме. «Больше жизни».

На тридцатой – его пальцы на моём подбородке, после которых щека горит ещё час.

На сороковой тишина между нами стала плотной, как стекло.

– Что ты видишь? – не выдержала я.

– Девушку, которая всю жизнь училась смотреть вниз, – сказал он. – И сейчас учится этого не делать.

Пятьдесят.

Щёки начали гореть.

Шестьдесят.

В горле встал ком.

Семьдесят.

Внутренний голос шептал: «Отвернись, как всегда. Спаси себя».

Восемьдесят.

Я держала взгляд, как держатся за край бассейна, боясь утонуть.

Девяносто.

Глаза защипало.

Сто.

Дыхание стало рваным, прямо сидеть – трудно.

– Стоп, – выдохнула я и закрыла глаза.

В ту же секунду он отвёл взгляд к окну, как будто кто‑то щёлкнул выключателем.

Ни слова, ни комментария.

На стол передо мной легла мятная конфета.

– На что это было похоже? – спросил он, не глядя на меня.

– На казнь, – попыталась я пошутить.

– На честность, – сказал он. – Ты слишком долго молчала о себе. И слишком долго говорила только о нём.

Я встала. Ноги дрожали – но дрожь была уже не та, что утром в машине.

Не от ожидания удара.

От того, что я удержала себя в чьём‑то взгляде и не рассыпалась.

– До встречи, – сказала я.

– Не опаздывай, – ответил он.

Я вышла.

Во рту уже чувствовался мятный привкус, хотя конфету я ещё не открыла.

2 октября. 15:45 СМС-переписка.

Эмили: Почему мятные конфеты?

Лукас: Мята – это пауза. Между его миром и твоим.

Эмили: Ты странный.

Лукас: Ты тоже.

Я долго держала телефон в руках, глядя на эти четыре сообщения.

«Пауза между его миром и твоим».

Может быть, впервые у меня вообще появился «мой».

2 октября. 17:00. Школа. Эмили

Я вернулась в школу после библиотеки.

Дилан написал: «Будь у выхода в 17:00. Или я найду тебя сам».

Я сидела в читальном зале, делая вид, что читаю, пока стрелки часов не приблизились к 16:50.

Закладка легла между страниц. Книга осталась на столе.

На парковке его машина уже стояла, как чёрная точка в конце предложения.

Дилан сидел за рулём.

Лицо – каменное. Глаза – пустые и холодные, как лёд.

Волосы влажные от пота, футболка прилипла к плечам – видно, что он только что с тренировки.

Я подошла, открыла дверцу, села.

Он завёл двигатель. Мы поехали.

Радио было выключено.

Только шум дороги и его дыхание.

– Ты слышала про капитанство? – спросил он, не поворачивая головы.

– Да, – ответила я. – Мне очень жаль…

– Жаль? – он коротко и горько рассмеялся. – Он стал капитаном вместо меня. Я его прикончу.

Он резко свернул в переулок и остановил машину.

Место было таким же пустым, как его голос.

– И ещё кое‑что, – сказал он тихо. – Утро. Платье. Ты думала, я забуду?

Я молчала.

Вся сжалась внутри, как будто пыталась стать меньше.

Он повернулся, схватил меня за подбородок.

Пальцы впились в кожу.

– Скажи, что хочешь меня, – потребовал он.

Я молчала. Смотрела на него.

Тишина внутри становилась плотнее, как бетон.

– Скажи, что хочешь, – повторил. Голос стал ниже, опасней.

Я по‑прежнему молчала.

Его губы скривились.

Усмехнулся – без тени улыбки.

Он схватил меня запястье, рывком потянул руку к рычагу коробки передач, чёрному, пластиковому, с кожаной рукояткой.

– Соси его, сука, как мой хуй. – прорычал он, голос пропитан злобой, глаза сверкали в полумраке.

– Нет, Дилан, пожалуйста – одёргивая руку прошептала я мотая головой.

Короткий хохот – рваный, жестокий. Ладонь свистнула – шлепок по щеке хлесткий, голова отлетела к окну, кожа вспыхнула адским огнём, слёзы брызнули, щека запульсировала.

– Дёрнешься ещё – руку сломаю.

Он взял меня за волосы потянул вниз, к рычагу, торчащему между нами холодным, бездушным.

Я всхлипываю, слёзы мочат платье, рот стиснут, но он давит сильнее, пальцы впиваются в кожу головы до боли – губы размыкаются. Касание рукояти – твёрдое, гладкое, металлический привкус режет язык.

– Глубже, глотай, блядь!

Давлюсь, челюсть растягивает до боли, рычаг упирается в нёбо, горло спазмом – слюна хлещет наружу, пачкает сиденье. Тело трясёт от ужаса, унижения – но двигаю головой: вверх-вниз.

Он расстёгивает ширинку: член – толстый, венозный, он обхватывает его кулаком, дрочит медленно, жадно, глядя, как я унижаюсь.

– Да, вот так, соси эту херню, представляй, что это мой член в твоём рту, – бормотал он хрипло.

Ритм его руки ускорился – вверх-вниз, жёстко, вены пульсируют, рычит громче. Сперма хлещет в ладонь – густая, белая, горячая, толчки сотрясают. Стон протяжный, собирает всё в кулак, мускусный смрад бьёт в нос.

Я попыталась отстраниться, но он держал голову на месте ещё миг, вытирая рычаг о мои губы, а потом отпустил, и ладонь его – липкая, полная спермы – шлёпнула по моему лицу, размазывая сперму по щекам, по носу, по губам, втирая в кожу, солоноватый вкус проник в рот, слёзы смешались с ней, стекая по подбородку.

– Стоило тебе просто сказать, что всё по‑старому.

Пауза.

– Но ты выбрала молчать.

Он посмотрел на меня, как на испорченный предмет мебели.

– Вали, – бросил.

Я открыла дверцу. Вышла.

Дверь хлопнула. Машина рванула с места и исчезла за поворотом.

Я осталась одна в узком переулке.

Слёзы сами потекли по лицу, смешиваясь с осенним воздухом.

Щека пульсировала, губы дрожали. Руки тряслись.

Шаг.

Второй.

Третий.

Когда я добралась до дома, ключ никак не попадал в скважину. Пришлось сделать несколько попыток, прежде чем замок поддался.

В ванной я долго смотрела в зеркало.

Щека уже вспухла. На коже проступал отпечаток его пальцев – как метка.

Я включила холодную воду, подставила ладони под струю, плеснула себе в лицо.

Кожа онемела, но внутри ощущение грязи никуда не делось.

В кровати, уткнувшись лицом в подушку, я поймала себя на мысли:

раньше я боялась его слов.

Теперь – собственного молчания.

Потому что впервые оно было не только способом выжить.

Оно было вызовом.

И он это почувствовал.

2 октября. 18:00. Дом Кейт. Кейт

Я пишу ей уже третий раз.

Кейт: Ты как? Дилан вёл себя нормально?

Тишина.

Проходит десять минут.

Кейт: Эм, ответь, пожалуйста. Я волнуюсь.

Ничего.

Экран пуст. Статус «был(а) недавно».

Я знаю это «недавно». Оно может означать и минуту, и вечность.

Она выключила телефон.

Или он забрал.

Или она сидит, держа его в руке, и не решается написать мне правду.

Перед глазами – её лицо сегодня в школе, когда я сказала про капитанство.

В глазах было что‑то новое.

Не только страх. Не радость.

Смешение, которое я не успела разобрать.

Телефон вибрирует.

Эмили: Я в порядке. Не пиши сегодня.

Я сжимаю губы так, что они становятся тонкой линией.

Кейт: Что случилось?

Пауза тянется слишком долго.

Эмили: Всё нормально. Просто устала. Завтра поговорим.

Статус меняется на «оффлайн».

Я смотрю на короткое «я в порядке. Не пиши» и понимаю:

когда Эмили сама просит тишину, значит, у неё внутри, наоборот, слишком громко.

2 октября. 23:00. Общежитие частной школы. София

Я не сплю. Смотрю в потолок, слушаю шорохи в коридоре общежития.

Открываю ноутбук. Захожу в соцсеть.

Вбиваю в поиск: «Эмили Росс».

Её страница.

Ничего нового. Последний пост неделю назад: книга, кружка чая и улыбка, которая не дотягивается до глаз.

Ты похожа на меня, думаю я.

Тоже улыбаешься, когда внутри уже всё кончилось.

Щёлкаю дальше.

Нахожу Дилана – баскетбольный мяч, друзья, трибуны.

Под фото комментарии: «лучший», «горжусь», «наш капитан».

Я смотрю на его лицо.

Улыбка работает идеально, как у отца.

А глаза такие же, как у всех, кто слишком любит сцены, где другие плачут.

Холод.

Расчёт.

Удовольствие от власти и внимания, в котором чужая боль – расходный материал.

Я закрываю ноутбук.

Поворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди.

Брат, во что ты ввязался?

И кого ещё собираешься тянуть за собой?

5 октября. 15:00. Тренировка. Тайлер

Я стою на площадке и смотрю, как Дилан бросает мяч в кольцо.

Снова. Снова. Снова.

Каждый бросок – как удар.

Мяч грохочет по щиту, отскакивает с такой силой, будто от него что‑то зависит.

– Дилан, остынь, – говорю, подбирая мяч.

Он оборачивается.

Глаза красные – не от слёз, от злости.

– Остынь? – повторяет. – Он украл у меня капитанство! Этот выскочка!

– Тренер сам решил, – пожимаю плечами. – Ты знаешь, он не любит, когда на него давят.

– Тренер продался, – выплёвывает он. – Вейленды покупают всё, что хотят.

Я молчу.

Я не знаю, что с этим делать.

Он подходит ближе. Хватает меня за футболку.

– Ты со мной или с ним? – спрашивает.

Я вспоминаю, как мы с ним играли в дворе.

Как делили бутерброды.

Как он защищал меня в пятом классе от старшеклассников.

– С тобой, Дилан, – отвечаю. – Мы с детства дружим.

Он отпускает. Отступает, будто этого ответа было достаточно.

– Тогда помоги мне, – говорит. – Присматривай за ней. За Эмили. Он к ней лезет. Я знаю.

– С чего ты взял? – слова сами вылетают.

– Она изменилась, – отвечает он. – Смотрит по‑другому. Молчит по‑другому. Это он.

Я киваю.

Хотя внутри сидит сомнение.

Эмили? С Вейлендом? Она же всегда ходит тенью.

– Ладно, – говорю. – Буду смотреть.

Дилан кивает, берёт мяч.

Снова бросает. Снова сильнее, чем нужно.

Я ухожу к скамейке. Сажусь.

Смотрю на него.

Ты теряешь её, друг.

И сам это знаешь.

7 октября. 07:15. Дом Лукаса. Лукас

Отец уехал в 07:00. Дом стал тише, но легче не стало.

Я зашёл на кухню.

Мать стояла у окна с чашкой кофе. Лицо бледное, под глазом – жёлто‑фиолетовый след.

Глаза опущены в кружку.

– Ты в порядке? – спросил я.

Она обернулась. Попробовала улыбнуться.

– Да, – ответила. – Всё нормально.

Синяк на щеке потемнел.

Врать стало сложнее, но она всё равно пыталась.

– Он снова ударил тебя? – спросил я.

– Нет, – слишком быстро. – Я… поскользнулась.

Она врёт, понял я.

Не ему.

Мне.

Чтобы я не чувствовал, что должен вмешаться.

Я поднялся к себе.

Открыл шкаф, достал старый альбом.

Старая фотография: София и я на пляже. Ей десять, мне тринадцать. Мы в песке, мокрые с головы до ног, с растрёпанными волосами, смеёмся во весь рот.

Прости, подумал я.

Я не защитил тебя тогда.

Я закрыл альбом, убрал обратно.

Взял рюкзак. Вышел.

7 октября. 09:30 Тренировка. Школа. Лукас

Первая тренировка под моим руководством.

Команда собралась на площадке.

Кто‑то шутил, кто‑то молчал, кто‑то поглядывал в мою сторону, будто проверяя, настоящий ли я.

– Разминка, – сказал я. – Десять минут. Потом броски.

Ребята побежали круги, начали растягиваться.

Один только остался стоять.

Дилан.

Он стоял в углу, скрестив руки на груди.

Лицо – маска. Глаза – тонкий лёд.

– Ты не капитан, – прошипел он, подойдя ближе, когда остальные отвернулись.

– Тренер решил иначе, – ответил я.

– Ты подкупил его, – сказал он. – Богатый выскочка. Всё покупаешь.

– Нет, – ответил я. – Он просто видел, кто ведёт команду вперёд, а кто – вниз.

Он схватил меня за футболку, сжал кулак.

– Я убью тебя, – произнёс он тихо.

– Попробуй, – спокойно ответил я.

Несколько секунд он смотрел мне в глаза.

Искал страх.

Не нашёл.

Пальцы разжались. Он отступил.

– Это ещё не конец, Вейленд, – сказал он. – Я верну своё. И заберу твоё.

Он развернулся и ушёл к остальным.

Я остался стоять, ощущая, как сердце стучит чуть чаще, чем мне нравится признавать.

Не от него.

От того, что часть плана сработала.

И от понимания: дальше ставки будут выше, чем капитанство.

Он ещё не знает, подумал я.

Что самое ценное я уже начал у него забирать.

Её.

7 октября. 13:00. Библиотека. Эмили

Он ждал.

Сидел на краю стола, закинув ногу на ногу. Футболка Balenciaga с черепом, тёмные джинсы, кроссовки.

На шее – тонкая цепочка с крестом.

– Ты вовремя, – сказал он.

– Да, – ответила я.

– Готова? – спросил.

– Да, – повторила я. И почти не соврала.

Мы сели друг напротив друга.

Он чуть подался вперёд, опираясь локтями на стол.

Мы смотрели друг на друга.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Я вспоминала прошлую встречу в библиотеке, мятную конфету, своё «стоп».

Сорок.

Ровное дыхание. Руки на коленях, пальцы не дергаются.

Пятьдесят.

Он слегка наклонил голову. Взгляд не был мягким и не нападал. Просто фиксировал.

Шестьдесят.

Тревога внутри поднималась, но теперь не перекрывала всё. Оставляла островки ясности.

Семьдесят.

Восемьдесят.

Девяносто.

Сто.

Глаза защипало, но слёзы не потекли.

Тишина между нами была уже не ямой, а пространством.

Сто десять.

Сто двадцать.

Сто восемьдесят.

Он отвёл взгляд первым.

– Достаточно, – сказал тихо.

Я промолчала.

Сидела, пока сердце не перестало биться в горле.

И только когда напряжение отпустило, слёзы пошли полосами – горячие, упрямые.

Как вода, которую долго держали за плотиной.

Он молчал.

Не тянулся ко мне, не говорил «успокойся».

Просто сидел рядом и выдерживал мою тишину.

Когда внутри стало пусто и слегка светло, я вытерла лицо рукавом.

– Пока, – сказала я.

– До встречи, – ответил он.

Я вышла.

На душе было странно пусто и светло одновременно.

Молчание оказалось тяжелее любого разговора.

И честнее.

7 октября. 17:30. Дом Эмили. Эмили

Мама сидела на кухне, массируя виски.

– Голова не отпускает, – сказала она. – Давление третий день. Надо бы к врачу.

– Я схожу с тобой, – сказала я.

– Не надо, – отмахнулась она. – Сама.

Она встала, пошла в свою комнату, чуточку сутулясь – как человек, на которого легло что‑то лишнее.

Я осталась сидеть на кухне, глядя на пустую чашку.

На столе – крошки, неубранная газета.

Тишина.

Она больна, думала я.

И делает вид, что «просто устала».

Я вспомнила её молчание, когда речь заходила о Дилане.

Моё молчание в машине.

Молчание Лукаса, когда он смотрел и ждал моего «стоп».

Каждое – о разном.

Но каждое – решает, что будет дальше.

7 октября. 21:45 СМС-переписка.

Эмили: Почему ты стал капитаном?

Лукас: Тренер увидел мои результаты. Дилан проиграл.

Эмили: Он в бешенстве.

Лукас: Пусть будет.

Эмили: …

Лукас: 15 числа не в библиотеке. У меня дома. 14:30. Не опаздывай.

Эмили: Хорошо.

Отправив последнее сообщение, я ещё долго держала телефон в руках.

«У меня дома».

Мама думала, что я гуляю с Кейт.

Дилан – что я сижу в своей комнате.

Между их ожиданиями и моей реальностью росла трещина.

Из неё пахло опасностью. И свободой.

10 октября. 20:00. Дом Кейт. Кейт

Тайлер пришёл без звонка.

Я открыла дверь в футболке и домашних шортах, с хвостом на макушке.

– Кейт, нам нужно поговорить, – сказал он с порога. Голос – как у человека, который сам не уверен, зачем пришёл, но уже поздно разворачиваться.

– Заходи, – ответила я.

Мы сели на диван. Он мял бейсболку в руках, как будто это была не кепка, а граната с выдёрнутой чекой.

– Что случилось? – спросила я.

– Дилан… – он провёл рукой по волосам. – Он сходит с ума.

Я молчала. Это было не новостью, а диагнозом, который давно висел в воздухе.

– Говорит, что Эмили встречается с Вейлендом, – продолжил Тайлер. – Просит меня присматривать за ней. Типа следить, с кем она, где она.

– И что ты ему ответил? – спросила я.

Он опустил взгляд.

– Сказал, что… с ним, – честно. – Мы с детства дружим.

Я придвинулась чуть ближе.

– Тайлер, – сказала тихо. – Ты видел, что он делает с ней?

Он покачал головой.

– Не видел, – признался. – Но пацаны что‑то говорили. И по ней видно. Как она вздрагивает, когда он руку поднимает. Как молчит, когда должна была бы орать.

Я сжала пальцы в кулаки.

– Тогда ты всё видел, – сказала я. – Просто без крови.

Он посмотрел на меня – растерянно, по‑детски.

– Он мой друг, Кейт, – повторил. – Он… был нормальным. Раньше. Защищал меня, когда мне было десять. Когда никто больше не защищал.

– А она – человек, – ответила я. – Не тренажёр для его злости.

Он уткнул взгляд в свои ладони.

– Если я не помогу ему, – сказал, – кто его остановит?

– Если ты поможешь ему, ты станешь его продолжением, – сказала я. – Ещё одной рукой, которая держит её за горло.

Мы замолчали.

За окном темнело, в стёклах отражались чужие окна, чужие жизни.

– Кейт, что мне делать? – тихо спросил он.

Я хотела сказать «вызови полицию», «расскажи взрослым», «забери её оттуда».

Но мы оба знали, как это работает в нашем городе и в наших семьях.

– Выбирать, – ответила я. – Всегда выбирать. Не прятаться за «он мой друг». Не делать вид, что ничего не происходит.

Пауза.

– Либо ты с ним против неё. Либо – с собой против того, что он делает.

Он долго смотрел в пол.

– Я… подумаю, – выдохнул.

Я усмехнулась без веселья.

– Только не думай слишком долго, Тайлер, – сказала. – У некоторых людей нет на это времени.

Он кивнул.

Встал. Побрёл к двери медленнее, чем пришёл.

Когда она закрылась, я осталась в гостиной одна.

Дилан просит присматривать за ней, думала я.

Как будто она – вещь, которую можно потерять.

Он не понимает главного:

она уже начинает присматривать за собой сама.

15 октября. 09:00. Тату-салон. Лукас

Я вышел из дома. Не пошёл в школу.

Пошёл в тату‑салон «Black Flame».

Мастер ждал. Мы договорились вчера.

– Готов? – спросил он, поднимая взгляд.

– Да, – ответил я.

– Почему пламя? – уточнил.

Я посмотрел на своё предплечье – чистая кожа, которую отец всегда хотел видеть без «дурных меток».

– Потому что месть – это огонь, – сказал я. – Его нельзя включить наполовину. Он либо горит, либо нет.

Он кивнул.

Приготовил машинку.

Игла вошла в кожу.

Жжение, вибрация, тяжёлый шум в ушах. Больно, но контролируемо.

Я закрыл глаза.

София. Отец. Мать. Дилан.

Лица сменяли друг друга, как кадры фильма, который я на этот раз пересматриваю по собственному желанию.

Когда он закончил, кожа пульсировала, покрытая тонким слоем мази.

На предплечье – чёрное пламя, обвивающее руку.

Новая линия, которая уже никогда не исчезнет.

Теперь я ношу огонь снаружи, подумал я.

Пока она учится носить свой внутри.

15 октября. 10:00. Тату-салон. Мастер

Пятнадцать лет за станком.

Видел всяких.

Этот парень был из тех, кто запоминается.

Дорогая одежда, часы, от которых у многих голова бы закружилась.

А глаза – пустые. Не в смысле «тупые». В смысле «слишком много видели».

– Почему пламя? – спросил я.

– Месть, – ответил он.

– Кому? – не удержался.

Он чуть отвёл взгляд.

– Себе. Ему. Всем, – сказал.

Я начал работать. Игла входила в кожу, оставляя чёрные линии.

Он не дёргался. Не морщился.

Дышал ровно, как будто это просто шум фона.

– Больно? – спросил я по привычке.

– Нет, – ответил.

– Врёшь, – сказал я автоматически.

Он еле заметно усмехнулся.

– Привык, – ответил.

Чтобы разбавить тишину, я ляпнул:

– Девушка есть?

Он замолчал.

Отмерил секунд десять.

– Есть, – сказал. – Но она не моя.

– А чья? – вырвалось у меня.

– Того, кого я ненавижу, – ответил он.

Я понял, что туда лучше не лезть.

Доделал рисунок, показал.

– Нормально, – кивнул он. – Спасибо.

Заплатил. Ушёл.

Я ещё пару минут смотрел в окно ему вслед.

Огонь на коже – одно.

Хуже, когда он внутри. Но это уже не моя зона.

15 октября. 10:15. Перемена. Школа. Эмили

Перемена.

Я стояла у фонтана, следя за струёй воды, которая падала по одному и тому же маршруту, как будто и у неё не было выбора.

– Эмили Росс, – знакомый голос.

Я обернулась.

Виктория Хейз. Золотые волосы, идеальный макияж, платье, которое стоит больше моего шкафа целиком.

Она выглядела так, будто вышла не из машины, а из журнала.

– Слышала, ты всё ещё с Диланом, – сказала она, скользя по мне взглядом.

Я кивнула.

– Пять лет, – протянула. – Впечатляет.

– Ты вернулась из Парижа, – сказала я.

– Сегодня, – улыбнулась она белоснежно. – И знаешь, что забавно? Я видела твоего парня. Он был… мил.

Я сжала ладони так, что ногти впились в кожу.

– Он мой парень, – сказала я.

– Пока что, – она слегка наклонилась ближе. От неё пахло дорогими духами, сладкими и тяжёлыми. – Парни вроде Дилана не для таких, как ты. Они для таких, как я.

– Ты его не знаешь, – тихо.

– Знаю лучше, чем ты думаешь, – её улыбка стала хищной. – Он звонил мне в Париже. Говорил, что устал от «тихой, удобной версии отношений».

Мир на секунду провалился.

Он звонил ей.

Жаловался на меня.

– Он любит меня, – выговорила я.

– Любит? – Виктория рассмеялась. Звонко, но пусто. – Дилан не любит. Он использует.

Она ещё раз окинула меня взглядом.

– Ты идеальна для этого: не споришь, не требуешь, не исчезаешь. Просто… терпишь.

Она выпрямилась.

– Но я вернулась, – сказала. – И я хочу его.

Она улыбнулась.

– Наслаждайся остатком времени. Пока он числится твоим.

Она развернулась и ушла, покачивая бёдрами.

Я осталась стоять.

Слушала, как кровь стучит в висках.

Она права, пронеслось.

Дилан не любит. Он использует.

Только вместо ревности в груди поднялось что‑то другое.

Облегчение.

Если его «любовь» так легко переключается, значит, это не та валюта, за которую стоит умирать.

А если его «любовь» ничего не стоит – я ничего не должна.

15 октября. 14:25. Дом Лукаса. Эмили

Я стою у двери.

Сердце стучит так громко, что, кажется, слышно через эти стеклянные стены.

Зачем я здесь?

Один голос внутри кричит: «Беги. Он использует тебя. Ты просто рычаг».

Другой – тихий, но упорный: «Он единственный, кто сказал тебе правду».

Я поднимаю руку к звонку.

Опускаю.

Снова поднимаю.

Дилан убьёт меня, если узнает.

Мама не поймёт. Кейт… Кейт будет бояться ещё больше.

Но внутри – тот самый жар.

Не его. Мой.

Я нажимаю кнопку.

Дом Вейлендов вырастает надо мной стеклом и бетоном. Три этажа. Бассейн во дворе. идеальный газон.

Как музей успешности.

Дверь открывается через несколько секунд.

Он стоит в проёме в футболке с надписью «I’M NOT A FASHION VICTIM», узких джинсах и кедах.

Волосы ещё влажные. От него запах свежего парфюма и чего‑то аптечного.

Я замечаю на его предплечье свежую татуировку – чёрное пламя. Кожа вокруг красная, блестит мазью.

– Ты рано, – говорит он, оценивая меня взглядом.

– Автобусы живут своей жизнью, – отвечаю.

Он качает головой, едва заметно.

– Заходи.

Мы проходим светлый холл, поднимаемся на второй этаж.

Останавливаемся у двери.

– Тебя не было в школе, – говорю я.

– Да, – отвечает он. – Делал татуировку. Это моя комната.

Он открывает.

Комната была большая, но жилая.

Тёмно‑синие стены, полки с книгами от пола до потолка, на стене – постер «Париж, Техас». На тумбочке – фотография: мальчик и девочка на качелях.

– София, – говорит он, заметив мой взгляд. – Сестра. В частной школе.

– Далеко отсюда? – спрашиваю.

– Достаточно, чтобы отец считал её «в безопасности», – отвечает он.

Вопросов много, но я держу их при себе.

Мы садимся на пол у большого окна.

Свет ложится полосой между нами.

– Сегодня упражнение «слепота», – говорит он. – Я завяжу тебе глаза. Ты будешь слышать только мой голос. Всё, что я попрошу сделать, ты можешь сделать. Или сказать «стоп».

Он чуть улыбается.

– Провокаций не будет. Только честность.

– Хорошо, – говорю. И удивляюсь, насколько твёрдо звучит мой голос.

Он берёт с кровати шёлковый тёмно‑синий шарф.

Подходит, я встаю.

Шарф мягко ложится на глаза. Узел – спереди.

Мир исчезает.

– Дыши, – говорит он. – Просто дыши.

Я дышу.

Слышу его шаги. Тишину комнаты. Едва уловимый шум с улицы.

– Сними платье, Эмили, – спокойно.

Я замираю.

– Ты можешь сказать «стоп» прямо сейчас, – добавляет он. – И мы займёмся чем‑то другим. Или ты можешь сделать это. Решай сама.

Моё «стоп» застревает в горле.

Руки дрожат, но я всё равно тянусь к молнии.

Ткань уступает, сползает с плеч, падает на пол.

Воздух касается кожи, и меня пробивает мелкой дрожью.

Я стою в нижнем белье, ослеплённая. Каждая точка на теле вдруг становится слишком заметной.

– Ты дрожишь, – говорит он. – Это нормально.

Шаги приближаются.

Его пальцы касаются моей спины – от основания шеи до середины лопаток. Лёгкое, точное движение.

– Ты живёшь так, словно каждую секунду ждёшь удара, – произносит он тихо. – Плечи, шея, челюсть. Всё сжато.

Я выдыхаю. Плечи понемногу опускаются. Челюсть разжимается.

Его ладонь скользит ниже – по позвоночнику до поясницы.

Прикосновение не интимное. Клиническое. Как у врача, который фиксирует спазм.

– Теперь скажи: кто ты? – спрашивает он.

– Эмили Росс.

– Нет. Кто ты?

– Девушка Дилана, – вырывается автоматически.

– Это его ответ, – мягко. – А твой?

Я молчу.

Внутри пустота и шорох множества чужих слов, которые говорили обо мне другие.

– Я не знаю, – наконец признаюсь.

На секунду тишина становится густой.

– Ты – огонь, – говорит он. – Даже когда он бьёт. Даже когда ты молчишь. Даже когда сама в это не веришь. Ты всё равно остаёшься огнём.

Слова попадают в какую‑то глубинную точку, о которую уже давно ничего не стучало.

Я чувствую, как тело реагирует сильнее, чем мне хочется – не только страхом. Где‑то внутри поднимается жар. Неловкий, стыдный, живой.

– На сегодня хватит, – говорит он. – Сними повязку.

Я убираю шарф.

Он стоит в паре шагов, опершись о стол. Расстояние между нами есть. Его взгляд – не хищный и не жалостливый. Аналитический.

Он протягивает мне платье.

– Одевайся.

Я натягиваю платье, пуговицы застёгиваются не сразу – пальцы всё ещё дрожат.

– Ты сильнее, чем думаешь, – произносит он у двери. – И слабее, чем тебе удобно признавать. Над этим и будем работать.

Он не прикасается. Не говорит ни одного «ты красивая».

И от этого его слова звучат честнее некоторых признаний в любви.

– Спасибо, – вырывается у меня.

– Не благодари, – отвечает он. – Это всё был твой выбор.

Мы выходим в коридор.

– До скорого, – говорю я.

– До встречи, – отвечает он.

На лестнице я мельком ловлю своё отражение в стекле.

Глаза покрасневшие, но в них есть что‑то, чего там давно не было.

Я улыбаюсь. Чуть‑чуть. Себе.

На улице начинает накрапывать дождь.

Капли холодные, но мне не холодно.

Я чувствую грань между «девушка Дилана» и «я».

И уже не хочу возвращаться назад.

7 октября. 15:30. Дом Лукаса. Лукас

Дверь закрывается.

Она ушла.

Комната тихая.

Слишком тихая для того, что здесь только что происходило.

На полу – шарф.

Я поднимаю его, верчу в руках.

Она сняла платье, завязанная, напуганная, и всё равно не сказала «стоп».

Ты играешь с огнем, Лукас.

Я сажусь на край кровати, сжимаю шарф в кулаке.

Она – инструмент, напоминаю себе.

Ключ к его слабости.

Но внутри – не холод.

Жар.

Тот самый, о котором я ей говорил.

Огонь сжигает всех.

Включая того, кто его зажигает.

Я кладу шарф в ящик стола, закрываю.

Словно вместе с ним могу запереть и то, что почувствовал.

На уровне схемы всё просто: он – цель, она – рычаг.

На уровне кожи всё сложнее: каждая её дрожь уже отпечаталась на моих нервных окончаниях.

Я откидываюсь на спину, смотрю в потолок.

Война всегда начинается с расчёта.

А заканчивается там, где заканчивается возможность считать.

15 октября. 16:00. Общежитие частной школы. София

Телефон звонит.

Лукас.

– Привет, мелкая, – говорит он.

– Привет, – отвечаю. – Странно, обычно я первая звоню.

Пауза.

Слышу его дыхание.

– Просто хотел услышать твой голос, – говорит он.

Я замираю.

Он так не говорит. Никогда.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Ничего, – отвечает. – Всё… идёт по плану.

– Врёшь, – говорю автоматически.

Он усмехается. Коротко. Безрадостно.

– Мы все тут профессионалы по вранью, – говорит.

– Лукас… – начинаю.

– Ты там в порядке? – перебивает.

Я смотрю в окно на чужой кампус, чужие лица.

– Нормально, – отвечаю.

– Ненавижу это слово, – говорит он. – Ладно.

Позвоню на выходных.

– Лукас! – останавливаю.

– Что? – отвечает.

– Береги себя, – говорю. – Пожалуйста.

Пауза.

– Постараюсь, – отвечает он.

Звонок обрывается.

Я сжимаю телефон, прижимаю к груди.

Брат, во что ты влез?

И сколько людей сгорит, пока ты будешь дожимать эту историю до конца?

15 октября. 22:30. Дом Эмили. Эмили

Я открыла ноутбук и снова вписала в строку автора: E.L. Grey.

Новый документ. Новое название.

«Пепел и пламя».

Она стояла в темноте. Повязка закрывала глаза, но не рот.

Где‑то сбоку – голос, который не обещал спасения и не требовал покорности.

– Ты не его. Ты – огонь, – сказал он.

Она могла сорвать повязку, одеться и вернуться туда, где всё давно известно.

Где удар – привычный знак, что ты ещё кому‑то принадлежишь,

а молчание всегда про страх.

Вместо этого она осталась.

Не ради него.

Ради той части себя, которую слишком долго глушила.

Жар поднимался не от чужой руки, а от того, что она впервые позволила себе существовать.

Не удобной. Не правильной. Не «тихой».

Собой.

Он был рядом, но остановился у границы, где чужая воля могла начаться вместо её.

И это пугало сильнее, чем если бы он эту границу просто перешёл.

Оргазм ли это был или просто внезапное, режущее «я жива» – ей ещё предстояло решить.

Важно было другое:

в этот момент она не была ничьим трофеем.

Она была пламенем.

А пламя не спрашивает, можно ли ему гореть.

Я сохранила документ, закрыла ноутбук.

В темноте лежала с открытыми глазами.

Перед глазами – не Дилан, не его машина, не его рука.

Комната Лукаса.

Шарф на глазах.

Его голос: «Это был твой выбор».

Тело ещё помнило дрожь.

Но впервые эта дрожь была не только про страх.

Он не сказал «люблю».

Не обещал, что будет рядом.

Не поцеловал меня «как в фильме».

И от этого внутри не было ни привычной пустоты, ни выжженного боли места.

Там было что‑то новое.

Без названия. Слишком хрупкое, чтобы трогать.

Я выбрала.

Не «как‑нибудь потерпеть».

Не «как‑то пережить».

Себя.

Завтра мне снова придётся надевать маски.

Лгать маме. Слушать его. Избегать взглядов.

Но сегодняшнюю тишину – ту, где звучал только мой голос, – у меня уже нельзя забрать.

Я потушила свет.

Молчание наполнило комнату.

И впервые за долгое время оно не пугало.

Оно было моим.

Глава 6 «Голос»

Слова могут ранить. Но молчание – убивает

Э.Р.

16 октября. 11:20. Школа. Лукас

Я стоял у окна на втором этаже, просматривая расписание, когда почувствовал чей‑то взгляд.

Обернулся.

Девушка в идеальном светлом платье, с телефоном в руке, смотрела прямо на меня. Не смущаясь, не пряча интерес.

– Виктория Хейз, – представилась она, будто я обязан знать это имя. – Ты – Лукас Вейленд.

– Предположим, – ответил я.

Она подошла ближе, вставая так, чтобы свет падал на неё правильно. Привычка человека, который привык быть в центре кадра.

– Слышала, ты у нас теперь капитан, – сказала. – И новенький, и сразу наверху. Это впечатляет.

– Меня интересуют результаты, – сказал я. – Не впечатления.

Она улыбнулась чуть шире.

– Тогда у нас много общего, – произнесла. – Мне тоже неинтересно быть второй.

Пауза.

– Тем более после Парижа.

В углу зрения мелькнул Дилан. Он шёл по коридору, увидел нас – и напрягся, как собака при виде другого кобеля.

Виктория заметила его, но не повернула головы.

– Дилан… любит, когда всё остаётся по‑старому, – доверительным тоном сказала она. – Ему сложно принять, что кто‑то новый меняет правила.

– Я здесь не ради него, – ответил я.

– И я, – усмехнулась она. – Но иногда, чтобы выиграть партию, нужно переиграть старого фаворита.

Она чуть наклонилась.

– Если захочешь компанию на трибунах или вне их – ты знаешь, где меня найти.

Она развернулась и пошла прочь, оставив после себя запах духов и ощущение намеренного хода.

Я посмотрел на отражение в стекле: Дилан уставился ей вслед, потом перевёл взгляд на меня.

Внутри что‑то щёлкнуло.

Ещё одна фигура на доске. Готова двигаться сама.

16 октября. 12:50. Школа. Эмили

Последний звонок прозвенел резко, как удар по стеклу.

Коридор мгновенно превратился в бурлящую реку: рюкзаки, смех, «пока», хлопки дверей. Толпа хлынула к выходу.

У дверей он выделялся сразу.

Дилан стоял неподвижно, опершись плечом о стену.

Он стоял неподвижно. Лицо – маска, взгляд – прицельный, тяжёлый.

Казалось, вокруг него воздух плотнее, чем у остальных.

Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Каждая клетка шептала: «Развернись. Уйди другим выходом. Спрячься в туалете».

Ноги всё равно шли вперёд.

– Ты изменилась, – сказал он, когда я подошла достаточно близко. Голос тихий, но сквозь общий шум слышен отчётливо. – Всего пару недель… и ты уже другая.

Я подняла на него глаза.

Внутри дрожь, но руки я сжала в кулаки за спиной, чтобы он не видел.

– Я взрослею, – ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он усмехнулся. Коротко, без тени улыбки.

– Врунья, – сказал он.

Пальцы впились в моё запястье так резко, что дыхание перехватило.

Боль вспыхнула мгновенно – острая, как ожог. Я не дёрнулась. Не отвела взгляд.

– Ты смотришь мне в глаза теперь, – прошипел он, наклоняясь ближе. Я чувствовала запах мятной жвачки и металла – как после тренажёрки. – Перестала дрожать. Кто научил тебя этому?

Я молчала.

Страх и что‑то ещё поднимались изнутри.

Будто под толстым слоем льда зашевелился огонь.

Удар пришёлся неожиданно, но не внезапно.

Щека вспыхнула огнём, голова дёрнулась в сторону. Перед глазами поплыли цветные пятна, как от вспышки фотоаппарата.

Стекло входной двери на секунду стало зеркалом.

Я увидела своё лицо: бледную кожу, расширенные глаза, растрёпанные волосы. И пятно, которое уже начинало проступать на щеке.

Краем глаза я заметила, как кто‑то в стороне резко отвернулся к телефону, как девочка у шкафчика сделала вид, что не видит ничего.

Мир, где все заняты собой, очень удобен для таких ударов.

– Пусть это останется в твоей памяти, – процедил он. – Помни, кому ты принадлежишь.

Он развернулся и растворился в потоке учеников.

Словно ничего не произошло. Словно это была всего лишь точка в конце предложения.

Я осталась стоять посреди двора.

Шум, голоса, гудки автобусов – всё было где‑то далеко.

Ладонь сама поднялась к щеке. Кожа горела.

Он видит изменения, подумала я.

И это пугает его больше всего.

– Эмили! – знакомый голос прорезал гул.

Кейт бежала ко мне, размахивая руками, будто сигнализируя: «Берегись».

– Я всё видела! – выдохнула она, хватая меня за плечи. – Он совсем с катушек слетел? Ты как?

– Нормально, – ответила я, убирая её руки. – Правда.

Она прищурилась, разглядывая щёку.

– Так «нормально» обычно не выглядит, – заметила. – Пойдём в медпункт, приложим лёд.

– Кейт, не надо. Я справлюсь, – сказала я.

Она вздохнула. Но не отступила.

– Знаешь, что я думаю? – тихо спросила она, оглянувшись. – Ты правда стала другая.

– В смысле? – я почти испугалась этого слова.

– Раньше ты бы уже ревела, как при потопе, – честно сказала она. – И уверяла, что сама виновата. А сейчас… стоишь. Держишься. Глаза сухие. Щёка красная. Но ты не прячешься.

Я пожала плечами.

– Может, я просто устала плакать, – сказала.

Кейт сжала мою руку.

– Может, – согласилась. – Но если что – я рядом. Неважно, решишь ли ты терпеть дальше или однажды дашь ему по морде.

Уголок её губ дёрнулся.

– Я за любую движуху, кроме сдачи.

Я невольно усмехнулась. Нервно, но всё‑таки.

– Спасибо, – сказала я.

– Когда станешь суперзвездой и бросишь нас всех, – продолжила она, – вспомни, что у тебя была лучшая подруга.

Она махнула рукой и побежала к автобусам.

Я осталась.

Щека пульсировала. Ладонь Кейт всё ещё будто держала мою.

Друг.

Настоящий друг.

Который не отворачивается от твоих синяков.

Может, не всё так плохо.

16 октября. 18:45. СМС-переписка.

Лукас: Будешь у меня в 19:00?

Эмили: Хорошо.

Две строки.

Без «как ты?», без смайликов.

Это тоже был выбор.

Мой.

16 октября. 19:00. Дом Лукаса. Эмили.

Чем ближе я подходила к дому Вейлендов, тем сильнее пальцы теребили край куртки.

Дом сиял в сумерках – стекло, бетон, идеальный газон, подсветка дорожки.

Как дом из журнала, в котором не живут настоящие люди.

Дверь открылась прежде, чем я успела постучать.

Лукас стоял в проёме.

На нём был чёрный костюм, сидящий так, будто его собирали по миллиметрам. Узкие брюки подчёркивали длинные ноги, пиджак лежал на плечах свободно, но точно. Верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, открывая узкую полоску кожи.

На запястье – кожаный браслет с серебряной пряжкой.

Волосы казались чуть влажными.

Запах сандала и бергамота вырвался в коридор, когда он отступил, пропуская меня внутрь.

– Ты пришла, – сказал он. Голос ниже обычного, хрипловатый.

– Я пришла, – повторила я, переступая порог.

Мы поднялись на второй этаж.

В его комнате был полумрак: только настольная лампа освещала тёмно‑синие стены и полки с книгами.

Мы сели на ковёр у большого окна.

Он какое‑то время просто меня рассматривал.

Его взгляд остановился на моей скуле.

Сине‑фиолетовое пятно уже проступило отчётливо.

– Дилан, – сказала я. Скрывать было бессмысленно.

Он протянул руку и осторожно коснулся синяка кончиками пальцев.

Кожа отозвалась лёгким, почти болезненным покалыванием.

– Эти отметины – не твоя слабость, – тихо сказал он. – Это его страх.

Он отодвинулся на шаг, глядя мимо меня.

– Он бьёт, когда понимает, что теряет контроль, – добавил он.

Я кивнула.

Слышать это было неприятно ровно потому, что это правда.

– Могу поцеловать твой синяк? – неожиданно спросил он, снова посмотрев на меня.

Я растерялась.

Потом, сама от себя не ожидая, кивнула.

Он придвинулся ближе, наклонился и едва коснулся губами воспалённой кожи.

Прикосновение было тёплым, осторожным, без театральной нежности.

– Этот след не принадлежит ему, – прошептал. – Никакой след на тебе не принадлежит ему.

Колени предательски дрогнули.

Он отстранился, сел прямо.

– Встань, – сказал спокойно.

Я встала.

– На колени, – произнёс он.

Я медленно опустилась на колени.

Ковёр оказался неожиданно мягким, спина выпрямилась сама.

– Встань, – снова.

Я встала.

– Опустись.

Я опустилась.

Мы повторяли это несколько раз.

Сначала я двигалась как на физкультуре: механика, без смысла.

На пятом разе поймала себя на том, что замечаю не только усталость, но и странную ясность: я каждый раз выбираю опуститься или остаться стоять.

– Заметь, – сказал он. – Я не приказываю тебе «ползать» или «служить». Я прошу сделать простое движение.

Он наклонил голову.

– Каждый раз ты можешь сказать «нет». И остановиться.

– Но не говорю, – ответила я.

– Потому что выбираешь не останавливаться, – сказал он. – Это разница.

Он поднял взгляд чуть выше.

– Когда он что‑то требует – у тебя нет выбора. Когда прошу я – выбор есть.

Пауза.

– Твоё тело тоже должно научиться это чувствовать.

Мы замолчали.

Щека пульсировала, колени нили, но внутри откуда‑то взялась тонкая вертикаль – ощущение, что я хоть чуть‑чуть сижу внутри себя, а не в чьих‑то руках.

– Что ты чувствуешь? – спросил он.

Я задумалась.

– Усталость, – честно сказала. – И… будто я чуть‑чуть вернула себе своё тело.

Он кивнул.

– Это и есть цель, – сказал. – Не чтобы я командовал. Чтобы ты знала, когда соглашаешься – это твой выбор.

Мы ещё немного сидели в тишине.

Я ловила каждое ощущение: тяжесть в груди, тепло в щеке, напряжение в плечах.

Мой взгляд скользнул по его лицу, потом ниже – по шее, по полоске кожи под воротником.

Внутри поднялась волна, которую я сперва приняла за стыд, а потом поняла – там есть и желание.

Рука сама потянулась вперёд – к его груди, к пуговицам.

– Можно? – услышала я свой голос.

Он замер. Взгляд потемнел.

– Что ты хочешь сделать? – спокойно.

– Хочу… – я запнулась. – Хочу, чтобы ты тоже перестал всё контролировать. Хоть немного.

Между нами натянулась тишина.

Он наклонился ближе. На секунду мне показалось, что он поцелует меня.

Вместо этого он мягко взял мою руку в свою и отодвинул от себя.

– Нет, – произнёс тихо. – Не сегодня.

Стыд вспыхнул, как вата.

– Тебе неприятно? – вырвалось. – Я просто…

– Остановись, – прервал он. – Сейчас ты снова пытаешься отдать себя кому‑то, чтобы не чувствовать.

Он не отвёл глаз.

– Я не буду брать у тебя то, что ты предлагаешь из пустоты, а не из силы.

Слова резанули.

– Я сама решила, – упрямо сказала я.

– Тогда начни с простого решения, – ответил он. – Провести хотя бы один вечер с собой, а не в чьих‑то руках.

Он встал.

– На сегодня достаточно. Твоя задача – дойти домой и не отдать себя никому.

Пауза.

– Ни ему. Ни мне. Ни своей фантазии о том, что кто‑то придёт и сделает больно‑приятно, чтобы за тебя стало легче.

Я сглотнула.

– Посмотрим, – выдохнула.

– Посмотрим, – согласился он.

Я поднялась.

– До завтра, – сказала.

– До встречи, – ответил он.

Спускаясь по лестнице, я почувствовала чьи‑то глаза.

Оглянувшись, увидела отца Лукаса, стоящего в дверях кабинета. В руке – хрустальный бокал с янтарной жидкостью. Пиджак расстёгнут, воротник рубашки ослаблен.

– Ты Эмили Росс? – спросил он, рассматривая меня пристальнее, чем хотелось.

– Да, – ответила я.

– Девушка моего сына? – уголок его губ дёрнулся.

– Нет, – сказала я. – Просто знакомая.

Он горько усмехнулся, отпивая.

– Он врёт постоянно, – констатировал он. – Но я умею видеть правду.

Я прикусила язык, чтобы не сказать лишнего.

– Не связывайся с ним, – спокойно сказал он. – Он опасен. Для тебя. Для себя. Для всех.

В груди всё съёжилось.

– Почему вы так говорите? – спросила я.

Он посмотрел в бокал.

– Потому что я знаю, из чего мы оба сделаны, – ответил. – Он слишком похож на меня.

Он замолчал, глядя в окно.

– Однажды он перестанет себя контролировать. И тогда…

Фраза повисла в воздухе.

– Уходи, пока можешь, – добавил он. – Это, пожалуй, единственный разумный совет, который я могу тебе дать.

Я кивнула и пошла к выходу.

На улице меня встретил ветер и первые капли дождя.

Я подняла воротник куртки. Холод пробирал не от воды, а от его слов.

«Он опасен. Для тебя. Для себя. Для всех».

Почему отец так говорит о собственном сыне?

Я вспомнила его взгляд – усталый, выгоревший, как у человека, который давно что‑то похоронил внутри.

И вспомнила Лукаса – собранного, контролирующего, с его вечным «я не спаситель».

Может, его правда ломали задолго до того, как он решил ломать других?

Дом встретил меня запахом чая и лекарств.

Мама сидела на кухне, опираясь локтем о стол.

Лицо – бледнее обычного, под глазами – тени. Руки дрожали, когда она подносила чашку ко рту.

– Давление опять скачет, – сказала она, не глядя на меня.

– Я схожу в аптеку, – сразу ответила я.

Она протянула листок.

– Вот список. Только не задерживайся, ладно? – попросила она.

– Хорошо, – кивнула я.

Я вышла из дома, чувствуя, как между «там» и «здесь» зияет огромная пропасть.

Там – мраморные лестницы, хрусталь, дорогой виски и чужой отец, который говорит: «Он опасен».

Здесь – старая плитка, скрипучий стул и мама, которая работает двенадцать часов, чтобы мы жили.

Отец ушёл, когда мне было шесть.

Не предупреждал. Просто исчез.

До аптеки можно было дойти по улице. Я свернула через парк – так было быстрее.

Под тусклым светом фонаря я увидела их.

Лукас и какая-то девушка стояли у скамейки.

Она обвила его шею руками, прижавшись всем телом.

Его ладони лежали у неё на спине. Они целовались – глубоко, уверенно, как люди, которым это слишком знакомо.

Со стороны это выглядело как сцена из фильма: красивая пара, красивый фонарь, красивый вечер.

Я остановилась в тени дерева.

Они отстранились.

– Завтра приходи ко мне, – сказала она, проводя пальцами по его груди. Голос – довольный, тянущий. – Купила новое белье. Для тебя.

Он усмехнулся.

– Приду, – ответил. – Но чем меньше будет на тебе белья, тем лучше.

Она рассмеялась.

– Посмотрим, – сказала и развернулась.

Её силуэт быстро растворился в темноте.

Лукас остался один.

Достал телефон, набрал номер.

– Понял, – сказал он. – Перезвоню.

Потом поднял голову – и прямо посмотрел туда, где стояла я.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга через пространство парка.

Между нами были воздух, ветки, фонарь – и всё, что случилось сегодня.

Он ничего не сказал.

Просто убрал телефон в карман и пошёл в другую сторону.

Он знал, что я здесь.

Он знал, что я всё видела и слышала.

«Понял. Перезвоню».

Что он понял? Кому перезвонит?

Ответов не было. Только догадки, которые жгли хуже ревности.

В груди что‑то сжалось.

Не только от ревности. От чувства, что я опять где‑то между. Не его. Не своей.

Я развернулась и пошла дальше, к аптеке.

Мама спала на диване, когда я вернулась.

Телевизор тихо бубнил, лицо было расслабленным, как бывает только во сне.

Я поставила пакеты с лекарствами на стол.

Прошла в свою комнату. Закрыла дверь.

Села на кровать, обняла колени руками.

Слёзы выступили сами, как будто кто‑то повернул невидимый кран.

Я никчёмная, подумала я.

Сначала Дилан. Теперь Лукас.

Оба используют меня по‑своему.

А я… я умудряюсь влюбляться.

Слёзы потекли сильнее.

Но вместе с ними росло и другое чувство – злость.

Не на них. На себя, которая слишком долго соглашается быть фигурой в чужих играх.

16 октября. 20:15. Парк. Лукас

Я знал, что она там.

Увидел движение в тени дерева краем глаза ещё до того, как Пейдж ушла – девушка с который я познакомился уже здесь и развлекался время от времени.

Сердце кольнуло, но я не позволил себе повернуться раньше времени.

«Смотри, Эмили, – думал я. – Смотри, как я целую другую. Учись злиться. Учись ревновать. Учись не верить никому, даже мне».

Я специально сказал громко: «Понял. Перезвоню».

Пусть добавится ещё один вопрос. Пусть учится слышать фальшь.

Но когда наши взгляды встретились, план дал трещину.

В её глазах было не только любопытство.

Там была боль. Живая. Та самая, что я уже видел в глазах Софии.

Мне на долю секунды захотелось подойти.

Сказать: «Это не так. Это часть игры. Тебе не положено верить в эту картинку».

Я развернулся и пошёл в другую сторону.

Потому что правда хуже любой версии, которую она придумает сама.

Правда в том, что я использую её.

И себя – вместе с ней.

Вернувшись домой. Я поднялся к себе в комнату. Закрыл дверь в свою комнату, сел на край кровати и набрал номер.

– Рейнольдс, – отозвался сухой голос.

– Это я, – сказал я. – План работает. Дилан начинает терять контроль. Сегодня ударил Эмили при всех. Завтра будет хуже. Он нервничает.

На линии повисла пауза.

– Ты уверен, что хочешь продолжать? – спросил Мартин Хейз. – Я согласился помочь, потому что знаю, что он сделал с Софией. Но если ты начнёшь играть с огнём…

– Я не играю, – перебил я. – Он уничтожил мою сестру. Этого достаточно.

Перед глазами всплыло лицо Софии – не сегодняшней, собранной, в форме «Бельвю». А тогдашней.

Она сидит на полу в своей комнате, обхватив колени.

Волосы растрёпанные, глаза – пустые.

– Лукас, – шепчет она. – Зачем они это пишут? Я ведь ничего им не сделала.

Я сажусь рядом, обнимаю.

Она лёгкая, как будто из неё уже вытащили всё тяжёлое.

– Они просто злые, мелкая, – говорю. – Им нужна жертва.

– Но почему я? – спрашивает она.

Я не знаю, что ответить.

Потому что сам читаю эти комментарии.

«Сдохни, богатая сучка».

«Однажды кто‑то поможет тебе сделать то, что ты сама не можешь».

И аватарка. Холодные глаза. Кривая усмешка.

Дилан.

София перестала выходить из дома.

Потом перестала говорить.

Мартин нашёл его в сети.

Нашёл школу. Помог мне оказаться здесь.

В трубке он вздохнул.

– Будь осторожен, Лукас, – сказал. – Не переходи грань.

– Я знаю, где грань, – ответил я.

– Я помог тебе найти его, – напомнил он. – Я помог тебе попасть в эту школу. На этом моя роль заканчивается.

Пауза.

– И запомни: никаких прямых угроз. Никакого шантажа. Всё должно выглядеть как цепочка его собственных решений.

– Так и будет, – сказал я.

– Тогда… удачи, – сухо произнёс он. – И береги Софию.

Звонок оборвался.

Я положил телефон на тумбочку и посмотрел в окно.

Где‑то там – Дилан.

Где‑то – Эмили.

А я – между ними. Как человек, который поджёг фитиль и теперь не знает, сколько осталось до взрыва.

17 октября. 10:15. Перемена. Школа. Эмили

Во время большой перемены я стояла у фонтана.

Вода бежала по кругу – упрямо, без пауз. Я смотрела на неё и думала, что тоже хожу кругами.

Из‑за спины послышался голос:

– Можешь не напрягаться. Дилана я забрать передумала.

Я обернулась.

Виктория стояла рядом, как будто появилась из воздуха.

Идеальные волосы, идеальный макияж, платье, которое будто кричало «я могу себе это позволить».

– Оставляю его тебе, – уточнила она, лениво проводя пальцем по ободу фонтана. – Твой «любимый», твои проблемы.

Я ничего не ответила.

Она чуть повернулась ко мне.

– Я нашла вариант получше, – сказала. – Гораздо интереснее, чем парень, который орёт в коридорах.

Пауза была короткой, но достаточной.

– Лукас Вейленд, – произнесла медленно. – Теперь он в моём списке приоритетов.

Сердце дёрнулось так, как будто кто‑то сильно дёрнул за невидимую ниточку.

– Он не… – начала я и осеклась. – Он вообще не чей‑то.

Виктория усмехнулась.

– В этом ты права, – сказала она. – Но у каждого «не чей‑то» есть те, кого он всё-таки замечает.

Она скользнула по мне взглядом.

– И я вижу, как ты на него смотришь.

Щёки вспыхнули, хотя я ничего не сказала.

– Поэтому давай так, – голос у неё был мягкий, но тон – как нож по стеклу. – Ты остаёшься со своим Диланом.

Она наклонилась ближе, почти шёпотом:

– А на Лукаса не смотри.

Она выпрямилась.

– Он – мой выбор, Эмили, – спокойно закончила Виктория. – А ты… оставайся его.

Она развернулась и ушла, оставив после себя дорогие духи и ощущение, что только что выдали правила игры, в которой меня даже не спросили, хочу ли я играть.

Она сказала это так, будто всё уже решено.

Как будто за мной закреплён Дилан, как шкафчик в коридоре.

Только внутри что‑то возмутилось:

«Я не его. И не её. И не чья‑то.»

В груди было не пусто, а… странно тихо.

Эта тишина была похожа на чистый лист.

На котором можно что‑то написать – не их именами, а своим.

«Может, я вообще не хочу быть чьей‑то, – подумала я. – Ни его. Ни Лукаса. Ни их планами».

Я выпрямилась. Плечи сами расправились.

Пешкой я больше быть не хочу.

17 октября. 21:15. Комната Эмили. Эмили

Вечером я включила ноутбук.

Белый экран документа ослепил на секунду.

Я набрала: «E.L. Grey».

Заголовок появился сам:

«Два лица».

Она видела их вместе.

Он целовал другую – уверенно, как будто ничего больше не существовало.

Её губы были ярче, волосы – светлее, смех – звонче.

Она думала: «Наверное, с ней проще. Ей не нужно учиться дышать между ударами».

Она смотрела из тени и ждала, что сердце разорвётся.

Но вместо этого внутри раздался тихий щелчок.

Как выключатель.

Тьма, к которой она привыкла, сменилась полутоном.

«Он не мой, – поняла она. – И никогда не был.

И, может быть, это наконец мой шанс перестать быть чьей‑то».

Я остановилась, перечитала написанное.

Сохранила. Закрыла файл.

Открыла новый документ.

Пальцы сами нашли ритм.

«Она вошла в его дом ночью.

Без приглашения. Без разрешения.

Он спал – раскинувшись на белых простынях, уверенный, что все решения по‑прежнему за ним.

Она подошла ближе.

Коснулась его плеча кончиками пальцев – так легко, что любой другой даже не проснулся бы.

Он – дёрнулся. Открыл глаза.

– Что ты делаешь? – спросил.

– Забираю своё, – ответила она.

Он привык быть тем, кто решает, когда прикосновения начинаются и когда заканчиваются.

В этот раз он опоздал.

Она провела ладонью по его груди, по животу, задержалась там, где он всегда считал себя центром.

Видела, как в его взгляде сталкиваются желание и раздражение – непривычное чувство, когда всё происходит не по его сценарию.

– Лежи, – сказала она. – Ничего не делай.

И впервые он послушался.

Она не спрашивала разрешения на каждый шаг.

Не потому что хотела причинить ему боль.

Потому что слишком долго он брал у неё, не спрашивая.

Его дыхание сбилось, пальцы вцепились в простыню.

Он был сильнее, выше, тяжелее – но в этот момент это ничего не значило.

Он был тем, кого накрывает волна,

а она – тем, кто решает, когда её отпустить.

Когда его тело дрогнуло в последнем толчке, он закрыл глаза.

Привыкший, что после этого всё заканчивается.

Она поднялась. Посмотрела на него сверху вниз.

– Теперь ты не забудешь, как это – быть по эту сторону, – сказала она. – Не там, где ты управляешь, а там, где тебя держат.

Он молчал.

Она развернулась и ушла.

Не взяв с собой ничего, кроме знания:

однажды она перестала быть его сценой и стала своей.»

Я откинулась на спинку стула.

На этот раз история была не про «идеальную любовь».

Про власть. Про то, как роли могут поменяться местами.

И всё равно – про девушку, которая больше не хочет быть фигурой на чужой доске.

Я закрыла ноутбук.

В комнате стало темно. На потолке танцевали бледные прямоугольники от фонаря за окном.

«Она сама пишет правила», подумала я.

И с лёгким испугом поняла: я только что написала не про «Её».

Про себя.

Ту, которая больше не хочет, чтобы её голос звучал только в чужих текстах и чужих командах.

Ту, которая может войти в комнату – и уйти, не взяв ничего, кроме собственного решения.

Сердце забилось чаще.

Не от стыда – от предвкушения.

– Это только начало, – прошептала я в темноту.

И тишина впервые ответила не давящим гулом, а чем‑то похожим на согласие.

Глава 7 «Стена»

Стена не отражает тебя. Стена показывает, кто ты есть, когда больше некуда падать

Э.Р.

17 октября. 15:20. Школа. Лукас.

Дождь барабанил по стеклу так, будто пытался разбудить тех, кто давно уже не спит по‑настоящему.

Серое небо отражалось в лужах вверх ногами, и всё вокруг казалось перевёрнутым.

Я стоял у окна второго этажа, крутил в руках чёрную куртку Balenciaga.

Мама купила её в тот день, когда я сказал, что меня переводят в новую школу.

– Может, возьмём ещё одну, синюю? – улыбалась она. – Лимитированная коллекция. Ты будешь выглядеть безупречно.

Она всегда пряталась за марками, коллекциями, тканями.

Ей казалось, что если сын выглядит как идеальный мальчик из рекламы, то и жизнь у него будет идеальной.

Куртка была слишком дорогой для грязного школьного коридора.

И слишком правильной для того, что я собирался здесь делать.

Внизу, у выхода, я заметил Эмили.

Она шла к дверям, держа спину прямо.

Шаги – ровные.

Только глаза выдавали усталость, которая не берётся за один день.

Из‑за угла появился Дилан.

Он всегда умел входить так, будто сцена ждала только его.

Лицо застыло, челюсть ходила на скулах, плечи были натянуты, как струны.

На секунду его взгляд зацепился за Викторию у фонтана – черты чуть смягчились.

Но на долю секунды.

Потом лёд вернулся.

Он шагнул к Эмили, перехватил её у дверей, резко схватил за запястье.

– Ты думаешь, я слепой? – прорычал он. – Я вижу, как ты на него смотришь.

Не нужно было уточнять, на кого.

Толчок в плечо отправил её вперёд.

Она споткнулась о чей‑то рюкзак и упала на колени.

Она грохнулась о грязный линолеум, ладони обожгло, на коже сразу проступили тонкие красные полосы.

Коридор оживился: смешки, шёпот, телефоны, поднятые повыше – новый «контент».

Я почувствовал, как тело делает первый шаг вперёд.

И как другая часть меня хватает его за шиворот и тянет назад.

Она должна упасть сама.

Потому что только тот, кто падает сам, может встать сам.

Кого поднимают – тот остаётся лежать, просто чуть выше пола.

Эмили медленно подняла голову.

Я ожидал увидеть привычный набор: страх, боль, оправдание.

Но она вдруг – улыбнулась.

Не широко.

Не безумно.

Едва заметно.

– Можешь толкать меня, – сказала она ровно. – Но внутри у меня больше нет того, что ты привык ломать. Тебе больше нечего во мне разбивать.

Голос не дрожал.

Она поднялась, не опираясь ни на кого.

Аккуратно отряхнула колени, как будто просто оступилась на лестнице.

Прошла мимо него – спокойно, не ускоряя шаг, не оборачиваясь.

Кто‑то хмыкнул.

Кто‑то сделал вид, что ничего не видел.

Кто‑то уже печатал в общий чат.

Дилан остался стоять посреди коридора с пустыми руками, сжав кулаки до белых костяшек.

Я смотрел ей вслед.

Эта девчонка гораздо сильнее, чем я планировал.

И это меня и радовало, и пугало.

17 октября. 15:25. Школа. Дилан.

Она ушла.

А я стою, как идиот, посреди коридора, который всегда был моей площадкой.

Моей сценой. Моей территорией.

Кто‑то шепчется за спиной.

Кто‑то тихо смеётся.

Кому‑то уже не терпится написать: «видели, как он её толкнул, а она… улыбнулась».

Мне впервые в жизни плевать.

«Можешь толкать меня».

Она улыбнулась, когда это сказала.

Не так, как раньше – жалко, виновато.

Улыбнулась, как будто говорила: «ты больше не можешь сделать хуже».

Когда я толкнул её, я искал в её глазах страх.

Я привык к нему.

Он был моим топливом.

Страха не было.

Там было другое.

Не знаю, как это назвать.

Пустота?

Холод?

Или… свобода?

Свобода в её глазах – моя личная тюрьма.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в кожу.

Это он.

Вейленд.

Чужак с хорошим лицом, дорогими тряпками и холодными глазами.

Он забрал у меня мою Эмили.

Мою тишину. Мою уверенность, что всё под контролем.

Сделал из моей послушной девочки кого‑то, кто смотрит на меня, как на никого.

Как тренер – когда снял с меня капитанство.

Как весь этот грёбаный зал – когда кричал ему, а не мне.

Я развернулся и ударил кулаком в стену.

Раз.

Ещё.

Штукатурка посыпалась. Кровь выступила на костяшках.

Боли почти не было.

Только ярость.

Белая, чистая, как снег, который ещё не успели затоптать.

– Вы оба пожалеете, – прошептал я. – И ты, Эмили. И ты, Вейленд.

И не знал, кого из них хочу наказать сильнее.

17 октября. 15:40. Школа. Спортзал. Тайлер

Дверь в зал распахнулась так, будто её били, а не открывали.

Дилан вошёл, дыша тяжело, как после спринта, хотя форма на нём была сухая.

Подошёл к стене и снова ударил кулаком туда, где уже остался след от прошлых тренировок злости.

– Ты с ума сошёл? – вырвалось у меня. Я слез со скамейки, подошёл ближе.

Он отдёрнул руку. Кровь уже стекала по пальцам.

– Нормально, – выдохнул он.

– Это не «нормально», – сказал я. – Ты так руку сломаешь, идиот.

Он посмотрел на меня так, будто я тоже был частью стены.

– Видел, что она сделала? – спросил. – В коридоре.

– Все видели, – признал я. – Она… встала. И ушла.

Слова звучали тупо. Но другого описания у меня не было.

– Улыбнулась, – поправил он. – Улыбнулась мне.

Он рассмеялся – коротко, без радости.

– Она никогда так на меня не смотрела, – сказал. – Никогда. Ни разу за пять лет.

Я молчал.

Я помнил её глаза. Сегодня – и раньше.

– Это он, – повторил Дилан. – Вейленд. Он влез в её голову. Влез в мою жизнь. Забрал команду, забирает её.

Он шагнул ближе ко мне.

– Ты со мной? – спросил. – Или с ним?

Я вспомнил наши детские дни на площадке, наши бутерброды, его плечо, когда меня тогда хотели утопить в бассейне.

И его руку на шее Эмили. Его голос, когда он заставлял её говорить то, чего она не чувствовала.

– Я… – начал я.

Две правды встали друг напротив друга.

«Он мой друг».

«Он её ломает».

– Я не с ним, – сказал я. – Но я и не против неё.

Его глаза сузились.

– Это что за ответ? – спросил.

– Честный, – сказал я. – Я не могу делать вид, что не вижу, что ты делаешь с ней. И не могу сделать вид, что не помню, что ты делал для меня.

Он отступил на полшага.

Сжал челюсти.

– Присматривай за ней, – сказал, почти выплёвывая. – Если увидишь его рядом – сообщи. Этого достаточно.

Я кивнул. Не уверен, что правильно.

Когда он ушёл к раздевалке, я взял мяч и бросил его в кольцо.

Промазал.

В голове крутилось только одно:

«Если я молчу, когда вижу, как её толкают, – я на чьей стороне?»

17 октября. 16:10. Школа. Внутренний двор. Лукас

Дождь превратился в мелкую морось, но воздух всё ещё пах мокрым асфальтом и сыростью.

Я стоял под навесом, наблюдая, как по лужам бегут круги от редких капель.

Пальцы машинально перебирали молнию куртки.

– Ты выглядишь так, будто отменили премьеру, где ты должен был блеснуть, – сказала Виктория.

Я обернулся.

Она стояла в проёме двери, слегка приподняв подбородок.

Пальто подчёркивало тонкую талию, волосы лежали идеально, на губах – едва заметная помада.

– К счастью, я не актёр, – ответил я.

– Ошибаешься, – она вышла под навес, вставая рядом. – В этой школе все играют роли. Просто не все успевают прочитать свой сценарий.

Она на секунду посмотрела во двор, затем снова на меня.

– Новенький, который за две недели забрал у «короля» его место, – продолжила она. – Ты правда думаешь, что можешь стоять в стороне и делать вид, что тебе всё равно?

– Я умею делать вид, – сказал я.

– Я – тоже, – спокойно согласилась она. – Но я предпочитаю выбирать, перед кем.

Она чуть повернулась ко мне корпусом, опершись спиной о колонну.

– Ты неплохо вписался, Вейленд, – произнесла Виктория. – Слишком неплохо для того, кто «просто перевёлся».

Улыбнулась уголком губ.

– И да, мне интересно, что ты собираешься делать дальше.

Я молчал.

– Я провела год в Париже, – добавила она. – Там хотя бы честно говорят вслух, когда им кто‑то нравится.

Она слегка усмехнулась.

– Мне нравятся люди, из‑за которых в комнате меняется воздух.

– Это сейчас признание или просто оценка обстановки? – спросил я.

– Назови как хочешь, – ответила она. – Суть одна: я хочу видеть тебя не издалека.

Она сделала полшага ближе.

– Скоро Хэллоуин, – напомнила Виктория. Вечеринка, маски, алкоголь, громкая музыка и толпа людей, которые отчаянно делают вид, что у них нет проблем.

Она посмотрела прямо в глаза.

– Приходи со мной, Лукас, – сказала она. – Не как чей‑то случайный спутник и не как «новенький», на которого тычут пальцем.

Пауза.

– А как тот, чьё появление все будут учитывать, даже если делают вид, что нет.

– Уверена, что хочешь этого? – уточнил я.

– Абсолютно, – ответила она. – Я люблю эффектные входы. И правильных людей рядом в такие моменты.

Её голос стал чуть мягче.

– И да, ты мне нравишься. Хотя я прекрасно понимаю, что это очень плохая идея.

Она шагнула ещё ближе. Между нами почти не осталось воздуха.

– Не заставляй меня выбирать кого‑то попроще, – негромко добавила она. – Я слишком давно умею отличать тех, кто реально влияет на расстановку сил, от тех, кто просто шумит.

Я коротко кивнул.

– На вечеринке, – сказал я. – Хорошо.

– Вот, – произнесла она так, будто только что закрыла крупную сделку. – Это уже звучит лучше.

Она развернулась, направляясь к двери тем же уверенным шагом.

Я смотрел ей вслед, чувствуя не романтический подъём, а знакомое напряжение перед очередной партией.

Она хотела громкий вход.

Мне нужен был повод и прикрытие.

А между этим где‑то уже стояла Эмили, которая ещё не знала, что Хэллоуин станет очередной точкой невозврата.

17 октября. 19:00. Дом Эмили. Эмили

Дом встретил тишиной и запахом лекарств.

Мама сидела на кухне, бледная и уставшая. Её движения были осторожными, словно любое резкое движение могло разрушить хрупкий баланс здоровья.

Кожа стала ещё бледнее, чем вчера. Пальцы подрагивали, когда она подносила стакан ко рту.

– Давление опять шалит, – сказала она, устало улыбаясь. – Уже сбилась, какой день.

Я налила ей воды, достала таблетки, поставила рядом.

Она проглотила их, потом привычным жестом задвинула в ящик шприц и упаковку ампул.

Рука дрогнула. Совсем немного, но для медсестры с двадцатилетним стажем – слишком заметно.

– Мам, – позвала я. – Ты точно всё говоришь врачу?

Я посмотрела на неё.

– Все симптомы?

Она застыла на секунду. Эта секунда длится гораздо дольше, чем должна.

– Конечно, – ответила. – Глупости не говори.

Попыталась улыбнуться.

– Новый препарат назначили, вот и приходится совмещать уколы и таблетки.

Она быстро подбросила мяч обратно:

– Лучше скажи, как ты. Выглядишь уставшей.

Классика.

Когда разговор подходит слишком близко к ней, она возвращает его ко мне.

– У меня всё нормально, – сказала я. – Правда.

Она кивнула.

Но я видела: не верит.

Как и я ей.

Мы разошлись по комнатам, каждая со своей ложью.

Её – про болезнь.

Моя – про всё остальное.

В своей комнате я села за стол, открыла ноутбук и создала новый документ.

E.L. Grey – «Пепел и пламя».

Она стояла у окна и слушала, как дождь бьётся о стекло, будто прошлое ломится в дом и требует, чтобы его впустили.

Сегодня она решила встретиться не с ним и не с любовью.

С собой.

С той, которой боится стать.

Свобода иногда начинается не с побега, а с того самого шага, от которого ты всегда отступала.

Ей было страшно. Но страшнее было жить дальше по старым правилам.

Любовь – это не когда тебя спасают.

Любовь – это когда тебя видят. Даже тогда, когда ты сама на себя не смотришь.

Я перечитала текст.

Сохранила. Закрыла документ.

В груди было странное волнение.

Сердце билось чаще.

«Я не жертва», подумала я.

«Я хочу быть настоящей».

17 октября. 20:10. Дом Кейт. Кейт

Я сидела на кровати, разложив вокруг себя тетради, и в десятый раз за вечер посмотрела на телефон.

Кейт: Ты жива?

Кейт: И не пиши сейчас своё любимое «всё нормально».

Кейт: Эм, ответь, пожалуйста.

Телефон наконец завибрировал.

Эмили: Я дома. Устала. Не хочу говорить.

Кейт: Ок. Но это не отменяет того, что я видела, что было у выхода.

Кейт: Если он к тебе полезет ещё раз – я реально приду с битой.

Эмили: Не надо. Просто… давай без вопросов сегодня.

Кейт: Ладно. Сегодня – без вопросов. Завтра – с правдой.

Я положила телефон рядом.

Когда Эмили пишет «без вопросов», это её способ сказать: «я держусь из последних сил, просто побудь рядом молча».

17 октября. 23:00. SMS-переписка.

Эмили: Я приду к тебе сегодня ночью. Будь дома.

Лукас: Буду.

Я стояла перед зеркалом, вцепившись в край раковины так, что суставы побелели.

Лицо в отражении выглядело чужим:

слишком взрослым для школьницы и слишком уставшим для человека, которому нет двадцати.

На щеке всё ещё угадывался жёлтый след от старого удара Дилана.

На запястье – лёгкое покраснение от сегодняшней хватки.

«Вот она, я», подумала я.

«Набор синяков, страхов и чужих решений».

И где‑то рядом в голове вспыхнуло другое:

«И всё равно – это моё тело. Моя жизнь. Не их».

В животе неприятно тянуло – смесь тревоги и ожидания.

Сердце стучало так громко, что казалось, его слышит весь дом.

– Ты с ума сошла, – прошептала я своему отражению. – Ты правда собираешься к нему идти.

Внутренний голос Дилана язвительно отозвался:

«Конечно. Ты не можешь жить без того, чтобы кто‑то командовал тобой».

Другой, новый голос – тихий, но упрямый – возразил:

«Я иду не к нему. Я иду к себе. К той, которая делает выбор, даже если он её пугает».

Эти два голоса спорили, пока я снимала домашнюю одежду и надевала чёрное платье.

Один кричал, что это ошибка.

Второй напоминал, что жить по чужим правилам – тоже ошибка, просто более привычная.

Я провела пальцами по ткани, которая обтянула плечи и талию.

«Я всё ещё боюсь, – честно призналась себе. – Но меня больше пугает мысль, что я так и проживу жизнь, ни разу не сказав «да» сама».

И именно с этим страхом – не быть собой, а не с тем, что может случиться у его стены – я вышла в ночь.

17 октября. 23:30. Парк. Лукас.

По дороге домой я получил звонок от Мартина.

– Что нового? – спросил он.

– Дилан начал срываться, – сказал я. – Сегодня при всех толкнул Эмили. Она упала. Встала. Сказала ему, что он уже ничего в ней не может сломать.

На том конце повисла пауза.

Начинает работать, – наконец сказал он. – Но помни: цель – не его разрушение. Цель – чтобы ты не разрушил себя вместе с ним.

Я усмехнулся.

– Для этого, возможно, уже поздно.

Перед глазами мелькнуло лицо Софии, сидящей на полу своей комнаты с телефоном в руках и пустыми глазами.

«Пусть он заплатит, Лукас. Но не становись им».

– Ты слишком далеко зашёл, – продолжил Мартин. – Но линия всё ещё есть. Не переступай её.

– Посмотрим, – сказал я.

Мы попрощались.

Я убрал телефон в карман и ускорил шаг.

Дождь стучал по капюшону.

Мне казалось, что время тоже ускорилось.

Впереди был дом, собственная тень – и то, чего я не планировал.

Её.

17 октября. 23:47. Дом Лукаса. Эмили.

Дождь к этому моменту уже не капал – лил.

Дом Вейлендов светился изнутри тёплым электрическим светом, как аквариум, в котором живут другие, более правильные люди.

Дверь открылась, и на секунду мне показалось, что дом просто выдохнул тёплый воздух мне навстречу.

Он стоял в дверях в простой тёмной футболке и джоггерах.

Я – вся в мокром, в чёрном платье, которое прилипло к коже, обозначая каждую линию тела.

Между нами – порог.

– Ты промокла, – сказал он.

– Я могла не приходить, – ответила я. – Но пришла.

Он молчал долю секунды, потом отступил в сторону, освобождая проход.

– Заходи.

Я вошла.

Сняла куртку, повесила на крючок. Вода капала с платья на пол, оставляя тёмные пятна.

Мы оказались в гостиной.

Там было тихо. Чуть слышно гудел холодильник.

За окном шумел дождь.

Я остановилась посреди комнаты, он – напротив.

Между нами – всего несколько шагов, но казалось, что мы стоим на краях пропасти.

– Почему ты здесь? – спросил он.

Я сжала пальцы, почувствовав, как влажная ткань платья холодит кожу.

– Потому что я устала, – сказала я. – Устала быть только тем, что со мной сделали.

Вдох.

– И потому что не хочу, чтобы мой первый настоящий выбор был за кем‑то, кроме меня.

Он всматривался в моё лицо, словно проверял, нет ли там привычного «спаси меня».

– Я не тот, кто даёт правильные ответы, – произнёс он. – Я делаю только хуже.

– Зато это твои решения, – ответила я. – А не чужие.

Я прислонилась спиной к стене, ощущая её холод.

– Сегодня я хочу, чтобы это был мой выбор. Даже если он неправильный.

Он медленно подошёл ближе.

Его рука обвила талию, аккуратно притянула ближе.

Между нами больше не было пространства.

Я ощущала каждую грань – его рёбра под тканью, тепло груди, напряжение мышц. Его дыхание обжигало мою щёку.

На секунду старое тело включилось по привычке.

Мышцы плеч дёрнулись, как всегда, когда кто‑то приближался слишком близко.

Страх поднялся где‑то из живота, ледяной волной прошёлся по спине.

Он почувствовал.

Отстранился так резко, будто обжёгся.

– Не надо так больше делать, – выдохнул он, и голос прозвучал хриплее, чем должен был.

Я моргнула, пытаясь поймать воздух.

– Прости… – слова сами сорвались. – Забудь.

Он слишком долго молчал, прежде чем заговорить снова. Смотрел куда‑то мне за плечо, но взгляд раз за разом словно цеплялся за мои губы.

– Это всё часть плана, помнишь? – сказал он наконец, будто повторял заученный текст. – Ты мне нужна в роли, а не…

Он не договорил. Челюсть дёрнулась, пальцы на моей талии чуть сильнее сжались – и тут же отпустили.

Он шагнул назад, провёл ладонью по шее, будто ему вдруг стало жарко, хотя в комнате было не душно.

– Мы не… – он запнулся, – мы не про это. Мы – про договор.

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось.

– Поняла.

Мы разошлись к разным концам комнаты, будто нас оттащили невидимые руки.

Он делал вид, что занят телефоном, я – что рассматриваю узор на ковре.

«Он пытается говорить так, будто ему всё равно, – подумала я. – Но голос предал его лучше любых слов».

18 октября. 00:30. Дом Лукаса. Лукас

Дверь за ней закрылась.

Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Или как точка в конце предложения, которое я сам себе долго навязывал.

Я стоял в прихожей, глядя на мокрый след от её обуви и на стену, к которой несколько минут назад прижимал её сам.

Ударил кулаком в эту же стену.

Раз. Ещё.

Штукатурка посыпалась, кожа на костяшках треснула. Боль пришла позже, чем злость.

«Не надо так больше делать», – эхом отозвались мои собственные слова.

Ложь.

Хотел – ещё. Сильнее всего меня бесило именно это.

Я опустился на пол, прислонился спиной к стене, туда, где только что была она.

Я приехал сюда, чтобы разрушить Дилана.

Чтобы вернуть Софии хоть какое‑то чувство справедливости.

Чтобы доказать себе, что я контролирую игру.

В этот план не входило, что я буду стоять посреди гостиной и вспоминать, как дрожали её плечи, когда она всё равно тянулась ко мне ближе.

«Она часть плана, – упрямо повторил я мысленно. – Инструмент. Роль».

С каждым повторением слова звенели всё фальшивее.

Телефон завибрировал на тумбочке. Я поднялся, взял его.

Эмили: Я живая.

Без смайликов, без объяснений. Просто факт.

Я слишком долго смотрел на эти два слова.

Облегчение поднялось так резко, что захотелось снова ударить кулаком в стену – уже за то, что мне не должно быть ТАК важно, жива ли девочка, которую я сам втянул в эту историю.

Пальцы набрали:

«Хорошо».

Я стёр.

«Так и должно быть».

Стёр.

«Мне плевать».

Стёр быстрее, чем написал.

Любая фраза казалась либо слишком холодной, либо слишком тёплой.

В итоге я не написал ничего.

Просто положил телефон экраном вниз и провёл ладонью по лицу.

«Это должно было быть просто, – признал я себе в темноте. – Это всегда было просто. До неё».

18 октября. 00:45. Комната Эмили. Эмили

Горячая вода смыла дождь, его запах, чужой дом.

Не смыла только то, как он отстранился и сказал:

«Не надо так больше делать».

Я сидела за столом в пижаме, уставившись в пустой документ.

Тело было целым – но внутри всё всё равно болело.

Во мне жило сразу две Эмили.

Одна – привычная: та, которой говорят, что она «перегнула», «сама виновата», «слишком многого хочет». Та, что слышит «это всё часть плана» и автоматически стягивается внутрь, как улитка в раковину.

Другая – сегодняшняя.

Та, что сама постучала в его дверь.

Сама встала к стене.

Сама потянулась первой и не умерла от этого.

Первая шептала:

«Он сказал, что это ничего не значит. Ты опять сделала из себя дураку. Ты снова инструмент».

Вторая отвечала:

«Да, ему проще спрятаться за планом. Но поцелуй был. И решение было твоим. Не потому, что тебя заставили, а потому, что ты впервые рискнула сказать «хочу» вслух».

От этой мысли хотелось одновременно рыдать и смеяться.

Я открыла документ и начала писать не для кого‑то, а для себя.

Каждая фраза была попыткой зафиксировать:

у стены я была не той девочкой, которую прижимали без спроса.

Я сама шагнула вперёд.

И да, меня ранили словами после.

Но между толчком к шкафчикам и его «не надо так» была секунда, когда я чувствовала только своё «да».

«Если завтра он скажет, что всё это ничего не значило, – подумала я, глядя в потолок, – мне будет больно.

Но ещё больнее будет сделать вид, что для меня это тоже было «ничего»».

И с этой мыслью я всё равно не пожалела, что поцеловала его первой.

18 октября. 01:00. Комната Лукаса. Лукас

Я ещё сидел на полу, опершись спиной о стену, когда телефон снова завибрировал.

Не Эмили.

Виктория: Угадай, кто замёрз ради репетиции и требует моральной компенсации?

Виктория: Не говори, что ты уже спишь, старик.

Я усмехнулся.

Её сообщение было как шумный фон – яркий, громкий, удобный.

«Переключись», – сказала та часть меня, которая помнила, зачем я вообще здесь.

Перед глазами на секунду всплыло лицо Дилана, когда он смотрел на Викторию в школьном дворе.

Не как на «ещё одну девчонку».

Как на что‑то, к чему он привык относиться как к своему.

Если я хотел отнять у него всё, что ему дорого, логичнее всего было начать с того, на кого он смотрел так.

Эмили прежде не входила в эту категорию.

Она была схемой, рычагом.

До того момента, пока я не почувствовал, как у меня внутри что‑то проваливается от одного её «я живая» и от тепла её губ.

«Тебе показалось, – жёстко сказал себе. – Это всего лишь адреналин. Игру нельзя путать с реальностью».

Пальцы сами набрали:

Лукас: Завтра. Кино.

Лукас: 17:00 у входа.

Пауза длилась пару секунд.

Виктория: Ого. Настоящее приглашение, а не «заскочим по пути»?

Виктория: Ладно, уговорил. Постараюсь выглядеть прилично.

Я глянул на свои костяшки пальцев – кожа содрана, кровь подсохла тонкой коркой.

«Виктория – часть плана, – напомнил себе. – Отличная часть. Заметная. Вся школа увидит».

И он увидит.

Я отправил ещё одно сообщение:

Лукас: Выберу что‑нибудь максимально тупое. Будет материал для разборов.

Виктория: С тобой даже тупые фильмы становятся терпимыми.

Виктория: Главное – попкорн и правильная компания.

Уголки губ сами дёрнулись в привычной ухмылке.

Чем громче становилась Виктория, тем легче было заглушить внутри голос, который шептал, что Эмили – уже не только «инструмент».

И я сделал то, что всегда умел лучше всего: выбрал ту линию, где всё выглядело как игра.

18 октября. 06:30. Дом Эмили. Эмили

Рассвет не торопился, он не взрывался светом, а просачивался в комнату тусклой, разбавленной серостью.

Будто день сам не был уверен, хочет ли начинаться.

Я проснулась от тупой головной боли и тяжести в груди.

Сердце ещё какое‑то время стучало слишком быстро, как будто догоняло ночные мысли.

Простыня подо мной была влажной от пота – напоминание о ночи, которая не растворяется ни в горячей воде, ни в словах «всё нормально».

Я медленно села.

Тело было не сломано, не побито – просто очень устало. Как после слишком длинного дня, в котором произошло больше, чем должно умещаться в обычные сутки.

В голове вспыхнули обрывки: его ладонь на моей талии, стук сердца где‑то совсем рядом, то, как он отстранился так резко, будто обжёгся.

Самым болезненным было не это.

А его голос: «Не надо так больше делать» и «ты мне нужна в роли».

Я встала и подошла к зеркалу.

В отражении была обычная я, только чуть более растрёпанная.

Глаза припухшие, кожа бледнее обычного, губы покусаны. Волосы торчали в разные стороны.

На бедре – старый, уже желтеющий синяк от прошлého падения. На запястье – свежий след от хватки Дилана.

Все отметины на теле напоминали не о Лукасe, а о прошлой жизни, которая всё ещё тянула меня назад.

«Это была моя ночь», сказала я себе.

«Мой выбор – стучать в его дверь. Мой выбор – поцеловать первой. Даже если он решил, что это ничего не значит».

От этой мысли стало и стыдно, и чуть легче одновременно.

Он не прикасался ко мне так, как Дилан. Не распоряжался моим телом.

Он распоряжался лишь словами – и именно они ранили сильнее.

На кухне пахло овсянкой и чаем.

Мама стояла у плиты, помешивая кашу. Её движения были аккуратными, отмеренными, как у человека, которому не положено расходовать лишние силы – каждый шаг отзовётся слабостью.

– Ты плохо выглядишь, – сказала она. Голос был уставшим, но ровным. – Опять плохо спала?

Я кивнула.

– Немного, – ответила. – Голова болит.

– Обезболивающее? – спросила она.

– Да, – выдохнула я. – Если есть.

Она потянулась к шкафчику. Когда доставала упаковку таблеток, пальцы чуть дрогнули.

Совсем немного. Но достаточно, чтобы я заметила.

Я взяла таблетку, проглотила всухую. Горечь царапнула горло.

«Она медсестра», подумала я.

«Но что, если сейчас больная – она сама?»

Перед глазами всплыло вчерашнее: как она долго сидела в ванной с закрытой дверью, а потом вышла с пустым флаконом в руке и быстро спрятала его в карман халата.

Я промолчала. Тогда. Как и сейчас.

Мы обе давно живём по одному правилу:

молчание – это тоже выбор.

Не видеть – значит не признавать.

Не признавать – значит протянуть ещё один день.

Мы встретились глазами на секунду.

В этой секунде было всё: мои синяки, её дрожащие руки, наши невыговоренные страхи.

Мы обе отвели взгляд.

Две женщины в одном доме, которые боятся правды больше, чем боли.

18 октября. 12:50. Школа. Эмили

Школа гудела, как недовольный улей.

Голоса, смех, хлопки дверей, звонок, шаги – всё слилось в один шум, который давил на уши тяжёлой серой массой.

Я шла вдоль стены, прижимая к груди учебники, словно они могли стать бронёй.

Каждый шаг отзывался в теле то ли от усталости, то ли от вчерашней ночи.

У лестницы он ждал.

Дилан стоял, прислонившись к стене, с бутылкой воды в руке.

Выглядел расслабленным, как всегда. Но я знала: его расслабленность – это поза перед прыжком.

Он перекрывал проход.

Как всегда.

– Ты пахнешь не собой, – сказал он, когда я подошла ближе. Наклонился к моему виску, втягивая воздух. – Чем тебя так хорошо натёрли, Эм?

Слово «натёрли» резануло.

Внутри сразу стало холоднее, хотя коридор был душным.

– Отойди, Дилан, – сказала я. – Мне нужно на урок.

Он усмехнулся уголком губ.

Резко толкнул меня в плечо.

Плечо встретилось с металлом шкафчика. Боль вспыхнула, отозвалась в шее и затылке.

– Я сказал, ты моя, – прошипел он. Его ладонь сжала талию так, будто проверяла, не сломаюсь ли. – Пять лет ты была моей. А теперь захотела проверить, каков на вкус кто‑то ещё?

Я попыталась вывернуться.

Он прижал сильнее. Холод шкафа пробился сквозь ткань, как ледяная спица.

Внутри – паника.

Не только от его рук. От того, что часть меня знала: так было «нормально» слишком долго.

Я подняла глаза.

На втором этаже, опершись о перила, стоял Лукас.

Руки в карманах, лицо каменное.

Как наблюдатель, который фиксирует ход эксперимента и не вмешивается.

«Смотришь?» – спросил я его мысленно. – «Это тоже в твоём плане?»

– Отпусти её, Дилан, – прозвучало сбоку.

Я повернула голову.

Тайлер.

Высокий, в серой футболке, с привычно спокойным выражением лица. Лучший друг Дилана. Рядом с ним. Всегда.

Он стоял в двух шагах, руки скрещены на груди, на лице – не злость, а усталость человека, который слишком долго смотрит на один и тот же фильм.

– Это не твоё дело, – бросил Дилан, не поворачиваясь полностью.

– Ошибаешься, – тихо сказал Тайлер. – В какой‑то момент это становится делом всех.

– Она моя, – повторил Дилан. Его пальцы на моей талии сжались до боли, словно он пытался прожечь кожу.

– Нет, – Тайлер покачал головой. – Она человек. Отпусти, пока ты ещё можешь сказать, что это была ошибка.

Тишина между ними была громче, чем шум коридора.

Дилан посмотрел на Тайлера.

Потом на меня.

И в этот момент я увидела в его глазах не только ярость. Там мелькнул страх.

Страх, что кто‑то отберёт у него то, за счёт чего он чувствует себя сильным.

Он выругался сквозь зубы.

Его рука исчезла с моего плеча.

Он отступил.

– Это ещё не конец, – сказал он. Слова прозвучали не как угроза, а как обещание самому себе.

Он растворился в толпе.

Ноги подо мной дрогнули. Я сползла по шкафчику, пытаясь хватать воздух ртом, как после долгого забега.

Тайлер не кинулся поднимать меня.

И за это я была ему благодарна.

Он дал мне несколько секунд, пока шум в ушах не стал тише.

– В следующий раз кричи, – сказал он. – Или бей. В пах, по ноге, по руке – не важно.

Он этого не ждёт.

Я поднялась, опираясь на холодный металл шкафчика.

– Почему ты… – начала я, но он уже отвёл взгляд.

– Потому что кто‑то должен был это сказать, – произнёс он. – А он от меня не ожидал.

Он развернулся и пошёл по коридору, растворяясь среди других.

Я смотрела ему вслед.

«Он заступился за меня», подумала я.

Друг Дилана.

Человек, который годами молчал.

Может, он тоже устал быть тенью.

– Спасибо, – прошептала я.

Он не услышал.

Но я впервые сказала эти слова вслух не в адрес того, кто причинял мне боль, а в адрес того, кто её остановил.

18 октября. 12:52. Школа. Тайлер

За углом я облокотился о стену и закрыл глаза.

Сердце стучало так, словно я не просто сказал пару фраз, а пробежал круг по стадиону.

«Что ты делаешь, Тайлер?»

Дилан – мой друг.

Мы вместе падали с деревьев, вместе ругались с учителями, вместе сбегали с уроков.

Я видел, как он менялся. Сначала чуть грубее шутит. Потом толкает посильнее. Потом уже не шутит.

Когда дело касалось остальных, я находил тысячу оправданий. «Он нервничает», «у него проблемы дома», «они сами его провоцируют».

Но когда я увидел её лицо, прижатое к шкафчикам…

Там не было ни злости, ни игры. Только чистый ужас.

«Ты перегибаешь», сказал я ему.

Он посмотрел так, будто я предал его.

Может, и предал.

Но в какой‑то момент нужно выбрать, кого ты предашь – друга или самого себя.

Я выдохнул, разжал кулаки.

«Эмили, – подумал я. – Надеюсь, ты правда запомнишь: кричи громче. Или бей. Потому что в следующий раз меня может не быть рядом».

Я пошёл на урок, но мысли остались там, у шкафчиков.

18 октября. 12:55. Школа. Лукас

Я видел всё.

Дилан перекрыл ей путь.

Прижал к шкафчикам, как мебель, которую можно двигать, когда мешает.

Она осталась стоять – согнутая, но не сломанная. Только глаза поднялись вверх, туда, где был я.

В этих глазах было слишком много.

Страх.

Злость.

И немой вопрос: «Ты видишь?»

Я видел.

И не двинулся.

«Она должна учиться вставать сама», напомнил я себе.

«Если я буду вмешиваться каждый раз, она так и останется той, кого спасают, а не той, кто живёт».

Хорошая версия. Удобная.

Ею можно оправдать почти всё.

Потом появился Тайлер.

Не я.

Он.

Тень Дилана, вдруг вышла вперёд и сказала ровно то, что должен был сказать любой, который когда‑то видел, как кого‑то прижимают к стене.

«Отпусти её. Она человек».

Я должен был испытать облегчение: план работает, давление растёт, Дилан трещит по швам.

Вместо этого внутри поднялась вязкая, липкая волна.

Злость.

Не на Тайлера. Не на неё.

На себя.

И ещё кое‑что, от чего хотелось скалиться самому себе.

Ревность.

Он говорил «отпусти», а я стоял наверху и считал, что полезнее для моей игры.

Он был тем, кто встал между ними, а я – тем, кто записывал это в голове как «интересный ход».

«Это мой урок, – поймал я себя на мысли. – Мой сценарий. Моя Эмили».

На слове «моя» внутри щёлкнуло.

Я сжал перила так сильно, что костяшки побелели.

«Она не твоя», отрезал тот самый внутренний голос, который иногда звучал как Мартин.

Для тебя она – часть схемы. Рычаг. Не смей забывать».

Только вот рычаг не должен смотреть на тебя с такой смесью надежды и обвинения.

И не должен вызывать желание сорваться вниз, просто чтобы встать между ней и тем, кто держит.

Я смотрел, как она поднимается с пола, цепляясь за шкафчик.

Рядом с ней в этот момент были только холодный металл и её собственные ноги.

В этом была неприятная правда:

когда приходит момент, который всё решает, каждый всё равно встаёт сам.

Даже если наверху стоит тот, кто обещал себе, что контролирует всю игру.

18 октября. 16:02. Библиотека. Эмили

Я вошла в библиотеку, чувствуя легкое волнение.

Лукас уже ждал меня возле третьего стола, скрестив руки на груди. На нем была черная водолазка, подчеркивающая атлетическую фигуру, и строгие брюки. Он выглядел собранным и серьезным.

– Ты опоздала на две минуты, – сказал он вместо приветствия.

– Дорога, – ответила я и села напротив. – Считаешь?

– Всё считаю, – он бросил короткий взгляд на часы. – Время, ошибки, чужие привычки.

Он положил на стол кубик Рубика.

– Собери.

– Это проверка на гениальность? – попыталась пошутить я. Голос вышел чуть суше, чем хотелось.

– Это проверка на контроль, – ответил он. – У тебя сто счётов. Если не успеешь – начнём сначала.

– Это бессмысленно, – пробормотала я.

– Всё бессмысленно, – пожал он плечами. – Смысл – это то, что мы придумываем, чтобы не сойти с ума. Собирай.

Он начал считать.

– Десять.

Двадцать.

Тридцать.

Кубик скользил в пальцах. Цвета мешались в кашу. Руки дрожали так, будто я держала не пластик, а гранату.

«Пятьдесят».

– Я не могу, – выдохнула я.

Он перестал считать.

Наклонился вперёд, опираясь кулаками о стол.

Его лицо оказалось совсем близко. Я увидела тонкую линию шрама у губы, тень недосыпа под глазами – он тоже не спал.

– Можешь, – сказал он жёстко. – Просто твой мозг привык нажимать на тормоз, когда становится трудно.

Он взял мою руку, сжал пальцы вокруг кубика.

– Заставь его подчиниться. Боль от провала должна быть сильнее страха ошибиться.

Его ладонь была тёплой, чуть шершавой.

От этого прикосновения по спине пробежал ток.

Он тоже это почувствовал – я заметила, как на секунду дёрнулся мускул на его щеке. Его взгляд скользнул к тому месту, где я машинально прикусывала губу, и задержался на долю секунды дольше, чем «положено».

Пальцы его чуть ослабили хватку, но он не отпустил.

– Не смотри на меня так, – тихо сказал он.

– Собирай.

Он снова начал считать.

– Семьдесят.

Я закрыла глаза.

Отрезала картинку: его лицо, его пальцы на моей руке

Сосредоточилась на звуке: лёгкий щелчок механизма, когда грань поворачивается.

Пальцы сами вспомнили, что делать.

Когда я открыла глаза, одна грань была собрана. Потом вторая.

Ещё несколько движений – и кубик оказался целиком в порядке.

Я смотрела на него, как на магию.

Лукас забрал его у меня из рук.

– Неплохо, – сказал. – Но ты могла быстрее.

Он убрал кубик в карман и облокотился на спинку стула.

– Второе задание. Говори.

– О чём? – спросила я.

– О страхах, – ответил он. – Первое, что приходит в голову. Не вылизывай фразы, не украшай.

Полки слева, окно справа, он напротив – всё сжалось в одну точку.

– Я боюсь, что никогда не смогу освободиться от Дилана, – сказала я. – Что даже если он исчезнет из школы, его голос всё равно останется у меня в голове и будет решать, что мне можно, а что нет.

Глоток.

– Я боюсь, что мама умирает, а я делаю вид, что не вижу этого. И однажды вернусь домой – а будет уже поздно.

Он слушал молча.

Не кивал, не вставлял «понимаю». Просто сидел и смотрел.

И от этого «просто» было страшнее, чем от любых слов.

– Страх – нормально, – сказал он. – Ненормально – позволять ему рулить твоими решениями.

Он поднялся.

– То, что ты сказала это вслух, – уже шаг.

Пауза.

– Урок на сегодня: не привязывайся к результату. Привязывайся к процессу. Если живёшь ради победы, любой проигрыш тебя убивает. Если ради пути – ты хотя бы понимаешь, зачем всё это терпишь.

Он сделал несколько шагов к двери.

– Лукас, – окликнула я.

Он остановился, не оборачиваясь.

– Ты говорил, что читаешь то, что я пишу, – сказала я. – Зачем?

Тишина между стеллажами стала плотнее.

Он чуть повернул голову, но так и не посмотрел прямо.

– Потому что там ты без брони, – ответил он. – Без его голоса. Без моей игры.

Пауза.

– Мне нужно видеть, кем ты можешь быть, когда не думаешь, что на тебя смотрят.

Он ушёл.

Я осталась в тихой библиотеке, сжимая в пустой руке несуществующий кубик и впервые за долгое время чувствуя себя не только сломанной, но и собранной – пусть пока всего на одну грань.

19 октября. 17:30. Кинотеатр. Виктория

Мы сидели в тёмном зале, свет от экрана выхватывал профиль Лукаса: линии скул, спокойный взгляд, лёгкую усмешку в тех моментах, где остальной зал просто хихикал.

– Ты единственный человек, который умудряется смотреть глупую романтическую комедию так, будто это документалка, – прошептала я ему на ухо.

– Я просто считаю, – так же тихо ответил он, – сколько раз сценарист решил схалтурить.

Я хотела закатить глаза, как обычно, но поймала себя на том, что просто улыбаюсь.

Обычно рядом со мной люди стараются быть «лучшей версией себя»: шутят, когда не смешно, кивают, когда я говорю, делают вид, что им всё это страшно интересно.

С Лукасом было по‑другому. Он не пытался понравиться. Он просто был собой – с этим вечным анализом и сарказмом.

На экране кто‑то кого‑то драматично догонял под дождём.

В голове я уже почти не видела ни актёров, ни дождя – только его руку на подлокотнике рядом с моей и то странное, спокойное ощущение, что мне не нужно ничего изображать.

«Вот так всё и начинается, – мелькнула мысль. – С того, что с кем‑то рядом можно быть не идеальной версией Виктории, а нормальным человеком».

Я тут же отогнала её.

«Стоп. Это не я должна в кого‑то влюбляться, – напомнила себе. – Это в меня влюбляются. Это меня выбирают, а не наоборот».

Я глубже утонула в кресле, сделала вид, что сосредоточена на фильме.

Но где‑то на краю сознания всё равно зудело: если продолжить с ним вот так – смеяться, спорить, ходить в кино и просто молчать рядом в темноте, – это очень легко может закончиться чем‑то, что уже не впишется в привычный сценарий «самой популярной девочки в школе».

18 октября. 18:00. Дом Эмили. Эмили

Когда я вошла, дома было почти темно.

Лишь на кухне горела лампа.

Мама сидела за столом, обхватив ладонями чашку.

– Как день? – спросила она, когда я поставила рюкзак у двери.

– Обычный, – ответила я. – Уроки, библиотека.

– Ты часто задерживаешься, – заметила она, размешивая чай. Ложка звякнула о стенки кружки чуть громче, чем нужно. – С кем ты там?

Я замерла.

На языке вертелось: «С парнем, который учит меня не бояться».

«С тем, кто сначала говорит, что я инструмент, а потом смотрит так, будто я – ошибка в его системе».

Но вслух вышло другое:

– С одноклассниками. Работаем над проектами.

Она кивнула, смотря в чай.

– Будь осторожна, – тихо сказала она. – Не все люди хорошие.

Я усмехнулась про себя.

Это уж я знаю.

– Я постараюсь, – ответила я.

Я не солгала полностью – в библиотеке действительно были книги и задания.

Просто между страницами прятались чужие глаза, чужие руки, чужие планы.

Я ушла в свою комнату.

Закрыла дверь, но не до конца – щель оставляла возможность сделать вид, что я всё ещё доступна, если маме станет плохо.

Открыла ноутбук.

E.L. Grey – «Пепел и пламя».

Она смотрела в зеркало и видела не только синяки.

Она видела женщину, которая всё ещё здесь.

Которую не добили ни удары, ни шёпоты за спиной, ни собственный стыд.

Раньше она верила, что выжить – значит смириться.

Теперь она понимала: выжить – значит научиться делать выбор, даже когда кажется, что выбирать не из чего.

Да, она падала.

Да, её били.

Да, она позволяла себе молчать слишком часто.

Но сегодня, впервые за долгое время, она чувствовала: в ней есть что‑то, что не принадлежит никому.

Ни ему, ни им, ни прошлому.

И это что‑то – её огонь.

Я сохранила документ и закрыла ноутбук.

Где‑то глубоко внутри, под усталостью, страхом, ревностью и болью, начала прорастать тонкая нить – не уверенности, нет.

Надежды, что однажды я буду делать выбор не из двух вариантов чужой власти, а из своих собственных.