Джорджетт Хейер
Фредерика
Роман

Georgette Heyer

Frederica

A Novel

* * *

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Глава 1

Спустя не более пяти дней после того, как вдовствующая леди Бакстид отправила срочное послание своему брату, достопочтеннейшему маркизу Элверстоуку, с просьбой посетить ее при первой удобной возможности, она с облегчением узнала от младшей дочери, что дядя Вернон только что подъехал к дому, облаченный в модное пальто с целой дюжиной пелерин, и что вид у него блестящий, как у новенького пятипенсовика.

– У него шикарный новый двухколесный экипаж, мама, и вообще все самое расчудесное! – сообщила мисс Китти, прижимая нос к оконному стеклу, чтобы лучше видеть происходящее на улице.

Леди Бакстид упрекнула дочь в использовании выражений, неподобающих дамам из высшего общества, и отправила ее в классную комнату.

Леди Бакстид не принадлежала к поклонникам своего брата, и то, что он прибыл в Гроувнор-Плейс в двуколке, не улучшило ее мнения о нем. Было солнечное весеннее утро, но дул сильный ветер, и любой из знавших маркиза не усомнился бы в том, что он не заставит своих породистых лошадей ждать дольше, чем несколько минут. Это не предвещало успеха планам леди Бакстид, которая с горечью заметила своей старшей сестре, что и не ожидала ничего хорошего, ибо на свете не существует более эгоистичного и нелюбезного создания, чем Элверстоук.

Однако поддержка леди Дживингтон, властной матроны лет сорока с лишним, была весьма относительной. Она согласилась, что ее единственный брат эгоистичен и нелюбезен, но не видела причин, по которым он должен делать для Луизы больше, чем для нее самой. Что касается двух сыновей и трех дочерей Луизы, то леди Дживингтон чувствовала себя неспособной порицать Элверстоука за отсутствие интереса к кому-либо из них. Трудно интересоваться столь заурядными детьми. Тем не менее аналогичная незаинтересованность в ее собственном потомстве, несомненно, свидетельствовала об эгоизме. Каждому ясно, что состоятельный холостяк должен быть только рад ввести в свой избранный круг такого многообещающего племянника, как ее дорогой Грегори, и подыскать достойную партию для ее любимой Анны. То, что Анна уже была удачно помолвлена без малейшей помощи дяди, нисколько не уменьшало возмущения ее милости. Хотя леди Дживингтон признавала справедливыми слова своего супруга, что она сама не одобряла компанию щеголей, в которой вращается Элверстоук, и часто выражала надежду, что Грегори никогда не позволит втянуть себя в нее, она не могла простить брату, что тот не предпринял ни единой попытки. Леди Дживингтон уверяла, что это бы ее не беспокоило, не подозревай она, что Элверстоук не только купил чин корнета лейб-гвардии для своего молодого кузена и наследника, но и обеспечил его солидным содержанием. На это лорд Дживингтон отвечал, что так как он в состоянии сам обеспечить своего сына, который не имеет никакого права требовать чего-либо от своего дяди, то только одобряет Элверстоука за то, что у него хватает здравого смысла не предлагать денежной помощи достопочтенному Грегори Сэндриджу, что глубоко оскорбило бы его родителей. Это была истинная правда, однако леди Дживингтон полагала, что Элверстоуку не следовало предпочитать какого-то отдаленного кузена своему старшему племяннику и что, будь наше общество устроено справедливо, наследником Элверстоука стал бы сын его старшей сестры.

Отнюдь не желая Грегори столь несправедливых преимуществ, леди Бакстид, тем не менее, разделяла презрение сестры к мистеру Эндимиону Донтри, которого обе дамы считали законченным болваном. Но ни одна из них не задавалась вопросом, была ли вызвана их враждебность к этому абсолютно безупречному молодому человеку неприязнью к его вдовствующей матушке или же его красивой внешностью и великолепным телосложением, отодвигавшими на задний план и Грегори Сэндриджа, и молодого лорда Бакстида.

Какова бы ни была причина, две старшие сестры маркиза Элверстоука пребывали в стойком убеждении, что менее достойного наследника, чем Эндимион, для него не найти, и не жалели сил, год за годом представляя вниманию брата самых хорошеньких девиц, каких только выводили в свет в каждом сезоне.

Главным пороком Элверстоука было то, что он быстро начинал скучать. Это удручало обеих леди, которые не могли считать маркиза равнодушным к женским чарам, учитывая изрядное количество особ сомнительной нравственности, пользующихся его покровительством. В то же время дамы были не настолько глупы, чтобы выказывать чрезмерный оптимизм, когда он, казалось, начинал испытывать нежные чувства к очередному кладезю красоты, знатности и богатства, подсунутому ему под нос одной из сестер. Элверстоук был вполне способен сделать девушку объектом своей галантности на несколько недель и затем внезапно позабыть о ее существовании. Когда до сестер наконец дошло, что осторожные родители с испугом взирают на маркиза, считая его опасным для своих дочерей, они отказались от попыток женить его, посвятив все силы куда более легкой задаче – проклинать праздность и эгоизм брата и порицать все его аморальные поступки, доходившие до их ушей. Только самая младшая сестра Элверстоука воздерживалась от этого, но, так как она отказалась от нескольких выгодных предложений руки и сердца, вышла замуж за сельского джентльмена и редко посещала столицу, обе старшие сестры относились к ней с пренебрежением. Если они когда-нибудь говорили о ней, то только как о «бедной Элизе», и, хотя знали, что Элверстоук предпочитает ее им обеим, ни одной из них не приходило в голову обратиться к ней за помощью в решении проблемы женитьбы брата. Случись такое, они сразу же отвергли бы эту идею, будучи уверенными, что никто не имеет меньшего влияния на Элверстоука, чем их младшая сестра.

Леди Бакстид пригласила брата не для того, чтобы прочитать ему нотацию, поскольку твердо решила не говорить ничего, что могло бы его рассердить. Но пока она ожидала его появления, надежда, затеплившаяся в ее груди, несмотря на долгий и горький опыт, сменилась мыслью о том, что абсолютно в духе маркиза упустить целых пять дней, прежде чем откликнуться на вызов, который, как ему известно, может оказаться неотложным. Леди Бакстид с трудом придала своему лицу выражение радушия и с еще большим усилием вложила в голос сердечные интонации, когда Элверстоук вошел в комнату без доклада. Будучи строгим приверженцем традиций, она порицала подобную бесцеремонность, также весьма характерную для ее брата, не видя причин, по которым он должен был вести себя в ее доме, как в своем собственном.

Сдержав раздражение, леди Бакстид протянула руку:

– Вернон, дорогой, что за приятный сюрприз!

– Почему сюрприз? – осведомился лорд Элверстоук, приподняв черные брови. – Разве ты не просила меня приехать?

Леди Бакстид продолжала улыбаться, но ответила с явным ехидством:

– Разумеется, просила, но прошло уже столько дней, что я решила, будто тебя нет в городе.

– Вовсе нет, – отозвался маркиз, в свою очередь дружелюбно улыбаясь.

Любезность маркиза не обманула леди Бакстид, но она благоразумно проигнорировала то, что сочла намеренной провокацией, и похлопала по дивану, приглашая брата сесть с ней рядом. Вместо этого он подошел к камину и склонился над ним, согревая руки.

– Я не могу задерживаться надолго, Луиза. Что тебе от меня нужно?

Леди Бакстид, собиравшаяся перейти к делу постепенно, была раздосадована этим откровенным вопросом. Она колебалась, и Элверстоук устремил на нее весьма суровый взгляд блестящих серых глаз.

– Ну?

От немедленного ответа его сестру избавило появление дворецкого с тяжелым подносом. Покуда он ставил его на стол и информировал маркиза доверительным тоном привилегированного слуги, что рискнул принести не только шерри, но и «Маунтин», его хозяйка успела собраться с мыслями и отметить, что брат явился к ней в бриджах и высоких сапогах с отворотами – то есть в облачении, столь же небрежном к условностям, как и его появление в комнате. То, что сапоги были начищены до блеска, шейный платок аккуратно повязан, а сюртук, обтягивающий фигуру подобно перчатке, мастерски скроен, только увеличило ее неудовольствие. Если бы небрежность маркиза простиралась вплоть до его внешности, леди Бакстид могла бы простить ему отсутствие одежды, подобающей утреннему визиту. Но джентльмен, выглядевший неизменно элегантно и служивший образцом для подражания многочисленным знатным щеголям, просто не имел права не считаться с приличиями! Как-то в минуту раздражения леди Бакстид осведомилась у брата, заботится ли тот о чем-нибудь, кроме одежды. Подумав, маркиз ответил, что, хотя одежда является предметом первостепенной важности, он не в меньшей степени заботится о своих лошадях.

Когда дворецкий удалился, Элверстоук подошел к столу и спросил:

– Шерри, Луиза?

– Тебе следовало бы знать, мой дорогой Вернон, что я никогда не притрагиваюсь к шерри.

– Вот как? К сожалению, у меня чертовски скверная память.

– Кроме тех случаев, когда ты сам хочешь что-то запомнить.

– Это верно. – Он посмотрел на сестру и при виде ее плотно сжатых губ и гневного румянца на щеках неожиданно рассмеялся. – Ну и глупа же ты, сестрица! Ни одна рыба так легко не попадается на приманку, как ты. Так что ты будешь пить? Малагу?

– Я бы выпила полбокала миндального ликера, если бы ты любезно налил его мне, – чопорно отозвалась она.

– Постараюсь быть любезным, хотя это насилие над моими чувствами. Пить миндальный ликер в такое время! Впрочем, как и в любое другое, – задумчиво добавил маркиз. Он протянул сестре бокал ленивым жестом, но с грацией прирожденного атлета. – Ну, что на сей раз? Только не ходи вокруг да около – я не хочу, чтобы мои лошади простудились.

– А я хочу, чтобы ты сел! – свирепо заявила леди Бакстид.

– Хорошо, сяду, но, ради бога, не тяни, – промолвил Элверстоук, опускаясь в кресло с противоположной стороны камина.

– Случилось так, Вернон, что мне необходима твоя помощь.

– Это, дорогая Луиза, я понял, прочитав твое письмо, – ответил он с устрашающей любезностью. – Конечно, ты могла вызвать меня, чтобы в очередной раз прочитать мне мораль, но ты составила свое послание в столь нежных выражениях, что это подозрение почти сразу же исчезло, оставив меня с единственной альтернативой: ты хочешь, чтобы я что-то для тебя сделал.

– Насколько я понимаю, мне следует быть благодарной, что ты запомнил мою просьбу посетить меня! – сердито промолвила леди Бакстид.

– Ты не можешь себе представить, Луиза, мое искушение с ухмылкой принять твою благодарность. Но никто не посмеет обвинить меня в том, что я присваиваю чужие заслуги. Об этом мне напомнил Тревор.

– Ты имеешь в виду, что мистер Тревор читал мое письмо? – возмущенно осведомилась леди Бакстид. – Твой секретарь?

– Я нанял его, чтобы он читал мои письма, – объяснил маркиз.

– Но ведь не письма от самых дорогих и близких тебе людей!

– Разумеется, об этой категории речь не идет, – согласился он.

Грудь ее милости заколыхалась от гнева.

– Ты самый отврати… – Осекшись на полуслове, она героическим усилием заставила себя улыбнуться вновь. – Я не позволю тебе меня разозлить. Я хочу поговорить с тобой о Джейн.

– Кто, черт возьми… Ах да, это одна из твоих девочек.

– Моя старшая дочь и, позволь тебе напомнить, твоя племянница.

– Это несправедливо, Луиза! Я не нуждаюсь в напоминаниях.

– В этом сезоне я вывожу Джейн в свет, – продолжала леди Бакстид, игнорируя замечание брата. – Конечно, я бы хотела представить ее в одной из гостиной королевы, но говорят, у нее настолько плохо со здоровьем, что…

– Тебе придется что-то сделать с ее веснушками, если это та, о которой я думаю, – прервал Элверстоук. – Ты пробовала лимонную воду?

– Я пригласила тебя сюда не для того, чтобы обсуждать внешность Джейн! – фыркнула леди Бакстид.

– Тогда для чего?

– Чтобы попросить тебя дать в ее честь бал в Элверстоук-Хаус! – заявила леди Бакстид, сжигая за собой мосты.

– Что?!

– Я отлично знаю, что ты собираешься сказать, Вернон, но сперва подумай. Она ведь твоя племянница – какое же место больше подойдет для ее выходного бала, чем Элверстоук-Хаус?

– Этот дом, – без колебаний ответил маркиз.

– О, не будь таким упрямым! Я уверена, что в этой комнате смогут танцевать не более тридцати пар. К тому же подумай о суете и хлопотах…

– Как раз о них я и думаю.

– Но какое тут может быть сравнение? Мне придется убирать всю мебель из моей гостиной, для ужина использовать столовую, а приемную превратить в дамскую гардеробную. Ну а в Элверстоук-Хаус такой великолепный бальный зал! К тому же это мой родной дом!

– И мой тоже, – заметил маркиз. – Память иногда подводит меня, но у меня сохранились живейшие воспоминания о явлениях, справедливо охарактеризованных тобой, как суета и хлопоты, которые сопровождали балы, устраиваемые там в честь Огасты, тебя и Элизы. Поэтому я отвечаю «нет», дорогая сестрица!

– Неужели у тебя нет никаких родственных чувств? – патетически осведомилась леди Бакстид.

Ее брат извлек из кармана покрытую эмалью табакерку и стал критически обозревать рисунок на крышке.

– Абсолютно никаких… Я думаю, не сделал ли я ошибку, приобретая эту безделушку. Тогда она мне понравилась, но теперь кажется довольно безвкусной. – Элверстоук открыл коробочку щелчком большого пальца. – А эта смесь мне определенно не по душе. – Он вдохнул маленькую понюшку и с отвращением стряхнул пыль с пальцев. – Конечно, ты скажешь, что я не должен был позволять Мендлшему навязывать мне свой сорт табака, и будешь права: табак нужно смешивать самому. – Маркиз поднялся. – Ну, если это все, разреши мне откланяться.

– Это не все! – воскликнула ее милость, румянец на щеках которой стал значительно ярче. – Конечно, я знала, чем это кончится…

– Если знала, то какого черта тратила мое время?

– Потому что я надеялась, что ты хоть раз в жизни проявишь какое-то чувство долга по отношению к твоей семье, какую-то привязанность к бедной Джейн!

– Это погоня за радугой, Луиза! Мое отсутствие чувствительности огорчало тебя долгие годы, у меня нет ни малейшей привязанности к бедной Джейн, которую я вряд ли узнал бы при встрече, и я впервые слышу, что Бакстиды – члены моей семьи.

– Выходит, я не член твоей семьи? – осведомилась леди Бакстид. – Ты забыл, что я твоя сестра?

– У меня никогда не было возможности об этом забыть. Только не выходи из себя снова – ты понятия не имеешь, какой становится твоя физиономия во время очередного припадка бешенства. Можешь утешаться заверением, что, если бы Бакстид оставил тебя без средств, я счел бы себя обязанным позволить тебе сесть мне на шею. – Он окинул ее насмешливым взглядом. – Да, я знаю, ты сейчас скажешь, что не наскребешь и шести пенсов, но правда состоит в том, моя дорогая Луиза, что ты очень богата, хотя и самая бессовестная попрошайка из всех, кого я знаю. Поэтому не доводи меня до тошноты своей болтовней о привязанности! Ты не больше привязана ко мне, чем я к тебе!

– Почему ты так говоришь? – пролепетала ее милость, обескураженная столь прямой атакой. – Я всю жизнь была к тебе привязана.

– Не обманывай себя, сестрица. Не ко мне, а к моему кошельку.

– О, как ты можешь быть таким несправедливым? Что касается моего богатства, то ты с твоей безрассудной расточительностью был бы удивлен, узнав, что мне приходится соблюдать строжайшую экономию. Почему, ты думаешь, я после смерти Бакстида переехала из нашего прекрасного дома на Олбемарл-стрит в это отдаленное место?

Элверстоук улыбнулся:

– Так как для переезда не было ни малейшего повода, я могу лишь предположить, что все дело в твоем неизлечимом пристрастии к дешевизне.

– Если ты имеешь в виду, что мне пришлось уменьшить расходы…

– Нет, только то, что ты не смогла противостоять искушению это сделать.

– С пятью детьми, оставшимися на моем попечении… – Она умолкла, поняв по насмешливому взгляду брата, что развивать эту тему было бы неразумно.

– То-то и оно, – сочувственно промолвил маркиз. – Думаю, нам лучше расстаться, не так ли?

– Иногда мне кажется, – едва сдерживаясь, отозвалась леди Бакстид, – что ты самое мерзкое существо, какое когда-либо существовало! Не сомневаюсь, что, если бы к тебе обратился с подобной просьбой Эндимион, ты бы согласился без разговоров!

Эти горькие слова, казалось, произвели впечатление на маркиза, однако он быстро взял себя в руки и рекомендовал сестре лечь в постель, предварительно приняв болеутоляющее.

– Ты явно не в себе, Луиза! Уверяю тебя, что, если бы Эндимион попросил бы меня дать бал в его честь, я принял бы меры, чтобы поместить его под надзор.

– О, как же ты отвратителен! – воскликнула леди Бакстид. – Ты отлично знаешь, что я не имела в виду…

– Можешь не объяснять, – прервал он. – В этом нет никакой нужды. Я прекрасно тебя понял, как понимал всегда. Ты – думаю, что и Огаста тоже, – убедила себя в том, будто я испытываю сильное пристрастие к Эндимиону.

– К этому… этому идиоту!

– Ты слишком сурова, он всего лишь туповат.

– Да, мы знаем, что ты считаешь его образцом всех добродетелей! – сердито вскричала ее милость, стискивая пальцами носовой платок.

Маркиз лениво покачивал моноклем, висящим на длинной ленте, однако при этом восклицании поднес его к глазу, чтобы лучше видеть воспламененное гневом лицо сестры.

– Что за странная интерпретация моих слов, – заметил он.

Но леди Бакстид уже было невозможно остановить.

– Твой драгоценный Эндимион получает все, что захочет, в то время как твои сестры…

– Прости, что прерываю тебя, Луиза, но твое утверждение крайне сомнительно. Я вовсе не такой уж благодетель.

– Разве ты не назначил ему содержание?

– Так вот что тебя взбесило! До чего же ты непоследовательна – сперва упрекаешь меня за невнимание к моей семье, а в следующий момент готова сцепиться со мной за то, что я выполняю обязательства по отношению к моему наследнику.

– К этому тупице! – воскликнула леди Бакстид. – Если он станет главой семьи, я не смогу этого вынести!

– Я бы на твоем месте об этом не беспокоился, – посоветовал Элверстоук. – Едва ли тебе придется это выносить, так как, по всей вероятности, ты умрешь раньше меня. По-моему, тебе не протянуть больше пяти лет.

Леди Бакстид, будучи не в состоянии подыскать слова для адекватного ответа, нашла убежище в потоке слез, между всхлипываниями упрекая брата за его грубость. Но если она думала смягчить его сердце подобной тактикой, то допустила очередную ошибку: среди многих вещей, способных повергнуть маркиза в скуку, женские слезы и упреки занимали одно из первых мест. Заверив сестру с весьма неубедительным сочувствием, что не стал бы навязывать ей свое общество, если бы знал, что она не в духе, Элверстоук быстро удалился. В спину ему прозвучала весьма громко выраженная леди Бакстид надежда, что ей удастся дожить хотя бы до того времени, когда ее брат получит по заслугам.

Как только за маркизом закрылась дверь, ее милость перестала плакать и вскоре обрела бы самообладание, если бы спустя несколько минут в комнату не вошел ее старший сын и не осведомился с прискорбным отсутствием такта, посетил ли мать его дядя и что он ответил на ее предложение. Услышав, что Элверстоук повел себя так нелюбезно, как и следовало от него ожидать, он слегка помрачнел, но заявил, что не сожалеет об этом, ибо по зрелом размышлении пришел к выводу, что план ему не нравится.

Леди Бакстид была такой же эгоистичной, как ее брат, и куда менее честной, так как никогда не признавала своих недостатков. Она давно убедила себя, что принесла свою жизнь в жертву лишенным отца детям, и, неизменно предваряя их имена ласкательными эпитетами (хотя далеко не всегда в разговоре с ними), представила себя в глазах некритичного большинства преданной матерью, думающей исключительно о своих отпрысках.

Из всех пяти детей Карлтон, которого леди Бакстид слишком часто именовала своим первенцем, был ее любимцем. Он никогда не причинял ей беспокойства. Будучи солидным и уравновешенным с детских лет и прекрасно зная цену своей матушке, Карлтон вырос достойным молодым человеком, обладающим развитым чувством ответственности и серьезным складом ума, которые не только предохраняли его от переделок, в которые часто попадал его более легкомысленный кузен Грегори, но и не позволяли ему понять, что забавного находили Грегори и другие его сверстники в своих проказах и развлечениях. Хотя интеллектуальные способности Карлтона были весьма умеренными и его даже можно было назвать тугодумом, он не завидовал брату Джорджу, хотя знал, что тот гораздо умнее его.

Карлтон гордился Джорджем, считая его чрезвычайно остроумным и многообещающим юношей, и, хотя понимал, что горячая натура может увести брата со стези добродетели, никогда не делился своими опасениями с матерью и не сообщал ей о своих намерениях наблюдать за Джорджем, когда его обучение подойдет к концу. Он не доверял матери, но никогда не спорил с ней и не произносил ни слова критики в ее адрес, даже разговаривая со своей сестрой Джейн.

Карлтону было двадцать четыре года, но, так как до сих пор он не стремился отстаивать свое мнение, для леди Бакстид явилось неприятным сюрпризом, что ее старший сын не видит причин, по которым выходной бал Джейн должен происходить в доме и за счет его дяди. Привязанность ее милости к Карлтону резко уменьшилась, и, так как она уже пребывала в раздраженном состоянии, дело могло бы дойти до прямого столкновения, если бы Карлтон благоразумно не покинул возможное поле боя.

Вскоре он с огорчением узнал, что Джейн разделяет чувства матери, заявив, что со стороны дяди Вернона было просто отвратительно проявлять такую несговорчивость и скаредность из-за нежелания потратить какие-то несколько сотен фунтов.

– Я уверен, Джейн, – строго заметил Карлтон, – что чувство приличия не позволит тебе оказаться до такой степени обязанной дяде.

– Какая чушь! – сердито воскликнула она. – Почему я не могу быть ему обязанной? В конце концов, это его долг!

Верхняя губа Карлтона слегка вытянулась, что являлось признаком недовольства.

– Я готов понять твое разочарование, но думаю, что бал в нашем доме доставит тебе куда больше удовольствия, чем сборище в Элверстоук-Хаус, где добрая половина гостей наверняка окажется тебе незнакомой.

Вторая сестра Карлтона, Мария, учитывая перспективу собственного дебюта, была возмущена не менее чем Джейн и едва дождалась окончания монолога брата, чтобы осведомиться, почему он болтает подобный вздор.

– Жалкая вечеринка в нашем доме с какой-то полусотней гостей доставит Джейн больше удовольствия, чем первый бал в Элверстоук-Хаус? Очевидно, ты спятил! – заявила она молодому лорду Бакстиду. – Зная маму, ты должен понимать, какое это будет убожество! А вот дядя мог бы устроить великолепный бал с сотнями знатных гостей, с омарами, заливными желе и кремами…

– Приглашенными на бал? – с тяжеловесным юмором прервал Карлтон.

– И шампанским! – подхватила Джейн, не обратив на него внимания. – Я бы стояла на верхней площадке огромной лестницы вместе с мамой и дядей, в белом атласном платье с розовыми бутонами и венке…

От этого воображаемого зрелища на ее глазах выступили слезы, однако оно не вызвало энтузиазма у Марии и Карлтона. Мария возразила, что Джейн с ее веснушками и рыжеватыми волосами выглядела бы в таком облачении просто нелепо, а Карлтон выразил удивление, что его сестры так много думают о всякой ерунде. Девушки не удостоили его ответом, но когда он добавил, что рад отказу Элверстоука устраивать бал, они были возмущены не менее их матери и выражали это куда более громогласно. Поэтому Карлтон удалился, предоставив сестрам критиковать его прозаичность, ссориться из-за розовых бутонов и соглашаться, что, хотя их дядя поступил отвратительно, в этом, по-видимому, виновата мама, которая наверняка его разозлила.

Глава 2

Когда спустя некоторое время маркиз вошел в свой дом, то сразу заметил письмо, лежащее на столике из черного дерева, инкрустированного позолоченной бронзой. Адрес был написан крупным размашистым почерком, а светло-голубая сургучная печать не была сломана. Мистер Чарлз Тревор, безупречный секретарь маркиза, с первого взгляда определил, что письмо прислала одна из красоток сомнительной нравственности, временно завладевшая вниманием его лордства. Передав шляпу, перчатки и накидку, вызвавшую восхищение мисс Китти Бакстид, в руки стоящего наготове лакея, маркиз взял письмо и направился в библиотеку. Когда он сломал печать и развернул сложенный вдвое лист бумаги, запах серой амбры атаковал его привередливые ноздри. С явным отвращением маркиз вставил в глаз монокль, бегло прочитал послание, держа его на расстоянии вытянутой руки, и швырнул в камин. Фанни, подумал он, становится невыразимо скучной. Ослепительное создание, но подобно многим красоткам никогда не бывает удовлетворена. Теперь ей потребовалась пара лошадей кремовой масти для ее ландо. На прошлой неделе она возжелала бриллиантовое ожерелье, которое он и преподнес ей в качестве прощального подарка.

Маркизу казалось, будто тошнотворный запах, исходивший от письма, прилип к его пальцам; он тщательно вытирал их, когда в комнату вошел Чарлз Тревор. При виде удивления на лице упомянутого молодого джентльмена Элверстоук любезно объяснил, что не выносит серую амбру.

Мистер Тревор не сделал никаких комментариев, однако его лицо отразило настолько полное понимание, что маркиз промолвил:

– Я знаю, о чем вы думаете, Чарлз, и вы абсолютно правы: на сей раз я предоставлю прелестной Фанни отпуск. – Он вздохнул. – Приятная игрушка, но ужасно глупа и так же невероятно алчна.

Мистер Тревор снова воздержался от комментариев. Впрочем, ему было бы нелегко их сделать, ибо его мысли на эту деликатную тему были крайне запутанны. Как моралист, он мог только порицать образ жизни своего хозяина; как человек, воспитанный на рыцарских идеалах, он испытывал жалость к красотке Фанни, но, будучи полностью осведомленным о щедрости его лордства в отношении вышеупомянутой особы, он был вынужден признать, что у нее нет оснований для жалоб.

Чарлз Тревор, один из младших представителей большого семейства, был обязан своим теперешним положением тому, что его отец занимал в свое время пост наставника отца нынешнего маркиза, сопровождая его во время длительного путешествия. Комфортабельное жилье было не единственным его вознаграждением – благородный ученик сохранил к нему искреннюю привязанность, стал крестником его старшего сына и внушал собственному сыну, что преподобный Лоренс Тревор имеет право на его покровительство.

Поэтому, когда преподобный Лоренс рискнул намекнуть теперешнему маркизу, что Чарлз был бы подходящим кандидатом на пост его секретаря, Элверстоук согласился на это куда более охотно, чем Чарлз – поступить к нему на службу. Чарлз не испытывал желания стать священником, но он был молодым человеком с весьма серьезным складом ума и твердыми моральными принципами, а все, слышанное им об Элверстоуке, заставляло ожидать, что новое место обернется чем угодно, но никак не умерщвлением плоти. Но так как Чарлз, помимо здравого смысла, обладал сильно развитым чувством сыновней привязанности и понимал, что небогатому священнику нелегко содержать шестого сына, он оставил свои сомнения при себе, заверил отца, что сделает все, дабы оправдать его надежды, и утешил себя тем, что служба в Элверстоук-Хаус, несомненно, представит куда больше благоприятных возможностей, чем в сельском приходе.

Так как увлечения Чарлза относились к сфере политики, упомянутые возможности до сих пор ему не представлялись, поскольку маркиз не разделял его амбиции и крайне редко появлялся в палате лордов. Однако Чарлзу дозволялось писать для своего патрона предельно краткие речи, которых, по мнению маркиза, от него ожидали, и даже время от времени вкладывать в них собственные политические убеждения.

Более того, Чарлз обнаружил, что не в состоянии испытывать к Элверстоуку неприязнь. Хотя у Чарлза не было оснований предполагать, что маркиза хоть сколько-нибудь заботит его отношение, Элверстоук всегда держался с секретарем дружелюбно, никогда не придирался к нему, а тем более не проявлял высокомерия. Обмениваясь впечатлениями с приятелем по колледжу, который занимал аналогичный пост, но чей работодатель рассматривал его как некую помесь черного раба с дворецким, Чарлз понимал, что ему повезло. Элверстоук мог резко осадить какого-нибудь нахального выскочку, но если его секретарь ошибался, он распекал его, ничем не обнаруживая своего социального превосходства. Друг Чарлза выслушивал грубые приказы, а Чарлз – вежливые просьбы, обычно сопровождаемые одной из самых очаровательных улыбок его лордства. Поэтому Чарлз никак не мог противостоять обаянию маркиза, а также не восхищаться его искусством верховой езды и многочисленными спортивными достижениями.

– Судя по вашему неуверенному поведению и глуповатому виду, – заметил маркиз, весело блеснув глазами, – вы считаете своим долгом напомнить мне о какой-то очередной обязанности.

Послушайте моего совета и не делайте этого. Я восприму это крайне нелюбезно и даже могу выйти из себя.

Серьезные черты мистера Тревора осветила улыбка.

– Вы так не поступите, сэр, – сказал он. – К тому же это вовсе не обязанность – по крайней мере, я так не думаю. Просто мне казалось, что вы хотели бы об этом знать.

– Вот как? Мне известно по собственному опыту, что такие слова всегда служат прелюдией к тому, о чем я предпочел бы не знать.

– Да, – простодушно отозвался мистер Тревор, – но я бы хотел, чтобы вы прочитали это письмо. Фактически я пообещал мисс Мерривилл, что вы его прочитаете.

– А кто такая мисс Мерривилл? – осведомился его лордство.

– Она сказала, что вы знаете, сэр.

– Право, Чарлз, вы должны знать меня лучше, чтобы предполагать, будто я держу в голове имена всех… – Маркиз оборвал фразу и сдвинул брови. – Мерривилл, – задумчиво повторил он.

– Думаю, сэр, она какая-то ваша родственница.

– Весьма дальняя. Какого дьявола ей нужно?

Мистер Тревор протянул ему запечатанное письмо. Элверстоук взял его, сердито сказав:

– Вы получили бы по заслугам, если бы я бросил письмо в огонь, предоставив вам объяснять, почему вы не проследили, чтобы я его прочитал! – Маркиз сломал печать и открыл письмо. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять его содержание. Дочитав до конца, он устремил на мистера Тревора страдальческий взгляд. – Очевидно, Чарлз, вы вчера вечером хватили лишнего и сейчас немного не в себе?

– Разумеется, нет, сэр! – воскликнул шокированный мистер Тревор.

– Тогда почему, черт возьми, у вас в голове внезапно стало недоставать винтиков?

– Я имел в виду…

– За три года нашего сотрудничества вам всегда удавалось находить предлоги, чтобы отделываться от моих докучливых родственников, а тем более не поощрять самых никчемных из них…

– Уверен, что это не так, сэр! Возможно, они не слишком состоятельны, но…

– Самых никчемных! – твердо повторил его лордство. – Если моя сестра считает, что удалилась от мира, переехав в Гроувнор-Плейс, то что можно думать о людях, живущих на Аппер-Уимпоул-стрит? А если… – он снова посмотрел на письмо, – если эта Ф. Мерривилл – дочь единственного члена семейства Мерривилл, с которым я хоть как-то знаком, можете не сомневаться, что у нее нет ни гроша за душой и она рассчитывает, что я по доброте душевной исправлю это положение.

– Нет-нет! – возразил мистер Тревор. – Надеюсь, я не дошел до того, чтобы поощрять подобных личностей.

– Я тоже надеюсь, – кивнул его лордство и насмешливо приподнял бровь. – Они ваши друзья, Чарлз?

– До сегодняшнего дня я никого из них ни разу в жизни не видел, сэр, – ответил мистер Тревор и чопорно добавил: – Должен заверить ваше лордство, что я счел бы в высшей степени неподобающим представлять кого-либо из моих друзей вашему вниманию.

– Только не дуйтесь – я не собирался вас оскорблять, – успокоил его Элверстоук.

– Ну конечно, сэр, – отозвался умиротворенный мистер Тревор. – Прошу прощения, но… ну, мне лучше объяснить, как я познакомился с мисс Мерривилл.

– Валяйте! – кивнул Элверстоук.

– Она сама принесла письмо, – сообщил мистер Тревор. – Карета подъехала, как раз когда я собирался войти в дом… Сегодня вы дали мне так мало поручений, что я подумал, вы не станете возражать, если я выйду купить себе новый шейный платок.

– Что подало вам такую идею?

На степенном лице секретаря вновь мелькнула улыбка.

– Вы, сэр. Ну, короче говоря, мисс Мерривилл вышла из кареты с письмом в руке, когда я поднимался по ступенькам. Поэтому…

– Ага! – прервал Элверстоук. – Лакея не было! Возможно, карета наемная.

– Не знаю, сэр. Как бы то ни было, я спросил, не могу ли я ей помочь, объяснив, что я ваш секретарь. Мы разговорились, и я сказал, что передам вам ее письмо и… ну…

– Проследите, чтобы я его прочитал, – закончил Элверстоук. – Опишите мне это создание, Чарлз.

– Мисс Мерривилл? – переспросил явно растерянный мистер Тревор. – Ну, я не особенно рассмотрел ее, сэр. Она держалась очень вежливо, искренне и… никак не принадлежала к тем, кого вы именуете «никчемными»! Я имею в виду… – Он сделал паузу, стараясь представить себе мисс Мерривилл. – Я не слишком разбираюсь в таких вещах, но мне она показалась элегантно одетой и очень молодой, хотя сейчас явно не первый ее светский сезон и, пожалуй, даже не второй. – Мистер Тревор глубоко вздохнул и с благоговением произнес: – Все дело в другой девушке, сэр!

– В самом деле? – с интересом осведомился Элверстоук. Искорки юмора в его глазах стали еще заметнее.

Мистер Тревор, казалось, затруднялся подобрать нужные слова, однако после продолжительной паузы, во время которой он, очевидно, вызывал в памяти упомянутое райское видение, серьезно произнес:

– Сэр, я еще никогда не встречал… даже не мечтал встретить такую прекрасную девушку! У нее огромные голубые глаза, волосы блестят, как золото, хорошенький миниатюрный носик и чудесный цвет лица! А когда она заговорила…

– Лучше скажите, как выглядят ее лодыжки, – прервал маркиз.

Мистер Тревор покраснел и рассмеялся:

– Я не видел ее лодыжек, сэр, так как она оставалась в карете. Меня особенно поразили ее ласковое выражение лица и нежный голос. В ней было нечто необычайно привлекательное, если вы понимаете, что я имею в виду…

– Могу хорошо себе представить.

– Ну… когда она склонилась ко мне, улыбнулась и попросила, чтобы я передал вам письмо, я пообещал, что сделаю это… хотя понимал, что это вас не слишком обрадует.

– Вы несправедливы ко мне, Чарлз. Признаюсь, вы не возбудили во мне ни малейшего желания познакомиться с мисс Мерривилл, но я, безусловно, должен взглянуть на ее спутницу. Кстати, кто она?

– Я не вполне уверен, сэр, но думаю, что она, возможно, сестра мисс Мерривилл, хотя совсем на нее не похожа. Мисс Мерривилл называла ее Кэрис.

– Это лишь подтверждает мою неприязнь к мисс Мерривилл. Из всех отвратительных сокращенных имен Кэрри, по-моему, самое жуткое!

– Нет-нет! – поспешно возразил мистер Тревор. – Вы не поняли меня, сэр. Конечно, ее зовут не Кэрри. Мисс Мерривилл четко сказала Кэрис. Никогда еще никого не называли более подходящим именем, ибо оно происходит от греческого слова «харис» – обаяние!

– Благодарю вас, Чарлз, – усмехнулся его лордство. – Что бы я без вас делал?

– Я подумал, что вы могли забыть, сэр… У вас такая плохая память.

Словно защищаясь от удара, маркиз жестом фехтовальщика поднял тонкую и сильную руку:

– Черт бы побрал вашу дерзость, Чарлз! Продолжайте.

– Мисс Мерривилл выразила надежду, сэр, – закончил ободренный мистер Тревор, – что вы заглянете к ним на Аппер-Уимпоул-стрит.

– Разумеется, загляну, если вы можете обещать, что я застану там прелестную Кэрис.

Мистер Тревор не мог этого обещать, но счел благоразумным не развивать эту тему и удалился, оставив надежду его лордству.

Позднее ему пришло в голову, что он мог оказать Кэрис дурную услугу, подвергнув ее губительному вниманию Элверстоука. Мистер Тревор не опасался, что маркиз попытается соблазнить девушку благородного происхождения, пребывающую в столь нежном возрасте; галантность его лордства не доходила до столь недостойных действий. Но он боялся, что, если Кэрис завладеет воображением маркиза, тот может своими настойчивыми ухаживаниями внушить ей мысль, будто питает к ней глубокую страсть. Вспоминая мягкий взгляд и ласковую улыбку Кэрис, мистер Тревор чувствовал, что это может легко разбить ее сердце, и мучился угрызениями совести. Потом он подумал, что Кэрис едва ли одинока, и решил, что родители могут защитить ее от назойливого флирта. Кроме того, слишком молодые женщины занимали одно из первых мест в списке вещей, которые быстро приедались Элверстоуку. Что касается мисс Мерривилл, то мистер Тревор не сомневался, что она в состоянии о себе позаботиться. Хотя его ослепила ее прекрасная спутница, у него сохранилось смутное впечатление о ней как о весьма хладнокровной особе с орлиным носом и дружелюбным, но уверенным выражением лица. Он не думал, что мисс Мерривилл легко завлечь в западню. Дальнейшие размышления убедили его, что со стороны маркиза едва ли стоит опасаться таких попыток. Казалось невероятным, что такой признанный ценитель красоты, как Элверстоук, удостоил бы подобную женщину своего внимания. Еще менее вероятным выглядело то, что он хотя бы пальцем пошевелил ради нее.

Спустя несколько дней, в течение которых его лордство не упоминал о мисс Мерривилл и явно не нанес ей утреннего визита, секретарю начало казаться, что он либо решил ее игнорировать, либо забыл о ее существовании. Мистер Тревор понимал, что его долг напомнить маркизу о ней, но воздерживался от этого, чувствуя, что сейчас неподходящий момент. Его лордству пришлось выдержать три визита – двух своих старших сестер и вдовствующей матери своего наследника, – которые утомили его до такой степени, что все в доме боялись вывести его из себя.

– Должен вас предупредить, мистер Уикен, – снисходительно обратился к дворецкому высокомерный камердинер маркиза, – что, когда его лордство пребывает в раздраженном состоянии, от него лучше держаться подальше.

– Мне это хорошо известно, мистер Нэпп, – ответил его коллега, – ибо я знаю его лордство с колыбели. Он напоминает мне своего отца, покойного лорда, хотя вы, конечно, его не знали, – добавил он, чтобы сбить спесь с собеседника.

Его лордство и в самом деле был крайне раздражен. Леди Бакстид, никогда не признающая себя побежденной, прибыла в Элверстоук-Хаус под самым неубедительным из всех предлогов в сопровождении старшей дочери, которая, не сумев смягчить лестью сердце дяди, ударилась в слезы. Но так как она не принадлежала к тем немногим удачливым женщинам, которые могут плакать, не становясь при этом безобразными, маркиз остался нечувствительным к ее рыданиям, равно как и к жалобам сестры на ее стесненные обстоятельства. Только бедность, заявила леди Бакстид, вынуждает ее обращаться к брату за помощью в исполнении священной обязанности представления обществу ее дражайшей Джейн. Однако ее брат, говоря в высшей степени дружелюбным тоном, заметил, что речь идет не о бедности, а о скупости, после чего ее милость потеряла самообладание и, как впоследствии рассказывал своему подчиненному старший лакей Джеймс, стала орать, как базарная торговка.

Вторым посетителем его лордства была миссис Донтри. Как и ее кузина, леди Бакстид, она была вдова и не сомневалась, что Элверстоук обязан обеспечивать ее отпрыска. На этом сходство между ними кончалось. Простонародье нередко характеризовало леди Бакстид как «дубину», но никто не мог применить такой термин в отношении миссис Донтри, которая обладала необычайно хрупкой внешностью и стойко переносила обрушивавшиеся на нее испытания. В девичестве она считалась красавицей, но тенденция быстро подхватывать инфекционные заболевания убедила ее в крайней слабости своего организма, поэтому, выйдя замуж, миссис Донтри вскоре начала, как весьма нелюбезно утверждали леди Дживингтон и леди Бакстид, «пичкать себя всякой дрянью». После безвременной кончины супруга миссис Донтри окончательно зациклилась на своих недугах – у нее расстроились нервы, она постоянно сидела на диете и поглощала снадобья, в том числе козью сыворотку (от воображаемой чахотки), что вскоре сделало ее похожей на привидение. К сорока годам миссис Донтри настолько убедила себя в собственной инвалидности, что, если ей не предлагали какое-нибудь особенно увлекательное развлечение, проводила большую часть дня изящно откинувшись на подушки дивана. Рядом с ней непременно находилась какая-нибудь бедная родственница, изо всех сил стремившаяся угодить больной, и располагался столик, уставленный пузырьками и флакончиками с валерианой, камфорным спиртом и прочими болеутоляющими и тонизирующими средствами, рекомендованными ей друзьями или рекламными объявлениями изготовителей. В отличие от леди Бакстид миссис Донтри не была ни брюзгливой, ни скупой. В моменты расстройства ее голос всего лишь становился еще более слабым и жалобным, а на детей, как и на себя, она была готова истратить целое состояние. К несчастью, наследство ее мужа (которое леди Дживингтон и леди Бакстид считали более чем достаточным) было не настолько большим, чтобы позволить ей жить без экономии и бережливости – в том стиле, к которому она, по ее словам, привыкла, – а так как инвалидность не позволяла ей изучать эти искусства, она постоянно залезала в долги. Уже долгие годы миссис Донтри пользовалась щедростью Элверстоука, и, хотя ей искренне хотелось не зависеть от него, она не могла не считать, что, поскольку ее красавец сын является наследником маркиза, последний обязан обеспечить и ее двух дочерей.

Хотя старшей из них, мисс Хлое Донтри, оставалось всего несколько недель до семнадцатилетия, ее представление обществу не занимало мысли миссис Донтри, покуда она не узнала из весьма ненадежных источников, что Элверстоук собирается дать великолепный бал в честь мисс Джейн Бакстид. Миссис Донтри утверждала, что она слабая женщина, но, защищая своих обожаемых детей, способна превратиться в львицу. В таком обличье она и явилась к Элверстоуку, прихватив самое безотказное оружие – нюхательную соль.

Миссис Донтри не начала с требований – это было не в ее духе. Войдя в гостиную, она направилась к маркизу, протянув изящные руки в светло-лиловых перчатках.

– Дорогой Элверстоук! – воскликнула миссис Донтри, устремив на лицо кузена взгляд своих больших, глубоко запавших глаз и одаривая его печальной улыбкой. – Мой добрый благодетель! Как я могу отблагодарить вас?

Игнорируя левую руку посетительницы, маркиз быстро пожал правую и осведомился:

– Отблагодарить за что?

– Как это похоже на вас! – вздохнула миссис Донтри. – Но если вы можете забыть о вашей щедрости, то я не могу. Бедная Харриет и девочки будут ругать меня, что я вышла из дому в такую холодную погоду, но я чувствовала, что должна была сделать хотя бы это. Вы слишком добры.

– Ну, это, во всяком случае, что-то новое, – заметил Элверстоук. – Садитесь, Лукреция, и объясните все как следует. Что такого я натворил, чтобы заслужить вашу признательность?

– Притворщик! – упрекнула его миссис Донтри, грациозно опускаясь на стул. – Я слишком хорошо вас знаю, чтобы попасться на эту удочку. Вы просто не любите, чтобы вас благодарили – и в самом деле, если бы я стала благодарить вас за все, что вы сделали для меня и моих обожаемых детей, то боюсь, стала бы одной из тех, кого вы именуете «занудами». Хлоя – дорогое дитя – называет вас добрым волшебником.

– Должно быть, у нее жар, – прокомментировал маркиз.

– Она думает, что никто не может сравниться с ее великолепным кузеном Элверстоуком! – улыбаясь, продолжала миссис Донтри.

– Не беспокойтесь, она поправится, – заверил ее маркиз.

– Скверный мальчик! – шутя, укорила его миссис Донтри. – Вы надеетесь меня перехитрить, но вам это не удастся. Вы отлично знаете, что я пришла поблагодарить и побранить вас за то, что вы приобрели для Эндимиона эту прекрасную лошадь. Увы, я была не в состоянии сделать это сама. Он говорит, что лошадь просто безупречна. С вашей стороны это слишком любезно.

– Так вот в чем дело! – воскликнул его лордство с иронической усмешкой. – Вам незачем было предпринимать этот ненужный визит – я ведь говорил, что позабочусь о подходящей лошади для вашего сына.

– Какая щедрость! – со вздохом промолвила миссис Донтри. – Иногда я думаю, что бы стало со мной после того, как я лишилась моего возлюбленного супруга, если бы я не могла рассчитывать на вашу поддержку при каждом испытании.

– Моя вера в вас, дорогая кузина, не позволяет усомниться, что вы, не теряя времени, нашли бы какую-нибудь другую поддержку, – самым любезным тоном отозвался маркиз. Слегка улыбнувшись при виде того, как она закусила губу, он открыл табакерку и спросил: – Какие же испытания обрушились на вас сейчас?

Женщина широко открыла глаза и с удивлением произнесла:

– Что вы имеете в виду, мой дорогой Элверстоук? Абсолютно никаких, если не считать плохого здоровья, – а вы знаете, что я никогда об этом не говорю. Я исполнила свой долг и теперь должна вас покинуть, прежде чем моя бедная Харриет испугается, что со мной произошел один из моих нелепых спазмов. Она ждет меня в карете, так как и слышать не пожелала, чтобы я поехала одна. Харриет так обо мне заботится! Вы все меня окончательно избаловали! – Миссис Донтри поднялась, закуталась в шаль и протянула руку. Но прежде чем маркиз успел притронуться к ней, она воскликнула: – У меня совсем вылетело из головы то, что я хотела с вами обсудить! Я в таком затруднении! Дайте мне совет, Элверстоук!

– Вы заставляете меня краснеть, Лукреция, – сказал маркиз. – Я так часто вас разочаровывал.

– Как же вы любите надо мной подшучивать! Умоляю, будьте серьезны! Это касается Хлои.

– В таком случае вы должны меня извинить, – заявил его лордство. – Я ничего не понимаю в школьницах, так что, боюсь, мой совет окажется бесполезным.

– Вы все еще думаете о ней как о школьнице! Действительно, трудно представить, что она уже выросла. Тем не менее ей вот-вот исполнится семнадцать, и, хотя я не собиралась выводить ее в свет до следующего года, все говорят мне, что откладывать это было бы неразумно. Ходят слухи, что у королевы так плохо со здоровьем, что она может умереть в любой момент, и даже если этого не случится, вряд ли будет в состоянии устраивать приемы в будущем году. Это меня беспокоит, потому что мне бы очень хотелось представить должным образом мою девочку – да и бедный Генри хотел бы того же. О Карлтон-Хаус я и слышать не желаю! Не знаю, как нам быть, если королева умрет. Даже если ее место займет герцогиня Глостерская, – конечно, принц-регент может этого захотеть, так как она всегда была его любимой сестрой, – это все равно будет не то же самое. И кто знает – а вдруг вместо королевы приемы будет устраивать эта ужасная леди Хартфорд?

– В самом деле – кто знает? – сочувственно отозвался Элверстоук, которому такая возможность казалась крайне маловероятной.

– Поэтому я чувствую, что должна представить Хлою в этом сезоне, чего бы это ни стоило! – заявила миссис Донтри. – Я надеялась заранее подготовиться к будущему году и сделать все как следует, но, увы, это едва ли возможно. Дорогое дитя! Когда я сказала ей, что буду вынуждена представить ее в одном из моих придворных платьев, она приняла это так безропотно, что мое сердце чуть не разорвалось! Я не смогла удержаться от вздоха – Хлоя такая хорошенькая, что я бы хотела нарядить ее во все самое лучшее! Но если придется представлять ее в теперешнем сезоне, то об этом и думать нечего.

– В таком случае я советую подождать до следующего года, – сказал Элверстоук. – Утешайте себя мыслью, что, если королева не будет устраивать приемы, ни одна из дебютанток сезона не будет наслаждаться опытом, в котором отказано вашей дочери.

– Нет-нет! – возразила миссис Донтри. – Как же я могла оказаться настолько непредусмотрительной? Каким-то образом я должна представить Хлою этой весной. Может быть, дать бал? Но в моем положении… – Она не договорила, словно ей в голову пришла внезапная идея. – Интересно, намерена ли Луиза представлять в этом сезоне Джейн? У бедняжки столько веснушек и такая некрасивая фигура! Но можете не сомневаться, что Луиза постарается представить дочь достойно, хотя она настолько скупа, что наверняка будет ворчать из-за каждого пенни, который ей придется на это истратить. Ходят слухи, – с тихим смехом добавила миссис Донтри, – что вы даете бал в честь Джейн.

– Вот как? – осведомился его лордство. – Но вам, безусловно, известно, дорогая Лукреция, что «слух лишь дудка, куда дуют зависть, ревность и…». Забыл остальное, но позвольте заверить вас, что, когда будут разосланы приглашения на бал в этом доме, имя Хлои не окажется забытым. А теперь позвольте мне проводить вас к вашей карете – мысли о верной Харриет, томящейся там в ожидании вас, начинают терзать мою душу.

– Погодите! – остановила его миссис Донтри, которую осенила еще одна идея. – Что, если мы с Луизой объединим наши ресурсы? Боюсь, что моя красавица Хлоя затмит бедняжку Джейн, но думаю, что это не будет заботить Луизу, если она сможет немного сэкономить. – Она воздела руки молитвенным жестом и добавила тоном, в котором искусно сочетались лесть и лукавство: – Если бы Луиза одобрила этот план, вы бы позволили нам, дорогой Вернон, устроить бал здесь, в вашем великолепном зале?

– Нет, дражайшая Лукреция, не позволил бы, – ответил маркиз. – Но не отчаивайтесь! Случай не представится, так как уверяю вас, что план Луизе не понравится. Вижу, что вам стало дурно из-за моей чудовищной нелюбезности. Может быть, позвать преданную Харриет?

Это уже было немного чересчур даже для миссис Донтри. Бросив на кузена укоризненный взгляд, она удалилась с видом, напоминающим миссис Сиддонс[1] в облике музы Трагедии, какой ее изобразил сэр Джошуа Рейнолдс[2].

Третьим визитером маркиза была леди Дживингтон, которая пришла не просить его об одолжении, а умолять не поддаваться назойливым приставаниям леди Бакстид. Она заявила серьезно и сдержанно, что не ожидает помощи брата в том, чтобы ввести в общество ее дочь Анну, но сочтет сознательным пренебрежением к себе, если он исполнит такую миссию для мисс Бакстид, которая, как подчеркнула леди Дживингтон, не разделяет со своей кузиной чести быть его крестницей. Если же пристрастие побудит брата оказать подобную милость Хлое – дочери «той женщины», – то она прекратит с ним всякие отношения.

– Ты почти убедила меня, Огаста, – промолвил его лордство.

Эти слова были произнесены самым любезным тоном и сопровождались самой сладкой улыбкой, однако леди Дживингтон, кипя от гнева, поднялась и без единого слова вышла из комнаты.

– А теперь, – сказал маркиз секретарю, – вам остается только потребовать от меня дать бал для вашей протеже.

Глава 3

После пережитых испытаний казалось маловероятным, чтобы маркиз, который редко был расположен удовлетворять чьи-либо прихоти, кроме своих собственных, откликнулся на просьбу мисс Мерривилл, тем более что Чарлз Тревор не рискнул напомнить ему об этом. Однако, то ли из любопытства, то ли потому, что в один прекрасный день его лордство оказался поблизости от Аппер-Уимпоул-стрит, он нанес ей визит.

Пожилой дворецкий проводил Элверстоука по узкой лестнице в гостиную на втором этаже походкой, красноречиво свидетельствующей о возрасте и дряхлости, и доложил о его приходе.

Задержавшись на пороге и быстро оглядевшись, маркиз почувствовал, что его подозрения подтверждаются: неизвестная родственница явно нуждалась, ибо комната была меблирована весьма убого. Отсутствие должного опыта не позволило ему разглядеть признаки, которые поведали бы человеку менее обеспеченному, что дом арендован на сезон и обставлен настолько дешево, насколько это возможно.

За маленьким письменным столиком, стоящим под прямым углом к окну, сидела леди и что-то писала. Быстро обернувшись, она устремила на Элверстоука удивленный и одновременно оценивающий взгляд. Маркиз сразу увидел, что женщина еще очень молода – не старше двадцати трех или двадцати четырех лет. Прямой взгляд ясных серых глаз хорошо гармонировал с четко очерченным маленьким носом и твердыми линиями рта и подбородка. Светло-каштановые волосы были подвязаны тесьмой; под полосатым жакетом было платье с высоким воротником из превосходного батиста и с двойной отделкой. Однако Элверстоук, достаточно искушенный в тонкостях дамской одежды, сразу разглядел, что туалет был хотя и модным, но не дорогим. При этом женщина носила простое платье с редким изяществом – никто не мог бы сказать, что она скверно и неопрятно одета.

Молодая леди держалась абсолютно спокойно – это заставило Элверстоука предположить, что она, возможно, старше, чем ему показалось с первого взгляда. Молодые незамужние женщины редко принимают визитеров мужского пола – было бы более естественно, если бы она проявила некоторое волнение при появлении незнакомого джентльмена, однако девушка оставалась невозмутимой. Она не покраснела, не опустила глаза и не обнаружила ни малейших признаков смущения, а окинула посетителя задумчивым и (как он не без юмора отметил) критическим взглядом.

Элверстоук двинулся вперед своей грациозной неспешной походкой.

– Я имею честь обращаться к мисс Мерривилл? – осведомился он.

Женщина поднялась, шагнула ему навстречу и протянула руку:

– Да, я мисс Мерривилл. Пожалуйста, простите меня. Понимаете, я не ожидала вашего визита…

– В таком случае умоляю простить меня. У меня сложилось впечатление, что вы хотите, чтобы я вас посетил.

– Да, но я думала, что вы все же не придете. Меня бы это не удивило, потому что вы, наверное, сочли мою просьбу дерзкой и навязчивой.

– Вовсе нет, – не слишком убедительно возразил маркиз.

– Боюсь, что да. Дело в том, что, прожив всю жизнь в Херфордшире, я еще не вполне усвоила лондонские обычаи. – В ее глазах блеснули озорные огоньки, и она доверительно добавила: – Вы и понятия не имеете, как трудно соответствовать правилам приличия, будучи многие годы хозяйкой дома.

– Напротив, – быстро отозвался Элверстоук. – Я очень хорошо себе это представляю.

Мисс Мерривилл рассмеялась:

– В самом деле? Тогда, возможно, мне будет не так трудно объяснить, почему я… почему я так ходатайствовала о чести принять вас.

– Какая восхитительная фраза! – рассмеялся маркиз. – Вы заучили ее наизусть? А мне показалось, что ваше так называемое «ходатайство» больше походит на вызов в суд.

– О боже! – испуганно воскликнула мисс Мерривилл. – А я так старалась не выглядеть деловой женщиной!

– Выходит, вы деловая женщина?

– Да, но что я могу поделать? Я должна рассказать вам обо всем… Но прошу вас, сядьте.

Маркиз слегка поклонился и придвинул стул к камину. Девушка села напротив и с сомнением посмотрела на него.

– Я собиралась все объяснить вам в письме, но оно получилось таким бестолковым, как сказал бы мой брат Харри, что в конце концов я решила переговорить с вами лично. Сначала я не намеревалась обращаться к кому-либо из папиных родственников, так как думала, что моя тетя Скрэбстер сможет сделать все, что мне нужно. Это доказывает, какой я была доверчивой. Она старшая из сестер моей матери и часто писала нам о том, как вращается в высшем обществе и как ей хочется ввести туда мою сестру и меня.

– При этом будучи уверенной, что ее никогда не попросят осуществить это желание?

– Вот именно! – с улыбкой кивнула мисс Мерривилл. – Впрочем, она едва ли могла бы это сделать, так как мой дядя заработал состояние торговлей в Индии, и хотя он вполне респектабелен, но никак не принадлежит к высшему свету. Поэтому мне пришлось преодолеть мою щепетильность и подумать о том, кто из папиной семьи лучше подходит для этой цели.

– И какая причуда заставила вас снизойти до меня? – цинично улыбнувшись, спросил его лордство.

– Это не причуда, а здравый смысл! – быстро ответила девушка. – Одной из причин было то, что папа всегда считал вас самым лучшим из его родственников. Хотя, судя по тому, что я о них слышала, это не такой уж комплимент. Я ни разу не видела ни моих кузенов, ни двух тетушек из семьи Мерривилл, так как вся родня отреклась от папы, когда он женился на моей матери, а не на богатой наследнице, которую они ему подыскали. Поэтому я искренне надеюсь, что никогда их не увижу, а тем более не обращусь к кому-нибудь из них за помощью. – Подумав, она добавила: – Кроме того, они едва ли могли бы мне помочь, потому что это скучные люди, которые никогда не бывают в Лондоне, так как не одобряют современных манер. Это еще одна причина моего выбора.

Элверстоук поднял брови.

– Что заставило вас думать, будто я одобряю современные манеры?

– Ничего. Я ведь ничего о вас не знаю, но вижу, что вы – светский человек. Или мне это кажется?

– Благодарю вас. Надеюсь, вы правы. Я… э-э… стараюсь быть таковым.

– И что еще важнее, вы вращаетесь в высших кругах. Вот третья причина, по которой я вас выбрала, – закончила девушка с дружеской улыбкой.

– Вот как? С какой же целью? Или я могу догадаться?

– Думаю, что можете, так как вы отнюдь не выглядите глупым, хотя, должна признаться, я думала, что вы постарше. Жаль, но ничего не поделаешь. Надеюсь, вы достаточно стары, чтобы оказаться полезным.

– Мне тридцать семь лет, мэм, – недовольным тоном произнес Элверстоук, – и, вероятно, я должен предупредить вас, что никогда никому не был полезен.

Девушка изумленно уставилась на него:

– Никогда? Но почему?

Он пожал плечами:

– Из чистого эгоизма, мэм, вкупе с отвращением к скуке.

В ее глазах мелькнуло беспокойство.

– А вам было бы очень скучно представить меня леди Элверстоук и спросить, не будет ли она так любезна оказать мне помощь?

– Возможно, не было бы, но этот вопрос отпадает – моя мать умерла много лет назад.

– Нет-нет, я имела в виду вашу жену.

– Я не женат.

– Не женаты? – воскликнула она. – О, какая досада!

– Нелюбезно с моей стороны? – сочувственно осведомился маркиз.

– Ну, не то чтобы нелюбезно, так как вы не могли знать, что мне бы хотелось обратного, – великодушно промолвила мисс Мерривилл.

– Очевидно, – с сардонической усмешкой заметил Элверстоук, – если бы я это знал, то вы бы рассчитывали, что я исправлю свою оплошность.

Девушка густо покраснела.

– Пожалуйста, не обижайтесь! – взмолилась она. – Я не собиралась быть настолько навязчивой, и вообще, думаю, мы сможем обойтись без вашей жены, если подумаем как следует.

– Мы?

Голос его звучал высокомерно, но рот невольно кривился в усмешке, а глаза весело поблескивали под лениво полуопущенными веками. Эти признаки не остались незамеченными мисс Мерривилл, которая вздохнула с облегчением.

– Слава богу! – с обезоруживающей откровенностью сказала она. – Я подумала, что вывела вас из себя. И если бы так случилось, я бы не могла вас винить, так как сама все запутала. Мне казалось, что если я встречусь с вами, то смогу легко объяснить все обстоятельства.

– Ну и каковы же эти обстоятельства, мэм?

Несколько секунд девушка молчала, но, судя по выражению ее лица, не от смущения, а обдумывая, как ей лучше все объяснить.

– Полагаю, они возникли в результате кончины моего отца год назад. Не то чтобы я не думала об этом раньше, но, когда он был жив, мне казалось, что я ничего не могу сделать.

– Мне очень жаль, что ваш отец умер, – прервал Элверстоук, – но я должен сообщить вам, что мое знакомство с ним было крайне поверхностным. Что до нашего родства, то оно проистекает по линии семьи моей бабушки и, насколько я помню, является таким отдаленным, что о нем не стоит и говорить.

– Но папа обычно упоминал о вас как о своем кузене, – возразила девушка. Так как маркиз никак это не прокомментировал, она добавила: – К тому же я видела ваше имя на родословном древе в большой Библии у нас дома.

– Но оно, безусловно, находится на противоположном конце от вашего, – охладил маркиз ее пыл.

– Да, понимаю. Вы не желаете нас признавать, не так ли? Тогда мне незачем объяснять вам нашу ситуацию. Прошу прощения, что побеспокоила вас, попросив меня посетить.

При этих словах маркизу, намеревавшемуся как можно скорее окончить беседу, вдруг без какой-либо разумной причины захотелось ее продолжить. Он сам не знал, смягчился ли он потому, что мисс Мерривилл забавляла его, или же его заинтриговало то, что данный им отпор неожиданно был принят без всяких возражений. Как бы то ни было, Элверстоук внезапно расхохотался и насмешливо произнес:

– Вот как? Ну-ну, не задирайте передо мной нос, это вам не идет. Я вовсе не возражаю, как вы выразились, признать вас и даже не отрекаюсь от звания кузена, хотя не могу пообещать вам помощь в том, что вы хотите у меня попросить. Кстати, на какую именно помощь вы рассчитываете?

Девушка расслабилась и с признательностью улыбнулась.

– Я вам так благодарна! У меня совсем маленькая просьба: ввести в общество мою сестру.

– Ввести в общество вашу сестру? – удивленно переспросил Элверстоук.

– Да, если вы не возражаете. Возможно, мне следует вас предупредить, что вам придется представить и меня тоже, если только я не смогу убедить сестру, что совсем этого не желаю. В общем, она очень послушная девочка, но заявляет, что без меня не пойдет ни на какие приемы. Конечно, с ее стороны это может показаться дерзким, но дело в том, что она очень меня любит и…

– Дорогая моя, – бесцеремонно прервал маркиз, – вы серьезно полагаете, что ваш выход в свет должен осуществляться под моим покровительством? Для этого вам нужна замужняя леди, а не холостяк!

– Знаю, – согласилась она. – Потому для меня и явилось таким разочарованием, что вы не женаты. Но я уже придумала, как нам преодолеть это препятствие. Вы бы не возражали, если бы мы притворились, будто папа завещал вам опеку над нами? Не над всеми, конечно, так как Харри только что достиг совершеннолетия, а мне уже двадцать четыре, но над тремя младшими?

– Возражал бы – и притом решительно!

– Но почему? – настаивала мисс Мерривилл. – Ведь вам понадобится только ввести в общество Кэрис и, может быть, меня. Естественно, я не ожидаю, что вы будете проявлять интерес к чему-либо еще, касающемуся нас. Откровенно говоря, это и не доставило бы мне большого удовольствия.

– Можете этого не опасаться. Но вы, кажется, не понимаете, мэм, что мое покровительство не явится для вас пропуском в высшее общество.

– Каким образом? Я думала, маркиз всегда вхож в высший свет.

– Это, мисс Мерривилл, зависит от маркиза.

– О! – Девушка старалась понять услышанное. – Папа говорил, что вы вели себя как… как петух в курятнике. Это означает, что вы… неподобающая персона?

– В высшей степени! – заверил он ее.

Она рассмеялась:

– Какая чушь! Я этому не верю! Даже бедный папа был не настолько плох!

– Даже бедный папа? – Маркиз поднес к глазу монокль, внимательно изучая собеседницу с видом человека, столкнувшегося с редким образцом.

– Да, – кивнула мисс Мерривилл, оставаясь нечувствительной к его внимательному взгляду. – Хотя до встречи с мамой он был жутко необузданным – и то, что он бежал с ней, было не слишком достойным поступком, должна это признать. Мне всегда казалось странным, что мама на это согласилась, так как она была очень порядочной и респектабельной женщиной. Думаю, люди, которые страстно влюблены, часто совершают странные поступки, а мама, очевидно, была легко внушаемой. Не то чтобы я очень хорошо ее знала – мама умерла вскоре после рождения Феликса, но Кэрис на нее похожа, а ей можно внушить что угодно! И конечно, они оба были тогда очень молоды. Только подумайте – папа достиг совершеннолетия всего за неделю до моего появления на свет! Представить себе не могу, как ему удавалось содержать семью, потому что его отец не давал ему ни гроша, а папа вряд ли занимался чем-нибудь прибыльным. Но, женившись на маме, он бросил все свои беспутства, и, учитывая, что они так тревожили его родителей, с их стороны было очень несправедливо не принять маму в семью.

Маркиз хранил тактичное молчание. Его воспоминания о покойном мистере Мерривилле, с кем он встречался несколько лет назад, едва ли соответствовали образу раскаявшегося грешника.

– По-моему, – продолжала мисс Мерривилл, – они получили по заслугам, когда мой дедушка и мой дядя Джеймс, который был его наследником, умерли от тифа в один и тот же день. Таким образом, наследство досталось папе – и как раз вовремя, так как в Грейнарде скоро должен был родиться Харри – ну а потом родились Кэрис, Джессами и Феликс. – При виде выражения лица маркиза она улыбнулась. – Я знаю, о чем вы думаете, и вы абсолютно правы. У всех нас, кроме Харри, такие нелепые имена! Уверяю вас, они служат нам тяжким испытанием. Когда я родилась, маме пришло в голову назвать меня Фредерикой – в честь папы. Следующим был Харри, потому что маму звали Харриет. Папа назвал мою сестру Кэрис, так как она была самым милым ребенком, какого он когда-либо видел. Джессами назвали в честь дедушки, а Феликс[3] – фантазия мамы, потому что мы были такой счастливой семьей. Я имею в виду, до маминой смерти. – Она сделала паузу, но почти сразу же заговорила снова, слегка тряхнув головой, словно отгоняла печальные воспоминания: – Приходится нам соответствовать нашим абсурдным именам! Джессами и я поклялись никогда не называть друг друга Джесси и Фредди и другим не позволять это делать.

– И они не делают?

– Ну… почти. Должна признаться, что Феликс иногда называет Джессами Джесси, но только когда тот слишком важничает. А когда мы с Харри наедине, он тоже зовет меня Фредди, но не для того, чтобы поддразнить. Но Джессами он никогда не называет Джесси, как бы тот его ни провоцировал, потому что Харри – глава семьи и на четыре года старше Джессами и считает подлым затевать с Джессами драку, зная, что может нокаутировать его одним ударом. К тому же Харри говорит, что для драки у Джессами кишка тонка… О боже, я болтаю неизвестно о чем, а до дела так и не дошла! На чем я остановилась?

– По-моему, на кончине вашей матушки.

– Да-да! Это было ужасно! Папа был так потрясен, что врачи опасались за его рассудок. Тогда я была слишком мала, чтобы все понимать, но я помню, что он долго болел, а когда поправился, то стал не таким, как прежде. Папа почти перестал бывать дома – ему было тяжело там без мамы. Конечно, тогда нам бы это не понравилось, но я часто думаю, что было бы лучше, если бы он снова женился. Я знаю, что мне не подобает так говорить, но вы ведь знаете, какой он был ненадежный…

– В общем, знаю, – согласился Элверстоук. – Но неужели он предоставил вам самим заботиться о себе? Мне трудно в это поверить.

– Конечно нет! После смерти мамы к нам приехала тетя Серафина – мамина незамужняя сестра – и осталась с нами жить.

– И она все еще с вами?

– Разумеется. Разве мы смогли бы приехать в Лондон без ее поддержки?

– Вы должны меня простить. Не видя вашей тети – а до этого момента и не слыша о ней, – я пришел к выводу, что вы решились обойтись без старшей компаньонки.

– Я еще до такого не дошла! Почему вы думаете… А, ваше чувство приличия оскорблено тем, что я принимаю вас без старшей по возрасту леди! Тетушка Скрэбстер предупреждала меня о таком, но я ведь не девочка, которая сбежала из классной комнаты. К тому же, хотя мы привыкли к тете, я не уверена, что она бы вам понравилась. Во-первых, она туга на ухо, а во-вторых, немного эксцентрична. Если она войдет, пожалуйста, не ссорьтесь с ней!

– Могу вам это обещать, – заверил маркиз. – А что, она такая сварливая особа?

– Нет, но тетя ненавидит мужчин, – объяснила Фредерика. – Мы думаем, что в молодости она перенесла какое-то глубокое разочарование. Думаю, увидев вас, она тут же удалится.

– Едва ли это идеальная компаньонка, – заметил Элверстоук.

– Да, и что еще хуже, тетя начинает испытывать неприязнь к Харри. Она ненавидела папу, но это было вполне понятно, так как он не только вел себя с ней невежливо, но и тратил деньги направо и налево. К счастью, прежде чем он успел разорить нас, его хватил удар.

– Действительно, к счастью, – согласился маркиз, оставаясь серьезным.

– Да, не так ли? Хотя двигательные способности у него восстановились почти полностью, мозг остался слегка поврежденным. Не то чтобы папа потерял рассудок, но он стал забывчивым и… другим. Он больше не был необузданным, беспокойным и несчастным. Я еще никогда его так сильно не любила! Папа позволил мне распоряжаться состоянием и вести все дела, поэтому я смогла, с помощью нашего адвоката мистера Сэлкома, спасти нас от разорения. Это было пять лет назад, и я думаю, что, если Харри сможет удержать имение в руках еще несколько лет, он и сам будет хорошо обеспечен и сумеет обеспечить Джессами и Феликса. Он намерен сделать это в любом случае, так как считает несправедливым, чтобы все досталось ему только потому, что папа не оставил завещания.

– Господи! Что же будет с вами и вашей сестрой?

– О нас нечего беспокоиться, – заверила его Фредерика. – Мамино состояние завещано дочерям, так что на каждую из нас приходится по пять тысяч фунтов. Вам это, наверное, не кажется кучей денег, но это делает нас независимыми, и Кэрис не будет бесприданницей.

– Значит, она помолвлена?

– Еще нет. Вот почему я решила, когда папа умер чуть более года назад, привезти ее в Лондон. Понимаете, в Грейнарде она оказалась бы заживо похороненной. Там поблизости нет даже курортов – где же ей найти подходящую партию? Я чувствую, что время уходит впустую, лорд Элверстоук! Когда вы увидите Кэрис, то сами поймете, почему я сочла своим долгом вывезти ее в Лондон. Она такая красивая, никогда не сердится, не капризничает и заслуживает самого великолепного брака!

– Судя по описанию моего секретаря, она бриллиант чистой воды, – сухо промолвил его лордство. – Но великолепные браки, мисс Мерривилл, обычно зависят от великолепного приданого.

– Не всегда, – быстро возразила девушка. – Вспомните сестер Ганнинг. Одна из них была замужем за двумя герцогами, и я знаю, что она не являлась богатой наследницей, так как папа рассказывал мне о них и говорил, что они обе Кэрис и в подметки не годятся. Разумеется, я не ожидаю, что Кэрис выйдет за герцога или какого-нибудь аристократа – если только кто-нибудь из них не сделает ей предложение. Но я рассчитываю, что она найдет себе очень хорошую партию, если я только смогу достойно представить ее в обществе. Вопрос состоял в том, как это устроить. Когда я уже чувствовала себя в тупике, мистер Сэлком спросил, не хотела бы я снять на год меблированный дом. Он слышал о каком-то человеке, который недавно удалился от дел и хотел приобрести недвижимость в Херфордшире, но, не найдя того, что ему нужно, решил взять в аренду дом в этом графстве, чтобы спокойно заниматься поисками, а не мотаться туда из Лондона каждый раз, когда получает очередное предложение, которое, как правило, оказывается неподходящим. Можете себе представить, с какой охотой я согласилась!

– Разумеется, могу. А ваш брат не возражал?

– Ну, тогда он еще не был совершеннолетним, но, конечно, я бы ничего не сделала без его согласия. Сначала он был недоволен – думаю, это ранило его гордость. По правде говоря, мне самой это не слишком нравилось, но нелепо корчить из себя невесть что, когда живешь на грошовое содержание. Мы можем не влезать в долги, только соблюдая строжайшую экономию, и, не заключив договор о сдаче дома с мистером Портом, я никогда не смогла бы осуществить эту лондонскую авантюру. Даже если бы я могла пустить на это свой капитал, чего я не имею права делать, я бы вряд ли так поступила, потому что это поставило бы меня в зависимость от бедного Харри. – Она серьезно посмотрела на маркиза. – Сейчас я ничего ему не говорю, так как он очень молод и считает вполне естественным, если мы все будем продолжать жить в Грейнарде. Но я бы не удивилась, если бы через год или два Харри захотел жениться. Только подумайте, как бы его жена невзлюбила своих золовок, торчащих в Грейнарде, и как бы это все было неловко для нас!

– Истинная правда, – согласился маркиз. – Правда, я сильно сомневаюсь, чтобы какая-нибудь женщина согласилась выйти за него замуж при подобных обстоятельствах.

Серьезность девушки сразу же исчезла, и она снова рассмеялась:

– Из опасения, что я буду верховодить? Возможно, так оно бы и вышло, потому что я к этому привыкла, а от привычек нелегко отказаться. Нет, самое лучшее – устроить Кэрис хороший брак, а мальчикам, тете и мне подыскать себе жилье, как только у Харри появится невеста. Я давно пришла к этому выводу. Но сейчас самое главное – Кэрис. Мне кажется чудовищно несправедливым, чтобы такая красавица оставалась старой девой! А так и будет, если она не выйдет замуж за какого-нибудь ужасно скучного молодого человека, живущего по соседству с нами, который будет за ней волочиться, или, что еще хуже, за какое-нибудь ничтожество, не стоящее ее волоса. Эти мысли и заставили меня смотреть на предложение мистера Порта как на дар судьбы. Только подумайте, сэр! Он арендует лишь дом и ферму за сумму, какую я сама никогда не осмелилась бы назвать, а вся остальная недвижимость остается во владении Харри, ибо мистер Порт, естественно, не желает обременять себя ее управлением. И, что самое важное, он хотел арендовать дом вместе с прислугой, кроме экономки и дворецкого. Это была еще одна удача, потому что миссис Херли и добрый старый Баддл никогда не согласились бы остаться в Грейнарде в услужении у кого-либо, не носящего фамилию Мерривилл. Поэтому мы смогли привезти их с нами в Лондон, и нам очень удобно, что они рядом, хотя оба постоянно твердят, что презирают столицу, что дом ужасно меблирован, а слуги никуда не годятся. Должна признаться, – откровенно добавила она, – что дом в самом деле скверный и к тому же, как оказалось, находится отнюдь не в фешенебельном районе. Я никогда не бывала в Лондоне, поэтому попросила тетю Скрэбстер подыскать для меня меблированный дом. Это была ошибка. Тетя живет на Харли-стрит, а я узнала, что в этом районе обитают в основном торговцы. Но мне сказали, за дома в Мэйфере требуют грабительскую арендную плату, не считая денег за въезд, так что я не жалуюсь. Самая худшая моя ошибка заключается в том, что я верила, будто тетя имеет возможность или желание ввести нас в общество. – Девушка улыбнулась. – Мой язык бегает, как смычок по струнам, верно? Короче говоря, мои тетя и дядя, будучи бездетными, никогда не пытались вести светский образ жизни, и бедная тетя Амелия смертельно перепугалась, когда я сообщила ей о своем решении приехать в Лондон на сезон. Вот почему, сэр, мне пришлось обратиться к вам.

Элверстоук, задумчиво барабанивший пальцами по крышке табакерки, открыл ее и, слегка нахмурившись, взял понюшку. Фредерика с надеждой наблюдала за ним. Захлопнув табакерку, маркиз подул на длинные пальцы и наконец посмотрел на девушку, все еще хмурясь.

– Вы бы разумно поступили, удовлетворившись не самыми высшими общественными кругами, – напрямик сказал он.

– Неужели мы такие неподходящие? – осведомилась Фредерика.

– По рождению – нет. Но в других отношениях – да. Не знаю, каковы ваши финансовые ресурсы, но…

– Достаточно!

– Если вы думаете о представлении вашей сестры ко двору, вам следовало бы лучше распорядиться деньгами. Это вложение не принесет вам дивидендов.

– Знаю и не думаю об этом.

– Тогда о чем?

Она стиснула кулачки и с вызовом отозвалась:

– Об Олмаксе!

– Вы просите о невозможном, мисс Мерривилл. Никакое мое представление не поможет вам переступить этот священный порог, если только среди ваших знакомых нет замужней леди, имеющей туда доступ, которая согласилась бы помочь вам.

– Если бы она была, я не стала бы обращаться за помощью к вам. Но я не сдамся! Увидите, я своего добьюсь!

Маркиз вежливо поднялся:

– Надеюсь. Если вы считаете мои советы ценными, то, мне кажется, у вас было бы больше шансов на успех, если бы вы отправились на один из курортов – в Бат или Танбридж-Уэллс, где вы могли бы посещать собрания и познакомиться с людьми, занимающими видное положение в обществе.

Фредерика тоже встала, но, прежде чем она успела ответить, на лестнице послышались быстрые шаги. В следующий момент в комнату ворвался крепкий мальчишка школьного возраста.

– Фредерика, это сплошная фигня! – заявил он. – Мы всюду искали, я всех расспрашивал, но никто ничего об этом не знает!

Глава 4

Мисс Мерривилл, ничуть не обеспокоенная внезапным вторжением в ее гостиную молодого джентльмена, умудрившегося за три часа, в течение которых они не виделись, измять воротничок и испачкать брюки, сочувственно отозвалась:

– Какая жалость! Но это не может быть «фигней», Феликс. Тебе ведь об этом рассказал мистер Рашбери, а он не стал бы над тобой подшучивать.

На сей раз мастер Феликс Мерривилл удостоил маркиза беглым взглядом, но, несомненно, продолжил бы изливать сестре историю своей утренней одиссеи, если бы его не удержал вошедший следом мальчик постарше, который строго напомнил ему о хороших манерах. За ним вбежал большой лохматый пес неопределенного происхождения, который, покуда старший мальчик извинялся перед Фредерикой за то, что вошел, когда она принимала посетителя, подбежал приветствовать маркиза. Судя по быстрому помахиванию хвостом, он был настроен дружелюбно и явно собирался прыгнуть на гостя. Но Элверстоук, хорошо разбиравшийся в поведении собак, спас свое лицо от шершавого языка, а свой элегантно скроенный костюм от грязных лап, ухватив животное обеими руками и удерживая его на расстоянии.

– Да, ты хорошая собака, – сказал он. – Я очень тебе признателен, но не хочу, чтобы мне облизывали лицо.

– Лежать, Лафра! – сурово скомандовал мастер Джессами Мерривилл и добавил с таким же полным отсутствием робости, как и у его сестры: – Прошу прощения, сэр, я бы не стал приводить его, если бы знал, что моя сестра принимает визитера.

– Ничего страшного, я люблю собак, – отозвался его лордство, почесывая Лафре то место на позвоночнике, до которого собака не могла дотянуться самостоятельно. – Как ты его назвал?

– Лафра, сэр, – ответил Джессами, покраснев до корней волос. – Я бы никогда не дал ему такого имени. Это глупая идея моих сестер. Когда он был щенком, я назвал его Волком, но они настаивали на своем, и в конце концов он перестал откликаться на настоящее имя. Тоже мне Лафра! Он ведь не сука!

Понимая, что его лордство пребывает в недоумении, Фредерика объяснила, о чем идет речь:

– Это из «Девы озера». Помните место, где король приказывает затравить оленя? И Лафра, «что Дугласа лишь знала власть, – увидела и понеслась, легко соперниц обошла, потом оленя, как стрела, настигла – и наискосок ему вцепилась в жаркий бок…».

– «И кровью облилась земля!»[4] – радостно вмешался Феликс.

– Замолчи! – оборвал его старший брат. – Но это был не олень, сэр, а всего лишь молодой бычок, которого мы считали неопасным. А что касается крови, так это чушь!

– Но ты не можешь отрицать, что бык забодал бы тебя, если бы не Лафра, – сказала Фредерика и обернулась к Элверстоуку: – Только подумайте, сэр, он был еще щенком, но подбежал и вцепился быку в морду, покуда Джессами перелезал через забор в безопасное место! И я уверена, что его даже косточкой не заставишь расстаться с Джессами. – Верно, Лафра?

Довольный похвалой, верный пес поджал уши, завилял хвостом и, одобрительно тявкнув, сел у ног девушки. Его хозяин, весьма смущенный словами сестры, собирался удалиться из гостиной вместе с собакой и младшим братом, если бы Фредерика не остановила их:

– Нет, пожалуйста, не уходите! Я хочу представить вас лорду Элверстоуку. Это мои братья, сэр, Джессами и Феликс.

Ответив на поклоны, его лордство обнаружил, что Джессами, которому на вид было лет шестнадцать, и Феликс, который казался на три-четыре года моложе брата, внимательно за ним наблюдают. Не привыкший к подобным оценивающим взглядам, маркиз, в свою очередь, посмотрел на мальчиков.

Джессами очень походил на сестру, разве что волосы были темнее, нос чуть более орлиным, а рот и подбородок не просто решительными, а упрямыми. Феликс все еще выглядел курносым и круглолицым мальчуганом, но обладал таким же прямым взглядом и твердым подбородком, как и старшие брат и сестра. Робости у него, видимо, было еще меньше, чем у них, так как именно он нарушил молчание:

– Сэр, вы знаете о «Догони-меня-кто-может»?

– Конечно, он не знает! И не демонстрируй свои дурные манеры! – упрекнул его брат. – Прошу прощения, сэр, у него в голове ветряные мельницы.

– Не мельницы, а железнодорожные локомотивы, – поправил Элверстоук и обернулся к Феликсу: – Это какой-то вид паровоза, верно?

– Верно! – с энтузиазмом отозвался Феликс. – Паровоз Тревитика. Я не имею в виду «Пыхтящего дьявола», который бегал прямо по дороге, но сгорел.

– Ничего себе выдумка! – усмехнулся Джессами. – Паровоз на дороге! Да он бы всех лошадей до смерти перепугал!

– Чепуха! Они бы скоро к нему привыкли. Кроме того, я говорил не о нем, а о том, который бегает по рельсам со скоростью пятнадцать миль в час, а может, еще быстрее. – Он снова перенес внимание на Элверстоука: – Я знаю, что паровоз доставили в Лондон и что на нем можно прокатиться за шиллинг. Мне об этом рассказал мистер Рашбери – мой крестный. Вроде бы он стоит в северной части Нью-роуд, неподалеку от Монтегю-Хаус.

– По-моему, так оно и было, – сказал Элверстоук. – Правда, сам я там не бывал, но припоминаю, что изобретатель… Как ты назвал его фамилию?

– Тревитик. Первый созданный им локомотив тянет пять платформ и может перевозить десять тонн металла и семьдесят человек, но со скоростью только пять миль в час. Он где-то в Уэльсе – забыл, где именно, – а тот, который в Лондоне, тянет один вагон и…

– Придержи язык, болтун несносный! – прервал его Джессами. – Ты же не даешь лорду Элверстоуку вставить ни одного слова!

Пристыженный Феликс попросил прощения у его лордства.

– Ерунда! – улыбнулся маркиз. – Я всегда могу вставить слово – когда хочу это сделать. Такой локомотив действительно был, Феликс, но боюсь, что это дело прошлое. Кажется, Тревитик арендовал участок земли возле Фицрой-сквер, огородил его и проложил там кольцевую железную дорогу. Помню, она вызвала большой интерес, и многие приезжали на нее посмотреть, но очень немногие соглашались прокатиться. А когда колея треснула и машина перевернулась, желающие и вовсе исчезли, так что затею пришлось оставить.

Должно быть, это произошло лет десять назад. – Он улыбнулся при виде разочарования на лице Феликса. – Сожалею! Тебя так интересуют локомотивы?

– Ну… вообще машины… – запинаясь, ответил Феликс. – Паровая энергия, сжатый воздух… Вы видели, сэр, пневматический лифт в литейном цехе в Сохо?

– Нет, – признался его лордство. – А ты?

– Меня туда не пустили, – печально ответил Феликс. Внезапно его осенила идея, и он спросил, затаив дыхание: – Если вы хотите посмотреть лифт, сэр, то, может быть, вы сумеете…

– Нет-нет, Феликс! – поспешно прервала Фредерика. – Лорд Элверстоук не хочет смотреть твой лифт, и ты не должен заставлять его вести тебя туда!

Она была права – Элверстоук не испытывал ни малейшего желания осматривать пневматический лифт, но он почувствовал себя не в силах противостоять умоляющему взгляду мальчика. Маркиз снова сел и кисло улыбнулся:

– Может быть, и сумею. Только ты должен побольше мне об этом рассказать.

Джессами, прекрасно сознавая все последствия подобного предложения, с тревогой посмотрел на Фредерику, но она, хотя и ответила ему понимающим взглядом, не стала пытаться заставить умолкнуть младшего брата.

Впрочем, эта задача едва ли была ей по силам. Феликса редко поощряли распространяться на тему, которую немногие понимали, а большинство считало скучной. Блестя глазами, он придвинул стул и начал объяснять принципы управления пневматическим лифтом. Оттуда было недалеко до изготовлявшего модели для отливки автомата, приводимого в движение воздуходувной машиной в том же литейном цехе. Вскоре Элверстоук уже не знал, куда ему деваться от клапанов, цилиндров, поршневых штоков и прочих приспособлений. Так как Феликс, естественно, проник в эти тайны далеко не до конца, он часто изъяснялся бессвязно, а жажда знаний вынуждала его бомбардировать Элверстоука вопросами, на которые тот вряд ли мог удовлетворительно ответить. Однако маркиз успел достаточно вникнуть в смысл слов собеседника, чтобы не демонстрировать свое крайнее невежество, как это неоднократно делали братья и сестры юного джентльмена, заслужив тем самым его презрение, и превратиться из нежеланного визитера в главного фаворита. Элверстоук проявил себя самым толковым слушателем, с каким когда-либо сталкивался Феликс, и ему можно было простить даже виноватое признание:

– Откровенно говоря, Феликс, я больше разбираюсь в лошадях, чем в машинах.

Эти слова слегка принизили маркиза в глазах Феликса, зато сразу же возвысили во мнении его старшего брата. Джессами осведомился, принадлежит ли его лордству щегольской выезд, который он заметил на улице, и, получив утвердительный ответ, тут же вовлек маркиза в дискуссию о качествах, по которым нужно подбирать лучших лошадей для экипажей.

Если бы маркизу еще совсем недавно предложили провести полчаса с двумя мальчиками, он бы без колебаний отказался. Как правило, его одолевала скука практически в любой компании, но теперь, как ни странно, он не скучал. Единственный сын чопорных родителей и их младший ребенок, он не имел опыта семейной жизни, которым наслаждались Мерривиллы, а его малолетние племянники появлялись перед ним одетые во все самое лучшее и предупрежденные о наказании, если они забудут о хороших манерах. Они казались ему тупыми и заторможенными, а потому он был приятно удивлен юными Мерривиллами. Сестры Элверстоука вряд ли одобрили бы их искреннее поведение и полное отсутствие застенчивости, которая, как они считали, приличествует мальчикам, но маркизу они казались воспитанными и симпатичными ребятами, поэтому он поощрял их терпимостью, которая удивила бы тех, кто хорошо его знал.

Однако даже его терпение имело свои пределы, и, когда Феликс, прервав беседу с Джессами, стал расспрашивать маркиза о трубчатых паровых котлах, Элверстоук рассмеялся и встал со словами:

– Мой мальчик, если тебе хочется все знать о пароходах, отправляйся в плавание по Темзе, а не спрашивай меня! – Он повернулся к Фредерике, но прежде чем успел откланяться, дверь открылась и в комнату вошли две леди. При виде их слова прощания замерли на его губах.

Обе женщины были одеты в платья для прогулок, но на этом их сходство кончалось. Одна из них была сухопарой особой неопределенного возраста и с весьма непривлекательной внешностью, зато другая – самой восхитительной девушкой, какую когда-либо видел его лордство, несмотря на богатый опыт. Он сразу понял, что это мисс Кэрис Мерривилл и что его секретарь не преувеличил ее красоту.

От блестящих золотистых локонов до маленьких ножек, обутых в лайковые сапожки, она являла собою зрелище, от которого у любого мужчины перехватило бы дыхание. Фигура ее была поразительно элегантной, цвет лица вдохновлял поклонников сравнивать его с алыми розами или спелыми персиками, нежный рот был изящно изогнутым, нос – прямым, а не орлиным, с тонко очерченными ноздрями, а в небесно-голубых глазах, смотревших на мир искренним и невинным взглядом, светилась задумчивая улыбка. На ней была скромная шляпка с короткими полями, а платье скрывала голубая кашемировая мантилья. Рука маркиза инстинктивно потянулась к моноклю, и Фредерика, отметив это с сестринским удовлетворением, представила его своей тете.

Мисс Серафина Уиншем, после того как представление громогласно повторили ее племянники, окинула его лордство враждебным взглядом и с явным отвращением произнесла: «Я так и поняла, – а затем добавила: – Пошел вон». Так как эти слова, очевидно, были обращены к прыгающему вокруг нее Лафре, маркиз остался на месте. Ответом на его поклон послужил легкий кивок и еще более недовольный взгляд. Мрачно информировав Фредерику, что именно этого она и ожидала, мисс Уиншем вышла из комнаты.

– О боже! – вздохнула Фредерика. – Тетя опять в дурном настроении. Что вывело ее из себя на этот раз, Кэрис? О, простите! Лорд Элверстоук – моя сестра.

Кэрис улыбнулась и протянула руку маркизу.

– Здравствуйте. Тот молодой человек в библиотеке Хукема, Фредерика, оказался очень вежливым – он не только снял для меня с полки книгу, до которой я не могла дотянуться, но и счистил с нее пыль носовым платком, прежде чем передать мне, хотя тетя сочла его хлыщом. Они не смогли найти для нас «Ормонда», поэтому я принесла вместо него «Рыцаря святого Иоанна» – думаю, он нам тоже понравится.

Эти слова были произнесены спокойным мягким голосом, и маркиз, под чьим критическим взглядом побывали красавицы многих сезонов, с одобрением отметил, что эта девушка, самая прекрасная из всех, кого он видел, не только не пользовалась своей привлекательностью, но, казалось, даже не сознавала ее. Годами представляя собой самый блестящий улов на брачном рынке, Элверстоук привык к тому, что его стремятся завлечь в ловушку, поэтому он оценил по достоинству безразличие, проявляемое мисс Мерривилл. Маркиз спросил ее, нравится ли ей Лондон. Девушка ответила, что очень нравится, однако не стала развивать эту тему, а вместо этого упрекнула младшего брата:

– Феликс, дорогой, ты оторвал пуговицу от куртки!

– Подумаешь! – отозвался Феликс, недовольно поведя плечом. – Какое это имеет значение?

– В общем, никакого, – согласилась Кэрис. – Фредерика попросила портного дать нам запасной комплект, так что я сейчас пришью тебе новую. Пошли со мной – не можешь же ты расхаживать по городу оборванцем!

Младший Мерривилл явно не возражал демонстрировать себя Лондону в упомянутом облике, однако он столь же явно признавал авторитет старшей сестры, которая в ответ на его умоляющий взгляд решительно покачала головой.

– Ладно, – недовольно проворчал он и, прежде чем Кэрис увела его, спросил у маркиза: – А вы повезете меня в Сохо, сэр?

– Если не я, то мой секретарь, – ответил Элверстоук.

– Благодарю вас, сэр! Только было бы лучше, если бы со мной пошли вы! – настаивал Феликс.

– Лучше для кого? – не удержался его лордство.

– Для меня, – с обезоруживающей откровенностью отозвался Феликс. – Думаю, вам покажут все, что вы захотите посмотреть, так как вы – аристократ второго сорта. Я читал, что маркизы идут следующими после герцогов, поэтому…

Но тут Джессами не выдержал и вытолкал Феликса из комнаты. Принеся Элверстоуку извинения за детскую бестактность младшего брата, он последовал за ним вместе с Лафрой. Так как Кэрис уже удалилась, улыбнувшись на прощание маркизу, он остался наедине с хозяйкой.

– Пожалуй, – задумчиво промолвила Фредерика, – было бы лучше, если бы вы сами повели туда Феликса. Никогда не знаешь, что может выкинуть этот мальчишка.

– Чарлз сумеет с ним справиться, – рассеянно отозвался его лордство.

Фредерика промолчала. Ей было ясно, что маркиз что-то обдумывает. Он устремил невидящий взгляд на противоположную стену, а в уголках его рта играла странная улыбка. Внезапно маркиз рассмеялся и воскликнул:

– Черт возьми, я это сделаю!

– Что именно сделаете? – спросила Фредерика.

Элверстоук, очевидно, забыл о ее присутствии. При звуке ее голоса он посмотрел на нее, но вместо ответа резко осведомился:

– Что делают здесь ваши братья? Они должны быть в школе!

– Возможно, вы правы, – согласилась девушка. – Но папе никогда не нравилась идея отправлять сыновей в школу. Он сам получил домашнее образование. Конечно, вам это может показаться недостаточным основанием, чтобы поступать так же с детьми, – да и мне, по правде говоря, тоже не кажется, – но нельзя быть несправедливыми, а было бы несправедливо полагать, будто папины… э-э… ошибки обязаны его воспитанию. Мерривиллы всегда проявляли склонность к непостоянству.

– В самом деле? – Маркиз иронически усмехнулся. – Значит, для Джессами и Феликса нанимали педагога?

– Множество педагогов! – отозвалась мисс Мерривилл и, заметив удивленный взгляд его лордства, поспешно добавила: – Разумеется, не одновременно, а одного за другим. Вы и представить себе не можете, как это хлопотно! Старые преподаватели не нравятся мальчикам, потому что не могут участвовать в их развлечениях, а молодые остаются всего на месяц или два, пока не получат место в школе или университете. И что еще хуже, они всегда по уши влюбляются в Кэрис.

– В это я охотно верю.

Глубоко вздохнув, Фредерика кивнула:

– Да, и вся беда в том, что ей не хватает духу дать им отпор. Кэрис невероятно мягкосердечна, и просто не в состоянии причинить кому-либо боль – особенно людям вроде бедного мистера Гриффа, который был робким, неловким, с рыжими волосами и болтающимся вверх-вниз кадыком. Он был нашим последним преподавателем. Сейчас мальчики наслаждаются каникулами, но, когда они осмотрят все достопримечательности Лондона и немного освоятся здесь, мне придется нанять для них нового педагога. Но Джессами и сейчас занимается два часа в день, так как хочет поступить в Оксфорд, когда ему будет восемнадцать, – на год раньше, чем Харри.

– А Харри сейчас в Оксфорде?

– Да, на втором курсе. Поэтому я и решила, что сейчас самое подходящее время, чтобы приехать на год в Лондон. Харри пойдет на пользу повидать свет, прежде чем обосноваться в Грейнарде. К тому же ему очень понравится в столице.

– Не сомневаюсь. А пока что нам следует обдумать вашу ситуацию. Через несколько недель я собираюсь дать бал в честь дебюта одной из моих племянниц. Вы и ваша сестра явитесь на бал, будете представлены обществу моей сестрой и, несомненно, приглашены на другие приемы, куда моя сестра будет вас сопровождать. Кстати, моя кузина, миссис Донтри, также представит дочь на моем балу.

Губы Фредерики дрогнули, а в глазах заплясали огоньки.

– Я так вам признательна! Какое счастье, что Кэрис вернулась вовремя и успела с вами познакомиться!

– Действительно, – согласился маркиз. – Иначе я бы не понял, как было бы несправедливо держать подобный бриллиант скрытым от людских глаз.

– Вот именно! Для Кэрис нет ничего лучше, чем появиться на вашем балу. А вот меня приглашать нет никакой необходимости, хотя я вам, конечно, очень благодарна.

– Вы намереваетесь жить в уединении?

– Нет, но…

– Тогда вам обязательно нужно быть на моем балу. Мне также кажется, что следует уговорить вашу тетю сопровождать вас. Так как вы не проживаете в доме моей сестры, отсутствие респектабельной компаньонки выглядело бы странным. Ее эксцентричность не должна вас беспокоить…

– Она меня и не беспокоит! – прервала Фредерика.

– …ибо эксцентричность – последний крик моды, – закончил Элверстоук.

– Даже если бы это было не так, я бы не тревожилась. Но вдруг ваша сестра не согласится с этим планом?

Глаза маркиза блеснули.

– Она согласится, – заверил он.

– Вы не можете этого знать!

– Могу, уверяю вас.

– Не можете, так как вы сами только что все это придумали, – упорствовала Фредерика. – Ведь если ваша племянница не такой же «бриллиант», как моя сестра, Кэрис затмит ее. Какая мать согласится представлять обществу свою дочь в компании Кэрис?

На губах маркиза мелькнула улыбка, но она явилась единственным знаком внимания к аргументам собеседницы. Он взял понюшку табаку и сказал, захлопнув крышку табакерки:

– Я заявлю о нашем родстве, кузина, но этого недостаточно. Вы предложили, чтобы я притворился вашим опекуном, – отлично! Давайте скажем, что ваш отец поручил вас моим заботам. Но по какой причине он мог бы это сделать?

– Ну, он ведь говорил, что вы лучший из его семьи, – отозвалась Фредерика.

– Это не пойдет! Ручаюсь, что мои сестры знают не хуже меня, насколько отдаленным было наше родство. Для того чтобы удовлетворить их любопытство, нужна лучшая причина.

– Допустим, папа однажды оказал вам огромную услугу, – войдя во вкус, предложила Фредерика, – за которую вы до сих пор так и не смогли его отблагодарить.

– Какую именно услугу? – скептически осведомился маркиз.

– Об этом вы предпочитаете не рассказывать, – уверенно заявила Фредерика, – особенно вашим сестрам!

– Недурно! – одобрил Элверстоук, весело блеснув глазами. – Я чувствую себя обязанным ему и поэтому принял на себя опекунство над его детьми. – При виде задумчивого выражения лица Фредерики он поднял брови. – Ну?

– Я просто подумала… кузен, что раз вы собираетесь стать нашим опекуном, то вам больше, чем мне, подобает подыскивать подходящего наставника для Джессами и Феликса.

– Но я ничего не смыслю в таких вещах – и мое опекунство будет сугубо неофициальным!

– Можете на это рассчитывать, – заверила Фредерика. – Но я не вижу оснований, по которым вы не могли бы приносить пользу.

– Вынужден вам напомнить, что я согласился только представить вас в обществе. На этом моя полезность закончится!

– Каким образом? Если вы намерены представить дело так, будто считаете себя обязанным опекать нас, то вы не сможете ограничиться приглашением Кэрис и меня на бал в вашем доме. Конечно, я вам очень благодарна – хотя вы бы этого не сделали, если бы Кэрис вас не ослепила своей красотой, – но…

– Кэрис, – прервал маркиз, – действительно очень красивая девушка – возможно, самая красивая из всех, которых я когда-либо встречал, – но если вы воображаете, будто я приглашаю ее на бал потому, что влюбился в нее без памяти, то вы попали мимо цели, кузина Фредерика.

– Должна признаться, я надеялась, что этого не случится, – откликнулась она. – Вы для нее слишком стары.

– Совершенно верно! – подтвердил маркиз. – А она для меня слишком молода.

– Разумеется, – согласилась Фредерика. – Тогда почему вы внезапно решили нас пригласить?

– А вот об этом, кузина, я не намерен вам рассказывать.

Фредерика, нахмурившись, устремила на Элверстоука внимательный взгляд. Маркиз озадачивал ее. Сначала он произвел на нее не слишком благоприятное впечатление – несмотря на хорошую фигуру, безупречный костюм и тонкие, хотя и не блещущие красотой черты лица, его манеры казались чересчур высокомерными, а взгляд оставался холодным, циничным и твердым как сталь, даже когда губы кривились в презрительной улыбке. Но затем она сказала что-то, подействовавшее на его чувство юмора, и металлический блеск в глазах Элверстоука сменился искорками веселья, а сам он внезапно превратился из надменного аристократа в добродушного и очаровательного джентльмена. Правда, через несколько минут его лицо вновь стало непроницаемым, но в нем не было ни капли чопорности, когда Феликс вбежал в комнату; он добродушно смотрел на него и Джессами и терпеливо отвечал на вопросы обоих мальчиков. Маркиз равнодушно воспринял неприязненное отношение мисс Уиншем и с явным восхищением смотрел на Кэрис. Фредерика не сомневалась, что именно красота ее сестры заставила его изменить мнение, но не могла догадаться, почему в его глазах вновь появился холодный блеск.

Она с сомнением смотрела на него.

– Ну? – осведомился Элверстоук, приподняв брови.

– Мне бы следовало быть вдовой! – с досадой воскликнула Фредерика. – Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы уже ею была!

Холодок в глазах маркиза вновь сменился юмором.

– Вы ею будете! – заверил он ее.

– Только пользы от этого никакой! – сердито отозвалась она. – Вот если бы я сейчас была вдовой… – Девушка оборвала фразу. – Я говорю ужасные вещи, но у меня на попечении семья, потому что я старшая, хотя вовсе не деспотичная и не сварливая – по крайней мере, мне так кажется.

– Ну, разумеется! – успокоил ее Элверстоук. – Уверен, что вы превосходно держите бразды правления. Но объясните, каким образом вы могли бы стать вдовой, имея каплю здравого смысла, и почему вы этого хотите? Вы прячете где-то вашего мужа?

– Конечно нет! Просто я имела в виду, что мне бы следовало притвориться вдовой. Тогда я могла бы сама опекать Кэрис, а вам было бы незачем втягивать в это вашу сестру.

– О, у меня против этого нет никаких возражений! – запротестовал маркиз.

– Зато у нее они могут оказаться, и в большом количестве! В конце концов, она даже не знакома с нами!

– Это легко исправить. – Он протянул руку. – Сейчас я должен идти, но вы получите от меня известия через день или два. Нет-нет, пожалуйста, не звоните! Помните, что я стал членом семьи и, следовательно, не нуждаюсь в церемониях. Я сам смогу выйти.

Однако ему не пришлось этого делать, так как Феликс подкараулил его в холле и проводил к карете с вежливостью, обязанной решимостью вырвать у маркиза обещание посетить вместе с ним литейный цех в Сохо.

– Не волнуйся! – заверил его Элверстоук. – Я об этом не забуду.

– Благодарю вас, сэр! Но со мной пойдете вы сами, а не ваш секретарь?

– Почему, мальчик мой? Мистер Тревор куда лучше разбирается в тайнах машин, чем я.

– Да, но все равно лучше бы пошли вы, сэр! Тогда все было бы по первому классу!

Маркиз считал себя устойчивым ко всем видам лести, однако понял, что ошибался: неприкрытое обожание в глазах двенадцатилетнего мальчика, с беспокойством устремленных на него, сокрушило его оборону. Элверстоук мог хладнокровно дать отпор назойливой женщине и резко осадить надоедливого подхалима, но, даже понимая, как нестерпимо скучно ему будет в Сохо, он чувствовал себя не в состоянии отвергнуть самого юного поклонника. Это было бы все равно что пнуть ногой доверчивого щенка.

Таким образом, мастер Феликс Мерривилл, снова поднявшись в гостиную, смог с торжеством сообщить Фредерике, что «кузен Элверстоук» сам поведет его смотреть пневматический лифт и что он вообще «славный малый».

Глава 5

На следующий день мистер Чарлз Тревор испытал шок. Не прошло и двадцати минут с тех пор, как управляющий маркиза положил кипу докладов и счетов на стол секретаря, чьей незавидной обязанностью было уменьшать их количество до такой степени, которую мог бы вынести их достойный хозяин, как Элверстоук вошел в его кабинет со словами:

– Доброе утро, Чарлз. Вы знаете какие-нибудь литейные цеха в Сохо?

– Литейные цеха, сэр? – переспросил мистер Тревор, озадаченный беспрецедентным вопросом.

– Ну, очевидно имеющие отношение к отливке металла, – объяснил маркиз, направляя монокль на захламленный бумагами стол. – Господи, Чарлз, почему вы никогда не говорили мне, как много вам приходится работать? Что означает этот кошмар?

– Всего лишь день платежей по счетам, – смеясь, ответил Чарлз. – Коулфорд принес мне эти бумаги, зная, что, если передаст их вашему лордству, вы не прочитаете ни слова. Что касается литейных цехов… Вам нужна информация о них? Вы хотите выступать на эту тему в палате лордов?

– Право, Чарлз, что за странные мысли приходят вам в голову! – промолвил маркиз. – По-вашему, у меня могло хоть на минуту возникнуть такое желание?

– Нет, сэр, – откровенно ответил мистер Тревор. – Никогда не думал, что вас могут заинтересовать подобные вещи.

Маркиз вздохнул и покачал головой:

– Увы, я часто подозревал, что вы считаете меня чертовски легкомысленным субъектом!

– Да, но… Я имею в виду, конечно нет, сэр! – быстро поправился мистер Тревор.

– Вы лжете, Чарлз! Но вы абсолютно правы, – печально произнес его лордство. – Я не питаю интереса к литейным цехам. Однако учиться никогда не поздно, и теперь я собираюсь развить в себе подобный интерес. Впрочем, не к цехам вообще, а к пневматическим лифтам. Вы что-нибудь знаете о них?

– Нет, сэр. Зато я знаю, когда вы надо мной издеваетесь.

– Вы несправедливы ко мне, Чарлз. В Сохо есть литейный цех, где имеется пневматический лифт. Я хочу на него посмотреть. Оторвитесь от ваших жалких документов и организуйте это для меня!

– Да, сэр, – машинально ответил мистер Тревор.

– Я знал, что могу на вас положиться. Признаюсь, меня немного разочаровало ваше невежество в области пневматических лифтов, но, возможно, вы знакомы с паровыми котлами и винтами?

Мистер Тревор, изумленно уставясь на маркиза, молча покачал головой.

– Ай-ай-ай, Чарлз! – укоризненно сказал его лордство. – Это необходимо исправить! Как вы можете сделать карьеру, если не будете идти в ногу со временем? Придется вам проехаться по реке на пароходе, чтобы узнать об этих вещах.

– Премного благодарен, сэр, – резко отозвался многострадальный секретарь, – но я не инженер и не хочу ничего узнавать о паровых котлах! Что касается поездки на пароходе, то будь я про… то я предпочел бы обойтись без нее.

– Ну, я тоже не инженер, – заметил маркиз. – И тоже скорее буду проклят, чем поеду на пароходе. Но что-то мне подсказывает, что это вскоре станет одной из ваших обязанностей.

– Но почему, сэр? – спросил ошеломленный Чарлз. – Я знаю, что вы шутите, но…

– Ничего подобного! Когда вы познакомитесь с моим недавно приобретенным юным кузеном, то поймете, что шутки тут неуместны.

– С недавно приобретенным… кузеном? – запинаясь, переспросил Чарлз. – Прошу прощения, сэр, но что все это значит?

Маркиз, задержавшись в дверях, оглянулся с насмешливой улыбкой:

– Именно вы, мой мальчик, вынудили меня посетить двух его сестер. Поэтому, если вам придется сопровождать моего кузена Феликса в поездке на пароходе, вы получите по заслугам. Но насчет Кэрис вы оказались правы: это поистине бесценная жемчужина!

Дверь за ним закрылась, и мистер Тревор остался наедине со своими мыслями. Хотя он легко мог поверить, что маркиз, пораженный красотой младшей мисс Мерривилл, вознамерился сделать ее объектом своего очередного приступа галантности, ему не хватало воображения представить себе его лордство организующим развлечения брата девушки с целью добиться ее взаимности. Элверстоуку редко требовались чрезмерные усилия, чтобы привлечь особу женского пола, так как большинство из них сами добивались его внимания. В редких случаях получая отпор, маркиз всего лишь пожимал плечами, ибо он флиртовал исключительно для забавы, не испытывая при этом ни продолжительных, ни глубоких чувств. Чарлз, считавший, что хорошо знает своего хозяина, не мог объяснить его теперешнего поведения. Причинять себе беспокойство было совсем не в духе маркиза. Чарлзу казалось абсурдным предположение, что лорд Элверстоук мог подчиниться просьбам приставучего мальчишки.

Тем временем маркиз, сам правя своей двуколкой, ехал в Гроувнор-Плейс. Прибыв туда, он увидел возле дома ландо своей сестры, куда уже собирались сесть она сама и две ее старшие дочери.

– Прибыл как раз вовремя! – заметил Элверстоук. – Задержись минут на пять, Луиза!

Леди Бакстид, в чьем сердце еще не утихла боль от недавнего поражения, холодно пожелала брату доброго утра и добавила, что не имеет ни малейшего представления о причине его визита.

Конюх уже подбегал к лошадям. Элверстоук сбросил циновку, прикрывавшую его ноги, быстро выпрыгнул из двуколки и окинул сестру критическим взглядом.

– Прими мои поздравления – отличный наряд, особенно воротник.

Леди Бакстид, хотя и порицала фривольный стиль своего брата, все же не могла не почувствовать удовольствия, так как он редко одобрял ее вкусы.

– Ты имеешь в виду мой fraise?[5] – спросила она, коснувшись гофрированного батиста, поддерживавшего ее подбородок. – Я польщена твоим одобрением, Элверстоук!

Маркиз кивнул, словно принимая это как само собой разумеющееся, и обратился к племянницам:

– Вы двое – Джейн и… Мария, верно? – подождите мать в карете. Я задержу ее всего на несколько минут.

Леди Бакстид, отнюдь не обрадованная столь бесцеремонным отношением к ее дочерям, разрывалась между желанием послать Элверстоука ко всем чертям и приступом любопытства. В итоге любопытство одержало верх, и она направилась к дому, заметив, однако, что может уделить брату не более пяти минут. Не удостоив ее ответом, маркиз последовал за ней в столовую.

– Ну, в чем дело? – осведомилась леди Бакстид, не предложив ему сесть. – Мне нужно сделать много покупок и…

– Думаю, даже больше, чем ты предполагаешь, – прервал Элверстоук. – Отведи старшую девочку к своей портнихе и закажи для нее бальное платье. Только, ради бога, Луиза, не белое, не светло-голубое и не розовое! С ее веснушками ей подойдет только янтарный, светло-желтый или соломенный оттенок.

Надежда, которую эти слова всколыхнули в груди леди Бакстид, помогла ей пропустить мимо ушей упоминание о веснушках дочери. От удивления у нее перехватило дыхание, но она смогла выговорить:

– Ты имеешь в виду, Элверстоук, что устроишь для нее бал?

– Именно так, – подтвердил он и добавил: – Но на определенных условиях.

Леди Бакстид едва заметила это дополнение.

– О, дорогой Вернон! – воскликнула она. – Я была уверена, что могу на тебя положиться! Я знала, что ты просто поддразнивал меня! Какой же ты противный! Но я не стану бранить тебя, так как понимаю, что у тебя такая манера шутить. Джейн будет вне себя от радости!

– Только будь любезна не говорить ей ничего, пока я не окажусь вне пределов ее досягаемости, – ехидным тоном попросил его лордство. – И пожалуйста, умерь собственную радость. Предпочитаю твои нравоучения твоим восторгам. Сядь, и я расскажу тебе, что я от тебя хочу.

Казалось, леди Бакстид собирается ответить ему в том же духе, однако перспектива представить Джейн на великолепном балу, не истратив при этом ни полпенни, заставила ее проигнорировать невежливость брата. Она села, распахнув коричневую мантилью.

– Да, конечно! Нам многое нужно обсудить. Когда будет бал? По-моему, лучше назначить дату в начале сезона.

– Значит, в следующем месяце. Скажем, через три недели.

– В апреле? Но ведь самые лучшие светские приемы всегда устраивают в мае!

– В самом деле? – усмехнулся маркиз. – А тебе не приходит в голову, что май до краев заполнен всевозможными балами, раутами и приемами?

– Вообще-то ты прав, – подумав, согласилась леди Бакстид. – Но ведь через три недели сезон только начнется!

– Тогда он начнется в Элверстоук-Хаус, – холодно ответил он. – А если тебе кажется, Луиза, что нам будет недоставать общества, позволь заверить тебя в обратном.

Леди Бакстид хорошо знала, что ее брат является одним из законодателей моды, но его высокомерное замечание пробудило в ней желание дать ему отпор. Однако она сдержалась и промолвила:

– Не знаю, как нам это устроить. Все приготовления…

– Об этом не думай – тебя они не касаются. Ты должна только передать Чарлзу Тревору список тех, кого хотела бы пригласить.

– Так как это бал для моей дочери, – решительно заявила леди Бакстид, – то полагаю, я буду хозяйкой!

Маркиз задумчиво посмотрел на нее:

– Конечно, ты можешь быть хозяйкой, но бал будет не только для Джейн. Лукреция приведет свою старшую дочь, и…

– Хлою? – воскликнула она. – Ты хочешь сказать мне, Элверстоук, что я обязана этому… этому изменению твоих чувств лести той женщины?

– Нет, ты обязана этим непредвиденному и чертовски беспокойному обстоятельству. Помнишь Фреда Мерривилла?

Леди Бакстид уставилась на него:

– Фреда Мерривилла? А что он может сказать по этому поводу?

– Бедняга ничего не может сказать, так как он умер.

На ее щеках заиграл зловещий румянец.

– Не вздумай со мной шутки шутить, Элверстоук! Какая мне разница, жив он или умер?

– К сожалению, для меня это большая разница. Он доверил свою семью моему… э-э… покровительству. А их пять человек…

– Ты имеешь в виду, что он сделал тебя их опекуном? – прервала его сестра.

– Слава богу, до этого не дошло. Он рекомендовал их моим заботам. Двое из них уже совершеннолетние, но…

– Ради бога! – воскликнула леди Бакстид. – Должно быть, он выжил из ума! Твоим заботам! Что заставило его так поступить?

– Ну, – ответил его лордство, повинуясь подсказке сидящего внутри дьявола, – он думал, что я лучший в моей семье.

– Ах вот как? – фыркнула леди Бакстид. – Ну еще бы! Именно так он и должен был думать, ибо я никогда не видела более беспутного и никчемного существа! Я хорошо помню это смазливое ничтожество! Содрогаюсь при мысли, во сколько он обошелся своим родителям! А когда они наконец устроили для него выгодный брак, он не нашел ничего лучшего, чем сбежать с дочерью какого-то жалкого провинциала! Родители отказались от него, и меня это не удивляет! Не то чтобы я была с ними знакома, но об этом ходили слухи по всему городу. Кажется, позднее он унаследовал состояние, но не сомневаюсь, что пустил его по ветру! Что касается предоставления его семейства твоей опеке, то это вполне соответствует всему остальному! Очень советую тебе отказаться от этой милости!

– Ничто не могло бы доставить мне большее удовольствие, но я не могу этого сделать, – ответил маркиз. – Я в долгу перед Фредом Мерривиллом, и мне так и не представилось возможности уплатить этот долг.

– Ты задолжал Мерривиллу деньги? Какая чушь! У него никогда и шести пенсов в кармане не было, а ты…

– Тебе следовало бы выйти замуж за торговца, Луиза, – с отвращением прервал Элверстоук. – Он бы тобой восхищался, в отличие от меня. Ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме денег? Неужели ты не в состоянии понять, что существуют более важные обязательства, чем денежные?

Леди Бакстид отвела взгляд, но сердито отозвалась:

– Такому богачу, как ты, легко разглагольствовать в высоком стиле! Если бы ты побывал в моей шкуре, то запел бы по-другому!

– Меня тебе не одурачить этой болтовней! – усмехнулся он. – Ты забываешь, что я был одним из душеприказчиков Бакстида. Он оставил тебя прекрасно обеспеченной, дорогая сестрица. Только не устраивай мне сцен! Я приехал не для того, чтобы ссориться. Если ты поможешь мне с Мерривиллами, я, в свою очередь, помогу тебе с дебютом Джейн. Кажется, ты собиралась представить ее при дворе?

Эти слова не позволили леди Бакстид дать волю гневу. Они могли означать только то, что Элверстоук готов компенсировать чудовищные расходы на придворное платье племянницы. Если он что-то давал, то давал щедро, и ее милость, произведя в уме быстрый расчет, осознала, что стоимость такого платья, какое она сама носила на собственной презентации, может покрыть дополнительные расходы на несколько креповых и муслиновых платьев, подходящих для девушки во время ее первого сезона в Олмаксе. Эта мысль хотя и не успокоила ее полностью, но все же помогла проглотить неразумные слова, готовые сорваться с языка, и сказать всего лишь с легким раздражением:

– Не могу себе представить, что такого сделал Мерривилл, чтобы ты оказался у него в долгу.

– Об этом, Луиза, я предпочитаю не распространяться, – ответил маркиз и, помня о полученных инструкциях, добавил с озорным блеском в глазах: – Особенно моим сестрам.

К счастью, леди Бакстид в этот момент не смотрела на брата.

– Полагаю, – промолвила она, – он помог тебе выбраться из какой-то недостойной переделки, и теперь ты чувствуешь себя обязанным блюсти интересы его детей! Должно быть, впервые в жизни ты признаешь за собой какое-то обязательство! Уверена, что существует немало более близких тебе людей, имеющих право рассчитывать на твою благосклонность… Сколько, ты сказал, у него детей?

– Пятеро. Три сына и две дочери – сироты, проживающие сейчас на Аппер-Уимпоул-стрит под присмотром тети, которая, как я понял, стала заботиться о них после смерти жены Мерривилла лет десять тому назад. Старший сын уже совершеннолетний и учится в Оксфорде, но, если я не ошибаюсь, всем заправляет его сестра – ей двадцать четыре года, и…

– И она намерена крепко за тебя ухватиться! Ну-ну, желаю тебе удовольствия при выполнении твоих обязательств! Ты собираешься содержать всю семью?

– Я не собираюсь содержать никого из них, и меня об этом не просили. Ты не можешь себе представить, Луиза, какое это облегчение! С мальчиками я вообще ничего не должен делать. Все, что просит мисс Мерривилл, это оказать помощь в представлении обществу ее и ее сестры.

Леди Бакстид прищурилась.

– Вот как? И несомненно, мисс Мерривилл очень красива? Впрочем, мне об этом незачем спрашивать!

– Вполне благообразная молодая женщина, но я едва ли назвал бы ее красавицей, – равнодушно ответил маркиз. – Это не имеет значения – она не подыскивает себе мужа, а старается устроить респектабельный брак для своей сестры, которая куда красивее ее. Сомневаюсь, чтобы ей это удалось, так как ее состояние весьма невелико, но меня это не касается – я выполню свой долг, когда с твоей помощью введу обеих сестер в общество.

– А чего ты ожидаешь от меня? – осведомилась леди Бакстид.

– Ничего особенно затруднительного. Ты представишь сестер Мерривилл на моем балу, как своих кузин, будешь сопровождать их в Олмакс, когда поведешь туда Джейн, и…

– В Олмакс! – воскликнула она. – Очевидно, ты не предупредил своих протеже, что они требуют невозможного! Или ты раздобыл для них приглашения?

Однако броня маркиза оказалась непробиваемой для столь тяжеловесного сарказма.

– Я не мог этого сделать, а вот ты можешь, поскольку ты на короткой ноге с некоторыми патронессами, как часто мне говорила.

– Мне доставать приглашения для дочерей Фреда Мерривилла? Ты просишь у меня слишком многого! Пара безденежных девиц, живущих на Аппер-Уимпоул-стрит и даже не являющихся нашими кузинами! По-моему, ты и так переходишь границу разумного, приглашая их на бал в честь Джейн, а чтобы сопровождать их в Олмакс… Нет, Вернон! Я не хочу быть неблагодарной, но…

– Можешь не продолжать, дорогая Луиза, – прервал Элверстоук, беря шляпу. – Я ни за что на свете не стал бы просить тебя о чем-нибудь неприятном. Забудь об этом – даже о том, что я приезжал к тебе сегодня. А теперь я должен откланяться…

Леди Бакстид встрепенулась – в ее душе боролись гнев и тревога.

– Подожди, Элверстоук!

– Нет, я и так слишком надолго задержался. Вспомни о дочерях, которые ждут тебя в карете!

– Это не имеет значения! Но ты должен…

– Я должен признаться, что для меня это в самом деле не имеет значения. Что важно, так это мое время. Я не могу тратить целый день на столь утомительное дело, поэтому, если я хочу повидать Лукрецию, прежде чем она отправится на диван восстанавливать силы после утренних трудов, мне нужно поторопиться.

Сестра крепко ухватила его за руку:

– Вернон, если ты посмеешь сделать ту женщину хозяйкой на твоем балу…

– Отпусти меня, сестрица, – легкомысленным тоном потребовал маркиз. – Я настолько храбр, что даже твои угрозы не могут меня запугать.

– Я никогда тебя не прощу! – воскликнула леди Бакстид. – Какое мне дело до этих жалких девчонок?

– Абсолютно никакого, – кивнул Элверстоук, освобождая свою руку.

– Я даже ни разу их не видела! – в отчаянии настаивала она. – О, как же ты отвратителен!

– Возможно, – усмехнулся маркиз. – Зато я не так глуп, как ты, Луиза. Ну, ты выполнишь мою просьбу или нет?

Леди Бакстид уставилась на брата в надежде обнаружить на его лице признаки снисхождения. Он улыбался, но она хорошо знала эту улыбку, поэтому ответила сквозь зубы, но с достоинством:

– Естественно, я сделаю все от меня зависящее, чтобы оказать тебе услугу. Не знаю, удастся ли мне достать билеты в Олмакс для двух девушек, о которых я ничего не знаю, – хотя, если они респектабельные, я постараюсь это сделать…

– Так-то лучше! – Улыбка маркиза стала менее жесткой. – Наряжай Джейн во все самое лучшее, а потом пришли мне счет – я не хочу вникать в подробности. Потом я нанесу тебе визит вместе с Фредерикой. Возможно, она тебе понравится – ума и решительности ей не занимать. Не забудь послать Чарлзу список тех, кого хочешь пригласить.

С этим напоминанием он удалился, обдумывая, каким образом можно не привозить в Гроувнор-Плейс младшую мисс Мерривилл, не вызывая возражений у ее сестры.

Однако проблема решилась раньше, чем он ожидал, и без его участия. Провидение в лице собаки Лафры спустя два дня привело Фредерику в Элверстоук-Хаус без сопровождения Кэрис, и, по мнению его лордства, не любившего рано вставать, весьма несвоевременно.

Так как Джессами строго придерживался правила посвящать каждое утро занятиям, прогуливать Лафру приходилось его сестрам. Они подолгу бродили вместе с псом по Лондону, осматривая город, и, если бы Лафра не так туго натягивал поводок и вел себя с большей осмотрительностью, когда его освобождали от него, ничто не омрачало бы удовольствия от этих экспедиций. Выросшие в сельской местности сестры привыкли к куда более длительным походам, в Лондоне все для них было внове, поэтому, когда позволяла погода, они ни разу не пропускали утренних прогулок: Фредерика вела Лафру, а Кэрис вооружалась карманным путеводителем. Сестры осматривали здания, памятники и другие достопримечательности, фигурирующие в этой бесценной книге, добираясь даже в Сити, где они обращали на себя много внимания, но никогда не подвергались приставаниям. Даже самые нахальные хлыщи не осмеливались подойти к девушкам, сопровождаемым огромным лохматым псом, который рвался с поводка, демонстрируя два ряда великолепных зубов.

Но через два дня после победоносного визита Элверстоука в Гроувнор-Плейс Кэрис проснулась с кашлем и болью в горле, и хотя спустилась к завтраку, была спешно отправлена назад в постель. Когда Кэрис чихнула третий раз, мисс Уиншем заявила, что у нее простуда и если она не хочет заработать воспаление легких, то должна немедленно вернуться в спальню.

Кэрис повиновалась, и, покуда мисс Уиншем, приказав кухарке подать в спальню овсянку и пудинг, готовила для больной раствор соли, Фредерика ускользнула из дому, зная, что, если сообщит тете о намерении отправиться на прогулку, ей придется выслушать выговор за то, что она думает, будто в Лондоне можно вести себя так же свободно, как в Херфордшире. Мисс Уиншем наверняка стала бы уговаривать ее взять с собой одну из служанок или Феликса, однако Фредерика считала себя вышедшей из возраста, когда необходим спутник, и к тому же понимала, что лондонские слуги не испытывают пристрастия к долгой и быстрой ходьбе. Она решила уйти потихоньку, не сказав никому, кроме Баддла, куда идет. Баддл качал головой, цокал языком и высказывал предложение, чтобы хозяйку сопровождал мастер Феликс, но не делал попыток удержать ее. А так как Феликс уже выпросил у нее полкроны на билет в механический музей Мерлина (открытый ежедневно с одиннадцати до трех), сестра благоразумно решила не приглашать его на прогулку, зная, что получит отказ.

Ее местом назначения был Грин-парк. Ни она, ни Кэрис еще не бывали там. В путеводителе о нем упоминалось лишь мельком. Правда, там восторженно описывался храм Согласия, воздвигнутый в Грин-парке по случаю празднования заключения мира в 1814 году, но, так как это временное сооружение было снесено спустя четыре года, Кэрис не считала Грин-парк достойным визита.

Фредерика, невзирая на прохладные упоминания в путеводителе о «нескольких приятных местах для прогулок» в Грин-парке, решила отправиться с Лафрой туда, а не в более фешенебельный Гайд-парк, где бывало слишком много щеголей, строящих глазки хорошеньким девушкам.

Следуя за тянувшим ее за собой четвероногим другом, Фредерика, разгоряченная ходьбой, добралась до Батских ворот и с радостью спустила с поводка пса, который так и не привык к ограничению свободы. Лафра начал бегать взад-вперед, размахивая плебейским хвостом, в надежде почуять след кролика. Когда Фредерика огибала пруд в северо-восточном углу парка, Лафра принес ей прут, предлагая бросить его в воду, чтобы он мог его оттуда достать, но она не захотела участвовать в этом развлечении, и пес убежал снова. Вскоре он с удовольствием обнаружил, что смутно различимые на расстоянии движущиеся предметы оказались тремя детьми, игравшими с ярко раскрашенным мячом. Лафра любил детей и любил гоняться за мячами, поэтому он подбежал к группе, виляя хвостом и выжидательно навострив уши. Однако внезапное появление крупного пса было слишком для младшего члена группы – маленькой девочки, которая с испуганным плачем побежала искать защиты у няни, наслаждавшейся сплетнями с подругой в тени кустарника у домика смотрителя. Лафра был озадачен, но перенес внимание на младшего из двух мальчиков, державшего мяч, и ободряюще тявкнул. Отбросив мужскую гордость вместе с мячом, мастер Джон устремился следом за сестрой с такой скоростью, какую позволяли его маленькие ноги. Старший мальчик оставался на месте, стиснув зубы. Лафра подбежал к мячу, подбросил его вверх, поймал и наконец положил его у ног храброго мальчугана. Мастер Фрэнк с шумом выдохнул и крикнул брату и сестре: «Трусишки, он просто хочет с нами поиграть!» После этого он рискнул подобрать мяч и бросить его как можно дальше. Лафра тут же метнулся за мячом и принес его назад. Приободрившись, мастер Фрэнк робко погладил его. Лафра лизнул его в подбородок, но начинающуюся дружбу прервал крик няни, приказывающей мастеру Фрэнку не трогать этого противного и злого пса. Мастер Джон споткнулся, упал лицом вниз и громко заревел. К тому времени, когда подбежала Фредерика, шумная сцена была в полном разгаре: няня пронзительно кричала, двое младших детей плакали, а мастер Фрэнк упрямо отказывался расстаться с беспородным другом.

Повинуясь властному зову хозяйки, Лафра подошел к ней с мячом в зубах. Фредерика забрала у него игрушку и оборвала поток жалоб няни, произнеся голосом человека, привыкшего распоряжаться прислугой:

– Довольно! Вы забываетесь! – Посмотрев на мастера Джона, она добавила: – Надеюсь, ты не ушибся? Я знаю, ты не стал бы плакать из-за того, что мой пес хотел с тобой поиграть, потому что ты уже большой мальчик, но, пожалуйста, обменяйся с ним рукопожатием, чтобы показать, что ты не хотел быть невежливым, убегая от него. Сядь, Лафра, и дай лапу!

Лафра послушно сел и протянул одну из передних лап. Мастер Джон тотчас же перестал плакать и изумленно уставился на пса.

– Собачка пожимает руку? – недоверчиво осведомился он.

– Конечно.

– Пусть пожмет мою! – заявил мастер Фрэнк. – Я его не боюсь!

Мастер Джон решительно возразил, что собачка не хочет обмениваться рукопожатиями с его братом, и, когда вопрос о первенстве был решен, оба мальчика торжественно пожали лапу Лафры. Мисс Кэролайн ревниво заявила о своем праве на эту честь. Вернув мяч мастеру Фрэнку, Фредерика рассталась с семейством, провожаемая мрачным взглядом няни и просьбами детей привести собачку завтра.

Она двинулась дальше, отнюдь не взволнованная происшедшим инцидентом, подтвердившим ее мнение, что лондонские дети, знакомые только с комнатными собачонками, которых лелеют их мамы, заслуживают жалости. Обогнув кустарник, окружающий домик смотрителя, Фредерика внезапно обнаружила, что карманный путеводитель ее подвел: он не упоминал о маленьком стаде коров, которые вместе с доярками являлись (как она узнала позже) хорошо известной достопримечательностью парка. Коровы создавали для городских глаз очаровательный сельский пейзаж, а доярки, облаченные в соответствующие наряды, угощали парным молоком каждого, кто был готов заплатить за это удовольствие весьма умеренную сумму.

Однако Фредерика слишком поздно осознала ненадежность путеводителя. Лафра, бежавший впереди, разглядел стадо раньше нее и остановился, ощетинившись и навострив уши. Стоящая в нескольких футах от него корова угрожающе наклонила голову, а пес, не умея или не желая различать пол представителей крупного рогатого скота, издал кровожадный звук, промежуточный между лаем и рычанием, и ринулся в бой.

Глава 6

Другая женщина пустилась бы в этот момент наутек, предоставив Лафру его судьбе, ибо разыгравшаяся сцена была поистине ужасающей. Под аккомпанемент воплей доярок, нянь и нескольких пожилых леди Лафра совершил чудовищное преступление, обратив в бегство стадо дойных коров. Правда, он не повторил героический поступок, которому был обязан своим именем, но, обнаружив, что коровы убегают от него, стал гоняться за ними, наслаждаясь первым развлечением, которое смог предложить ему Лондон.

Мысль о бегстве не приходила в голову Фредерике, но к тому времени, когда ей удалось с помощью старшего пастуха и двух слуг смотрителя парка поймать разбушевавшегося пса, она поняла, что попала в отчаянное положение. Одна из пожилых леди билась в истерике, другая требовала немедленно послать за констеблем, пастух призывал проклятия на голову Фредерики, а сторожа парка заявляли о своей решимости запереть Лафру и подвергнуть его суровой каре. В довершение всего на шум прибежала няня, с чьими подопечными Лафра недавно познакомился, и стала жаловаться, что пес набросился на детей, напугал бедных малюток и украл их мяч, в результате чего мастер Джон упал лицом вниз, расцарапал ладони и испачкал брюки.

– Чушь! – с презрением сказала Фредерика.

Ни пастух, ни сторожа не обратили особого внимания на заявления няни. Пастух был озабочен только своим стадом, а сторожа, глядя, как Лафра виляет хвостом, приветствуя своих юных друзей, ни на секунду не поверили в его свирепость. Они видели в нем все признаки невоспитанной дворняги, достаточно молодой для озорства, и при других обстоятельствах отнеслись бы снисходительно к его выходкам. Но правила содержания лондонских парков отличались крайней строгостью: старая леди с продолговатой физиономией, настаивавшая на вызове констебля, ее сестра, все еще содрогавшаяся в нервных судорогах, несколько горожан, заявлявших, что такие опасные животные не должны разгуливать на свободе, и стая нянек, единодушно требующих покарать дикого зверя, напугавшего их высокородных подопечных, вынудили сторожей серьезно взглянуть на происшедшее. Столкнувшись, с одной стороны, с группой лиц, призывающих доложить об инциденте смотрителю парка, а с другой – с непослушным псом, принадлежащим молодой особе, которую не сопровождали ни лакей, ни служанка, они четко поняли, в чем состоит их долг. Старший из сторожей заявил Фредерике, что Лафра должен быть передан им и помещен под замок, покуда магистрат не решит его судьбу.

Лафре явно не понравились тон и манеры сторожа – он ощетинился и зарычал, предупреждая, что любая попытка атаковать Фредерику подвергнет нападавшего опасности. Это проявление воинственности побудило пастуха потребовать немедленной экзекуции, а сторожа приказать Фредерике «привести ко мне эту псину».

Среди присутствующих никто лучше Фредерики не знал, насколько непростительным было преступление Лафры, если не считать пастуха. Один взгляд на красную от гнева физиономию упомянутой личности убедил Фредерику, что просить его о милосердии было бы напрасным сотрясением воздуха. Ощущая внутреннюю дрожь, она сказала:

– Берегитесь! Этот пес принадлежит маркизу Элверстоуку! Он необычайно ценный, и, если с ним что-нибудь случится, его лордство будет очень сердит!

Младший сторож, который уже сформировал собственное, не лишенное справедливости мнение о родословной Лафры, грубо возразил:

– Чепуха! Никакой маркиз не стал бы покупать дворнягу!

– Дворнягу? – воскликнула Фредерика. – Да ведь это чистопородный барселонский колли, которого привезли в Англию за… за огромные деньги! Сожалею, что он распугал коров, но он… просто пытался пасти их! В Испании эту породу разводят как раз с такой целью, а он… он еще не привык к английским коровам!

– Пытался пасти? – выпучил глаза пастух. – В жизни не слышал такого вздора! Да вы ничем не лучше вашего пса!

Младший сторож без колебаний поддержал вердикт. Он заявил, что мисс хватила через край, и добавил, что, хотя никогда не слыхал о барселонских колли, может узнать дворнягу с первого взгляда, повторив, что, по его мнению, никакой маркиз не купил бы такую собаку, как Лафра.

– Вот как? – осведомилась Фредерика. – А вы знакомы с моим кузеном, маркизом Элверстоуком?

– Какая наглость! – возопила леди с продолговатым лицом. – Называет себя кузиной маркиза и расхаживает по городу одна! Нечего сказать, похоже на правду!

После долгих препирательств, во время которых младший сторож поддерживал пожилую леди, пастух повторял, что, маркиз или не маркиз, за вред, причиненный его коровам, должно быть заплачено, а старший сторож пребывал в нерешительности, крепыш горожанин в сюртуке цвета нюхательного табака предложил обратиться к маркизу за подтверждением слов мисс.

– Отличная идея! – радостно воскликнула Фредерика. – Пойдемте немедленно к нему! Его дом совсем близко – на Беркли-сквер.

Если бы решение зависело только от старшего сторожа, он бы тут же бросил всю эту затею. Ему казалось, что согласие молодой леди обратиться к маркизу доказывает, что она действительно его кузина, и, хотя он знал, что это не влияет на сущность проблемы, заниматься ею далее ему очень не хотелось. Конечно, если маркиз – владелец собаки, то он подлежит штрафу, не говоря уже о том, что старший пастух мистера Била может пожаловаться на него за причиненный ущерб, но, имея дело с лордами, лучше соблюдать осторожность. Младший сторож, выслушав эти доводы, внезапно погрузился в размышления, но пастух с мрачным видом принял приглашение Фредерики, заявив, что будет настаивать на своих правах, даже если собака принадлежит королеве (не имея в виду неуважения к ее величеству), а пожилая леди сказала, злобно сверкая глазами, что если сторожа не знают своих обязанностей, то она их знает и сообщит обо всем смотрителю. Сторожам ничего не оставалось, как только сопровождать молодую леди. Дама с продолговатой физиономией заявила, что тоже пойдет и что если маркиз появится (в чем она сомневается), то она все ему выскажет.

Дверь Элверстоук-Хаус отворил лакей. Это был отлично вышколенный молодой человек, однако при виде процессии, ожидающей пропуска в дом, его глаза едва не вылезли из орбит.

– Доброе утро! – с дружеской улыбкой поздоровалась Фредерика. – Надеюсь, его лордство еще не ушел?

– Нет, мисс, – ошеломленно отозвался лакей. – Но…

– Слава богу! – прервала Фредерика. – Должно быть, вы удивлены, увидев меня с таким… эскортом. Меня это тоже удивляет. Будьте любезны сообщить его лордству, что пришла его кузина, мисс Мерривилл, и хочет переговорить с ним.

Она шагнула в дом, приглашая спутников следовать за ней. При виде подобной уверенности лакей инстинктивно шагнул в сторону, не препятствуя вторжению странной компании в хозяйский дом, и пробормотал, что его лордство все еще в гардеробной.

– Тогда скажите ему, пожалуйста, что дело не терпит отлагательства, – попросила Фредерика.

– Может быть, вы повидаете секретаря его лордства, мисс? – неуверенно предложил лакей.

– Мистера Тревора? Нет, благодарю вас. Просто передайте мое сообщение его лордству.

Лакей никогда не слышал о кузине маркиза по имени мисс Мерривилл, но упоминание мистера Тревора облегчило его душу. Он подумал, что девушка, должно быть, в самом деле кузина его лордства, хотя не мог понять, что она делает в такой странной компании и почему привела в Элверстоук-Хаус двух сторожей из парка и какого-то мужлана. Лакей понимал, что должен проводить мисс Мерривилл и ее пожилую спутницу в гостиную, но чувствовал, что его лордство и, что еще страшнее, мистер Уикен не будут довольны, обнаружив в доме провожатых мисс Мерривилл мужского пола.

От необходимости решать социальную проблему его избавило появление на сцене самого мистера Уикена. Впервые в жизни обрадовавшись при виде своего ужасного наставника, лакей поспешно сообщил ему, что мисс Мерривилл, кузина милорда, хочет его видеть.

Лакей Джеймс мог никогда не слышать о мисс Мерривилл, но мистер Уикен был не настолько несведущ. Дворецкий вместе с камердинером, управляющим, экономкой и старшим конюхом маркиза знали все о Мерривиллах, которые, будучи позднейшей затеей его лордства, уже несколько дней служили главной темой разговоров между ними. Ни на момент не утратив величавой осанки, Уикен поклонился мисс Мерривилл, окинул бесстрастным взглядом ее свиту и двинулся через холл к двери библиотеки.

– Его лордство будет информирован, мэм. Не будете ли вы так любезны посидеть в библиотеке? Разумеется, вы также, мэм, – любезно добавил он, кланяясь пожилой леди, которую принял за гувернантку или платную компаньонку.

– Да, только этих людей лучше тоже впустить, – сказала Фредерика.

– Разумеется, мэм, если таково ваше пожелание, – отозвался Уикен. – Но я рискну предположить, что им будет вполне удобно в холле.

С этим мнением был согласен даже пастух, но Фредерика возразила:

– Нет, так как они тоже хотят поговорить с его лордством.

Она предложила пожилой леди сесть, а Уикен, ничем не обнаруживая своих эмоций, придержал дверь библиотеки, пропуская остальных.

Тем временем Джеймс поднялся к гардеробной маркиза и постучал в дверь. Стук был очень тихим, ибо маркиз был крайне нерасположен к персонам, являющимся к нему в комнату до полудня. Ответа не последовало, и Джеймс постучал чуть громче. Дверь открыл камердинер его лордства, который, очевидно, рассматривая появление Джеймса как форму святотатства, осведомился негодующим шепотом, что ему нужно.

– Это срочно, мистер Нэпп! – прошептал в ответ Джеймс. – Мистер Уикен сказал, что я должен сообщить его лордству!

Как он и надеялся, эти слова послужили пропуском. Нэпп позволил ему войти, но предупредил все еще вполголоса, чтобы Джеймс не отходил от двери и не шумел, пока его не позовут. Затем он бесшумно шагнул назад в гардеробную, где милорд был занят важным делом, повязывая шейный платок.

Элверстоука считали щеголем только его сестры. Он не принимал никаких крайностей моды, которые придавали нелепый вид более молодым представителям высшего общества и наверняка вызвали бы отвращение мистера Браммелла[6], если бы этот замечательный человек все еще являлся законодателем лондонских вкусов. Печальные обстоятельства вынудили мистера Браммелла удалиться на континент, где он жил в безвестности, но франты его поколения все еще не выбрались из расставленных им сетей. Будучи на три года младше Браммелла, Элверстоук познакомился с ним в дни бурной молодости и сразу же отказался от ярких жилетов, сверкающих булавок для галстука и многочисленных кармашков для часов и печатей. Человека, чей наряд привлекает внимание, говорил мистер Браммелл, нельзя назвать хорошо одетым. Признаками принадлежности к высшему свету являются опрятный, отлично скроенный костюм и аккуратно повязанный шейный платок. С тех пор Элверстоук неуклонно придерживался этих правил, завоевав с помощью терпения и практики репутацию одного из самых элегантных людей города. С презрением отвергая крахмальные воротнички, высокие до такой степени, что препятствовали зрению, а также такие ухищрения моды, как платки с математическими и восточными узорами, он выработал собственный стиль – скромный и в то же время настолько изысканный, что возбуждал жгучую зависть у более молодого поколения.

Джеймс был хорошо осведомлен об этом, и, так как его тайной честолюбивой мечтой было возвыситься до положения «джентльмена при джентльмене», предостережение Нэппа являлось излишним. В такой момент маркиза не следовало беспокоить ни по какой причине, и Джеймс не усматривал в этом ничего смешного – он лишь сожалел, что не успел увидеть, как его лордство ловко оборачивает вокруг воротничка отрез муслина шириной в фут. Очевидно, операция прошла успешно, ибо Нэпп отложил в сторону шесть или семь шейных платков, которые он держал наготове на случай, если первая попытка окажется неудачной, а маркиз сидел, уставясь в потолок. Джеймс как зачарованный следил, как постепенно опускается его подбородок, искусно создавая складки нужной формы в белоснежном муслине. Нэпп поведал ему в минуту откровенности, что его лордство добивается этих безупречных складок, всего лишь опуская подбородок четыре или пять раз. Это выглядело предельно простым, однако инстинкт подсказывал Джеймсу, что в действительности все не так уж просто. Во время процедуры он затаил дыхание, позволив себе сделать выдох, только когда маркиз, критически обследовав результат своей деятельности, отложил ручное зеркало и промолвил:

– Да, пожалуй, это сойдет.

Поднявшись, он продел руки в отверстия жилета, который держал Нэпп, и посмотрел на Джеймса.

– Ну?

– Прошу прощения, но мисс Мерривилл желает видеть ваше лордство! – выпалил Джеймс. – Она говорит, что это срочно.

Маркиз казался удивленным.

– Вот как? Сообщите мисс Мерривилл, что я сейчас спущусь. Мой сюртук, Нэпп!

– Кажется, она в библиотеке, милорд.

Таким образом ловко сняв с себя ответственность за нарушение дворецким правил приема посетителей, Джеймс быстро вышел. Встряхнув носовой платок и передавая его Элверстоуку, Нэпп выразил удивление, что Уикен не проводил мисс Мерривилл в гостиную, но маркиз, надевая через голову длинную ленту монокля, всего лишь сказал, что у Уикена, возможно, были на то причины.

Спустя несколько минут Элверстоук в темносинем сюртуке, скроенном точно по его фигуре, светлых панталонах и начищенных до блеска ботфортах спустился к ожидающему его дворецкому.

– Почему вы отвели мою кузину в библиотеку, Уикен? – осведомился он. – Вам не кажется, что она достойна гостиной?

– Разумеется, милорд, – ответил Уикен. – Но мисс Мерривилл не одна.

– Так я и думал.

– Я не имею в виду сопровождающую ее женщину, милорд. Но есть еще трое, которым, по-моему, лучше подождать в библиотеке, чем в гостиной.

Зная своего дворецкого с детских лет, Элверстоук не впал в заблуждение, предположив, будто неизвестные лица принадлежат к профессорскому сословию. Другим, не столь близко знакомым с Уикеном, его лицо могло бы показаться непроницаемым, как у сфинкса, но маркизу сразу стало ясно, что он крайне неодобрительно относится к «свите» мисс Мерривилл.

– Кто они? – спросил Элверстоук.

– Боюсь, милорд, что я не в состоянии вам ответить, хотя двое из них, судя по облачению, занимают какое-то официальное, правда самое низкое, положение.

– Господи! – воскликнул Элверстоук.

– Кроме того, там еще собака – и очень большая. Я не смог распознать породу.

– Интересно, какого дьявола… – Маркиз оборвал фразу. – Что-то подсказывает мне, Уикен, что в библиотеке меня подстерегает опасность!

– О нет, милорд, – заверил его дворецкий. – Собака явно не злая.

Он распахнул дверь в библиотеку и придержал ее, пропуская Элверстоука. После этого дворецкий испытал легкий шок, ибо, когда маркиз задержался у порога, окидывая взглядом присутствующих, Лафра, лежавший у ног Фредерики, признал в нем дружелюбного визитера, чьи волшебные пальцы точно нашли у него на спине то место, которое он не мог почесать сам. Вскочив на ноги, пес с громким лаем бросился вперед. Уикен быстро понял, что собака не собирается нападать на маркиза, но леди с продолговатым лицом, не замечая прижатых ушей и бешено вращающегося хвоста Лафры, завопила, призывая всех в свидетели, что она с самого начала требовала застрелить свирепое животное.

– Спасибо! – сказал маркиз, пытаясь умерить пыл Лафры. – Я тебе очень признателен, но этого довольно! Лежать, Лафра! Лежать!

Сторожа парка обменялись многозначительным взглядом – собака, несомненно, принадлежала маркизу. Фредерика, чувствуя, что Лафра сделал достаточно, чтобы искупить свое плохое поведение, встала и направилась к Элверстоуку со словами:

– Вы не представляете, кузен, как я рада, что застала вас дома! Ваша неугомонная собака втравила меня в жуткую переделку! Больше я никогда не стану ее прогуливать!

К ее глубочайшему облегчению, маркиз не стал делать комментариев, а всего лишь промолвил, наклонившись, чтобы погладить Лафру:

– Вы пугаете меня, Фредерика. Что он натворил?

Три человека заговорили одновременно, но маркиз прервал их:

– Пожалуйста, не все сразу, если вы хотите, чтобы я понял, в чем дело.

Фредерика и пастух умолкли, но пожилая леди была сделана из более твердого материала. Она заявила, что не верит ни единому слову о «барселонских колли» и что можно ожидать чего угодно, если уже нельзя пойти в парк подышать воздухом, не подвергаясь при этом нападению злобных собак.

Маркиз прибегнул к своему самому смертоносному оружию – поднес к глазу монокль. Многие сильные мужчины отступали, когда он смотрел на них через это стекло. Пожилая леди не отступила, но слова замерли у нее на языке.

– Вы должны простить мне мою прискорбно короткую память, мэм, – заговорил Элверстоук, – но я не припоминаю, чтобы имел удовольствие быть с вами знакомым. Пожалуйста, кузина, представьте меня.

Фредерика, быстро пересмотревшая первоначальное неблагоприятное мнение о нем, сразу же отозвалась:

– Не могу, потому что я не знаю, кто она и зачем пришла сюда. Разве только удостовериться, что вы в самом деле мой кузен, в чем она, кажется, сомневалась.

– Это не кажется мне вполне адекватной причиной, – заметил маркиз. – Однако, если по какому-то непонятному мне поводу вы нуждались в подтверждении этого факта, мэм, то вы его имеете. Мисс Мерривилл и я действительно кузены.

– Это меня не интересует, милорд! – покраснев, ответила пожилая леди. – Более того, я не пришла бы сюда, если бы не считала это своим долгом и не увидела, что, как только мисс Мерривилл упомянула о своем кузене-маркизе, эти два подхалима были готовы позволить свирепой зверюге набрасываться в парке на кого угодно!

Сторожа издали протестующие возгласы, но маркиз не обратил на них внимания.

– Я понятия не имел, что пес настолько опасен, – сказал он. – Надеюсь, мэм, вы не пострадали?

– Я не говорила, что он напал на меня! Но…

– Он ни на кого не нападал! – вмешалась Фредерика.

– Неужели? А разве он не сбил с ног маленького мальчика и не напугал до смерти других бедных малюток?

Фредерика рассмеялась:

– Лафра никого не сбивал с ног! Действительно, дети сначала его испугались, но, когда поняли, что он просто хочет с ними поиграть, сразу пришли в себя и даже просили меня завтра привести его в парк снова!

– Зато он напал на моих коров! – вмешался пастух. – А вы сказали, мисс, будто он хотел их пасти, так как этому его учили в Испании! Ничему такому его никогда не учили! Сам я в Испании не бывал и не жалею об этом, потому что не шибко люблю иностранцев, но коровы во всем мире остаются коровами, и даже невежественный язычник не стал бы учить собаку распугивать стадо, как сделала эта поганая псина! Мистер Манслоу говорит, что она дворняга, прошу прощения, сэр, – но только я знаю, что это не колли: ни барселонская, ни какая еще!

Младший сторож, вертя в руках шляпу и бросая умоляющие взгляды на маркиза, сказал, что никого не хотел оскорбить, но мисс заявила, будто пес – барселонский колли, а он этому ни за что не поверит, кто бы ему такое ни говорил.

– Еще бы! – воскликнул маркиз. – Разумеется, вы правы! – Обернувшись к Фредерике, он добавил скучающим тоном: – До чего же вы забывчивы, кузина! Он не колли, а гончая, и не из Барселоны, а из Белуджистана! Бе-лу-джи-стан, Фредерика!

– Господи, ну конечно! Как глупо с моей стороны! – не слишком уверенно отозвалась Фредерика.

Казалось, оба сторожа нашли приемлемыми объяснения его лордства. Старший благоразумно заявил, что теперь ему все понятно, а младший напомнил остальным, как он с самого начала не поверил в испанское происхождение собаки. Но пастух явно не был удовлетворен, а пожилая леди резко заявила:

– Я не верю, что такое место существует!

– Конечно существует! – ответил Элверстоук, подходя к окну и поворачивая один из стоящих там двух глобусов. – Подойдите и взгляните сами!

Все последовали приглашению, а Фредерика с упреком промолвила:

– Если бы вы предупредили меня, что это в Азии, кузен!

– Ах, в Азии! – воскликнул старший сторож, радуясь, что его просветили. – Значит, это индийская собака.

– Ну, не совсем, – отозвалась Фредерика. – По крайней мере, я так не думаю. Но Белуджистан где-то рядом с Индией. Это очень дикая местность, и собаку пришлось вывозить контрабандой, так как туземцы настроены враждебно. Вот почему я сказала, что это очень редкая порода. Лафра – единственная белуджистанская гончая в Англии, не так ли, кузен?

– Искренне надеюсь, что так, – сухо ответил его лордство.

– Ну, должна сказать, что это еще хуже! – заявила пожилая леди. – Приводить в парк дикое иностранное животное, да еще вывезенное контрабандой! Вынуждена вам заметить, милорд, что я не одобряю подобных вещей и намерена сообщить об этом в таможенное управление!

– Боюсь, что в Белуджистане его нет, – виновато произнес маркиз, возвращаясь к камину и протягивая руку к шнуру звонка. – Как нет и почтовой службы. Полагаю, вы можете отправить туда курьера, но это вам обойдется очень дорого, к тому же его, скорее всего, там убьют. В таком деле трудно что-либо посоветовать.

– Я говорю об английском таможенном управлении, милорд! – сердито поправила пожилая леди.

– От него вам не будет никакой пользы! Я ведь не ввозил его контрабандно в Англию, а только поручил вывезти таким образом из Белуджистана.

– Как бы то ни было, – дрожащим от ярости голосом сказала она, – вы не имели права выпускать дикую собаку бегать по парку, и я предупреждаю вас, милорд, что сообщу об этом соответствующим властям!

– Что мне за дело, дорогая мэм, если вам хочется выставить себя на посмешище? К тому же я не понимаю, почему вас так беспокоит эта злополучная история? Вы информировали меня, что моя собака на вас не нападала, чему я охотно верю, и что пришли в мой дом, так как поняли, что эти люди, которых вы назвали подхалимами, узнав о моем титуле, были готовы позволить собаке набрасываться в парке на кого угодно, чему я никак не могу поверить. Мне кажется, что вы вмешиваетесь в чужие дела. Если бы меня попросили доложить об этом разговоре, мне бы пришлось сказать, что эти люди пришли сообщить о плохом поведении моей собаки и потребовать, чтобы ее не спускали с поводка, но, так как их, по непонятной мне причине, сопровождала назойливая личность, которой недоставало хороших манер и здравого смысла и которая решила узурпировать их полномочия, прошло слишком много времени, прежде чем они сумели изложить мне свою жалобу. – Он посмотрел в сторону открытой двери, где с непроницаемым лицом стоял Уикен. – Будьте любезны проводить эту леди и пригласить ко мне мистера Тревора.

Эта блистательная речь, выслушанная Фредерикой с благоговением, а сторожами с одобрением, лишила пожилую леди способности изъясняться членораздельно. Запинаясь, она пыталась сообщить его лордству, что еще никогда не подвергалась столь оскорбительному обращению. Однако его лордство, утратив к ней всякий интерес, молча взял понюшку табаку, а Уикен, прервав этот бессвязный монолог, произнес голосом, лишенным каких-либо человеческих эмоций:

– Прошу вас, мадам!

Леди выбежала из комнаты; на ее скулах пламенели алые пятна. Никто – а менее всех Уикен – не был удивлен ее капитуляцией, а младший сторож позднее признался старшему товарищу, что ему ни за что бы не хватило духу так отделать эту старую перечницу.

Однако пастух, одобряя в целом изгнание пожилой леди, ни в коей мере не был умиротворен. Он начал объяснять маркизу всю чудовищность преступления Лафры, обратившего в бегство молочных коров, и судьбу, которая ожидает его самого, если их хозяин обнаружит, что они хотя бы немного пострадали.

– Это просто невероятно! – воскликнула Фредерика. – По вашим словам можно подумать, будто коров гоняли по всему городу! А если вы предпочитаете держать коров в общественном парке, то я должна сказать…

– Нет, кузина, не должны! – вмешался маркиз, пользуясь возможностью отомстить за утомительную сцену. – Я велел вам отвести Лафру в Гайд-парк, а не в Грин-парк, поэтому считаю вас полностью ответственной за это досадное происшествие!

Фредерика, ища убежища за носовым платком, дрожащим голосом согласилась, что ее кузен прав.

– Не бойтесь, – обратился маркиз к пастуху. – Дело будет решено ко всеобщему удовлетворению. А, Чарлз, входите!

– Вы посылали за мной, сэр? – осведомился мистер Тревор, удивленный представшей перед его глазами сценой.

– Да, посылал. Моя белуджистанская гончая, которую кузина вызвалась прогулять, вовлекла меня в неприятную историю. С прискорбием сообщаю, что она… э-э… забылась, находясь среди коров в Грин-парке.

На какой-то момент мистер Тревор был ошеломлен, однако он отнюдь не являлся тугодумом и не нуждался в предупреждающем взгляде из-под лениво полуопущенных век хозяина, чтобы верно оценить ситуацию. Секретарь сказал, что сожалеет слышать об этом, а когда он посмотрел на «белуджистанскую гончую», с интересом обнюхивавшую его ноги, только слабое дрожание уголков рта нарушало серьезность выражения его лица.

– Я знал, что вы будете шокированы, – продолжал его лордство, – и уверен, что могу передать дело в ваши руки. – Повернувшись к жалобщикам, он добавил: – Мистер Тревор все уладит, поэтому прошу вас проследовать с ним в его кабинет. Да, Чарлз, я забыл вам представить посетителей: это два сторожа парка и пастух.

Элверстоук кивнул им на прощание, и они охотно удалились, справедливо рассудив, что вскоре смогут разделить между собой щедрое даяние, и чувствуя, что с мистером Тревором будет легче иметь дело, чем с маркизом.

Чарлз подал им знак идти вперед и, когда они вышли из комнаты, задержался, глядя на Фредерику.

– Пес причинил много вреда, мисс Мерривилл?

Убрав носовой платок, Фредерика продемонстрировала ему не заплаканное, а, напротив, смеющееся лицо.

– Не думаю, чтобы он вообще причинил какой-либо вред, так как мы его поймали, прежде чем он успел это сделать!

– В таком случае…

– Нет, Чарлз! – вмешался маркиз. – Мое единственное желание – избавиться от этого дела, так что сейчас не время для бережливости!

– Я позабочусь, чтобы вы избавились от него, сэр! – весело пообещал секретарь и удалился.

– Превосходный молодой человек! – воскликнула Фредерика.

Глава 7

– Не так ли? – улыбнулся Элверстоук.

Девушка посмотрела на него:

– И вы тоже! Вы были просто великолепны, и я вам очень обязана! Простите, что я впутала вас в эту историю! Но они угрожали запереть Лафру, поэтому мне пришлось сказать, что он принадлежит вам! – Она рассмеялась. – Совсем как Кот в сапогах!

– Как кто? – удивленно переспросил он.

– Мой кузен, маркиз Элверстоук, – объяснила Фредерика.

– Очевидно, я очень туп, так как не понимаю… – Внезапно его лицо прояснилось. – А, вы имеете в виду маркиза Карабаса!

– Конечно! И это сработало! А вы еще дали такой отпор этой ужасной старухе! Должна признаться, что я этим наслаждалась, хотя в жизни не слышала ничего настолько невежливого! – Она снова засмеялась. – Я чуть не лишилась дара речи, когда вы сказали, что Лафра – белуджистанская гончая! Вот теперь ты ею и будешь, скверный пес!

Довольный Лафра встал на задние лапы и лизнул Фредерику в лицо. Она смахнула с колен его передние лапы, поднялась и протянула руку Элверстоуку:

– Еще раз благодарю вас. А теперь мне нужно идти. Надеюсь, вы сообщите мне, сколько пришлось мистеру Тревору уплатить этим людям?

– Погодите! – остановил ее маркиз. – Вы еще не объяснили мне, кузина, как случилось, что вы прогуливались одна.

– Да, – согласилась она. – Но в таком случае вы еще не объяснили, почему это вас беспокоит.

– Я готов это сделать. То, что, возможно, выглядит вполне естественным в Херфордшире, неприемлемо в Лондоне. Девушки вашего возраста и происхождения не расхаживают по городу в одиночестве.

– Ну, обычно я так не делаю и не позволяю этого Кэрис. Но я уже не маленькая девочка. Возможно, вам я кажусь такой, так как вы гораздо старше меня, но уверяю вас, что я уже давно перестала быть юной мисс! Да и вообще, я не обязана отчитываться перед вами в своих поступках, кузен Элверстоук!

– Еще как обязаны! – возразил он. – Если вы хотите, чтобы я ввел вас в общество, Фредерика, то должны подчиняться правилам этого общества! Либо вы будете вести себя так, как я скажу, либо я умываю руки! Если вы намерены поставить весь мир вверх ногами, ищите себе другого покровителя!

Фредерика покраснела от гнева, но подавила готовый сорваться с языка ехидный ответ и плотно сжала губы.

– Очевидно, – промолвила она через несколько секунд, – вы будете только рады умыть руки после сегодняшнего приключения.

– Вовсе нет, – невозмутимо отозвался маркиз. – Можете выбросить это из головы.

– Не могу, хотя очень хотела бы, так как для меня просто мучительно держать язык за зубами! Я с удовольствием отделала бы вас как следует, но я не настолько бессовестная – в отличие от вас! – откровенно добавила Фредерика.

– Почему в отличие от меня? – осведомился Элверстоук, которого начал забавлять этот разговор.

– Потому, распекая меня, вы отлично знаете, что я не могу дать вам отпор, так как слишком вам обязана!

Он рассмеялся:

– А в противном случае вы смогли бы это сделать?

– Можете не сомневаться! Если меня доведут, я могу говорить весьма неприятные вещи!

– Валяйте – я все выдержу!

Фредерика покачала головой – на ее щеках обозначились ямочки.

– Нет, у меня уже вся злость прошла. По правде говоря, я рассердилась, так как моя тетя говорит то же самое, что и вы. Ничто так не злит, как сознание собственной неправоты, верно?

– Не знаю. Никогда об этом не думал.

Она выглядела удивленной, но решила не развивать тему.

– Ладно, постараюсь не вгонять вас в краску. Дело в том, что Кэрис простудилась, а Джессами каждое утро сидит над книгами, поэтому мне пришлось одной выгуливать Лафру. Бедняге в Лондоне и побегать как следует негде!

– А почему вы не взяли с собой Феликса или вашу служанку?

– У меня нет служанки – только здешняя горничная, а прогуливаться с городскими девушками очень скучно – они ползают, как черепахи, и жалуются, что им жмет обувь. Я бы взяла Феликса, но он уже настроился на посещение механического музея и ворчал бы всю дорогу, если бы я настояла на его компании. Пожалуйста, не сердитесь! Больше я так не сделаю!

– Вам нужен лакей, – сказал маркиз, все еще хмурясь.

– Чтобы защищать меня? Уверяю вас, Лафра это сделает гораздо лучше!

– Чтобы носить ваши вещи, доставлять вам письма.

– Подозреваю, вы имеете в виду, чтобы выглядеть поважнее!

– И это тоже, – отозвался он.

Фредерика задумалась, потом печально улыбнулась:

– Чтобы иметь респектабельный облик, как говорит Баддл. Он хотел, чтобы я взяла Питера в Лондон, но я оставила его в Грейнарде, во-первых, потому что мистер Порт очень хотел его нанять, а во-вторых, оттого, что это казалось ненужным расходом. Но признаюсь, что мне не хватает слуги – Баддл слишком стар для этих ужасных лондонских домов.

– Короче говоря, главное препятствие – деньги? – напрямик спросил маркиз.

– Нет-нет! Я найму лакея, и он сможет занять место горничной, которая сейчас помогает Баддлу.

– Предоставьте это мне, – посоветовал Элверстоук. – Нанимать лондонских слуг – не дело для зеленых девчонок.

– Благодарю вас, вы необычайно любезны! Но вам незачем беспокоиться.

– Я и не собираюсь этого делать. Тревор найдет подходящего человека и пришлет его к Баддлу.

– Тогда я буду вам очень обязана. – Она снова протянула руку. – Теперь я наконец скажу «до свидания», кузен.

– Пока что нет. Если у вас нет какого-нибудь неотложного дела, предлагаю посетить вместе со мной мою сестру. Она хочет с вами познакомиться, и я могу отвезти вас туда.

– А как же Кэрис? Ей ведь следовало бы поехать с нами. Леди Бакстид не покажется неучтивым ее отсутствие, когда она согласилась представить Кэрис на вашем балу?

– Нет, если ей объяснят все обстоятельства. Скорее она сочтет неучтивым откладывание вашего визита.

– Да, но Кэрис поправится через день или два!

– Искренне на это надеюсь. К сожалению, завтра я уезжаю в Ньюмаркет и, возможно, буду отсутствовать неделю. Уверяю вас, откладывать визит до тех пор, пока до бала останется две недели, будет не слишком вежливо.

Фредерика выглядела испуганной.

– В самом деле! Ваша сестра сочтет нас невоспитанными, не так ли? Но я не одета для визита!

Маркиз поднес к глазу монокль и внимательно оглядел Фредерику. На ней были коричневая меховая мантилья, оранжевые сапожки и аккуратная шляпка, украшенная страусовым пером. Он опустил монокль.

– По-моему, все в порядке.

– Это по-вашему, но что, если леди Бакстид сочтет меня неряхой? Я ношу эту мантилью уже два года!

– Вовсе необязательно ей об этом говорить.

– Да она сама поймет это с первого взгляда!

– Каким образом, если я не понял?

– В жизни не слышала более глупого вопроса! Потому что она женщина!

В глазах маркиза вспыхнули насмешливые искорки.

– Вы недооцениваете меня, Фредерика! Уверяю вас, я куда лучше знаком с женскими модами, чем моя сестра! Хотите, чтобы я вам это доказал? Пожалуйста! Фасон вашей мантильи не соответствует последней моде, ваши сапожки сделаны из джинсовой ткани, а не из лайки, и вы перекрасили перо на шляпе в оранжевый цвет для соответствия. Я прав?

Она с интересом смотрела на него.

– Да. И моя тетя Скрэбстер, по-видимому, тоже.

– Ого! Она велела вам остерегаться такого повесу, как я? Но вам нечего опасаться меня, Фредерика!

– Знаю! – Девушка усмехнулась. – Я для этого недостаточно хорошенькая! – Она слегка нахмурилась, не сводя ясных глаз с лица маркиза. – В отличие от Кэрис! Но хотя вы и назвали меня зеленой девчонкой, мне уже далеко не семь лет! Я еще никогда не имела дела с повесами, но все же я не так глупа, чтобы не распознать в вас настоящего джентльмена, какие бы грубости вы ни говорили! Очевидно, подобная небрежность свидетельствует о благородном происхождении!

Несколько секунд ошеломленный маркиз не мог проронить ни слова. Потом уголки его рта скривились в усмешке.

– Я это заслужил! Примите мои извинения, кузина! Могу я теперь сопровождать вас в дом моей сестры?

– Ну… – с сомнением отозвалась Фредерика. – Если вы думаете, что она не… Но вы забыли о Лафре! Как будет выглядеть, если я появлюсь в гостиной леди Бакстид с деревенским псом? Это невозможно!

– Я о нем позабочусь – кто-нибудь из моих слуг доставит его на Аппер-Уимпоул-стрит. Посидите – я не задержу вас надолго.

Он вышел, но, хотя второй лакей бежал к конюшням со всех ног, прошло более двадцати минут, прежде чем Фредерика села в городскую карету его лордства. Вслед ей неслись протестующие вопли Лафры, которого Джеймс держал на поводке, но она игнорировала эти отчаянные призывы, с беспокойством спросив маркиза:

– Вы предупредили Джеймса, кузен, что он ни под каким видом не должен спускать Лафру с поводка?

– Вы сами сказали ему об этом, – ответил Элверстоук, садясь рядом с ней. – В Гроувнор-Плейс, Рокстон!

– Все дело в том, – объяснила Фредерика, когда дверца кареты захлопнулась, – что Лафра еще не привык к лондонскому уличному движению и не понимает, что ходить можно только по тротуару. А если он видит на другой стороне улицы кошку или еще одну собаку, то мчится через дорогу среди карет и портшезов, создавая жуткую суматоху, потому что лошади от него шарахаются!

– Охотно верю. Какого дьявола вы привезли его в Лондон?

Она удивленно посмотрела на маркиза:

– А что еще нам оставалось делать?

– Неужели нельзя было оставить пса на попечение… ну, не знаю!.. вашего садовника, егеря, управляющего?

– О нет! – воскликнула Фредерика. – Неужели вы думаете, что мы могли оказаться настолько бессердечными? Ведь Лафра спас жизнь Джессами, как будто знал – Кэрис клянется, что так оно и было, – что сам обязан Джессами жизнью. Лично я подозреваю, что Лафра давно об этом позабыл, так как он совсем не боится залезать в воду. Когда бедняжка был еще щенком, трое деревенских мальчишек бросили его в пруд с камнем на шее! Джессами прыгнул в воду следом, а когда он пришел домой, то выглядел ужасно – весь мокрый, с разбитым носом и синяком под глазом!

– Так он драчун?

– Нет – только если случается нечто подобное. Харри говорит, что, если Джессами как следует разозлить, он бросается в бой, как тигр. Хотя он боксирует куда хуже Харри – очевидно, не вполне усвоил науку.

Маркиз, в совершенстве владея благородным искусством бокса, с любопытством спросил, что она подразумевает под «наукой»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сиддонс Сара (1755–1831) – английская актриса.

Вернуться

2

Рейнолдс Джошуа (1723–1792) – английский художник.

Вернуться

3

Счастливый (лат.).

Вернуться

4

В. Скотт. «Дева озера». Пер. И. Ивановского.

Вернуться

5

Кружевной воротник (фр.).

Вернуться

6

Браммелл Джордж Брайан (Красавчик Браммелл) (1778–1840) – знаменитый английский щеголь.

Вернуться