Бернард Корнуэлл
Негодяй
Роман

Bernard Cornwell

Scoundrel

A Novel

* * *

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Часть первая

1 августа 1990 года мне исполнилось сорок лет. В этот же день Софи, бывшая последние три года моей любовницей, ушла к молодому шалопаю, моя кошка заболела, а на следующее утро Саддам Хусейн вторгся в Кувейт.

Ничего себе – лучшая пора жизни!

Три недели спустя Ханна, секретарша, работающая у меня по совместительству, приехала ко мне на пристань и преспокойно сообщила: звонил Шафик, спрашивал, не возьмусь ли я перегнать судно из Средиземного моря в Америку.

– Кто звонил?

Вначале мне показалось, что я ослышался: в машинном отделении траулера, где я находился, работал двигатель.

– Так кто же звонил? – снова крикнул я через открытый люк.

– Шафик, – ответила Ханна, пожав плечами. – Он так назвался – просто Шафик. Сказал, что вы его знаете.

Еще бы не знать! Интересно, какая чертовщина последует за этим звонком. Шафик. Господи боже мой!

– Что ему нужно?

– Он хочет, чтобы вы перегнали судно.

– Когда?

– Он не знает.

– Откуда – из Франции, Испании, Италии, Кипра, Греции?

– Просто из Средиземного моря. Он сказал, что не может говорить подробнее.

– И куда я должен его доставить?

Ханна улыбнулась.

– Просто в Америку.

Я выключил двигатель. Полагалось проверять гидравлические насосы, чтобы какой-нибудь сукин сын не снизил давление на полтонны, желая скрыть неисправность клапана или бракованный шланг. Я дождался тишины и взглянул вверх на Ханну.

– Что за судно?

– Он не знает.

Она засмеялась. У нее был приятный смех, впрочем, с тех пор, как от меня ушла Софи, любой женский смех казался мне приятным.

– Сказать ему «нет»? – спросила Ханна.

– Скажи ему «да».

– Что?

– Скажи ему «да, да»!

На лице Ханны появилось выражение долготерпения, оно появлялось всякий раз, когда она пыталась уберечь меня от меня самого.

– Да?

– Да, йес, уи, йа, си[1]. Это же наша работа!

Во всяком случае, на вывеске моей фирмы значилось: «Северное море. Доставка, техническое обслуживание и испытание яхт. Единственный владелец – Пол Шэннен, Ньивпорт, Бельгия». Впрочем, в последние годы обслуживание и испытание оттеснили доставку судов.

– Но, Пол, вы же не знаете, когда, и как, и что, и где! Как я могу позволить вам совершить такую глупость?

– Когда он позвонит снова, скажи: я согласен.

Ханна издала характерный фламандский звук: что-то вроде горлового всхрапа. Я уже усвоил, что таким образом выражалось презрение делового человека к поступкам непрактичного простофили. Она перелистала свою записную книжку.

– Звонила еще женщина, назвалась Кэтлин Донован. Американка. Она хочет увидеться с вами. По голосу – симпатичная.

О господи, подумал я, ну что же это такое? Человеку стукнуло сорок, и его вдруг начинает преследовать прошлое. В памяти возникла страшная картина – окровавленная Ройзин на желтых камнях. Предательство, несчастье, любовь… О господи, если меня разыскивает сестра Ройзин, пусть она никогда меня не найдет.

– Скажи ей «нет»! – отрезал я.

– Но она говорит…

– Мне плевать, что она говорит. Я никогда не слышал о ней и не хочу ее видеть.

Что я мог объяснить Ханне – такой практичной, такой преданной своему толстяку полицейскому?

– И скажи Шафику – я хочу знать для чего.

– Хотите знать, для чего? – Ханна вопросительно посмотрела на меня. – Что «для чего»?

– Спроси его – для чего.

– Но…

– Просто спроси – для чего.

– Хорошо, спрошу. – Она повернулась и пошла по набережной. – Я думаю, у кошки глисты! – крикнула она напоследок.

– Дай ей таблетку.

– Это же ваша кошка!

– Пожалуйста, дай ей таблетку!

– Ладно! – Она сделала ручкой какому-то рыбаку, свистнувшему ей вслед. Потом помахала мне и скрылась из виду.

Я вернулся к своей работе: нужно было проверить траулер, предназначавшийся для продажи в Шотландию. Но мысли мои были заняты не траулером, не двигателем и не гидравлическими системами. Я думал: почему это в один и тот же день вдруг возникают и вновь начинают терзать тебя воспоминания о былых опасностях, о любви и предательстве… И если начистоту – не только терзают. Жизнь в последнее время была скучной, неинтересной, завтра то же, что вчера. И вдруг являются призраки прошлого и преобразуют ее, волнуя и возбуждая.

Четыре года я ждал, что наконец Шафик вспомнит обо мне и позовет обратно на когда-то хоженые темные дорожки. Четыре года.

И я готов вступить на этот путь.

– Четыре года прошло, Пол! Подумать только – четыре года!

Шафик утопал в мягких диванных подушках – худощавый, добродушный, беспечный, хитрый, совсем еще не старый. Он снял роскошный номер люкс в парижском отеле «Георг V», ему очень хотелось произвести на меня впечатление своим богатством. Шафик блаженствовал – он так любил Париж, Францию, и чем больше французы ненавидели арабов, тем больше Шафик восхищался галльским изысканным вкусом. Шафик – палестинец, живет в Ливии, работает у полковника Каддафи в Центре борьбы с империализмом, расизмом, отсталостью и фашизмом. Вначале я не мог поверить, что такая организация существует, но она действительно существовала, и Шафик числился в ее штате, и, несомненно, именно этим объяснялась его любовь к европейскому декадансу.

– Ну и что тебе нужно? – Я изображал некоторое недовольство.

– Я не помню, чтобы в Париже стояла такая жара! Слава богу, существуют кондиционеры. – Он, как всегда, говорил по-французски. – Попробуй, пожалуйста, пирожное, слойка умопомрачительная.

– Чего ты хочешь?

Вместо ответа, Шафик открыл маленькую, украшенную яркой эмалью коробочку с пастилками и положил одну под язык.

– Имей в виду, здесь я грек. У меня даже дипломатический паспорт, посмотри-ка.

На меня не произвел впечатления ни фальшивый паспорт, ни явное удовольствие, с которым Шафик его демонстрировал. Участие Шафика в борьбе с империализмом, расизмом, отсталостью и фашизмом выражалось в том, что он выступал в качестве связного между Ливией и террористическими группами, находившимися в данный момент в фаворе у полковника Каддафи. Вообще-то трудно представить себе Шафика в роли тайного агента – настолько он ребячлив, импульсивен и симпатичен, но, возможно, благодаря именно этим качествам он все еще жив: никому и в голову не придет, что такой веселый и открытый человек связан с отравленным источником политического зла.

– Чего ты все-таки хочешь от меня? – снова спросил я. Вероятно, я согласился бы на все его предложения, но после четырех лет забвения должен же я немного поупираться.

– Хочешь «Голуаз»? Вот, возьми, Пол. – Он протянул мне пачку сигарет.

– Я бросил курить. Что тебе нужно, Шафик? Какого черта ты от меня хочешь?

– Нужно доставить корабль в Америку, я уже говорил твоей секретарше. Она красивая?

– Как роза в утренней росе, как персик в цвету. Какое судно, Шафик? Откуда? Куда? Когда?

– Я точно не знаю.

– О, черт побери! Это великолепно, Шафик. – Я откинулся на спинку кресла. – Это твое судно?

– Нет, не мое. – Он прикурил сигарету и неопределенно помахал ею, будто показывая, что упомянутое судно принадлежит кому-то другому, не важно кому, какому-то незначительному лицу. – Как твоя личная жизнь?

– У меня больше нет личной жизни. Меня только что бросили ради какого-то паршивого аптекаря. Теперь у меня кошка. Чье это судно?

– Тебя бросила твоя подруга? – Шафик сразу проникся сочувствием ко мне.

– Чье это судно, Шафик?

– Оно принадлежит друзьям. – Он снова помахал сигаретой, давая понять, что совсем не важно, кому именно принадлежит судно. – Сколько времени тебе потребуется?

– Сколько времени – для чего?

– Чтобы доставить судно в Америку, разумеется.

– Это зависит от того, что за судно, каков маршрут и в какое время года нужно его доставить.

– Парусное судно, – сказал он, – и, полагаю, его нужно доставить быстро.

– Каких размеров судно?

– У него большой свинцовый киль. – Он довольно улыбнулся, по-видимому считая, что эта деталь снимает все мои вопросы.

– Какое водоизмещение? – не унимался я.

Он затянулся сигаретой и нахмурился:

– Я не знаю, какое у него водоизмещение, так что ты лучше назови мне – как это у вас называется? – ориентировочные сроки. Назови мне ориентировочные сроки доставки.

Я в изнеможении уперся взглядом в узорную лепнину потолка.

– Три месяца? Четыре? Как, черт возьми, я могу сказать?! Вероятно, чем больше судно, тем скорее можно его доставить.

– Три-четыре месяца? – Цифры не произвели на него никакого впечатления. – Она блондинка?

– Кто?

– Твоя секретарша.

– У нее каштановые волосы.

– Всюду?

– Не знаю.

– Да? – Он был огорчен моей неосведомленностью. – Почему же твоя возлюбленная бросила тебя?

– Потому что в один прекрасный день я уеду в Америку, а она не хочет, потому что я слишком скрытен, потому что жизнь в Ньивпорте скучна и потому что ее француз подарил ей «мерседес».

– Ты хочешь жить в Америке? – огорчился Шафик.

– Ну да. Там мой дом.

– Неудивительно, что ты так удручен. – Шафик сокрушенно покачал головой, имея в виду, конечно, Софи, а не мои американские корни.

– Если я чем-то удручен, то прежде всего нашей встречей, – заверил я его. – Ради бога, Шафик, четыре года ты не даешь о себе знать, затем вдруг вытаскиваешь меня в Париж, заявляешь, что нужно перегнать судно, а теперь, оказывается, тебе нечего сказать об этой проклятой работе.

– Но это же бизнес! – взмолился он.

– После четырех лет молчания можно и пооткровенничать, – сказал я, изобразив обиду.

Шафик пожал плечами, стряхнул пепел в стеклянную пепельницу, затем вновь поежился.

– Ты же знаешь, в чем дело, Пол, ты сам знаешь. – Он смотрел в сторону.

– Тебе что, не нравится мой дезодорант? – поддразнил я его.

Шафику очень не хотелось вспоминать о старых делах, но я прижал его к стенке, и он понял, что ему не отвертеться.

– Они утверждали, что ты работаешь на ЦРУ, Пол.

– А, черт возьми. – Я откинулся на спинку кресла, выразив тоном всю меру своего отвращения.

– Мы, конечно, знали, что это неправда. – Шафик постарался утешить меня.

– Вам потребовалось четыре года, чтобы убедиться в этом?

– В нашем деле нужна осторожность, ты сам знаешь. – Он затянулся сигаретой, кончик ее ярко засветился. – Это как современный секс, не так ли? Либо соблюдать предосторожность, либо не заниматься вовсе. Правильно, Пол? – Он рассмеялся, приглашая повеселиться с ним, но, увидев, что на моем лице ничего не отразилось, вновь печально покачал головой. – Это не мы обвиняли тебя, Пол, это та девушка! Твоя девушка! Как ее звали? Ройзин? – Он даже правильно произнес ее имя – Рошиин, дескать, так хорошо ее помнил. – Это была твоя девушка, Пол.

– Моя девушка? Она была как казенный велосипед, Шафик, любой может на нем ездить.

– Хорошо сказано, Пол, мне это нравится! Казенный велосипед! – Он захихикал, а затем махнул рукой. – Так что ты понимаешь, да? Теперь ты понимаешь, что мы не могли доверять тебе? Ну, разумеется, я-то так не думал! Я никогда не верил, что ты работаешь на ЦРУ, я защищал тебя. Я говорил им: это просто смешно, это настоящий идиотизм! Но они хотели убедиться сами. Они говорили – нужно подождать, не сбежит ли он домой, в Америку. Я полагаю, ты не сбежал в Америку, Пол, а? – Он улыбнулся мне. – Как я рад снова видеть тебя, Пол. Мы так долго не встречались.

– Ну, так насчет этого судна, – холодно сказал я, – что это за бизнес?

– Просто бизнес.

– Это имеет отношение к Ираку?

– К Ираку? – Шафик развел руками, делая вид, что никогда ничего не слышал ни о каком Ираке, ни о его вторжении в Кувейт.

– Так имеет это дело отношение к Ираку? – снова спросил я.

Он улыбнулся, показав желтые зубы:

– Это просто бизнес.

– Контрабанда? – спросил я.

– Может быть. – Он сделал таинственное лицо.

– Тогда я говорю: нет. – Конечно, на самом деле я не собирался отказываться, но если бы я согласился слишком быстро, то и цена была бы низкой, а я хотел запросить за эту работу очень много. Поэтому я стал выкладывать свои возражения. – Я не берусь за контрабанду, Шафик, пока не знаю, что именно везу, и как спрятан товар, и почему его везут, и куда он направляется, и кому адресован, и сколько его, и когда запланирован рейс, и кто получает барыш, и кто может быть заинтересован в том, чтобы его не пропустили, и сколько мне заплатят за его перевозку.

– Я же говорил им, что ты все это скажешь! – торжествующе произнес Шафик.

– Говорил? Кому? – Я старался выведать хоть что-нибудь.

– Тем, кто хочет, чтобы ты завтра же отправился в Майами, – нерешительно сказал он, надеясь, что упоминание о Майами отвлечет мое внимание от заданного вопроса.

– Кому? – повторил я.

– Твоим старым друзьям, – сказал он, подтвердив мои предположения.

– Они в Майами? – Это меня удивило.

– Они хотят, чтобы завтра ты тоже был в Майами. – Шафик засунул в рот кусок миндального пирожного и прочмокал: – Они ждут тебя, а вот и билет – первый класс!

Он как будто расстелил почетную дорожку, ведущую, правда, в львиное логово. По правде сказать, я и не нуждался в такой приманке. Я ждал целых четыре года, чтобы кто-нибудь избавил меня наконец от гидравлических систем, прокладок из стекловолокна и ржавых крепежных болтов. Итак, я позвонил Ханне по ее домашнему телефону в Ньивпорт. Это было в воскресенье днем, она говорила сонным голосом, и я подумал, что, возможно, помешал чувственным утехам ее мужа-полицейского.

– Отмени все назначения на эту неделю, – сказал я ей.

– Но, Пол…

– Все отменяется, – настаивал я.

– Почему?

– Потому что я отправляюсь в Майами, – сказал я, как если бы летал туда каждый месяц и, стало быть, ей нечего удивляться.

Ханна вздохнула.

– Кэтлин Донован опять звонила. Она приехала ненадолго, обещала не отнимать у вас много времени, и я сказала, что вы будете…

– Ханна! Ханна! Ханна! – прервал я ее.

– Да, Пол?

– Позаботься, чтобы кошка проглотила эти проклятые таблетки, ладно? – велел я, затем аккуратно повесил трубку и следующим утром вылетел в Майами.

В аэропорту Майами Интернэшнл меня ждал маленький Марти Дойл. Несмотря на жару, он прыгал возле меня, как разыгравшийся пудель.

– Какое счастье снова увидеть тебя, Поли! Это просто замечательно! Сколько лет прошло! Сколько лет! Я говорил о тебе вчера вечером с Майклом. Сколько лет!

Марти – нуль, шестерка, мальчишка на побегушках. Официально он работает при Комитете высшей школы в Бостоне, а неофициально прислуживает Майклу Эрли и работает у него шофером. Эрли так и не научился водить, он плохо переносит машину, его мать всегда требовала, чтобы он сидел на заднем сиденье, и он разъезжал, как лорд Мак. Марти служил ему телохранителем и шофером.

– Так что же, черт побери, ты делаешь в Майами? – спросил я его.

– Присматриваю за Майклом. Он тяжело переносит жару, всегда страдал от жары, у него от жары зуд. И это весь твой багаж? – Он показал на мою моряцкую сумку.

– А сколько, по-твоему, мне нужно?

– Я поднесу.

Я отнял у него сумку.

– Заткнись и веди меня.

– Сколько лет прошло с тех пор, как я видел тебя в последний раз, Поли, сколько лет! Ты нисколько не постарел, ничуть! Борода идет тебе. Я как-то пытался отрастить бороду, но ничего не получилось. С бородой я стал похож на этого китайца из кино, Фу Манчжи, ты знаешь, о ком я? Ну, как ты поживаешь, Поли? Машина вон там. Слышал последнюю новость? – Он вертелся вокруг меня, как взбудораженный ребенок.

– Началась война? – попробовал я угадать.

– Война? – Марти, видно, позабыл об американских войсках в Саудовской Аравии. – Нет, это насчет Ларри, – сказал он наконец, – говорят, он вылечился, знаешь? Он теперь как новенький!

– Что же ему вылечили?

– Пятку! Ему сделали операцию на пятке. – Марти внезапно залился радостным смехом. – Понял? У него выздоровела пятка. Понял?

Я остановился посреди дорожки и посмотрел сверху на лысую голову Марти. Я устал, было очень жарко, а Марти тявкал возле меня, как щенок.

– Кто же, черт возьми, этот Ларри? – спросил я. – И черт побери, о чем ты ведешь речь?!

– Ларри Берд! – Марти был поражен моим невежеством. – Он пропустил конец прошлого сезона из-за своей пятки. Нарост на кости или что-то в этом роде.

– О боже, – воскликнул я и зашагал дальше. Я забыл, что в мире, в котором жил Марти, самое важное – футбольная команда «Бостонские кельты». «Кельты» были настоящими идолами в Бостоне. Что же касается меня, то, возможно, потому, что я жил теперь в маленьком портовом городке на бельгийском побережье, моя приверженность родным кумирам несколько угасла.

И все же было приятно снова оказаться в родных пенатах, даже в непривычной тропической жаре Флориды. Я не был здесь семь лет. Никогда не думал, что мое отсутствие так затянется. Почему-то всегда находились причины, мешавшие перелететь через Атлантический океан. Как-то я даже купил билеты, но подвернулась заманчивая возможность доставить новенькое, с иголочки, судно из Финляндии в Монако, и я изменил свои планы. Не было и причин семейного характера наведаться домой, родители умерли, а сестра вышла замуж за кретина, которого я терпеть не мог. И вот я жил и работал последние годы в Ньивпорте, лелея, однако, надежду, что в один прекрасный день отправлюсь домой и проведу долгий приятный отпуск в коттедже на мысе Код, оставшемся мне в наследство от отца. Я копил деньги на этот отпуск и старался не тратиться на дорогие билеты. Но я был вдали от дома слишком долго.

– Майкл ждет нас. – Марти открыл мне заднюю дверцу лимузина. – А кроме того, сюда прибыл, чтобы встретиться с тобой, один человек из Ирландии. Его зовут Брендан. Брендан Флинн. Он прилетел вчера.

– Брендан Флинн? – Это удивило и насторожило меня. Брендан был важной шишкой в ИРА[2], вероятно, третьим или четвертым лицом в иерархии движения, а такие люди не выезжают за границу по пустякам. Но в этом странном деле, кажется, вообще не было пустяков: билеты на трансатлантическую авиалинию, люксы в «Георге V», белый лимузин в аэропорту Майами Интернэшнл. Я, не раздумывая, ввязался в это дело, но имя Брендана сразу придало предприятию привкус смертельной опасности.

– Это, должно быть, что-то серьезное, Поли, раз этот парень прилетел сюда из самой Ирландии. Да и ты тоже проделал немалый путь – из Парижа! – Марти пытался выудить у меня какие-нибудь сведения. – Как ты думаешь, что все это значит? – спросил он, когда мы выбрались из потока машин возле аэропорта.

– Откуда же мне знать, черт побери?

– Но должны же быть у тебя какие-то соображения?

– Заткнись, наконец, Марти.

Но Марти просто не умеет молчать, и, пока мы ехали в северном направлении, он рассказал мне, что всего лишь неделю назад видел мою сестру, и что Морин хорошо выглядит, и что ее сыновья растут, но ведь так и полагается мальчишкам, не так ли? А слышал ли я что-нибудь о «Патриотах Новой Англии»? Эту команду купил владелец фирмы электрических бритв, но они все еще играют на уровне любителей. Ребята из школьного интерната и те играют лучше. А кто в этом сезоне завоюет Суперкубок, как я думаю? Неужели опять «Сорок девятые»?

Марти сделал передышку в своей болтовне, когда мы подъезжали к гоночному треку Хайеле. Он искал место для разворота среди складов и маленьких автомастерских.

– Вот мы и приехали, – сказал он, и лимузин, мягко спружинив на рессорах, затормозил на неровном участке дороги. Затем мы свернули, проехали через поржавевшие ворота, по верху ограды была натянута колючая проволока, и остановились в тени выкрашенного белой краской складского помещения, на фасаде которого не было ни названия, ни номера. Сидевший в сторожевой будке возле главного входа в склад человек с каменным лицом, узнав, по-видимому, Марти, небрежно махнул мне рукой без каких-либо вопросов или проверок.

– Ты заходи прямо внутрь, – сказал мне Марти, – а я подожду здесь.

Я прошел в темное обширное помещение склада. Возле самой двери стояли две тележки с подъемным устройством, и больше ничего, кроме сложенных штабелями картонных ящиков. Здесь пахло машинным маслом и свежераспиленными досками, а может быть, оружейной смазкой и досками для гробов. Я волновался. Хотел бы я посмотреть на того, кто бы не волновался, если его вызывает Брендан Флинн.

– Это ты, Шэннен? – раздался из глубины темного и просторного сарая недовольный голос Майкла Эрли.

– Это я.

– Иди сюда! – Это прозвучало как приказ.

У Майкла Эрли не оставалось времени для простых жизненных утех, он умел только отдавать приказы по долгу службы. Это был сухопарый коротышка, составленный из одних жил и холодной решимости; его представление о хорошем времяпрепровождении ограничивалось участием в бостонском марафоне. По профессии он был адвокат, происходил, как и я, из зажиточной семьи бостонских ирландцев, проживавших в квартирах с двумя туалетами, их так и называли «двухтуалетные ирландцы». Эти богатые американские ирландцы имели дома в Пойнте и летние домики на Южном берегу или на мысе Код. В действительности Майкл не был адвокатом в подлинном смысле слова, каким был его отец, насквозь пропахший табаком и виски. Он мог бы убедить суд присяжных, состоящий из старых дев, прихожанок пресвитерианской общины, оправдать даже саму Вавилонскую блудницу. Но старый Джо давно умер, а его единственный сын стал мелким массачусетским адвокатом, который вел пустяковые дела о контрактах между городской администрацией и уборщиками. В свободное время он выступал в качестве представителя Комитета по перевыборам конгрессмена О'Шонесси и председателя Отделения штата Новой Англии друзей свободной Ирландии. Сам Майкл предпочитал называть себя командиром Бостонской бригады Временной ИРА, что было некоторой натяжкой, так как официально зарегистрированной Бостонской бригады не существовало. Тем не менее Майкл воображал себя борцом за свободу, у него дома хранились пара черных перчаток и черный берет, которые потом возложат на крышку его гроба. Он не был женат и не собирался, так он говорил.

И вот теперь, жарким днем в Майами, Майкл ждал меня в заброшенном сарае, и с ним еще трое. Двоих я не знал, а третий, который уже направлялся навстречу с распростертыми объятиями, был Брендан Флинн собственной персоной.

– Ты ли это, Поли? Боже мой, это он! Как я рад видеть тебя, ей-богу, это здорово! Столько лет прошло. – Он говорил кислым, как маринад, голосом, с белфастским акцентом. – Ты прекрасно выглядишь! Похоже, тебе на пользу бельгийское пиво. А может, и девочки? Боже мой, как приятно видеть тебя живым и здоровым! – Он обнял меня, от его объятий затрещали кости, затем отступил назад и дружески хлопнул по плечу. Таким ударом можно было свалить быка. Рассказывали, что однажды Брендан убил осведомителя ИРА ударом руки по голове, и я склонен верить этому. Это был высокий человек, сильный как бык, с щетинистой бородой и голосом, как из пивной бочки. – Ну, как ты, Поли? Все ли у тебя в порядке?

– У меня все хорошо. – Я собирался в отместку за четыре года молчания держаться холодно и сдержанно, но восторги Брендана смягчили меня. – Ну, а ты как? – спросил я его.

– У меня борода седеет, видишь? Я старею, Поли, старею. Скоро я буду писать в постель, и монашки будут бить меня по рукам за плохое поведение. Боже, но как здорово, что я снова встретил тебя!

– Ты бы мог видеть меня и чаще, Брендан.

– Ни слова больше! Мы же друзья. – Он обнял меня за плечи и сжал, как гидравлическим прессом. – Но, боже, какая жара! Как это люди выдерживают такое пекло? Матерь Божья, это же все равно как жить в хлебной печи. – Неудивительно, что Брендану было так жарко – на нем твидовый пиджак и шерстяной жилет поверх фланелевой рубашки, будто в Майами такой же климат, как в Дублине. Брендан постоянно жил в Дублине с тех пор, как в Белфасте он заложил очередную бомбу. Теперь он торжественно повлек меня к открытому ящику. – Иди сюда и посмотри, какие игрушки приготовил нам Майкл.

Майкл как-то бочком приблизился ко мне.

– Пол?

Такова была его манера здороваться. Мы знали друг друга еще со школы, но тем не менее он не мог заставить себя сказать: «Здравствуй!»

– Привет, Майкл, как поживаешь? – спросил я. Никто никогда не называл его Мик, Микки или Майк. Он всегда был Майклом, и никак иначе. Когда мы были ребятишками, у каждого из нас было свое прозвище: Бык, Король, Говядина, Четырехглазый, Щеголь, Враль – у всех, кроме Майкла Кс. Эрли, который всегда был Майклом, и только Майклом. Буквы «Кс.» означали данное ему при крещении имя Ксавье.

– Я чувствую себя хорошо, спасибо, Пол. – Он ответил совершенно серьезно, как будто я в самом деле интересовался его здоровьем. – Тебе не сложно было добираться сюда?

– С чего бы это? Меня же не ищет полиция. – Я намекал на Брендана. Если этот шумный и необузданный субъект, имевший скверную репутацию, по пути сюда вел себя как обычно, то чудо, если ФБР и полиция Майами еще не идут по его следу.

– Не дергайся, Поли. – Брендан не принял мою шпильку. – Ты рассуждаешь как старуха. Ирландская полиция полагает, что я отправился на конференцию в Голландию, где мы обсуждаем будущее Ирландии. – Он произнес последние слова напыщенно-ироническим тоном и принялся разбирать груду упаковочного гофрированного картона и пенопласта, вынимая его из открытого ящика. – Я летел самолетом в Голландию, ехал на поезде до Швейцарии, затем снова летел – уже в Рио, а потом другим самолетом сюда. Эти сукины дети давно потеряли мой след. – Его раскатистый голос заполнил просторное и пыльное помещение склада, освещавшееся только скудным светом из вентиляционных отверстий в крыше. – А впрочем, ради этой штуки стоит рисковать, не так ли?

Он повернулся и вынул из открытого ящика завернутый в пластик предмет, который и показал нам с благоговением священника, выносящего Дары Христовы. Даже Майкл Эрли, не склонный к выражению чувств, казался взволнованным.

– Вот оно! – Брендан положил этот предмет на ящик и развернул обертку. – Боже милосердный, Поли, ты только взгляни на эту чудесную крошку!

– «Стингер». – Я не смог сдержать почтительного восхищения.

– Один из пятидесяти трех «Стингеров», – поправил меня Брендан. – И все в полной боевой готовности, в заводской упаковке, каждый снабжен прицельным устройством и подробной инструкцией. Неплохо, а? Теперь тебе ясно, почему я осмелился приехать сюда?

Я хорошо это понимал. ИРА высоко ценила «Стингеры» и готова была на все ради партии этого оружия. «Стингер» – это боевая ракета американского производства типа «земля – воздух» для стрельбы с плеча, снабженная самонаводящейся головкой высокой разрушительной силы. Ракета вместе с пусковым устройством весит всего тридцать фунтов, это – быстрое, точное и смертельное оружие для любого самолета, находящегося в радиусе четырех километров от места запуска. Брендан смотрел на развернутый снаряд с мечтательным выражением лица, и я понимал, что он уже видит мысленно, как британские вертолеты, охваченные пламенем, падают с неба над оккупированной Ирландией.

– О господи Исусе сладчайший, – сказал он проникновенно, будучи не в силах устоять перед этим прекрасным зрелищем.

Отряды ИРА имели возможность испытать образцы других противовоздушных ракет, запускаемых с плеча. Они применяли ракеты «Блоупайпс», украденные с завода братьев Шорт в Белфасте, и ракеты русского производства «Красная Звезда», подаренные Ливией, но ни те, ни другие не могли сравниться со «Стингером». Основное различие состояло в том, что «Стингер» срабатывал почти без осечек. Выстрел «Стингера» – и британский вертолет, стоящий много миллионов фунтов, превращается в груду искореженного металла. Выстрел «Стингера» – и англичане уже не могут снабжать свои отдаленные гарнизоны в Южной Арме. Выстрел «Стингера» – и англичане вынуждены убрать вертолеты-наблюдатели из Креггана и Бэллимерфи. Еще один выстрел – и все газеты Англии, Ирландии и Америки встают на уши и начинают публиковать сообщения об ИРА. Достаточно нескольких залпов «Стингера», полагает Майкл Эрли, и вот на бульваре Святого Стивена в Дублине воздвигается величественная бронзовая статуя костлявого бостонского адвоката по мусорным делам.

– Это будет крупнейшая партия оружия в истории борьбы за свободу Ирландии, – торжественно произнес Майкл Эрли, глядя на ракету. Он, пожалуй, хватил лишнего, но это, наверное, простительно. Ливийцы посылали для ИРА тонны взрывчатки и множество ящиков с винтовками, но ни бомбы, ни патроны, ни даже свежие могилы, где были похоронены невинные жертвы, не помогли до сих пор освободить от англичан ни дюйма ольстерской земли. Но «Стингеры», как горячо надеялись Эрли и Брендан, очистят небо от врагов и нанесут оккупантам ошеломляющий удар – и это так же верно, как сияющий день сменяет темную ночь. Ирландия будет наконец свободна.

Было здесь, правда, некоторое осложнение. Точнее, их было два: оба худые, высокие, оба в светлых льняных костюмах, оба смуглолицые. Майкл Эрли представил их мне: Хуан Альварес и Мигель Карлос. Разумеется, эти имена не следовало принимать всерьез – это были просто ярлыки, придуманные специально для этой встречи в Хайеле, проходившей под шум и лязганье вытяжных вентиляторов, лопасти которых, вращаясь, разрубали пыльные лучи солнечного света.

– Мистер Альварес и мистер Карлос представляют консорциум, закупивший ракеты, – сказал Майкл.

– Консорциум? – хмыкнул я.

Один из них, тот, что назвался Альваресом, ответил:

– Пятьдесят три ракеты в настоящее время значатся в собственности правительства США. – Он говорил очень серьезно, как бы одаряя меня этой информацией.

– Боже мой, это просто великолепно, – бормотал Брендан, нежно поглаживая оливково-зеленую запальную трубку ракеты и перебирая сопроводительные бумаги. Самого тела ракеты не было видно – его скрывала оболочка запальной трубки.

– И какую же цену просит консорциум? – спросил я Альвареса.

– За пятьдесят три ракеты пять миллионов долларов, сеньор.

– Господи Иисусе! – не удержался я: цена была грабительская. Правда, последние четыре года я был далек от нелегальной торговли оружием и не мог предположить, что его стоимость так возросла, тем более что США стали поставлять «Стингеры» афганским моджахедам, а значит, ракеты имеются на черном рынке. И тем не менее эти люди надеялись получить за них пять миллионов зеленых.

Альварес пожал плечами.

– Конечно, сеньор, если вы можете купить товар такого же качества в другом месте, мы отнесемся к этому с пониманием. Но наша цена – пять миллионов долларов. – Он выждал, хорошо понимая, как горячо ИРА желает обладать этим оружием. – Пять миллионов должны быть уплачены золотыми монетами здесь, в Майами.

– Непременно, – фыркнул я.

– И разумеется, сеньор, – невозмутимо продолжал Альварес, – потребуется внести небольшую сумму в качестве залога.

– Ах вот как! Небольшой залог – и прямо сейчас? – продолжал я издеваться.

– Вопрос о цене – это не твое дело, Пол, так что заткнись, – сердито проворчал Брендан. Он влюбился в эти ракеты и считал, что они стоят любых денег. Он взял меня под руку и отвел в сторону, где кубинцы не могли нас слышать. – Дело в том, Пол, что золото мы уже достали. Все уже оговорено. Единственное, что нужно, – это доставить золото сюда.

Я наконец понял, в чем дело.

– Доставить золото на судне? Из Средиземного моря?

– Совершенно верно.

– Это арабы дают вам золото?

– А почему бы и нет? Ведь эти педики арабы так богаты, у них столько нефти, а все, чем обладает бедная Ирландия, – это торфяные болота. Что для них это золото, Поли? – Брендан крепко, до боли сжал мою руку. – Мы пригласили тебя, чтобы ты сам увидел «Стингеры». Шафик сказал, что ты не хочешь помогать, пока не узнаешь, о чем идет речь, вот мы и решили показать тебе. Ты всегда был осторожен, правда ведь, Поли?

– Только не с женщинами, Брендан, – сказал я, бередя больную рану четырехлетней давности.

– Она доставляла больше неприятностей, чем стоила сама, эта девица. – Он говорил так о Ройзин, но его небрежный тон не мог обмануть меня. Он ослабил железную хватку на моей руке, зато сильно хлопнул по спине. – Ну так как, берешься переправить судно? Сделаешь дело? Это будет как раньше, как в старые добрые времена.

– Ну конечно, – сказал я, – разумеется. – Все должно быть как в прежние времена.

В те прежние времена я был связным между ИРА и Ближним Востоком. Я был тем человеком, который вел дела с палестинцами и часами выслушивал планы Муаммара альКаддафи о мировой революции. Я был богатым дядюшкой, поставлявшим деньги, а также бомбы и винтовки. А потом было решено, что мне нельзя доверять. Прошел слух, будто я работаю на ЦРУ, и со мной было покончено. Но по крайней мере меня оставили в живых. А Ройзин была казнена на желтом холме под палящим ливанским солнцем.

Руководители ИРА утверждали, будто Ройзин предала одного их человека. Ройзин пыталась переложить вину на меня, и даже тени подозрения оказалось достаточно, чтобы меня вывели из игры. Правда, мне поручали некоторые мелкие дела и раз-другой использовали мою квартиру как убежище для находившихся в бегах, но прежнего доверия уже не оказывали. А сейчас им вдруг потребовалось переправить судно, и я оказался единственным, кто понимал все сложности, связанные с доставкой судна через Атлантический океан.

– Мы бы поручили это Майклу, – пояснил Брендан, – но его начинает тошнить при одном взгляде на море! – Он рассмеялся, и Эрли ответил ему кислой улыбкой. Майкл не любил, когда напоминали о его хронической морской болезни, этой непростительной, как он считал, слабости для бойца в черных перчатках.

Брендан налил мне виски. Мы вернулись в отель, в его номер с видом на море. Здесь, наслаждаясь прохладой кондиционера, с бутылкой виски «Джеймсон», стоявшей на низком кофейном столике, Брендан стал объяснять мне, почему возникла необходимость доставить яхту из Европы в Америку.

– Эти сукины дети кубинцы требуют золота, а Майкл сказал, что найти золото здесь почти невозможно.

– Закон о драгоценных металлах, – объяснил Эрли. Он не пил виски, перед ним стояла бутылка минеральной воды. – Любые сделки, в сумме превышающие десять тысяч долларов, должны регистрироваться в казначействе. Этот закон ввели, чтобы бороться с наркобизнесом.

– Так что твои старые приятели-ливийцы помогли нам. – Брендан снова завел свою пластинку. Он стоял у окна, дымя сигаретой, и смотрел на сидевших на сваях в море пеликанов. – Я видел таких птиц в зоопарке в Финиксе, но это немного другие, правда?

– Так значит, это ливийцы дали вам золото? – Мне хотелось убедиться, что это была именно Ливия, а не Ирак.

– У нас, конечно, нет такой суммы, – сказал Брендан, – но удалось собрать на залог. Точнее, Майклу удалось это сделать.

– Ты собрал полмиллиона зеленых? – удивился я. Живущие в Бостоне, Нью-Йорке, Филадельфии и других городах американцы ирландского происхождения, возможно, и отличаются щедростью, но, как правило, они вовсе не богаты, и их вклады обычно невелики. К тому же эти суммы сокращаются еще больше оттого, что политические деятели Ирландской республики, разъезжая по Америке, утверждают, будто бы ИРА враждебна югу не меньше, чем Англии. И вдруг Майкл Эрли собрал кучу денег. – Как же, черт побери, тебе это удалось?

– Это не твое дело, – огрызнулся он.

– Твое дело, Поли, – сказал Брендан, – эти пять миллионов золотом. Ливийцы, Господи их благослови, приготовили их, но настаивают, чтобы переправку мы обеспечили сами. И вот тут-то мы и подумали о тебе. – Он весело улыбнулся. – Ну как, сможешь это сделать?

Он выглядел открытым и сердечным, но Брендан всегда выглядит открытым и сердечным. Немало людей отправилось на тот свет, так и не поняв, что таится за приветливой улыбкой Брендана и его дружескими манерами. А в действительности это был беспощадный человек, преисполненный ненависти, полностью посвятивший себя делу ИРА. Если я не выполню задание, он, вероятно, убьет меня и при этом до последней минуты будет улыбаться, делая вид, что полностью мне доверяет, будет ласково называть меня Поли, обнимать, но в конце концов все равно уничтожит.

Я отхлебнул виски.

– Кто-нибудь пытался определить вес этого золота?

– Приблизительно тысяча фунтов. Скажем, три больших чемодана, – сказал Брендан и остановился, ожидая моего ответа.

Мне важен был не объем груза, а именно вес. Дополнительная тысяча фунтов мало что значит для крейсерской яхты приличных размеров.

– Ну как? – торопил меня Брендан.

– Я перевезу это золото, – сказал я.

– Каким образом? – спросил Эрли.

– Это не твое дело.

Брендан засмеялся – ему доставляла удовольствие грызня между нами.

– И разумеется, Поли, ты получишь на этом деле хороший куш.

– И сколько же?

– Полмиллиона, которые мы даем в залог и которые нам вернут, как только золото будет доставлено. Устраивает тебя такая сумма?

Брендан взглянул на Эрли, как бы ожидая подтверждения, и я понял, что они не договорились заранее о моем гонораре. Я заметил даже, что Майкл недовольно поморщился, услышав эту цифру, и собирался возразить, но потом все же неохотно кивнул.

– Тут такая штука, Поли, – заметил Брендан, улыбаясь. – Судно, груженное золотом, это сильное искушение даже для такого честного человека, как ты. Но я думаю об этом так: либо ты попытаешься украсть это золото и наживешь во мне врага, а уж я найду тебя на краю света, и умирать ты будешь так долго и трудно, как и в самом страшном сне не привидится. Либо оправдаешь наше доверие, закончишь работу и получишь свои доллары. Я полагаю, полмиллиона могут любого сделать честным. – Он улыбнулся, видимо довольный своими рассуждениями, затем повернулся к окну и стал смотреть на освещенное солнцем море, видневшееся через цветное стекло. – Посмотри только, какие они большие, эти птицы! А их едят?

– Полмиллиона меня устраивают, – произнес я как можно спокойнее.

– Но мы не совсем дураки, Поли, – сказал Брендан, разглядывая пеликанов. – Мы подыщем тебе спутников для этой поездки. Ну, просто чтобы кто-то помогал тебе на корабле.

– Чтобы следил за мной, ты это имеешь в виду? – усмехнулся я.

– Это будет твоя команда, Пол. – Брендан повернулся ко мне. Он говорил уверенно, прекрасно понимая, что я не смогу отказаться, приезд в Майами, в сущности, уже был согласием на его предложение.

– Значит, двое моих ребят станут членами твоего экипажа, – продолжал он. – Заставляй их работать как следует.

Я пожал плечами:

– Хорошо.

Но вот что было непонятно: если ливийцы настаивали на том, чтобы золото переправляла ИРА, почему ко мне обратился Шафик? И почему Брендан и Майкл не договорились о моем вознаграждении заранее? Или договорились, но Брендан со свойственной ему импульсивностью решил назначить более значительную сумму, чтобы соблазнить меня? Как-то не верится, что он на самом деле собирается платить мне такие деньги. Скорее всего, гонорар в полмиллиона долларов – это лишь приманка, чтобы побудить меня взяться за работу, и охранники Брендана уберут меня сразу же, как только путешествие будет закончено.

И действительно, все было обставлено как-то странно. ИРА, наученная многочисленными прошлыми ошибками, теперь не бралась за осуществление непродуманных проектов. И уж конечно, такие вопросы, как размер вознаграждения за сделанную работу, не могли решаться без подготовки. Похоже, эта операция планировалась наспех, возможно, незадолго до вторжения иракской армии в Кувейт.

– Теперь самое важное, – беспечно продолжал Брендан, – подобрать хорошее судно, а для этого ты – самый подходящий человек.

– Если мне предстоит переправить судно через океан, то, конечно, я хотел бы выбрать его сам, – сказал я.

– Может быть, пока ты вернешься в Европу? – спросил Брендан. – Ливийцы торопят с переправкой золота.

– Это мы торопимся, – поправил его Майкл Эрли и пояснил причины спешки: – В апреле следующего года исполняется семьдесят пятая годовщина Пасхального мятежа, и по этому случаю мы надумали учинить англичанам кровавую баню, но невозможно доставить «Стингеры» в Ирландию, пока ты не привезешь золото.

– Вы хотите, чтобы я завтра же вылетел обратно? – удивился я. Мне-то думалось, что удастся слетать на север и побывать в моем доме на мысе Код, где я не был уже семь лет, а может, и посетить могилу родителей в Бостоне. Но Майкл и Брендан слишком спешили.

Оказалось, они торопились еще больше, чем я думал.

– Не завтра, – сказал Брендан, – а прямо сегодня же ночью. – И он, как фокусник, вытащил из кармана своего твидового пиджака авиабилеты. – В Париж, а оттуда в Тунис. Билеты первого класса, Поли!

Что-то слишком уж они стараются, подумал я, нет нужды соблазнять меня еще и билетами первого класса. Все это выглядело так, будто они пытаются убедить меня сделать что-то, чего я делать не хочу. Это было еще одно странное обстоятельство, усиливавшее тревогу, но вместе с тем вызывавшее любопытство. Столько суеты, лишь бы я согласился на эту работу. Такой мощный напор заставлял предполагать, что ставка в этом деле очень велика. В общем, я согласился вылететь этой же ночью.

Брендан отправился со мной в аэропорт Майами.

– Это прекрасно, что мы снова работаем вместе, Поли, просто великолепно!

Я отмахнулся от этих льстивых слов.

– Просто-напросто вы не смогли подыскать другого, подходящего по квалификации, не так ли?

Он помолчал, потом рассмеялся.

– Да, это так, Поли.

– Значит, вы просто вынуждены довериться?

Мне не удалось скрыть горечи. Маленький Марти Дойл вел машину, и я видел, что он навострил уши, с интересом прислушиваясь к нашему разговору.

– Ты сам знаешь наши порядки, Пол, – неловко оправдывался Брендан. – Мы должны быть предельно осторожными.

– Осторожными, – хмыкнул я. – Четыре года молчания из-за того, что какая-то сука обвинила меня в связях с ЦРУ! Брось, Брендан! Ты же знаешь, Ройзин придумывала сказки с такой же легкостью, как иные женщины изображают головную боль.

– Мы знаем, что эта девица наговорила на тебя, – угрюмо согласился он. – Ты доказал это. Ты мог бы предать нас в любой момент за эти четыре года, но ты не сделал этого. А кроме того, Эрли наводил справки в Бостоне, и ему сказали, что девушка все нафантазировала. Не было ничего похожего на ту операцию, о которой она нам сообщила. Все это чепуха, сказали они. Однако это была неплохая история, она умела сочинять занятные истории, эта девушка. Она была большая умница.

Интересно, у кого это справлялся Эрли? Наверняка у него свои люди в полиции Бостона, куда поступает информация из ФБР, а ФБР запрашивает ЦРУ. Значит, кто-то проверял заявления Ройзин, и я вышел из этого дела незапятнанным.

– А саму Ройзин проверяли? – спросил я.

– Да, вот это была девушка! – восторженно воскликнул Брендан, стараясь уклониться от ответа. – Господи, вот это была девушка. Язык у нее был как огнемет.

– Но она работала на ЦРУ? – снова спросил я.

– Да нет, это была всего лишь сука, вечно строила козни. – Он помолчал несколько минут. – Но какая была красотка, а?

Я всегда подозревал, что Ройзин и Брендан были любовниками, и тоскливые нотки в его голосе пробудили во мне ревность. Ройзин была членом группы боевиков, почитательницей культа смерти. Но даже если бы она сожительствовала с самим дьяволом, я все равно любил бы ее. Я был околдован ею. Мне казалось, весь мир вращался вокруг нее, солнце меркло перед ней, она затмевала луну и звезды. И она мертва.

Ночью я вылетел обратно.

Шафик ждал меня в аэропорту Скан-Монастир. Он щеголял в костюме из серебристо-серого полотна, в петлице была красная роза, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся искусственной. Я в помятой от длительных поездок одежде выглядел рядом с ним замухрышкой.

– Ну, как там в Майами? – спросил меня Шафик.

– Жарко.

– А девушки?

– Изумительны. Восхитительны. Очаровательны.

Именно такого ответа Шафик и ожидал. Бедняга постоянно мечтал о западных девушках, особенно о француженках, и в былые времена он всегда назначал наши встречи в летний сезон на Ривьере, чтобы можно было, прогуливаясь, созерцать шеренги обнаженных дамских бюстов, выставленных на пляже. Ему никогда это не надоедало, он мог любоваться часами. Вид обнаженных женских тел возбуждал фантазию Шафика. И однажды, когда мы сидели в кафе «Негреско», он застенчиво признался, что мечтает найти себе невесту-француженку.

– Не проститутку, понимаешь, Пол, не проститутку, у меня было достаточно проституток. – Он аккуратно собрал ложечкой заварной крем, проложенный между слоями пирожного. Шафик любил сладости, хотя оставался тощим как скелет. – Мне надоели проститутки, – сказал он, тщательно облизывая ложку. – Мне нужна хрупкая девушка-парижанка с белой кожей, с короткими золотистыми волосами. Она бы улыбалась мне каждый раз, когда я возвращаюсь домой, она бы играла мне на рояле, и мы бы прогуливали свою собаку по набережной Сены.

Позднее я узнал, что у Шафика дома толстая смуглолицая жена и три усатые дочери, проживавшие в маленькой квартирке в Триполи и постоянно ссорившиеся между собой.

Он привел меня к автомобильной стоянке, где нас ждал взятый напрокат белый «пежо». Был безоблачный день, ветер северный и довольно холодный, так что я не напрасно надел свитер.

– Куда направляемся? – спросил я.

– На причал Монастира. – Шафик открыл дверцу машины. – Туда приходят суда для продажи, причем западного производства. Ты сам посмотришь, Пол! Они подходят к причалу, а на них женщины в таких узеньких бикини, как будто совсем раздеты, как это у вас говорится – в чем мать родила.

Шафик был полон кипучей энергии, как любовник в первом порыве страсти. Я встречал таких энтузиастов, когда они закладывали свою первую бомбу, мечтая построить новую Ирландию на фундаменте из трупов. Но как Шафик, у которого за плечами не одна рискованная операция, ухитрился сохранить свой пыл и считать покупку яхты таким волнующим событием? Он с ходу выехал со стоянки, обрушив поток арабских ругательств на таксиста, посигналившего, когда Шафик внедрился в поток машин.

– Мы должны кое с кем встретиться, – объявил Шафик, как будто приготовил мне большой подарок.

– Я думал, мы собираемся купить яхту?

– Да, мы купим яхту, но прежде ты должен встретиться с одним человеком. Его зовут Халил!

– Халил. – Я повторил это имя, исключив из голоса то воодушевление, с каким произнес его Шафик. – Ну, и кто же этот Халил?

– Он руководит операцией здесь, а мистер Эрли возглавляет ее на другом конце.

Так, значит, операцией руководит Эрли, а не Брендан Флинн? Я отметил и эту подробность среди прочих, делавших это предприятие таким странным.

– Так кто же это – Халил? – повторил я. Это, конечно, вымышленное, а не настоящее имя. Шафик, если на него слегка нажать, иногда выдавал такие тайны.

Но на этот раз он не поддался.

– Просто Халил! – сказал Шафик со смехом и с ходу обогнал грузовик, груженный штабелями ящиков с цыплятами. – Но этот Халил – большой человек, тебе это нужно знать заранее.

Это было сказано вполне по-дружески, и, однако, это было предупреждение.

– Золото готово к отправке? – спросил я.

– Не знаю. Может быть, готово, а может быть, нет. Я не знаю.

На стекло налипли куриные перья, и Шафик включил дворники, чтобы стряхнуть их, но перья как приклеили. Отказавшись от дальнейших попыток, Шафик прикурил сигарету и заговорщически улыбнулся.

– Ты видел «Стингеры»?

– Видел один.

– Вот это оружие! Ну и оружие! Теперь тебе ясно, зачем нужно судно, а?

– Нет.

– Пол! Ты что, не хочешь, чтобы героические бойцы за свободу Ирландии получили ракеты «Стингер»?

– Я хочу, чтобы героические бойцы за свободу Ирландии получили и танки, и ракетную артиллерию, и все, что угодно, но думаю, вряд ли имеет смысл оплачивать это таким странным способом – набить судно золотом и тащить его через весь океан. Разве ваши люди ничего не слышали о чеках? Или о банковских перечислениях? Или о телеграфных переводах?

– Эх, Пол, Пол! – Шафик рассмеялся.

Он как бы дружески попрекнул меня за всем известную и даже порой симпатичную манеру ко всему придираться. Пока машина маневрировала, включаясь в поток движения возле гавани, он молчал. Мы проезжали мимо башен и зубчатых стен крепости Рибат, а установленные на минарете Большой мечети громкоговорители передавали записанный на пленку голос муэдзина, призывавшего правоверных на молитву. Мы свернули за угол, и вот прямо перед нами блеснуло под октябрьским солнцем море. Сезон парусного спорта на Средиземном море еще не закончился, и вдоль причала тесно стояли яхты, многие из них с большими яркими вымпелами регаты; казалось, будто в этой старой гавани под разноцветными флагами собрался флот средневековых боевых кораблей.

– Халил ждет тебя на яхте, – сказал Шафик, вдруг разволновавшись.

– На яхте? Разве не я должен подыскать яхту?

– Халил нашел подходящее судно, так он считает. Тебе лучше согласиться с ним.

Шафик был явно встревожен. Очевидно, Халил, кто бы он ни был, обладал большой властью, и Шафик всячески старался внушить все это мне. Я же был полон решимости не поддаваться.

– А что, Халил – специалист по морским рейсам через океан? – спросил я насмешливо.

– Он специалист по всем вопросам, какие считает нужными, – резко оборвал меня Шафик. – Пойдем.

Мы прошли мимо охранников и поднялись на длинный плавучий понтон. Шафик так трусил, что даже не обращал внимания на загорелых женщин на яхтах, стоявших у причала. Он провел меня к дальнему концу понтона, где было пришвартовано изящное одномачтовое судно.

– Вот оно! – Шафик сделал паузу и закурил сигарету. – Как тебе нравится?

– Ну что тебе сказать? – недовольно ответил я, хотя, признатья, белоснежный «Корсар» мне сразу понравился.

Название судна было написано на корме, а под ним значился порт приписки – порт Вандр, ближайшая к испанской границе французская гавань на Средиземном море. Это было красивое, дорогое и хорошо оснащенное судно, оно выделялось среди других, маленьких и неопрятных, яхт, стоявших у причала. Я не мог определить, где было построено это судно, во всяком случае, ни в одном из известных мне доков. Я решил, что оно было спроектировано по специальному заказу и построено для богатого владельца, имевшего собственные представления о качествах хорошего судна. Это было судно примерно сорока четырех футов в длину, оно имело неполный рангоут[3], кокпит[4] в центре палубы и длинный низкий надводный борт. Конструкция судна, как я – вопреки своему желанию – должен был признать, была неплоха для трансатлантических рейсов. Если только судно в хорошем состоянии.

– Почему оно выставлено на продажу? – спросил я.

– Владелец оставил его здесь прошлой зимой. Понимаешь, зимние тарифы в Тунисе ниже, чем во Франции. Но он заболел и был вынужден продать судно.

Шафик поднял руку, приветствуя двух молодых людей, сидевших в кокпите судна под белым полотняным навесом, закрепленным на гике[5]. Он заговорил с ними по-арабски, указывая на меня, и они коротко отвечали ему. Мне были знакомы такие ребята – это головорезы, завербованные в палестинских лагерях беженцев, обученные убивать; их вооружали, обеспечивали женщинами, и они строили из себя героев перед своим народом в изгнании.

– Кто-то из них Халил? – спросил я.

– Это его телохранители, – ответил Шафик шепотом.

Он подобострастно улыбнулся охранникам, когда те жестом показали, что мы можем подняться на борт. Пока один из них стоял на страже, другой быстро ощупал нас руками, чтобы убедиться, что мы не вооружены. Если кто-нибудь на европейских яхтах и видел эту процедуру бесцеремонного обыска, то не подал виду: несмотря на внешний европеизм Туниса, это все же мусульманская страна и лучше не замечать ее варварских обычаев и привычек. Один из телохранителей взял мою сумку и показал дорогу в главную кают-компанию.

– Веди себя прилично, Пол! – напутствовал меня Шафик. – Пожалуйста!

Я спустился вниз по крутому трапу. Справа находился стол с картами и навигационными приборами, слева – камбуз, а прямо передо мной – просторный салон с комфортабельными диванами и книжными полками. В салоне было очень темно после яркого солнечного света снаружи, но все же я увидел молодого мужчину, развалившегося на дальнем диване. На первый взгляд он показался мне ничуть не солиднее, чем те два субъекта в кокпите, и я подумал было, что это еще один телохранитель, а хозяин, возможно, находится в спальной каюте, но тут он снял темные очки и, опершись локтями на столешницу, представился:

– Я – Халил.

– А я Шэннен, – ответил я.

– Садитесь.

Это был скорее приказ, чем приглашение. Позади меня захлопнулась дверца и лязгнул засов люка – я оказался заперт в чреве «Корсара» наедине с человеком по имени Халил. В салоне было душно и влажно и сильно воняло падалью. Я сел на ларь по штирборту[6].

Глаза мои постепенно привыкали к полутьме, но я все еще не замечал ничего особенного в этом человеке, внушавшем Шафику такой страх. Халилу, по-видимому, было лет тридцать пять, у него было смуглое, ничем не примечательное лицо, зачесанные назад густые черные волосы. Единственное, что его отличало, – это редкие усы, как у джазиста сороковых годов. На нем была белая рубашка без галстука и черный костюм. Он был крепкого крестьянского телосложения; лежавшая на столе левая ладонь – короткопалая, пальцы – с квадратными ногтями. В пепельнице лежала дымящаяся сигарета, рядом – пачка «Кэмел» и дорогая золотая зажигалка.

– Владелец судна хочет получить за него шестьсот пятьдесят тысяч французских франков, – сообщил Халил без всяких вступлений, – стоит это судно таких денег?

– Если оно в хорошем состоянии, – сказал я, – то стоит.

– Это не деловое судно.

Халил взял правой рукой сигарету, затянулся и положил ее обратно в пепельницу. Я заметил, что рука его сильно дрожит и дымок сигареты колеблется.

– Что значит – не деловое? – переспросил я.

Взгляд его темных глаз обратился ко мне, и тут я понял причину нервозности Шафика – в пустых глазах этого человека таилось что-то змеиное.

– Все суда, Шэннен, – стал он меня поучать, – должны служить благородным целям. На них можно ходить за рыбой, перевозить товары, они могут быть площадками для артиллерийских орудий. Только легкомысленные люди могут строить суда просто для собственного удовольствия. – У него был глухой голос, и это придавало его словам особую властность. – Вы полагаете, такое несерьезное судно может стоить шестьсот пятьдесят тысяч?

– Я думаю, оно стоит больше.

– Я предлагаю шестьсот тысяч, – произнес он резко.

Но почему, подумал я, цену предлагает он, а не ИРА? Брендан Флинн утверждал, что перевозку золота берут на себя ирландцы, а этот человек говорит о стоимости «Корсара» так, будто собирается оплачивать его из собственного кармана, а не из средств ИРА.

– Вы бы лучше повременили с оценкой, пока я не осмотрю судно, – сказал я ему, – я хочу поднять его из воды и осмотреть днище.

С таким же успехом я мог бы и не говорить вовсе – Халил не обратил на мои слова ни малейшего внимания.

– Его уже осматривали, – заметил он, – и признали, что оно пригодно для поездки. Его длина – тринадцать с половиной метров, ширина – четыре метра с четвертью и осадка под водой – метр и три четверти. Свинцовый киль весит 3500 килограммов. Что еще вам нужно знать?

– Много чего, – ответил я и отметил для себя, что строители предусмотрительно перегрузили яхту балластом.

– У нас нет времени заниматься мелочами.

Халил говорил спокойно, но с какой-то угрозой в голосе. Я хотел было возразить, но странным образом у меня возникло четкое ощущение, что любая попытка противоречить этому человеку мгновенно вызовет сокрушительный отпор. Он держался очень уверенно, и, хотя по его замечаниям было ясно, что он ничего не понимает в судах, тем не менее его суждения о ходовых качествах «Корсара» были непреложны и окончательны. Однако следующий вопрос показал, что он все же нуждается в моих экспертных оценках.

– Сколько времени вам понадобится, чтобы пересечь океан на этом судне?

– Если отправляться отсюда?

Он помедлил, не желая уточнять.

– Приблизительно.

– А куда держать курс?

Опять заминка.

– Судно должно быть доставлено в Майами.

А там, подумал я, доставивший судно шкипер будет убит, и еще один неопознанный труп спишут на счет борьбы вокруг наркотиков.

– На какое время года намечен рейс? – спросил я.

– Это не имеет значения, – пренебрежительно сказал Халил.

На самом деле это было чрезвычайно важное обстоятельство. Переход через Атлантику до наступления сезона пассатов отнял бы гораздо больше времени, чем после Нового года. Но я уже понял, этот человек не считается с мелочами, и поэтому сказал наугад:

– Три месяца.

– Так долго?

Он был неприятно удивлен и, поскольку я не стал менять своего мнения, нахмурился.

– А почему бы не воспользоваться двигателем? Разве нельзя взять на борт дополнительное горючее и идти на моторе?

– Скорость такого судна зависит от его осадки[7].

Я не стал вдаваться в детали и предложил иной вариант:

– А почему бы вам не купить большую моторную яхту? Тогда можно было бы проделать этот путь гораздо быстрее.

Он ничего не ответил, только поднес сигарету к губам, и тут я увидел, что пальцы его правой руки искалечены – по-видимому, рука была когда-то сильно повреждена. Рука дрожала так сильно, что он с трудом вставил сигарету в рот. Волны плескались о борт «Корсара», и отраженный солнечный свет, проникая через иллюминаторы, бросал на потолок салона колеблющиеся блики. Я вспотел, тогда как Халил, казалось, вовсе не ощущал жары и сырой затхлости внутри корабля. Он опустил руку с дрожащей сигаретой. Я полагал, что он обдумывает мое предложение об использовании для перевозки золота моторной яхты, но он внезапно сменил тему разговора и спросил, думаю ли я, что Америка будет сражаться за освобождение Кувейта. Это был странный вопрос, но я кивнул и ответил, да, уверен, Америка будет воевать.

– Надеюсь, так оно и будет, – сказал Халил, – очень надеюсь.

Он говорил сдержанно, но я почувствовал, как страстно этот человек желает устроить грандиозную победу арабов в пустыне. По этой ли причине он задал мне этот вопрос или просто чтобы удовлетворить собственное любопытство? Или это каким-то образом было связано с судном, со сделанным предложением и с ракетой «Стингер» в складском помещении в Майами? Эти вопросы я не осмелился ему задать. Истинная суть этой операции, я думаю, обнаружится не сразу.

Халила, по-видимому, беспокоила мысль, что Америка не даст иракской армии возможности утвердить свою бессмертную славу. Он вдруг вытащил из кармана пиджака сложенный газетный лист.

– Ваши политики уже пытаются спастись от ужасов поражения, – сказал он. – Смотрите сами!

Он перебросил газетную вырезку через стол. Это была свежая передовая статья из «Нью-Йорк таймс», где говорилось, что член Палаты представителей Томас О'Шонесси Третий внес в Конгресс законопроект, согласно которому должно быть запрещено использование американских вооруженных сил в районе Персидского залива в течение года. В статье цитировались высказывания О'Шонесси, где он советовал испробовать экономические санкции, прежде чем применять силу.

– Видите! – произнес Халил насмешливо. – Даже ваши законодатели хотят мира. Они боятся, Шэннен.

Я покачал головой.

– Знаете, как называют О'Шонесси в Бостоне? Его зовут Томми Третий. О нем говорят, что он слишком глуп, чтобы сделать карьеру, но слишком богат, чтобы потерпеть фиаско. Это кретин, Халил. Он попал в Конгресс только потому, что его папаша страшно богат.

Томасу О'Шонесси Третьему еще не было тридцати лет, а заседал он в Конгрессе уже второй срок. Майкл Эрли принадлежал к штабу О'Шонесси и помогал конгрессмену завоевывать у жителей Бостона симпатии к ИРА. Я подозревал, что Майкл был инициатором одной из прежних кампаний Томми, когда было выдвинуто требование, чтобы британское правительство соблюдало Женевскую конвенцию при обращении с попавшими в плен членами ИРА. Эта кампания провалилась и вызвала всеобщий смех, потому что выяснилось – Женевская конвенция позволяла воюющим сторонам расстреливать солдат противника, захваченных в план в гражданской одежде. Это означало, что предложенный Томми законопроект, будь он принят, обеспечил бы англичанам санкцию Америки на убийство любого взятого в плен боевика ИРА. В действительности это предложение никто никогда не принимал всерьез, оно лишь показало избирателям Томми, что если с сердцем у него все в порядке, то мозгов ему сильно не хватает.

Не дождавшись ответа, я подал ему газетную вырезку. Он потянулся за ней здоровой левой рукой, и тут меня вдруг осенило – я понял, кто этот человек и почему Шафик так боится его. И меня тоже внезапно охватил страх: я увидел у этого ничем не примечательного, невежественного и упрямого человека, ненавистника Америки и самозваного морского эксперта, на левом запястье женские наручные часы фирмы «Бланкпейн».

Это был иль-Хайауин.

Удивительно тонкий корпус этих изящных и элегантных часов был искусно выполнен из золота и платины. Кроме малых габаритов, в них не было ничего собственно дамского. И стоили они кучу денег – я это знал точно, потому что покупал их сам.

Пять лет тому назад мы встретились с Шафиком в Вене в отеле «Сахер». Это было ранней весной, вечером, и Шафик замешкался, наслаждаясь фирменным тортом, пока не настало время ехать в аэропорт. Мы, как всегда, разговаривали на его любимую тему – о женщинах. Вдруг он выронил вилку и выругался по-арабски. Затем, перейдя на французский, воскликнул: «Боже мой, я совсем забыл! Я должен был купить подарок. Пол, помоги мне, пожалуйста!» Он даже побледнел.

Затем мы очень долго рыскали по всей Вене в поисках ювелира. Сначала я подшучивал над Шафиком, что он так близко принимает это к сердцу, но оказалось, часы предназначаются легендарному Хайауину и должны быть преподнесены от имени самого полковника Каддафи. Тогда я понял, какая кара грозит Шафику, если он не выполнит этого поручения. Но все наши поиски оказались бесплодными. «Бланкпейн» были не чета всем прочим – это настоящие, старомодные, ручной работы швейцарские часы с механическим заводом, без всякой там электроники, кварца и батареек, их нужно было специально заказывать. Магазины уже закрывались, и Шафик был в полном отчаянии, когда вдруг в одной лавочке на узенькой улице возле собора Святого Стефана мы нашли то, что искали. Это был редкий экземпляр, очень дорогие и очень красивые, но дамские часы.

– Ты думаешь, он заметит, что они не мужские? – волновался Шафик.

– Они не выглядят как дамские, – заметил я, – разве что очень маленькие.

– О господи боже мой! – Христианская божба казалась Шафику выразительнее, чем арабские ругательства. – Если окажется, что это не то, он убьет меня!

– А если ты вернешься вообще без часов?

– Тогда Каддафи отрежет мне яйца!

– Мы берем их, – сказал я продавцу и подал ему свою кредитную карточку.

И вот теперь я увидел эти часы на руке Халила и догадался, кто он. Хайауин не настоящее его имя, равно как и Халил и Дауд Малиф – так обычно называли его западные газеты. Иль-Хайауин – это арабское оскорбительное слово, означавшее «животное», первый слог этого слова произносится взрывным выдохом. Но никто никогда не осмеливался произнести это слово в лицо Халилу, ибо во всем мрачном мире террора он слыл самым изощренным, самым свирепым и самым отчаянным из всех убийц, какие когда-либо выходили из лагерей палестинских беженцев. В этом пантеоне смерти Хайауин был главным божеством, беспощадный убийца, надежда всех этих обездоленных людей. В трущобах Газы и в гетто Хеврона он представлялся олицетворением борьбы за равенство, он наводил страх на израильтян и терроризировал американцев. Дети в лагерях палестинских беженцев слушали легенды о подвигах Хайауина: как однажды он убил израильского посла в чайном садике в Женеве, как бросал бомбы в американских солдат в ночном клубе во Франкфурте, как захватил израильский школьный автобус и перебил всех, кто там находился, как освободил заключенных палестинцев из тюрьмы в Омане. Где бы несчастье ни сразило кого-нибудь из врагов Палестины, заслуга в этом всегда приписывалась ему. Так, когда охваченный пламенем пассажирский лайнер упал с неба над Шотландией, палестинцы довольно посмеивались: иль-Хайауин снова взялся за дело. Некоторые западные журналисты высказывали сомнение, что такой человек существует на самом деле: они полагали, что такая могучая личность, как иль-Хайауин, – мистический образ, порожденный фантазией отчаявшегося народа. И все же он существует, и я разговариваю с ним в кают-компании французской яхты, стоящей на якоре в гавани Монастир.

Террористы живут в своем собственном мире искаженных представлений. Этому миру присуща особая логика. Их отношение к реальной действительности подчинено понятию о верности своей высокой цели, и любое существо, которое движется, ползает и роится на земле, рассматривается ими под этим углом зрения; и не существует на свете ничего такого, что из-за своей отдаленности, обыденности или невинности могло бы оказаться вне предначертания этой высшей цели. Так, например, с точки зрения человека такого склада, как иль-Хайауин, игра в бейсбол – это не просто безобидное времяпрепровождение, это свидетельство того, что американское общество не придает должного значения чудовищному преступлению, которое совершается против палестинского народа. Более того, это значит, что американский народ сознательно не хочет видеть это преступление, предпочитая наблюдать за игрой. И следовательно, убийство людей, присутствующих на играх в бейсбол, может быть оправданно, поскольку это заставит остальную Америку понять эту истину. А поскольку они все видят через искаженную призму, то в их мире опрокинутых представлений вполне разумно, например, нагрузить золотом судно и оплатить им оружие. Разумно рисковать этим золотым грузом, переправляя его на парусном корабле через Атлантический океан. Разумно, наконец, предоставить выбор судна палестинскому террористу – это также имеет для них какой-то смысл. И то, что согласно этой же извращенной логике самый знаменитый среди палестинцев убийца участвует в покупке ракет «Стингер», предназначенных для Северной Ирландии, также вписывается в эту логику.

А может быть, все не так.

Халил спрятал сложенную газетную вырезку обратно себе в карман. Его сигарета догорела, и он закурил другую, глядя мне прямо в глаза.

– Шэннен, вы уехали в Ирландию, когда вам было двадцать семь, не так ли? – спросил он с какой-то неприязнью в голосе.

– Да.

– Вы прожили год в Дублине и в Белфасте – два?

– Да.

– Вы вступили в ряды ИРА?

– Именно ради этого я и приехал в Ирландию.

– И по просьбе ИРА вы поселились на материке в Европе?

– Да, из материковой Европы легче, чем из Ирландии, поддерживать связь с иностранными группами.

– Однако шесть лет спустя вас отстранили от таких дел. Почему?

Я понял, ему известно про меня все, и этот допрос нужен только для того, чтобы я почувствовал себя не в своей тарелке.

– Из-за женщины, – сказал я.

– Ройзин Донован. – Он произнес это имя, и оно повисло в спертом воздухе салона. – Американский агент.

– Так говорят, – произнес я с безразличным видом.

– Вы верите, что она была агентом ЦРУ?

Я покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Я думаю, ЦРУ осмотрительнее подбирает своих работников. Ройзин была импульсивна и озлоблена, со взрывчатым характером. Ей нельзя было поручать секретные дела.

– А вам? – спросил Халил.

Я рассмеялся.

– Ни одно правительство не стало бы доверять мне тайны. Я бродяга. Государственные чиновники подбирают людей по своему образу и подобию – скучных, предсказуемых и надежных.

Халил поднес ко рту дрожавшую у него в руке сигарету и сделал несколько затяжек.

– Но агенты, о которых говорила Ройзин, не такие – они как раз были непредсказуемы.

Я ничего не возразил.

Он молча наблюдал за мной. Я слышал, как фал[8] ударяется о металлическую мачту, слышал даже слабое тиканье секундной стрелки хронометра на навигационном столе у меня за спиной.

– Этих агентов, – прервал Халил затянувшееся молчание, – отправляли из Америки, они не должны были поддерживать никаких отношений с Центром. Они могли оставаться годами без всякой связи со своим штабом, они не обращались к своему посольству, вели образ жизни, не имеющий ничего общего с поведением агента, просто наблюдали и слушали. А в один прекрасный день они вдруг исчезали. – Он сделал резкое движение здоровой рукой. – Они возвращались домой со всеми секретными данными, и больше их уже никто не видел.

– Это были фантазии Ройзин.

– Фантазии? – Голос Халила звучал зловеще.

– Она все выдумала, она была мастерица на это.

– Ройзин обвинила вас в том, что вы именно такой агент… – Он замолчал, подыскивая нужное определение. – Несуществующий агент, – наконец сказал он.

– Я же говорил, она все это выдумала.

Действительно, Ройзин обвинила меня в том, что я являюсь сверхсекретным агентом. Это была умная и убедительная мысль. Ройзин утверждала, что ЦРУ засылает за границу агентов, которые не поддерживают связей с Центром. У них нет нитей, связывающих их с Америкой, они не оставляют никаких следов, у них нет кличек, нет никаких контактов вообще. Это одноразовые агенты, тайные, неуловимые – «несуществующие агенты».

– Она выдумала это, – повторил я. – Она все это выдумала.

Халил оценивающе смотрел на меня. Я представлял, какую панику должно вызвать у террористов такое предположение. Терроризм достигает своих целей именно потому, что нарушает правила, но когда официальные власти сами ломают свои нормы и правила, то насилию подвергаются уже сами террористы. Когда англичане застрелили трех членов ИРА в Гибралтаре, это потрясло все движение: до тех пор предполагалось, что англичане вначале задают вопросы и лишь потом стреляют, предполагалось, что они всегда придерживаются законного порядка, подвергают аресту и предлагают обвиняемым адвокатов. Но вместо того англичане сами стали действовать как террористы, и это напугало ИРА. И иль-Хайауин тоже боялся, что в его организации могут оказаться предатели, которых невозможно обнаружить, так как они не поддерживают никаких контактов со своими настоящими хозяевами. «Несуществующие агенты» могут вести себя как террористы, думать как террористы, выглядеть как террористы, а потом, в какой-то момент, они исчезают, унося с собой все добытые ими тайные сведения.

Иль-Хайауина тревожила эта старая история.

– Ваша женщина утверждала, что ЦРУ внедрило долговременного агента в ИРА со специальным заданием обнаружить связи ИРА с другими террористическими группами. – Он помолчал. – Таким агентом могли быть и вы.

– Она была в безвыходном положении и готова была обвинить кого угодно в чем угодно. Она хотела спрятаться за дымовой завесой. И вообще, черт побери, как она могла бы все это узнать?! – Почувствовав, что этот довод произвел впечатление на Халила, я стал развивать эту мысль: – Вы думаете, ЦРУ доложило ей об этих «несуществующих агентах»? Или она прочла об этом в «Ньюсуик»?

– Может, вы сами рассказали ей об этом в постели.

Я рассмеялся. На это нечего было возразить.

Халил размышлял, не зная, как отнестись к моим словам и смеху. Конечно, не очень-то умно смеяться над Халилом, он был очень тщеславен, и тот, кто задевал его самолюбие, рисковал жизнью, но на этот раз он оставил мою выходку без внимания.

– Она обвинила вас в том, что вы предали одного человека.

Это обвинение нетрудно было опровергнуть.

– Я не знал, где находится Симас Геогеган, и уже поэтому не мог выдать его. Я был в Ливане, когда это случилось, а его схватили в Белфасте. – Симас был героем ИРА, чем-то вроде Хайауина Ирландии, и Ройзин выдала его англичанам. Во всяком случае, так утверждали сами англичане, и это обвинение означало смертный приговор Ройзин. Она попыталась переложить вину на меня – и умерла.

Однако обвинение Ройзин висело надо мной все это время. А теперь этим людям понадобилось мое особое умение управлять судами, но существовало все еще опасение, что я не тот, за кого себя выдаю. Я попытался переубедить Халила.

– В течение четырех лет я хранил все в тайне, хотя ни на что не надеялся. Если бы я действительно был агентом ЦРУ, я бы давно уехал домой.

– Значит, девушка врала? – Халил, видимо, был готов поверить моим объяснениям, но хотел знать наверняка, что я не лгу.

– Ройзин всюду виделись заговоры. Кроме того, она была очень вредной женщиной и именно поэтому выдала Симаса Геогегана.

Он наморщил лоб.

– Я не понял.

Господи, подумал я, теперь я еще должен объяснять террористу психологические тонкости! Симас боялся женщин. Самый храбрый мужчина в Ирландии, он никогда не отваживался пригласить девушку на танец: по его мнению, любая женщина – воплощенное совершенство, подобие Непорочной Девы. Я подозревал, что Ройзин пыталась соблазнить Симаса, но это ей не удалось, и она решила отомстить ему. Я не мог придумать другого объяснения. Симас был одним из моих ближайших друзей – и, вероятно, до сих пор остается таковым, хотя вот уже четыре года, как я его не видел. Теперь он жил в Америке, спасаясь от мести англичан. Его судили и приговорили к тюремному заключению, но год спустя он сбежал из лагеря для заключенных в Лонг-Кеш в ходе блестяще организованной операции ИРА. К тому времени Ройзин уже была мертва – за предательство она получила пулю в затылок.

– Вы видели, как она умерла? – спросил Халил.

– Да.

Она умерла в Ливане, в учебном лагере террористов под названием «Хасбайа». Ройзин страстно желала туда попасть, и именно это вызвало затем подозрение. Ее обвинили в том, что она намеревалась выдать местоположение «Хасбайа» так же, как выдала Симаса. И палестинцы распорядились казнить ее, одновременно услужив своим союзникам – ирландским террористам.

– Вы не пытались помешать ее убийству? – спросил Халил.

– А почему я должен был мешать?

– Ведь вы любили ее?

– Но она предала моего друга, – сказал я, и в моей памяти жутким озарением вспыхнуло, как яркая кровь хлынула из пробитого пулей черепа Ройзин и растеклась по желтым камням. Дул горячий ветер, сметая пыльный песок с вершины холма. На мне была красно-белая клетчатая кефия. Она закрывала мое лицо, и Ройзин не узнала меня. Но это было слабое утешение. Несколько страшных минут, пока мухи облепляли ее смертельную рану, я ожидал, что меня тоже убьют, ведь я американец, но этого не произошло. Мне приказали похоронить ее. После этого палестинцы допрашивали меня, пытаясь выяснить, много ли знала Ройзин и что именно могла выдать своим хозяевам в Вашингтоне. Я сказал им все, что мне было известно. Мне не предъявили обвинений, но и не доверяли полностью. Меня просто выбросили во внешний мир и с тех пор давали только пустяковые задания. И вот теперь настал черед Халила судить, виновен ли я в тех давних событиях, и, пока он внимательно разглядывал меня, я размышлял: почему вдруг человек такого масштаба занимается незначительным делом, касавшимся всего лишь шести оккупированных графств Северной Ирландии. Смерть нескольких англичан на этом диком сыром острове мало что значила по сравнению с более широким миром Хайауина, особенно сейчас, когда арабский мир обрел нового вождя, развернувшего знамя ислама в борьбе против ненавистных американцев.

По-видимому, Халил почувствовал, что его обостренный интерес вызвал у меня ответное любопытство. Он вдруг махнул рукой, показывая, что разговор окончен.

– Осмотрите судно, – сказал он небрежно, – и скажите мне свое мнение.

Мое предложение использовать судно с двигателем его не заинтересовало. Итак, под молчаливым наблюдением Шафика, Халила и двух его телохранителей я стал лазить по «Корсару». У меня не было времени для подробного осмотра, но и так было ясно, что это надежное судно, хорошо построенное и содержащееся в полном порядке. Грот[9] был свернут и спрятан внутрь алюминиевой мачты, а большой кливер[10] лежал внизу, защищенный от солнечных лучей. Корпус корабля был пластмассовый, а палуба из тикового дерева. В кормовом рундуке[11] хранилась надувная спасательная шлюпка и при ней – электрический насос для ее надувания. Это было разумно спроектированное судно, и единственное, что мне не понравилось, – это бензиновый двигатель, хотя и достаточно мощный – шестьдесят лошадиных сил. Однако мотор заработал нормально, как только я подсоединил батареи и повернул ключ зажигания.

Я обследовал каюту. Здесь еще оставались кое-какие вещи француза – владельца судна. В кормовом кубрике[12] я нашел свитер, начатую бутылку бренди, засунутую за навигационные книги, экземпляр «Плейбоя», две жестянки сардин, банку сахара, спальный мешок, верхнюю часть бикини и сломанную оправу от солнечных очков. Я поднял доски пола главной каюты, чтобы проверить в трюме эластичные цистерны с водой, и обнаружил там дохлую крысу. Вот почему на судне ощущался резкий запах гниения. Белые комья крысиного яда лежали на блестящих головках болтов, которыми киль крепился к днищу. Я поднял крысу за хвост и на глазах содрогнувшегося от отвращения Шафика вынес ее на палубу и швырнул в воду.

– Понравилось вам судно? – спросил меня Халил.

– Я предпочел бы дизельный двигатель.

– Почему?

– Бензиновые пары могут взорваться. Дизель безопаснее. Но судно годится. – Машинное отделение хорошо проветривалось и было оборудовано автоматическим огнетушителем, соединенным с сигнальной системой, оповещающей о концентрации газа, так что даже в маловероятном случае возгорания топлива «Корсар», вероятнее всего, уцелел бы. – Это неплохое судно, – сказал я, несколько слукавив, поскольку в действительности оно заслуживало большего. Это было изящное, хорошо построенное судно и, судя по широкому бимсу[13] и глубине кают, остойчивое[14] при крутой морской волне. Оно, несомненно, было оборудовано для дальних морских путешествий, потому что над навигационным столиком с дорогими инструментами был установлен высокочастотный радиопередатчик.

– Можете отвести его в Америку? – спросил Халил. Он сидел в центральной части кокпита, рядом с большим рулевым колесом.

– Разумеется, – сказал я безмятежно, – если только оно будет должным образом подготовлено.

– Что это значит? – насторожился Халил.

– Для начала нужно поднять его из воды и как следует почистить днище. Необходимо нанести несколько слоев антикоррозийной краски. Затем нужно оснастить всем необходимым и сделать запас для трехмесячного путешествия. Мне сказали, что со мной отправятся двое ирландских парней, так что и для них необходим запас провианта…

– Составьте список, – перебил меня Халил.

– Требуются спасательные плотики, карты…

– Составьте список, – повторил он нетерпеливо.

– И наконец, документация! – предупредил я его. – У меня на руках должна быть купчая, разрешение на выход из вод Туниса, страховка…

– Список! – резко оборвал он меня еще раз.

Шафик коснулся меня дрожащей рукой.

– Пол, может быть, разумнее составить список? А мы пришлем за тобой, когда все будет в порядке.

– А разве не я буду готовить судно?

– Мы это сделаем сами, – отчеканил Халил. – Приготовьте список всего необходимого, мистер Шэннен.

Я переночевал на борту «Корсара», а на следующее утро принялся за дело. Получился длинный перечень припасов, необходимых для трех человек, пересекающих Атлантику, а также предметов безопасности и всяких мелочей, которые могут пригодиться в пути. Халил прибыл к заходу солнца и просмотрел написанный мною список. Многое было само собой очевидно: провиант, вода, топливо, спальные мешки, навигационные инструменты, но кое-что из записанного заставило его нахмуриться.

– Зачем это – маты из стекловолокна? Смола? Белая краска?

– Для того чтобы спрятать золото: нужно настелить фальшивый пол под каютой.

– А цистерны для воды? Трехдюймовые гибкие трубы?

– Мы разместим золото там, где сейчас цистерны с водой, так что потребуются новые водяные баки, сделанные по форме помещения, где они будут установлены. Было бы нежелательно, чтобы таможенники задумались – почему это круглые цистерны помещены в квадратное вместилище. А трубы понадобятся, чтобы перегнать воду в кормовые цистерны.

– Так, а свинцовые грузила?

– Балансировка судна нарушится, и нам придется ее заново отрегулировать. – Я непринужденно перемешивал ложь с правдой, получалось не хуже, чем у самого Хайауина, а может быть, и лучше. У каждого из нас свои тайны, вот почему взаимное доверие – такая редкая вещь.

– Все будет подготовлено, – твердо пообещал Халил.

Эту ночь я снова провел на «Корсаре». На следующее утро я опять предложил свою помощь, но Халил был непреклонен и утверждал, что мое пребывание в Монастире вызовет подозрение. Будет лучше, настаивал он, чтобы я ожидал у себя дома – в Бельгии.

– Когда все будет готово, я вас извещу.

– Сколько времени для этого потребуется?

– Чтобы собрать золото, понадобится месяц. Возможно, немного больше, а может быть, меньше. – Он говорил это самым естественным тоном, но я-то хорошо помнил, что Брендан Флинн уверял, будто золото уже полностью собрано. И Майкл Эрли торопил меня, предполагалось, что смертельные снаряды «Стингер» будут доставлены в Ирландию к Рождеству – такой вот рождественский подарок для англичан. Сказанные как бы между прочим слова Халила только увеличивали разнобой и странности вокруг истории со «Стингерами».

Но окружающий нас беспокойный мир и так был полон всяческих нестройных звуков. В Ираке и Саудовской Аравии раздавалось звяканье мечей, а на Западном берегу и в Иордании палестинцы улюлюкали и вопили о близкой победе украшенных полумесяцем исламских знамен, а в это время в Северной Ирландии зеленые вертолеты, громко стрекоча, летали в сером влажном небе. Было очевидно – готовится война.

Я вылетел домой в Ньивпорт.

Вернувшись в Бельгию, я прежде всего отоспался после двух трансатлантических перелетов, а затем объявил Ханне, что закрываю компанию по доставке, обслуживанию и инспекции яхт в Северном море.

– Что вы делаете? – спросила изумленная Ханна.

– Я устал, Ханна. Хочу отдохнуть. Я решил купить парусное судно, стану морским бродягой.

– Это все Софи, правда? – Ханна не симпатизировала Софи и была уверена, что я не перенес измены и повредился рассудком. – А как же суда в Роттердаме? – Ее фламандский здравый смысл не мог примириться с такой безответственностью. Надо же – бросить работу ради развлечений!

– Я их осмотрю.

В Роттердаме было два судна, которые я взялся проверить, пока мне нужен был этот заказ, но как только придет вызов от Халила, я немедленно выеду.

– А что с этим мистером Шафиком? – спросила Ханна подозрительно.

– Если ты имеешь в виду доставку судна, то да, я берусь за это.

– Должна ли я выслать ему смету и проставить сроки в дневнике?

Она ждала, приготовив карандаш. На самом деле эта активность всего лишь маскировала любопытство. Ханне до смерти хотелось узнать, кто такой Шафик и почему я из-за него облетел полсвета, но этого я не мог ей объяснить. Мир бойцов ИРА и ливанцев, ночных переправок и перестрелок в засушливых долинах – это был иной, чужой мир, и я не намеревался знакомить ее с ним. К тому же в течение нескольких последующих недель я собирался разбогатеть, но и об этом она не узнает. Мне предстояло удалиться от дел, удовлетворить ее любопытство я не мог.

Вместо того я поручил ей заботы о кошке, закрыл свой банковский счет и начал поиски судна для самого себя. Мне нужно было что-то не совсем обычное – судно примерно в сорок четыре фута, зарегистрированное в Америке, но выставленное для продажи в Европе. Я разослал запросы брокерам по продаже яхт в полдюжину стран и обшарил объявления на последних страницах всех европейских яхтсменских журналов. Я не оговорил специальное условие о приписке судна к американскому порту, опасаясь, что это вызовет нежелательное любопытство по поводу мотивов моих действий, но, называя конкретный порт приписки, я имел возможность исключать суда иной принадлежности, кроме американской. Однажды я, казалось, нашел именно то, что хотел, в немецком порту Лангеог, но это судно, владелец которого был американец, не имело ни государственного регистрационного сертификата, ни какой бы то ни было таможенной документации.

– Ну и что ж с того? – спросил меня брокер – коренастый фламандец. – Мы здесь не так щепетильны.

Но я-то был весьма щепетилен и потому продолжал свои поиски. И однажды, как раз накануне Дня Всех Святых, одна брокерская контора в Корке, Ирландия, прислала мне данные об американском тендере, стоявшем в гавани Ардгрум в устье реки Кенмар.

Я вручил Ханне ключи от своей квартиры, а она пообещала ежедневно просматривать мои факсы и прослушивать автоответчик, а затем отправился в Корк, где нанял автомобиль и поехал в гавань Ардгрум. Там я подрядил у рыбака шлюпку и добрался до яхты.

Она называлась «Мятежная леди». Я с некоторым страхом принялся осматривать ее, опасаясь, что мое первое впечатление обманет меня, а первое мое впечатление было отличным.

Построенное в Америке одномачтовое судно сорока четырех метров в длину, с темно-зеленым корпусом, потрепанным морской волной и изъеденным океанской солью, было, очевидно, спроектировано для длительных путешествий: на корме, рядом с замысловатой вертушкой, урчал ветряной генератор. Чайки заляпали палубу пометом, а в выкрашенных черной краской шпигатах[15] пробивалась трава. Однако, несмотря на запущенный вид, судно выглядело почти новым. К вантам штирборта было прикреплено нацарапанное от руки объявление: «Продается», а на корме, написанный изящными черными с золотом буквами, как и дерзкое название, красовался порт приписки: «Бостон, Массачусетс». Там же значился его массачусетский регистрационный номер. Судно как нельзя больше подходило для моих целей.

Я вынул из сундука судовые ключи – брокер велел их там искать – и зашел в кубрик. Пахло затхлым воздухом, грязной одеждой и солью. Казалось, команда внезапно покинула судно – на плите стоял чайник, а в кухонной мойке, наполовину заполненной водой, плавали две пластмассовые тарелки. У койки по левому борту валялись резиновые кеды, а на стол кто-то бросил майку с рекламой ресторана в Шитуэйт, штат Массачусетс. На полке у главного бимса каюты был расположен ряд блестящих медных инструментов: хронометр, все еще исправно тикающий и показывающий время по Гринвичу, барометр, термометр и гигрометр. На навигационном столике лежал лот[16], стоял высокочастотный радиопередатчик, лаг[17], измеритель скорости и направления ветра, магнитный компас и дорогой радионавигационный прибор Лоран. На полочке над навигационным столиком я обнаружил среди книг «Справочник приливов и навигации», и вид знакомого желтого переплета вызвал у меня почти физический приступ тоски по дому. Я не смог удержаться, чтобы не взять в руки этот потрепанный том и не перелистать знакомые страницы с расписанием высоких приливов и отливов в районе Бостона, с таблицей течений в канале Кейп-Код и карты приливных течений в заливе Баззардс и в бухте Нантакет. Эта книга напомнила мне о том, как долго я был вдалеке от своих родных морских просторов – вот уже семь лет.

Я сидел во вращающемся кресле перед навигационным столиком на борту «Мятежной леди» и думал о том, как хорошо бы она выглядела у мыса Код, как славно было бы плыть на ней на восток, к заливу Мэй, или на юг, к Чесапикскому заливу. Я зажмурил глаза и услышал, как хлюпает и плещется вода за бортом. Эти звуки вызвали щемящее чувство одиночества. Будь проклята Ройзин, которая разрушила все мои мечты. Яхта в сорок четыре фута слишком велика для одного. Мне было бы достаточно небольшой посудины для плавания по мелководью до залива Нантакет. Но «Мятежная леди» – это то, о чем я всегда мечтал, и в один прекрасный день она будет моим прогулочным судном, моим одиноким обиталищем, когда я поселюсь в своем доме на мысе Код.

Я позвонил брокеру из телефона-автомата в одном из баров Ардгрума и узнал от него, что «Мятежная леди» принадлежит одному американскому врачу, который, взяв творческий отпуск в своем институте, отправился с тремя сыновьями на поиски своих ирландских корней. Но оказалось, что летние парусные развлечения в залитой солнцем бостонской гавани – это совсем не то, что грозный шторм посреди Атлантического океана. Измученный морской болезнью, перепуганный и потрясенный, со сломанной рукой и ребром, бедняга доктор высадился на берег Ирландии и поклялся никогда больше не ступать на борт судна. Он с сыновьями улетел обратно домой в комфортабельном салоне самолета «Эр-Лингас» «Боинг–747», оставив «Мятежную леди» пришвартованной в гавани Ардгрум.

– Он согласится на любую плату, какую вы предложите, – сказал мне брокер в Корке с обезоруживающей искренностью, – но было бы крайне непорядочно дать ему меньше семидесяти пяти тысяч долларов. Хорошее судно, ведь правда? Жаль только, что оно зеленое. Доктор был недоволен цветом, потому что, по ирландскому поверью, зеленый цвет судна сулит несчастье.

Меня же тревожило не ирландское суеверие, а американская бюрократия.

– Вы уверены, что у вас есть все нужные бумаги?

– Я же говорил, что собрал все, до последней бумажки. В Америке очень любят бумажные дела, правда? Я раздобыл даже подлинную купчую, она при мне. Этому судну всего лишь два года, и оно все время принадлежало одному-единственному владельцу.

– Как фамилия владельца?

– О'Нейл. Доктор Джеймс О'Нейл. Отличный человек этот доктор, но лечит он лучше, чем управляет парусом. – Это было деликатное суждение – типично ирландское по точно взвешенному соотношению критики и комплимента.

– Я заплачу вам наличными, если это устроит вас.

– Да, пожалуй, – ответил он осторожно.

Бог мой, еще бы это его не устроило! Уклонение от уплаты налогов стало в Ирландии национальным спортом, и я давал ему таким образом возможность стать чемпионом года.

– Я заплачу вам, скажем, семьдесят тысяч, – сказал я, омрачив несколько его радость.

Он помолчал с минуту и согласился.

– Ладно, договорились, мистер Стэнли.

Я назвался ему Генри Стэнли.

Я вернулся в гавань, где порывы налетевшего вдруг западного ветра вздымали белые гребни над серой водой и уносили нити моросящего дождя в океан. Я вернулся на яхту, сорвал и выбросил за борт надпись «Продается» и с помощью ножа отодрал со стены каюты пластину с названием изготовителя судна. Я списал номер корпуса судна, указанный на поперечном брусе, серию и номер двигателя. Мой плащ намок под холодным дождем. Затем я отправился обратно в Корк и там, в дымном помещении бара, за пинтой крепкого пива, окончательно договорился с брокером и отсчитал ему за судно семьдесят тысяч ирландских фунтов. Это был настоящий грабеж, но доктор Джеймс О'Нейл будет доволен, что освободился от источника стольких бедствий. Обычная история – человек покупает судно, думая, что исполнилась его заветная мечта, а после первого же океанского вояжа эта мечта превращается в кошмар. Известно, на атлантических островах – Азорских и Канарских – можно задешево купить яхту, брошенную там после первого же этапа долго планировавшегося путешествия.

Брокер, который надеялся на щедрые комиссионные, с удовольствием пересчитал пачку банкнотов.

– Вы приобрели хорошее судно, мистер Стэнли, – сказал он, засовывая пачку денег в карман пиджака. Потом он выжидательно наблюдал, как я выкладываю на стол еще одну пачку банкнотов. – А эти деньги за что, мистер Стэнли, могу я спросить?

– Я плачу вам также за ремонт судна. Нужно снять мачты, поднять его на сушу и почистить днище. Потом просмолить корпус. Я извещу вас, когда нужно будет спустить судно на воду и вновь оснастить, но это не раньше следующего лета.

– Нет проблем. – Брокер пожирал глазами пачку денег.

– И я хочу, чтобы на корме было новое название.

– Хотите поменять название? – Он отхлебнул портера, затем стряхнул ладонью пену с усов. – Это плохая примета, мистер Стэнли.

– Там, откуда я приехал, так не считается. – Я пододвинул к себе салфетку и на ее краешке написал крупными буквами новое название судна – «Ройзин». Я прочел это имя вслух. – А еще нужно обозначить новый порт приписки – Стейдж-Харбор. Можете это сделать? Название должно быть написано гэльским шрифтом, черным с золотом.

– Нет проблем. – Он провел пальцем по краю пачки банкнотов. – Как я смогу найти вас, если вдруг возникнут трудности?

– Я уплатил деньги, и это должно быть гарантией, что трудностей не будет.

– Ладно, ладно. – Деньги исчезли у него в кармане.

Уходя из бара, я обозвал себя сентиментальным идиотом. В холле бара заглянул в зеркало и увидел отражение своей бородатой физиономии. На этот раз я не отвел глаза сразу, как обычно, а, нахмурившись, разглядывал свое отражение, как будто это был незнакомец. Мне он не понравился, как, впрочем, не нравился никогда. Это лицо носило на себе отпечаток ночных кошмаров, его выражение выдавало муки нечистой совести. Я вспомнил, как однажды на рассвете мы с Симасом Геогеганом сидели в машине. После долгого молчания он, вздохнув, сказал, что от размышлений человек не становится счастливым. Он был прав. А зеркала заставляют меня задумываться о своей жизни – вот почему в моем жилище так мало зеркал. Лучше не думать, не вспоминать, не размышлять о том, какую жизнь ты прожил к сорока годам.

Вечером я позвонил в Намюр, в Бельгию, и оставил на автоответчике сообщение своему старому другу Теодору, а на следующее утро с бумагами на покупку «Мятежной леди», надежно спрятанными в моей моряцкой сумке, вылетел в Барселону. Дела отняли у меня два дня. Я позвонил Ханне, как делал каждый вечер во время своих поездок, чтобы узнать, не было ли сообщений из Туниса, но никаких известий не поступало.

– Та девушка-американка снова появилась, – сказала Ханна.

– Кэтлин Донован? Я же говорил, что не хочу встречаться с ней.

Ханна неодобрительно фыркнула.

– Так когда же вы вернетесь?

– Завтра поздно вечером. Очень поздно. Увидимся в четверг.

На следующее утро я вылетел в Брюссель, забрал свою машину с площадки для долгих стоянок, а затем поехал в Намюр, где меня ожидал Теодор. Он должен был сделать фотографии – одну для фальшивых водительских прав в штате Массачусетс, а другую – где я был иначе одет и снят с подсветкой – для фальшивого американского паспорта. Теодор был искуснейшим мастером по изготовлению подложных документов и снабжал меня фальшивыми бумагами больше десяти лет. Он брался за работу только для тех, кто ему нравился. И его согласие я воспринимал как комплимент. Теперь это был уже пожилой человек. Наблюдая за тем, как он работает при свете яркой осветительной лампы, я заметил у него на руке вытатуированный номер заключенного концлагеря. Он никогда не рассказывал о том, что было с ним во время войны, хотя однажды сказал, что лагерь снится ему по крайней мере три раза в неделю.

– Что, Пол, собираешься в путешествие? – спросил он.

– Да.

Он взял пинцет и баночку клея.

– Мне почему-то кажется, что я вижу тебя в последний раз.

– Потому что ты сентиментальный и слезливый старый дурак.

Он усмехнулся, а затем, задержав дыхание, брызнул из распылителя чуточку клея на одну из фотографий.

– У тебя уже седина в бороде. Ты стареешь, Пол, как и я. Ну вот! – Он наклеил фотографию. – Ты едешь домой, так ведь?

– С чего ты взял?

– С тебя достаточно, Пол, должен тебе сказать. Ты как спортсмен перед последним забегом. Ты хочешь победить, но еще больше хочешь выйти из состязания. Тут замешана женщина?

– Моя женщина только что бросила меня. Она ушла к богатому женатому лягушатнику, который обещал ей подарить дом в Антибе[18].

– Тебе нужна женщина, Пол. Ты очень замкнутый человек, но вряд ли так уж отличаешься от всех нас. Что ты думаешь делать дальше? Обосноваться в Америке и научиться играть в гольф?

– Я еще слишком молод, чтобы играть в гольф. – Это насмешило его. – И потом, – продолжал я, – кто сказал, что я выхожу в отставку?

– Это я говорю. Мне все это слишком знакомо. – Он снова склонился над своей работой.

В молодости Теодор был неплохим футболистом, но теперь у него высохла правая нога, спина сгорбилась. У него сохранился карандашный портрет жены – она умерла в Треблинке, и все ее фотографии пропали. В послевоенные годы Теодор работал художником по фотороботам для полиции и терпеливо восстанавливал портрет своей Руфи, который висел теперь в рамке над его рабочим столом.

– Она, конечно, не такая уж красавица, – исповедовался он мне, – но для меня она прекрасна. – Он бросил на меня взгляд из-под густых седых бровей. – Сколько времени ты уже прожил в Европе? Почти десять лет? При твоей работе не многие выдерживают так долго.

– Ты же не знаешь, в чем состоит моя работа, Теодор.

Он негромко рассмеялся.

– Я вычислил, что ты не бухгалтер. Но ты и не из тех говнюков бюрократов, которые живут в Брюсселе, чтобы избежать уплаты налогов. И вопреки тому, что говорится в этом паспорте, я не думаю, что ты врач. Нет, ты принадлежишь к числу хранителей секретов, а это иногда бывает очень утомительно. Впрочем, не мое это дело. – Он выпрямился. – Ну, а теперь подойди сюда – мне нужна подпись доктора О'Нейла. Подпишись три раза разными ручками. Я даже изобразил тебе визу в качестве прощального подарка, видишь?

Я рассмотрел документ под светом сильной лампы.

– Как, черт возьми, тебе удается сделать изображение объемным? – спросил я с искренним восхищением.

– Потому что я гений, Пол, просто гений. Но все это будет бесполезно, если ты не соберешь кое-какие вещи в подтверждение своей легенды. Купи несколько медицинских журналов и пошли самому себе несколько писем на имя доктора О'Нейла. – Он поднял руку, предвосхищая мои возражения. – Я знаю! Знаю, что учу ученого. И разреши мне вручить тебе вот это. – Он порылся в ящике стола и вытащил оттуда визитную карточку с телефоном Общества анонимных алкоголиков. – Это очень полезно, когда изображаешь врача, Пол. Я всегда снабжаю карточкой алкогольного общества врачей и полицейских. Если же ты выступаешь в роли адвоката, тебе не помешает карточка массажного кабинета. Эти мелочи очень важны. Теперь, перед тем как подписываться, потренируйся. Помни, что ты врач и, следовательно, не пишешь, а царапаешь, как курица лапой. Вот так, хорошо. Еще раз. Так уже лучше! Подпишись снова. – Теодор делал свое дело безупречно. – Я могу продать тебе настоящую кредитную карточку, действительную в течение девяти месяцев, – предложил он. – Ее владелец находится во французской тюрьме – она будет стоить пятьдесят тысяч франков.

Спустя два часа я ушел от него с пачкой новых документов в кармане. В дождливой мгле Ньивпорта я проехал через всю страну. Дул осенний северо-восточный ветер, предвещавший скорое наступление зимы. Я гнал без остановок, но все равно была уже полночь, когда мне удалось поставить свой «опель» в аллее напротив входа в мой дом. Слышно было, как на яхтах, пришвартованных в Южной гавани, снасти ударяются о мачты. Это были такие знакомые звуки, и мне так не хватало их, когда я уезжал из Ньивпорта. Порывистый ветер приносил запахи моря и ракушек. Я закрыл машину и распахнул незапертую входную дверь своего подъезда.

– Мистер Шэннен? – раздался голос.

– О господи боже мой! – Я отшатнулся, увидев тень, возникшую вдруг в темном холле. Кто-то ждал меня, кто-то знал мое имя. И я невольно вспомнил, как меня учили: прежде чем убить, нужно заставить жертву назвать себя, чтобы быть уверенным: это именно тот человек, который должен умереть.

– Мистер Шэннен? – Это был женский голос, принадлежавший американке, в нем не было ничего угрожающего. Впрочем, это не означало, что она не держит в руке револьвер с глушителем.

– Кто вы, черт побери? – Я сжался и на всякий случай прикрыл грудь сумкой.

– Простите, я вовсе не хотела пугать вас. Просто здесь в подъезде разбита лампочка, и мне пришлось ждать вас в темноте.

– Кто вы такая? – Я распрямился, убедившись, что мне не грозит выстрел в упор.

– Ваша секретарша сказала, что вы вернетесь сегодня ночью. Она была очень любезна. Право, я очень сожалею. Я должна была увидеть вас, потому что купила обратный билет и у меня нет денег, чтобы заплатить неустойку за обмен. Я должна завтра лететь в Америку, и это последний шанс встретиться с вами. Я совсем не хотела пугать вас. Извините меня.

Девушка, по-видимому, была напугана не меньше, чем я. Она подошла к двери, так что уличный фонарь осветил ее лицо. О боже, я сразу понял, кто она такая, и ядовитые воспоминания обрушились на меня. Она была так похожа на Ройзин, так мучительно похожа на покойную Ройзин.

– Кто вы такая? – еще раз спросил я.

– Меня зовут Кэтлин, – сказала девушка и неуверенно протянула мне руку, – Кэтлин Донован. – Даже голос был тот же. Передо мной как будто возникло привидение, воплотившееся из влажного мрака. Я не взял ее руку. – Я только хотела повидать вас, – нерешительно произнесла она и убрала свою руку обратно.

– В чем дело? – резко спросил я. Разумеется, я понимал, о чем будет идти речь, но должен был делать вид, что ничего не знаю. – Господи! Взгляните на часы – сколько сейчас времени?

– Я знаю, уже поздно. Простите. У меня…

– У вас билет с фиксированной датой возвращения, – закончил я за нее, пройдя в вестибюль. – Если хотите поговорить со мной, мисс… Как, вы сказали, ваше имя?

– Донован. Кэтлин Донован.

– Мисс Донован, если хотите поговорить со мной, давайте зайдем в дом, там тепло.

Я вовсе не хотел говорить с ней, но она была так похожа на Ройзин. И мне захотелось потревожить старую рану. Господи, подумал я, ну почему так случилось? Каким образом женщина может заставить кипеть кровь мужчины и сделать его несчастным раз и навсегда?

Кэтлин Донован последовала за мной. Она робко вошла в квартиру и с опаской осмотрелась вокруг, может быть, пыталась составить обо мне впечатление по скудной обстановке, обшарпанному линолеуму на полу и полупустым шкафам.

– Кофе? – спросил я. – Или чего-нибудь покрепче?

– У вас есть растворимый?

– Нет.

– Тогда просто стакан воды, пожалуйста.

Я налил ей в стакан воды, а себе немного виски. Я задержался на кухне, мне необходимо было восстановить душевное равновесие. Черт возьми, и почему все это именно сейчас?

Я принес в гостиную два стакана, подал ей воду, а свой стакан поставил на стол, затем раздвинул занавески на окнах, глядевших в зябкую бельгийскую ночь, и зажег газовый рожок.

– Садитесь. – Мне пришлось пригласить ее. Я разговаривал с ней грубее, чем намеревался, я не хотел, чтобы она почувствовала, насколько ее появление потрясло меня.

Она сняла пальто и положила его на спинку дивана, а затем робко присела на краешек. Ей было двадцать с небольшим, на ней был скромный твидовый костюм, блузка с высоким воротничком, на шее ниточка простеньких голубых бус. На ней больше не было никаких украшений, и я вспомнил, как Ройзин ненавидела всякие сверкающие безделушки. У Кэтлин были такие же темно-рыжие волосы, как у Ройзин, такая же удлиненная линия подбородка и точно такое же выражение ожидания в глазах, как будто она постоянно удивлялась окружающему миру. Сходство с сестрой было настолько ошеломляющим, что было мучительно находиться с ней в одной комнате.

– Если вы хотите предложить мне осмотр судна, – сказал я деловым тоном, – то вы опоздали – я закрываю свою фирму.

– Нет. – Она энергично мотнула головой. – Я пришла к вам совсем не поэтому. – Она с минуту колебалась. – Моя фамилия вам ничего не говорит?

– Донован? – Я покачал головой. – Простите, решительно ничего. Единственный человек по фамилии Донован, которого я знал, был священником в Форт-Лодердейле, но он умер двенадцать лет тому назад от неумеренного потребления виски.

Она, казалось, была потрясена, как будто я со всей силы ударил ее по лицу.

– У меня была старшая сестра, – объяснила она, но тут же поправилась: – У меня есть старшая сестра, ее зовут Ройзин. Мне кажется, вы знали ее. Более того, я уверена, что вы знали ее.

Знал ее? Боже мой, это были совсем не те слова. Я впервые увидел Ройзин в одном кабачке в Дублине и никогда не был счастлив, пока ее любил, и, пока ее любил, я знал, что никогда не буду счастлив снова. Когда она покинула меня, один приятель сказал, что каждому мужчине предназначается судьбой такая женщина, но большинству везет, и они никогда так и не встречаются со своим роком. Но я встретился, и мы с Ройзин любили друг друга, какое-то время жили как будто в раскаленном облаке страсти, пока, столь же внезапно, она не ушла от меня к другому. Позже, много месяцев спустя, я видел, как она умерла, и с тех пор ее призрак постоянно преследовал меня. И вот теперь ее младшая сестра спрашивает меня, знал ли я ее.

– Извините, – сказал я холодно, – никогда не слышал о ней. Как, говорите, ее звали? Росин? Как произносится это имя?

Кэтлин Донован не обратила никакого внимания на мой вопрос. Несколько секунд она молча смотрела на меня, стараясь понять, можно ли мне верить, затем вновь попыталась расшевелить мою память.

– Она какое-то время жила в Ирландии, – сказала она, – в Белфасте. Неподалеку от Мэлон-роуд.

– Она была студенткой? – спросил я. – В районе Мэлон-роуд много студентов.

– Нет, не совсем так.

Кэтлин начала шарить в своей сумочке, а я смотрел на нее, поражаясь сходству сестер. У них были совершенно одинаковые ирландские зеленые глаза и бледная нежная кожа. Правда, Ройзин была немного тоньше, и в ней чувствовалась потрясающая по своей силе внутренняя энергия. Она была сама непредсказуемость, необузданность. Кэтлин казалась гораздо спокойнее, умиротвореннее. В ее глазах отражалась мудрость. И я вдруг с испугом понял, что Кэтлин именно такая, какой, я надеялся, станет когда-нибудь Ройзин. О Господи, помоги мне избежать этой напасти, помоги не влюбиться! Сейчас я должен быть таким, как Майкл Эрли, – бесполым монахом, преданным одному лишь делу. Я знал, в чем состоит моя слабость, – никто не сумел так беспощадно выявить эту слабость, как Ройзин Донован.

– Вот ее фотография. – Кэтлин протянула мне снимок.

Я взглянул на фотографию, заставил себя оторвать от нее взгляд и отхлебнул виски из стакана.

– Простите, но я никогда не видел ее. – Я попытался говорить как можно естественнее.

– Вы жили в Белфасте, не так ли? – спросила Кэтлин.

– Да, но это было десять лет тому назад.

– Вы жили на Мэлон-роуд? – продолжала она.

– Неподалеку, – сказал я неопределенно, – но что с того? Разные люди постоянно приезжали и уезжали из этого района – студенты, больничные сиделки, странствующие проповедники. Я жил там недолго и, уверяю вас, жил там один. – Я заставил себя вновь взять фотографию. На ней была Ройзин – моложе, чем помнилась мне, но фотоаппарат поразительно точно схватил выражение ее пылающего взгляда. – Простите, – повторил я, бросив фотографию на стол, и, поскольку мой стакан был уже пуст, налил себе еще.

Кэтлин на мгновение закрыла глаза, видимо, то, что она собиралась сказать, было очень трудно произнести, и ей требовалось сосредоточиться, чтобы должным образом сформулировать это.

– Мистер Шэннен, – сказала она наконец, – я понимаю, это очень тяжело. Мне известно, что делала Ройзин, а это значит, что вы не можете мне рассказать всего; но я должна сообщить вам, что наша мать умирает и хочет знать, жива Ройзин или умерла. Это все. – Она смотрела на меня своими огромными, полными слез зелеными глазами. – Разве это так уж много?

Я проглотил глоток виски. За окном проехал автомобиль, прошуршав шинами по мокрому асфальту. Я чувствовал себя последним негодяем и в который раз пожалел, что бросил курить.

– Расскажите мне о вашей сестре, может, что-нибудь всплывет в памяти. – Я понимал, что нужно как можно скорее распрощаться с этой девушкой, что я должен выставить ее – несчастную и растерянную – на улицу, под дождь, но одновременно какое-то другое, больное «я» стремилось удержать ее, чтобы и дальше мучить себя этим призраком Ройзин.

Кэтлин закусила губу, а затем, вздохнув, заговорила снова:

– Мы выросли в Балтиморе, но наши родители родились в Ирландии, в графстве Керри. Они эмигрировали в 1950 году. Мой отец был штукатуром – отличным штукатуром, но в Ирландии не было работы. – Она остановилась на мгновение, потеряв нить рассказа. – Мама и папа никогда не жалели, что переехали в Штаты. Они хотели забыть Ирландию, но Ройзин была одержима ею, просто одержима. Я не знаю, когда это началось, по-моему, в старших классах, но она страшно сердилась на папу и маму за то, что они поселились в Америке. Она хотела быть ирландкой.

– Мне знакома эта болезнь, – сказал я.

– Она изучала гэльский язык, изучала историю Ирландии, она познала ирландскую ненависть. Потом она поехала в Ирландию и осталась там. – Кэтлин прервала свой рассказ и, нахмурившись, посмотрела на меня. В глазах блеснули слезы. – Вы все это знаете, правда?

Я покачал головой.

– Я уже сказал вам, я ничего не знаю.

Кэтлин заплакала. Она плакала беззвучно, просто слезы текли из глаз и скатывались по щекам. Она порылась рукой в кармане пальто, отыскала платок и сердито смахнула слезы.

– Я так устала, – сказала она, – и я всего лишь хочу знать, что с ней случилось, хочу знать, жива ли она.

Я попытался выразить сочувствие:

– Я хотел бы помочь вам.

– Вы можете помочь! – настаивала Кэтлин. – Она упоминала ваше имя в своих письмах! Она писала, что у вас есть дом на мысе Код! Она говорила, что вы яхтсмен! – Кэтлин всхлипнула и вытерла слезы. – Простите меня.

– Пол Шэннен – не такое уж редкое имя, – сказал я.

Она отбросила этот слабый довод, энергично покачав головой.

– Я провела три недели в Ирландии, переговорила со многими людьми, которые знали Ройзин. Они упоминали о вас. Они говорили… – Тут она остановилась.

– Что же они говорили? – спросил я.

– Они говорили, что, вероятно, у вас были связи с ИРА. – Она сказала это вызывающим тоном, словно обвиняя меня в этой истории. – Они говорили, Ройзин сошлась с вами, потому что вы ввели ее в организацию ИРА.

– Я? – Мой голос выражал крайнюю степень удивления.

– А один из тех, с кем я говорила, – Кэтлин смело атаковала, невзирая на мое упорное сопротивление, – сказал, что вы были в ИРА, и это точно. Он сказал, что вы были посвящены в их самые сокровенные тайны.

– О Господи, помоги нам! – воскликнул я. Я подошел к окну, раздвинул занавески и посмотрел вниз на влажный тротуар. – Ирландцы любят сочинять истории. Они любят сплетничать, мисс Донован, и они делают это лучше, чем кто бы то ни был на свете. Но в действительности только в барах Дублина и в плохих романах американцы выступают героями ИРА. Я отправился в Ирландию, чтобы ознакомиться с традиционным искусством кораблестроения, и я оставался там, потому что мне понравилась эта страна, но потом я переехал сюда, так как в Ирландии мне не на что было жить. – Я снова опустил занавески и вернулся к ней. – Я судовой инженер и ремонтник. Я не участвую и не участвовал в ИРА, и я никогда не знал вашу сестру.

Кэтлин уставилась на меня широко раскрытыми глазами – и мне вдруг захотелось броситься к ней, обнять, рассказать ей всю правду и попросить прощения за эту правду… Но я остался там, где стоял. Я видел по ее лицу, какая в ней шла борьба, борьба между желанием поверить и недоверием. Я говорил так убедительно, но у нее была масса свидетельств, противоречащих моим словам.

– Я слышала совсем другое, – наконец сказала она.

– Выкладывайте, – произнес я беспечно, подразумевая, что никакие истории в мире не смогут меня убедить.

– До меня дошел слух, что Ройзин погибла. Что она была казнена за то, что предала ИРА. Я говорила с одним полицейским в Дублине, он слышал, будто она работала на американскую секретную службу и была направлена в Ирландию, чтобы выяснить, кто в Америке посылает оружие для ИРА. Он сказал, будто она убита выстрелом в голову и похоронена в лесу Равенсдэйл.

Я пожал плечами:

– Извините. Мне это ничего не говорит.

Мое запирательство ее не смутило.

– Этот полицейский сказал, что Ройзин выдала Симаса Геогегана. Вы ведь слышали о нем, правда?

– Это тот парень, которого требуют англичане, так, что ли?

– Он ваш друг, – бросила мне в лицо Кэтлин.

Я рассмеялся.

– Ну, будьте же серьезны. Я специалист по ремонту судов!

– Я встречалась в Дерри с братом Симаса Геогегана, мистер Шэннен. Именно он и рассказал мне о вас и об ИРА, и это не просто болтовня в пивной. Он сказал, что его брат однажды был в вашей квартире в Белфасте и видел там Ройзин. Он сам сказал мне это! – В этих словах она выразила все свое возмущение моим упорным отрицанием.

Я устало покачал головой.

– Простите меня, – сказал я, – но я не знаю Симаса Геогегана, никогда не встречался с его братом, и я не знаком с вашей сестрой, мне правда очень жаль.

Кэтлин отмела все мои возражения, резко взмахнув рукой.

– Может быть, все это действительно так, мистер Шэннен! Может быть, Ройзин действительно работала на американскую секретную службу и выдала Геогегана! Но тогда, возможно, и вы – агент американской секретной службы? Может быть, именно поэтому вы не хотите мне все сказать? – Она остановилась и с горящими от нетерпения глазами ждала ответа. – Ради бога, – продолжала она, – моей матери осталось жить не более года! Может быть, и того меньше! И она всего лишь хочет знать правду! Чтобы быть уверенной. Вы знаете, что значит скорбеть по потерянному ребенку? Но еще во сто крат больнее, когда не знаешь, умер он или жив. Мама до сих пор надеется, что Ройзин вернется домой, что она еще жива и где-то обитает. Ради бога, скажите, мистер Шэннен, клянусь, я не шпионка! Я просто хочу знать, и это все! Вам даже не нужно ничего мне говорить! Просто кивните – и все!

Газовая горелка шипела. Кэтлин смотрела на меня в упор. Я глубоко вздохнул.

– Я правда ничем не могу вам помочь.

– О, какой же вы мерзавец! – устало проговорила Кэтлин.

– Мне кажется, вам пора идти, – сказал я тихо. – Могу я подвезти вас?

– Чтоб вам гореть в адском огне!

Она схватила в охапку свое пальто и встала. Одно мгновение мне казалось, что она плюнет мне в лицо, но она повернулась и вышла из комнаты. Наружная дверь громко хлопнула, когда она выходила, и мгновение спустя я услышал стук ее каблуков на тротуаре.

О Господи! Я сидел на диване, откинув назад голову и закрыв глаза. Ройзин, Ройзин, Ройзин. Будь проклято все это. Я вспоминал ее улыбку, ее смех, ее нежность, но теперь она мертва, а я живу, и я негодяй. Я мог сказать Кэтлин правду, всю правду, но я слишком долго учился не говорить правды. Правда делает человека уязвимым. Правда предает вас. Ложь служит щитом, дымовой завесой, лабиринтом, в котором плутает любопытный. Я твердил себе, что Кэтлин Донован, возможно, орудие в руках британской секретной службы или даже ИРА. Может быть, Брендан Флинн заслал Кэтлин, чтобы она вытянула из меня признание, что я член ИРА, тем самым выдав себя как секретного агента, и тогда мне перестали бы доверять в деле о ливийском золоте. А если бы я выдал себя, Брендан ни за что бы не оставил меня в живых, тем более что я знаю о ракете «Стингер» в складском помещении в Майами. Пройдет немного времени, и группа захвата ИРА прибудет в Ньивпорт, а вскоре мой изрешеченный пулями труп будет плавать в реке Изер.

Все правильно, так нужно, убеждал я себя, ибо моя первая заповедь состоит в том, чтобы никогда никому не доверять, а вторая – никогда никому не говорить правду, молчание – золото. Это были отличные заповеди, даже если, следуя им, можно выгнать рыдающую девушку в сырую ветреную ночь, а затем опустошить бутылку виски, чтобы смыть воспоминания о выражении боли на лице Кэтлин и добавить тем самым еще один грех к списку своих смертных грехов.

О Боже милостивый, взмолился я, сотри эти воспоминания из моей памяти!

Весь ноябрь не было вестей из Туниса. Наступил декабрь, и на улицах Ньивпорта зажглись рождественские огни, еле пробивавшиеся сквозь пелену зимних дождей. Я жил скромно и умеренно и уже стал думать, что затея провалилась. А может быть, кубинцы нашли других покупателей или же Халил нашел другого шкипера. Когда Шафик впервые встретился со мной, дело со «Стингерами» представлялось чрезвычайно срочным и захватывающим, а теперь предприятие замедлило ход или вовсе остановилось. Может быть, эта операция заглохла уже в самом начале? Многие операции завершались именно так: начинали их с горячим энтузиазмом, а затем он постепенно угасал, столкнувшись с реальностью жизни. Но я не мог запросить Дублин – это нарушило бы правила конспирации. И поэтому я продолжал терпеливо ждать и лишь надеялся, что не напрасно прикрыл свою фирму.

Кэтрин Донован больше не пыталась встретиться со мной. Иногда по ночам, лежа в пустой и холодной квартире, я жалел, что не сказал ей всей правды, но старался утешить себя, что Кэтлин нужно было выпытать у меня какие-то секретные сведения. Может быть, говорил я себе, ее подослали англичане, а может быть, она вообще не сестра Ройзин, а просто очень похожа на нее. Англичане сплошь и рядом применяли жестокие, подлые приемы. Многие люди ИРА попросту исчезали из своих домов по обе стороны ирландской границы, не оставив никаких следов. Вспомнить Симаса Геогегана – это ловкий ход. Есть ли у Симаса брат? Он никогда о нем не упоминал, но если он существует, то неужели он стал бы рассказывать о моем участии в ИРА? Я твердил себе, что версия Кэтлин Донован очень сомнительная, но вспоминались ее страдальческие глаза, и моя уверенность начинала колебаться. Девушка казалась невинной и искренней. И вновь я старался внушить себе, что в этом мире притворства и лицемерия любая фальшь выглядит правдоподобно.

Зимние ночи становились все длиннее, а никаких известий ни из Туниса, ни из Дублина не было. Если Майкл Эрли внес аванс за «Стингеры», то, наверное, плакали их денежки, похоже, это дело прогорело, если, разумеется, ливийцы не нашли иного способа доставить золото в США. Это казалось самым вероятным – здравый смысл участников операции подсказал, что нелепо доверять судьбу пяти миллионов долларов маленькому судну в открытом море.

Я прикинул свою скудную наличность. Немного денег, скопленных проверкой судов, истощились за время ожидания и бездеятельности, и с приближением Рождества я начал подумывать о продаже «Мятежной леди». Я купил ее за бесценок, и, если бы мне удалось переправить ее из Ирландии на более широкий рынок материковой Европы, я смог бы провернуть выгодную сделку даже в это кризисное время.

И вдруг, как раз накануне Рождества, посреди холодной ночи, меня разбудило постукивание факса. Не одеваясь, я прошел в гостиную, включил свет и прочитал текст. Меня просили осмотреть крейсерскую яхту, стоящую в настоящее время в Марселе. Я должен был выслать смету своих дорожных расходов и заявление об обычно взимаемой мною оплате на имя месье Жана Пиге. Имя служило зашифрованным кодом, и это означало, что «Корсар» готов к отплытию и что золотой рейс наконец может состояться.

У меня сильно забилось сердце. Наверное, в крови здорово подскочил адреналин. Соблазнительная перспектива опасностей, предвкушение риска. Настало время сниматься с якоря.

Этой ночью я больше не спал. Собрал в свою моряцкую сумку немногочисленные пожитки, которые намеревался захватить в новую жизнь, а затем стал дожидаться зимнего рассвета. В девять часов я отправился в гавань и из кафе позвонил по автомату в Барселону, а затем в Брюссель. Итак, мосты сожжены. Я закинул свою сумку в багажник и, как предсказывал Теодор, навсегда покинул Бельгию.

Шафик снова ждал меня в аэропорту Скан-Монастир. Он был возбужден, прыгал и вытягивал шею, пытаясь углядеть меня поверх голов прибывших пассажиров.

– А ты уж думал, мы позабыли о тебе? – подмигнул он.

– Я решил, что вы нашли кого-то другого на эту работу, – сказал я.

– Ах, Пол, Пол, – поддразнил он меня. – Просто потребовалось много времени, чтобы собрать золото, вот и все. Это весь твой багаж?

– Мне больше ничего не требуется.

– С одной маленькой сумкой собираешься объехать весь мир? – рассмеялся Шафик, и мы вышли из здания аэропорта.

Был яркий день, дул северный ветер, высоко в небе стремительно бежали облака, и настроение у Шафика было под стать погоде – переменчивое и нервозное. Ему, конечно, полегчало теперь, операция наконец началась, но вместе с тем возросли и его опасения – вдруг что-нибудь пойдет не так.

– Ну, как тебе показался Халил?

– Опасный человек, – сказал я, осторожно выбирая слова.

– Опасный человек! Ничего себе – опасный! – Шафик бросил мою сумку и желтую куртку в багажник своей взятой напрокат машины. – Разве достаточно сказать, что тигр опасен? Или что ястреб – хищник? Ну-ну, опасный! – Он долго потешался над неудачным, по его мнению, эпитетом, которым я воспользовался, а затем взялся за руль, и мы включились в поток двигавшихся машин. – Это великий человек, – торжественно заявил Шафик. – В один прекрасный день его именем будет назван город в Палестине, это будет большой город! Город, построенный на костях евреев.

– Что это у него с правой рукой?

– Ему прострелили кисть руки. Пуля повредила нервы и сухожилия. Рука у него действует, но не очень. Это случилось в Ливане, неподалеку от израильской границы.

– Хвала Аллаху, что это была кисть правой руки, – сказал я бесстрастно, – а не левой. Было бы обидно, если бы пуля разбила такие красивые часы.

Шафик взглянул на меня, улыбнулся, а затем расхохотался.

– Здорово сказано, Пол! Очень хорошо! Видно, что ты не слепой. Но ты не должен ничего говорить. Понимаешь – ни слова! У Халила длинные руки и мертвая хватка.

Я отметил про себя, что Шафик все еще пользуется псевдонимом Халил, а не кличкой Хайауин. Мы оба знали, кто такой Халил, но сказать об этом вслух даже друг другу было рискованно.

– Увижу я сегодня Халила? – спросил я.

– Не здесь, не в Монастире. Но потом он доставит тебе золото.

– Куда?

– В Гар-эль-Мельх. Это на северном побережье, там будет гораздо надежнее. Меньше зрителей.

– И там я возьму на борт свою команду?

– Нет. Они прибудут завтра. – Шафик вздохнул, видимо, он будет рад поскорее сбыть с рук киллеров Брендана.

– Что это за люди? – спросил я.

– Так, юнцы, – ответил он сдержанно, как будто это искупало все их недостатки. – Жаль, – продолжал он, – что мы не можем послать тебе в помощь еще и палестинцев. Это, конечно, вызвало бы подозрение.

– Я полагаю, это справедливое замечание, – сказал я сухо.

– Этих двоих будет достаточно.

– Ты встречал их раньше?

– Никогда. – Шафик выглядел в этот раз более сумрачным, чем когда бы то ни было. Он вдруг покачал головой. – Теперь все не так, как в былые времена, Пол. Я больше не имею дела с Ирландией, и мне никто ничего больше не говорит. Теперь я просто работаю в Центре и выполняю кое-какие задания. Иногда бываю в Марселе, но на север не езжу.

Он совсем помрачнел, сделав это признание, и я подумал, что бедный Шафик тоже замешан в моей истории, обвинения Ройзин зацепили и его. Какую хитрую историю она рассказала! «Несуществующие агенты»! Если агента нет, его невозможно разоблачить. Это значит, что подозревать можно каждого, того же Шафика. И беднягу перевели в «низшую» лигу, поручив возбуждать недовольство среди арабских иммигрантов во Франции. Он передавал послания муллам с безумными глазами в мечетях на окраинах Марселя. Теперь, когда оказалось, что я – самый подходящий человек для операции по переправке золота Халила через Атлантику, Шафика снова привлекли к делу, как человека, который лучше других сможет завербовать меня. Неудивительно, что он так радовался в Париже – это было для Шафика первое посещение города его мечты за последние четыре года.

– Мне дают теперь мелкие поручения, – сказал он жалобно.

– Но ты, должно быть, все же важная персона, если они доверяют тебе работать с Халилом, – закинул я удочку.

– Ну да! Они доверяют мне. – Он все еще хорохорился, но быстро стушевался, пожал плечами и прикурил сигарету. – Все меняется, Пол, постоянно меняется.

– Чего я не понимаю, – сказал я, глядя, как качаются на ветру апельсиновые деревья, – так это почему такая важная персона, как Халил, и такой опытный человек, как ты, – я нарочно подпустил лести, – занимаетесь такими пустячными делами, как Ирландия. Что бы ни делал Брендан Флинн, это не приблизит ни на один день разгром Израиля, а между тем ваше движение заставляет своих лучших людей работать ради его амбиций! Все это так… – Я остановился, как будто подыскивая точное слово, а затем бросил его, как убийца бросает нож: – Это так незначительно, Шафик!

Я знал, что такое обвинение заденет Шафика, и он действительно сердито потряс головой.

– То, что мы делаем, Пол, – это только маленькая частица громадной операции. Ты видишь только одну… как это называется… одну шестеренку, а вокруг нас вращаются невидимые большие мельничные колеса. – Ему очень понравилась эта метафора, и он постарался приукрасить ее: сняв обе руки с руля, он энергично потряс ими в воздухе. – Халил планирует в мировом масштабе операции по наказанию врагов Ирака! А враги Ирака – это враги Палестины. И где бы они ни находились, рука Халила их настигнет! Это не так уж незначительно!

Я молча смотрел на него, зная, что нет смысла задавать прямые вопросы, но мне важны были даже крупицы информации.

– Зачем вам посылать «Стингеры» в Ирландию?

Шафик отмахнулся.

– Всем известно, что англичане действуют по приказу из Америки, а Америка – хозяин Израиля, поэтому нужно наказать Англию. Зенитные снаряды поразят Англию, но это лишь небольшая часть той кары, которая постигнет Запад в наказание за то, что он противится выполнению справедливых требований Ирака и палестинцев. – Он все больше распалялся, изрекая затасканные пропагандистские лозунги.

– А, теперь я понимаю! – сказал я, будто бы признавая свою непроходимую тупость. – Мы должны ждать, когда прибудет золото из Ирака. Что это за золото? Оно захвачено в Кувейте?

Шафик махнул рукой – этот жест можно было истолковать как подтверждение, но одновременно это означало, что и так сказано слишком много.

– Чего я никак не могу понять, – продолжал я бить в ту же точку, рассчитывая выудить у Шафика еще какие-нибудь сведения, – почему Халил посылает золото морем, ведь деньги можно переслать электронной почтой.

– Ха-ха! – Шафик сопровождал насмешливый смех обычным жестом – бросил руль и воздел руки к небу. Машину рвануло в сторону встречной полосы, и раздался вой сирен. – Всем известно, – продолжал Шафик, справившись с машиной, – что американцы при помощи компьютера могут проследить любое передвижение денег по электронной сети! Так что мы сделаем это старым способом. Мы провезем золото, как это делали пираты! Мне казалось, что это тебе по вкусу, Пол. Разве тебе это не нравится?

– Конечно, нравится, – сказал я.

Мне бы понравилось еще больше, если бы удалось хотя бы частично узнать правду, которая, очевидно, состояла в том, что «Стингеры» предназначались не только для того, чтобы нанести удар по Британии, это была лишь часть всемирного террора, который Саддам Хусейн поклялся развернуть против своих противников. Иль-Хайауин был координатором массовых убийств, которые побудили правительства стран всего мира тщательно охранять свои аэропорты, гавани и военные базы. Итак, Брендан Флинн, как я теперь понял, вел свои дела не с Триполи, а с Багдадом, и именно целями Багдада можно было объяснить, почему цены на «Стингеры» взлетели так высоко: развернувшийся по всему миру террор колоссально увеличил спрос на нелегальное оружие. А это взвинтило цены на черном рынке. Все было очень просто, удивительно, как я не догадался сразу.

Шафик вдруг испугался, что разболтал много лишнего.

– Но ты не должен никому говорить о том, что я тебе сказал, Пол. Ни слова, понятно?

– Шафик! – обиделся я. – Шафик, мы же старые друзья. Мы многое пережили, вместе рисковали, защищали друг друга. И всегда доверяли друг другу. – Я щедро расточал лесть, так как знал, что это звучало сладкой музыкой для Шафика, и действительно, на его глазах появились слезы. – Мы сражались плечом к плечу, и неужели ты думаешь, что я могу предать своего старого друга? Я не услышал сегодня ничего, кроме того, о чем и сам догадывался, и ничего из того, что я сегодня слышал, я никогда никому не расскажу. Клянусь смертью своей матери, если я сказал тебе неправду.

– Спасибо, Пол, спасибо тебе. – Шафик глубоко вздохнул, сдерживая волнение.

Мы свернули к морскому порту Монастир. В зимний сезон на причалах было безлюдно. Там стояло много яхт, в основном на приколе, со свернутыми парусами – в ожидании, когда минуют зимние месяцы и снова наступит средиземноморская весна. Было здесь и несколько готовых к выходу судов, но не так много, как обычно, так как перспектива войны в Персидском заливе пугала людей, и они боялись ехать в мусульманские страны. Один лишь «Корсар» был полностью готов к плаванию – даже экипаж расположился в рубке.

– Это и есть мои охранники? – спросил я у Шафика.

– Это твоя команда, – сказал он, по-видимому задетый тем, что я проявляю такую недоверчивость. – Надеюсь, они понравятся тебе.

– Конечно, понравятся.

Я вытащил куртку и сумку из багажника и пошел заниматься с этими ребятами, которых прислали охранять меня и, как я подозревал, убить, как только я буду уже не нужен.

Боже мой, неужели ИРА не могла подобрать чего-нибудь получше? Неудивительно, что Шафик без всякого воодушевления отозвался о Лайме и Герри – они действительно мало походили на легендарных героев.

Лайм был тощий юноша с худым, изголодавшимся лицом, рыжий и лопоухий. У него был пугливый взгляд бегающих глаз, похоже, вся его короткая жизнь прошла среди жестоких людей, гонявших его, как крысу.

Напротив, у его товарища единственное, что напоминало о крысе, была спускавшаяся к основанию толстой шеи небольшая косичка. Герри был мясистый краснорожий парень. Его жирную спину и выпирающее брюхо плотно обтягивала дешевая рубашка. У него была массивная челюсть, маленькие глазки и коротко остриженные спереди черные волосы. Он угрюмо кивнул, здороваясь со мной.

Я бросил свою сумку в задней каюте и вернулся в рубку.

– Ну, давайте знакомиться, раз уж мы вместе, – сказал я приветливо. – Рассказывайте. Прежде всего – сколько вам лет?

Обоим было по двадцать три года, оба родились и выросли в Белфасте, а теперь жили в Дублине. Они старались изобразить себя закаленными в битвах ветеранами Ирландского восстания, но хвастались неуклюже и неуверенно. У этих ребят был скудный лексикон люмпенов, испорченные легкие завзятых курильщиков и невежественные умы. Они были пушечным мясом мятежей и революций, порождением гнилых промышленных городов. И три месяца они должны быть моими товарищами по путешествию. Я спросил, не ходили ли они в море раньше. Лайм отрицательно покачал головой, а Герри заявил, что несколько раз плавал на краболовецком судне своего дяди. Он избегал подробностей, но возмущенно фыркнул, когда я спросил, умеет ли он стоять за штурвалом и держать курс.

– Я умею кое-что, мистер!

Лайм оказался гораздо трусливее.

– И что, мы должны пересечь Атлантический океан на этом маленьком судне? – спросил он.

– Да.

– Мать твою! – Он побледнел как мел.

– Это пойдет тебе на пользу, – заверил я. – Не робей. К тому времени, когда мы доплывем до Майами, ты уже будешь опытным моряком.

– Но я чертовски страдаю от морской болезни, мистер, – признался Лайм.

– Что-что? – переспросил я его с ужасом. – Флинн прислал мне команду слюнтяев?

– Я говорил об этом мистеру Флинну, но он сказал, что это не имеет значения! Он сказал, это будет вроде как морской круиз.

– На самолете было очень здорово, – сказал Герри, давая понять, что на «Корсаре» все гораздо хуже.

Оба парня впервые летели на самолете, и ни тот, ни другой не были в восторге от предстоящего морского путешествия.

Шафик, переложив на меня ответственность за Лайма и Герри и успокоившись, вручил мне письменные инструкции Халила. Они были весьма просты. Я должен был отвести «Корсар» в порт Гар-эль-Мельх на северном побережье Туниса, где нам следовало ждать прибытия золотого груза. Как только золотые монеты будут спрятаны на борту «Корсара», мы отправимся в Майами.

– А с кем же, черт побери, мне нужно связаться в Майами? – спросил я у Шафика. Сомнительно, что можно будет просто позвонить в контору Майкла Эрли в Бостоне с риском, что разговор будет подслушан ФБР.

– Они все знают. – Шафик кивнул на мою бравую команду.

– Вы действительно знаете? – спросил я.

– Да, мистер, – ответил Герри.

– Вот так осуществляется руководство революцией, – уныло сказал я. – Ну что же, давайте займемся делом.

Я разложил свои пожитки, сунул секстант[19] в ящик навигационного столика, затем обследовал припасы, которые по распоряжению иль-Хайауина были погружены на борт судна. Мне потребовалось на это два часа. Все оказалось на месте, в том числе и тридцать футов гибких пластиковых труб, которые я спрятал подальше от глаз в глубоком рундуке судового кокпита. Затем, поскольку нам уже нечего было делать под стенами Монастира, я завел «Корсар» и отдал швартовы[20]. Благодаря содействию палестинцев удалось обойтись без обычно отнимающих массу времени бюрократических процедур, от которых зависит в Тунисе разрешение на выход в море. Итак, попрощавшись с Шафиком и крикнув Лайму и Герри, чтобы они держались подальше от края, я задним ходом отвалил от причала и вышел в открытое море.

При первой же крутой волне Лайм икнул, схватился за живот, лицо у него позеленело. Я велел ему оставаться на палубе, мне совсем не хотелось, чтобы в каюте воняло блевотиной. Он улегся на палубе в полном изнеможении и громко стонал, а мы тем временем устремились вперед при напористом северном ветре.

– Ты слышал про Майкла Эрли? – спросил я Лайма. Он жалобно покачал головой. – Он еще хуже тебя, – успокоил я его. – У него морская болезнь начинается сразу, стоит ему увидеть корабль в море.

– О господи! – Но видно, ему было не так уж плохо, потому что он закурил сигарету. – Сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до места назначения? – спросил он жалобно.

– Два дня до Гар-эль-Мельха, а затем два или три месяца по Атлантическому океану, – ответил я с невинным видом.

– Два месяца? – Он посмотрел на меня и, увидев, что я не шучу, перекрестился. – Господи Боже, помоги мне!

К утру, пока мы плыли на север в направлении к заливу Хаммамет, сильно похолодало. Лайм по-прежнему страдал от морской болезни, но тем не менее настоял на том, чтобы разделить с Герри огромную порцию яичницы, зажаренной в свином сале, и запил это сладкой кока-колой, которую они купили в Монастире. Не прошло и нескольких секунд, как все, что он съел, было извергнуто обратно. Я еле успел бросить ему на колени ведро, а Герри нахмурился и сказал:

– Понапрасну извел хорошую еду.

Я стал расспрашивать дальше об их жизни и услышал слишком известную, обычную для Белфаста историю о детях, родившихся в мрачных городских трущобах и выросших в безысходности хронической безработицы. Может, в ином обществе они сумели бы найти какую-нибудь черную работу, но в Ольстере нельзя было наняться даже подметальщиком полов. Сознание бесцельности жизни изуродовало их души, привив им ко всему ненависть, которую можно было утолить лишь пьянством и возможностью довести других людей до их собственного состояния нищеты и отчаяния. Невежественные, лишенные профессии, озлобленные, они становились солдатами ирландских мятежей, но и это занятие сулило им тяжкую судьбу. Каким-то образом – они говорили об этом очень туманно – их имена попали в списки органов безопасности. Были выданы ордера на их арест, и Лайм и Герри были вынуждены бежать на юг через неохраняемую границу с Ирландской республикой, и в этом, как они говорили, свободном государстве парни нашли себе убежище – в таких же страшных трущобах Дублина, как и те гетто в Белфасте, откуда они бежали.

– Как тебе нравится Дублин? – спросил я Герри. Лайм был почти в бессознательном состоянии, но Герри, казалось, чувствовал себя превосходно.

Мы подняли паруса и шли переменными галсами[21] на северо-восток по крутой волне, вздымавшей большие фонтаны соленых брызг. Я шел под парусами, чтобы сэкономить горючее, и рассчитывал после наступления ночи пройти мыс Бон. Я еще не привык к этому судну, которое оказалось не таким хорошим ходоком, как обещали очертания его корпуса. Оно глубоко сидело в воде и с трудом преодолевало даже такие волны, на которые другие суда его габаритов легко взлетали. Бывший владелец, видимо страхуясь, перегрузил его балластом и, несомненно, сделал из него то, что хотел, – надежное, послушное судно, достаточно удобное для плавания в спокойный летний день. Но «Корсар» был плохо приспособлен для работы в такой зимний день, как сегодня, при сильном порывистом ветре, и я боялся даже подумать о том, как он будет вести себя с дополнительным грузом в тысячу фунтов в трюме. Но так или иначе я ничего уже не мог сделать – разве что вытянуть его на берег и срезать кусок свинца с киля. И все же лучше слишком тяжелое судно, кое-как переваливающееся с волны на волну, чем легковес, скачущий по волнам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Уи – «да» по-французски; йа – «да» по-немецки; си – «да» по-итальянски.

Вернуться

2

ИРА – Ирландская республиканская армия.

Вернуться

3

Рангоут – на судах: деревянные брусья или стальные трубы, предназначенные для постановки парусов, для сигнализации, для установки грузоподъемных устройств и т. д.

Вернуться

4

Кокпит – углубленное открытое помещение в кормовой части палубы для рулевого и пассажиров (на катерах и парусных яхтах).

Вернуться

5

Гик – часть рангоута.

Вернуться

6

Штирборт – правый борт судна (левый – бакборт).

Вернуться

7

Осадка судна – расстояние по вертикали от ватерлинии до нижней точки корпуса.

Вернуться

8

Фал – трос, веревка для подъема и спуска парусов, флагов и сигнальных знаков.

Вернуться

9

Грот – прямой парус.

Вернуться

10

Кливер – треугольный парус.

Вернуться

11

Рундук – большой ларь с поднимающейся крышкой.

Вернуться

12

Кубрик – жилое помещение для команды в корпусе судна.

Вернуться

13

Бимсы – поперечные балки, связывающие борта судна и служащие основанием для палубы.

Вернуться

14

Остойчивость – свойство судна плавать, не теряя положения равновесия.

Вернуться

15

Шпигат – отверстие в палубе судна для удаления воды за борт.

Вернуться

16

Лот – прибор для измерения глубины воды с судна.

Вернуться

17

Лаг – прибор для измерения скорости судна и пройденного расстояния.

Вернуться

18

Антиб – климатический курорт во Франции (в пределах Лазурного Берега), к востоку от Канна.

Вернуться

19

Секстант – угломерный инструмент для геодезических и астрономических наблюдений.

Вернуться

20

Швартов – трос, с помощью которого подтягивают и крепят судно к причалу или другому судну.

Вернуться

21

Галс – курс судна относительно ветра.

Вернуться