Сергей Цветаев
Боги Юга. Эпическая история рок-н-ролла

В тексте сохранены особенности авторской орфографии и пунктуации

© С. Цветаев, 2025

© ООО «Евразийское литературное агентство», 2025

© П. Лосев, оформление, 2025

Предисловие

Мы, оглядываясь, видим лишь руины.

Бродский. Письма римскому другу

Рок-н-ролл чудовищно архаичен.

Рок-н-ролл уже очень давно устал.

Его короли отбыли на свои планеты, его ритмы чаще прочего вызывают улыбку, его безудержные драйв и напор плохо вяжутся с нерушимыми внутренними границами, неприкосновенным личным пространством, глубокой и не вполне осознанной индивидуальностью.

Кроме того, он, этот рок-н-ролл, ещё и состоит в ближайшем родстве с винилом, что уж совсем никуда не годится.

Всё так. Но скажите, отчего же всякий раз мы готовы сорваться с места и начать откалывать коленца, хотя бы и мысленно, хотя бы и совершенно непроизвольно, едва заслышав Roll Over Beethoven или Johnny B. Goode?

Были времена пещерных медведей, саблезубых тигров… И костров у входа в пещеру. И танцев под барабан – понятное дело, для тех, кто сумел пережить ночь. Рок-н-ролл бесконечно древен. Он и есть наш сердечный ритм барабанов из таких глубин времени, что лучше бы туда и не заглядывать вовсе.

Рок-н-ролл.

Эра энергии и излишеств.

Много лет назад я заболел Элвисом Пресли. О фигуре которого принято говорить, что на неё страшно смотреть, как на солнце. Элвис такого взгляда на свою персону не разделял – как, впрочем, и не опровергал. Он жил в музыке.

Впервые и осознанно (кто знает, слышал ли раньше) я услышал Элвиса в четырнадцать. И, будучи совершенно сражён и его голосом, и его стилем, немедленно понёс тяжелейшую из утрат. В музыке. Я узнал, что он уже умер – тогда было не принято улетать на свои планеты. Год 1984-й. Время тягучее и медленное. Время книжное. Время пластинок и магнитофонных бобин.

Вот тогда я ощутил величие рок-н-ролла.
Оказавшись на обломках его Парфенона.

Позже я самолично раскопал весь Акрополь. Перезнакомился со всеми богами Юга. Влюбился в кантри и в блюз. И даже в джаз. И понял – это не просто руины. Это основание всего, что постоянно тренькает и звенькает в наших ушах. Это прообраз – праязык, если хотите. Это память о том безвременье, когда мгновение стоило всей жизни и будущее не имело никакой глубины.

Я не то чтобы совсем уже динозавр. Скорее, мне повезло – сыскать в грудах культурологического хлама скафандр – для путешествия к центру Звука. В самую его сердцевину.

Рок-н-ролл живёт только сейчас.

И только в параллели с вечностью.

Свет погасших звёзд.

Я решил рассказать вам о них.

Ведь они всё ещё мерцают у нас над головой.

Сергей Цветаев

Артефакты

Энциклопедия настроений

Так уж устроено: в одном и том же месте в разные времена жизнь течёт очень по-разному. По-разному слышится музыка. По-разному читаются книги.

Много лет назад на месте сегодняшней Москвы была совсем другая Москва – исполненная иными смыслами, сопричастная иной жизни. Там ещё был такой светофильтр или ангельское затмение высших сфер – мы слышали то, чего не слышал весь мир, но и звуки того, остального мира, доходили до нас с трудом.

То была эпоха винила – звук, заключённый в чёрные диски с цветными яблоками посередине. Нужно было довольно много всего, чтобы его услышать. Вертушки, усилители, колонки. Интересней же другое – сперва надо было раздобыть сам диск. С цветным яблоком. И именно тот, который тебе нужен. По условиям задачи, ты не знал вводных и почти любой диск, найденный тобой в околоземном пространстве московских толкучек и чёрных рынков, мог оказаться равно значимым и – совершенно для тебя пустым. Звук-то с него шёл, но тот ли? Те ли высшие сферы излучали его?

Мы никогда не можем знать.

В декабре 1985-го я впервые увидел полную дискографию Элвиса.

Потрясение прошло – всё в нашей жизни постепенно проходит. Пришло переосмысление, а с ним и осознание того, что при наличии трёх убористых страниц (как оказалось впоследствии, совсем не полного списка) текста мой выигрыш выпал всего лишь на две строчки. Эти пластинки стояли дома на полке. Ещё три имелись в записи на кассетах, тех самых, что перематывали ручкой – но по ним моральный выигрыш не полагался: нечего было предъявить лотерейной комиссии.

И я принялся собирать винил. Всякий, не только Элвиса. Вокруг Короля, почти как вокруг Солнца, вращались кантри, блюз, джаз, госпел, босса-нова… Если бы масштабы катастрофы были мне известны заранее, вряд ли я приступил бы к осуществлению задуманного. Но что может быть известно заранее, когда тебе шестнадцать?

Вот точка – про неё мы что-то да знаем. Очертим точку кружком снаружи – что в нём? Тьма безвестности.

Пополнение коллекции шло с перерывом на армию, крушение страны и надежд, с перерывом на первую и все последующие любови, с перерывом…

Когда эра CD поглотила обозримую вселенную звука и пали последние бастионы (а ведь «Thriller» Джексона первоначально выходил на виниле – но кто об этом помнит?), когда звука стало запредельно – так мне тогда казалось – много, я разложил на стопки всю имеющуюся виниловую наличность. Пересчитав, уселся меж стопок на пол и весь день читал «451 градус по Фаренгейту». Финал меня определённо утешил: там учили запоминать книги наизусть, мне предстояло наизусть выучить музыку, вернее – то, что её сопровождало.

Здесь всем нам нужны пояснения.

Мне – не сбиться с темы, вам – понять, о чём вообще идёт речь.

Это в смартфоне вы можете тысячу и ещё десять тысяч раз прослушать один и тот же трек и ничего, вот совсем ничего в его звучании не изменится. Пластинка – дело другое. Каждый контакт иглы и бороздки постепенно изменяет, трансформирует звук. Привносит свои, никем не разгаданные, смыслы. Думаете, техника бездуховна, а игла – это просто игла?

Всё здесь, как и в любви: если вы поглощены друг другом, если вас не оторвать друг от друга, точно магниты, каждый следующий раз никогда не будет для вас «прежним» – никогда, как вчера.

Со временем вы притрётесь и так сильно прижмётесь друг к другу, что станете и вовсе неотделимы – не нужно слов, даже и жесты бывают излишни: вы просто одно целое, легко читаете мысли друг друга.

Винил – тот, что завладел вашим сердцем, тот, с чьего конверта вы самолично сорвали или сняли с невероятной осторожностью плёнку, тоже притрётся – к игле проигрывателя, к пыли времени. И к вам. Он изменит своё звучание почти незаметно – так же незаметно, как стареем и мы, больше виня зеркало, чем годы. И как-то в один из вечеров, взяв его с полки и поставив на диск проигрывателя, вы услышите – будто кто-то говорит с вами из далёка, из того прошлого, что ещё вчера казалось сегодняшней явью.

Ностальгические воспоминания о временах зелёных трав до неба и деревьев до солнца. Воспоминания. Вот что такое винил. Если он стал по-настоящему вашим, пророс в вашем сердце, зазвучал в вашей душе.

Когда нас не станет – с этим можно и нужно спорить, но действенных рецептов против смерти всё ещё не найдено – дети, внуки, дальние родственники или просто некто, купивший ваш диск с рук, в комиссионном, да где угодно – услышат потрескивание, иногда щелчки, иногда шуршание. Помните – здесь вы пластинку уронили и немного «затёрли»? А вот это – когда она, ваша единственная, подошла и взъерошила вам волосы, и игла предательски упала с пальца, не подстрахованная лифтом… Звуки иного мира, свет давно погасшей звезды.

Хотя дети и внуки, быть может, услышат и что-то своё. Если долгими вечерами, когда взрослые всё вели и вели бесконечные свои беседы, можно было подолгу, до слипающихся глаз, не ложиться спать и разглядывать, лёжа на ковре, янтарную шкалу радио, светящиеся окошечки усилителя и прыгающие в них стрелки, всякие другие лампочки и подсветки и краешек чёрного и блестящего диска, что, вращаясь, убегал в бесконечность…

Таков винил.

Для этого он существует.

Даже и музыка не властна над патиной времени.

Впрочем, и время над музыкой не властно абсолютно.

Понять это сложно, проще – принять. А ещё того проще и полезней – начать собирать пластинки. Пусть их не будет много: хорошее и верное число для коллекции ночных метафизических посиделок – пятьдесят. Пятьдесят альбомов – быть может, некоторые из них окажутся двойными. Разве мало таких случаев в нашей совсем не случайной жизни? Двойняшки и близнецы. Дважды войти в ту же самую реку…

Технику – вертушку, усилитель и колонки – выбирайте сердцем и немного умом: «сверх» ничего не нужно, уж поверьте – не в том и дело и соль. Можно купить новое, можно найти старое – в магазинах, по объявлениям, у друзей. И такое часто бывает: стоит нечто и пылится годами – отдают в добрые руки без сожалений. Тут ещё важно понять, насколько разнокалиберные по годам выпуска и по тематике вы будете слушать пластинки. Джаз 60-х – одно, рок 70-х – сильно другое.

С пластинками – всё сложнее и интереснее. Для начала определите те альбомы, от которых вас «уносит» – хоть каждый день готовы слушать. Сколько их получится? Это только вам известно – у меня таких около сотни. Дальше пропустите всё через мелкое сито эмоций. Альбомов – претендентов на виниловый эквивалент станет поменьше. Всё же пластинка – дело особое: часто она связана с какой-то историей из жизни.

Как только определитесь с тем и с другим – с техникой и с винилом, – немедля отправляйтесь на охоту. Лучше всего – ногами, не в виртуальное пространство. Понятное дело, в Сети можно найти всё что угодно. И заказать. И привезут. Однако диск, добытый самолично – это и есть магия личного выслеживания, магия добычи.

Не смейтесь: уверяю, когда заболеете винилом по-настоящему, ещё и не такие истории рассказывать будете. Первый шаг к антиквариату, коллекционированию с приложением смыслов, переживаний – эмоций и страстей. Я и сам – жертва мистицизма и магического круговращения винила в природе.

Всё обладает душой.

Даже самая в хлам затёртая сорокопятка.

К слову, силы воздействия в ней иногда больше, чем в роскошном коробе на десяток пластов с фотоальбомом и прочими прелестями.

Будут первые удачи и первые неудачи. Новые, из плёнки, отпечатанные на тяжёлом виниле диски будут неизменно радовать вас – тут промах исключён. С изданиями старыми возможны сюрпризы. Может попасться крохотная надпись ручкой или фломастером на конверте. Случаются и другие улучшения – наклейки, письма на яблоках – всякая чепуха. Сам диск может оказаться далеко не в идеальном состоянии. И, тем не менее, методом проб и ошибок, меняя по нескольку раз одно издание на другое – вы обретёте желаемое.

Кто знает, что зацепит вас по-настоящему – «японцы» с их умопомрачительным дизайном, статичные и выдержанные «англичане», картонные и неубиваемые «американцы»? А может, это будет что-то совсем экзотическое: Куба, Индия, Ямайка, Уругвай – попадались мне и такие коллекционеры.

Лично я страшно люблю старый итальянский винил – он очень плотен по звуку, тяжёл в руке. Но и это не главное.

Для чего всё?

Зачем морока?

А вот зачем. Неважно, где вы живете – в огромном городе или в посёлке посреди леса – у вас хотя бы раз в день возникает желание остановиться, почувствовать внутреннюю тишину, выпрыгнуть из бешеной вагонетки социума, будь он неладен. Неужели вам недоступна подобная роскошь?

Чаще всего это вечер.

Но знавал я людей, которые раннее утро начинали исключительно с любимого, просто-таки наилюбимейшего винила, и весь последующий день складывался у них неизменно удачно.

Ночью в Москве совсем не то, что днём – город преображается, высвечивается будто бы изнутри. Особенно летом. И осенью. Весной – особенно. И обязательно зимой.

Пятьдесят пластинок.

Просто для начала.

Вино будет выпито.

Слова будут сказаны.

Винил – останется с вами.

Belle époque

Винил необычайно живуч. Хоть стирается даже от самых модных игл, трещит и скачет. Всякое с ним бывает. Но вот мы его обсуждаем, говорим о нём – а кому, скажите, охота говорить о компакт-дисках?

Так-то.

Мы говорим о нем, как о библиотеках свитков и манускриптов.

Винил превратился в манускрипт.

Сейчас он гибок и прочен. Тяжёлый не особо и согнёшь, а тонкий восьмидесятых даёт в руках хорошую амплитуду. Что-то есть и в этом: послушать, как он играет без иглы, только от воздушных вибраций.

Давным-давно винил – будем условно считать это имя нарицательным – был хрупок, именовался шеллаком, происходил из Индии и Юго-Восточной Азии. Его делали там такие маленькие насекомые – лаковые червецы. Они пили вкусный древесный сок, обращая его в смолу – этакую лаковую корку на деревьях. В июне и ноябре её собирали, измельчали, промывали и сушили. Складывали в парусиновые мешки, добавляя немного сульфида мышьяка, потом медленно плавили над древесными углями. Расплавленный лак продавливали сквозь парусину и снова плавили и лишь затем отливали в прямоугольные формы.

Понимаете, какая ирония судьбы и мироздания в целом? Шеллак – это единственный в мире смолистый лак животного происхождения. Все прочие смолы – растительные. И выходит, что, благодаря насекомым-паразитам, человечество верных семьдесят лет держалось на плаву – записывало и прослушивало звук. Классическую музыку, речи вождей, первый джаз, новорождённый рок.

Семьдесят восемь оборотов в минуту.

Великая граммофонная эра.

Всё, что необдуманно мы называем нафталином; всё, из чего произошла нынешняя поп-культура (прекрасное, точное название) – держится на хрупком, как стекло, шеллаке.

Пару раз я видел, как он разбивался в руках коллекционеров. И то, что ещё мгновение назад стоило приличных денег, превращалось в груду осколков. И их собирали. И продолжали хранить. На память.

Элвис тоже вышел из шеллака.

И где мы были без лаковых червецов?

И кем бы мы были?

Шеллак одновременно был невероятно эластичен – в процессе работы с ним, твёрд в готовых пластинках, устойчив к царапинам и воде, а ещё – чрезвычайно точен в отливках. Но недолговечен…

Винил изобрели примерно в 1948-м. Рынки он захватил лет через восемь-десять. И стал символом секс-революций, культурных революций, глобальных потрясений, всепланетных откровений и прочих больших и меньших несуразностей.

И никто – никто не может его подвинуть. С трона.

Только, пожалуйста, не думайте, что если какая-либо новомодная команда выпускает свой очередной «громкий и прорывной альбом» на виниле – она знает, что делает.

Не знает.

Просто так положено.

А иначе – «не пафосно и не круто».

В апреле 1981-го вышел любопытный номер журнала «Америка», посвящённый рок-культуре. Его и сейчас продают, перепродают с рук на руки. Читать там особо нечего – даже для неамериканской, казалось бы, публики, сделать, как следует, не удалось. Но там есть слова и буквы обо всех великих Юга. Там есть их рисунки – когда-то в детстве я разобрал весь номер по страничке и обклеил им стены комнаты. И там есть два полных разворота виниловых альбомов, определивших ход истории.

Мне подарили этот номер в 1984-м. Мне было пятнадцать. И два альбома, по одному с каждого разворота, были у меня дома. И их можно было слушать. Не знаю, возможно ли сейчас передать, ощутить то моё состояние выхода в открытый космос.

Это и есть винил.

Запах бумаги и нагретого от вертушки диска.

Фото, сносочки микроскопическими буквами, иногда – текст песен внутри.

Винил.

Понимаете?

Живой винил, когда-то давно произошедший от насекомых – не буквально, но цепью преемственности.

Это маленький текст.

На меня не похоже.

Но что толку растекаться по древу мыслью? Уж лучше – лаковой коркой.

Купите проигрыватель. Какой угодно. И десяток пластинок. Чтобы точно по душе. А дальше видно будет. Дальше вас либо выбросит на берег, вы просушите одежду, расчешете волосы пятернёй и пойдёте себе дальше.

Или – вас унесёт в открытый океан.

И жизнь ваша изменится навсегда.

В Советском Союзе было крупнейшее в мире производство винила: «Апрелевка» выпускала сто миллионов дисков в год официально. А так-то – и все сто пятьдесят. А ещё были Московский экспериментальный и Ленинградский, Рижский и Ташкентский заводы.

Двойной альбом радиоспектакля «Алиса в Стране чудес» с песнями Владимира Высоцкого я заслушивал до дыр, до хрипа последних, жмущихся к красному яблоку, дорожек.

Многие годы спустя, когда уже «не та», но всё ещё «Мелодия» перевыпустила Алису в Германии, я нёс альбом (блестяще изданный, «тяжёлый») домой с замиранием сердца. Долго готовился. Ходил кругами. Ждал, когда все улягутся спать. В полночь поставил. И ушёл в точку до четырёх утра.

Это винил.

Он переживёт всех.

И будет стоить очень недёшево на межпланетных, межгалактических толкучках.

Тот диск, что особенно потряс меня в детстве и был мною увиден в журнале «Америка» среди «изменивших мировую историю», был – Elvis: «As Recorded at Madison Square Garden». И он был не мой – мне дали его послушать, месяца на четыре. Я держал его в руках, каждый раз, трепетнее, чем самую любимую ёлочную игрушку (поверьте, я и на них двинутый).

Через четыре месяца я честно его вернул хозяину.

Страшный день в моей жизни.

А ещё через пятнадцать лет, когда мне предложили купить небольшую коллекцию японских дисков умершего дипломата, я приехал и, не торгуясь, забрал всего Элвиса. А уже в машине, покрывшись холодным потом, понял, что тот самый Elvis, «As Recorded at Madison Square Garden», вернулся ко мне. Не такой же, как тот, а именно тот: я помнил каждую точку и вмятинку конверта, пару почти незаметных царапин на второй стороне, немного подклеенный уголок цветной оранжевой вклейки с текстами песен, концертными ремарками Элвиса и его рисунками.

Он и сейчас со мной. И сегодня ночью я буду его слушать. Это винил. Так что не надо тут всякими переливающимися радужно компактами размахивать.

А журнал тот купите. Не за текст – за магию Америки. Которой и не было никогда на самом деле – так, просто сказка. Но какая! Какой инструментал, голоса, сопровождение.

Как и с «Алисой в Стране чудес» Высоцкого. Нет страны. Нет Высоцкого. Но есть мир записанной и спетой, отлитой миллионы раз в виниле Алисы. И это не стереть. Ластика такого не придумали.

А сказки, между прочим, всё чаще сбываться стали.

И кто знает, какая страна грёз о несбыточном будущем – станет однажды реальностью.

Кто знает.

* * *

Винил необычайно живуч. Старый винил. Добротный, в толстенных картонных конвертах. Живуч, как и старые книги.

Ну кому, скажите мне, придёт в голову разглядывать и любовно оглаживать, аккуратно вставляя на место, вкладыши от CD? Абсурд. Немыслимо…

Возьмите конверты сороковых-шестидесятых – сколько экспрессии в каждой букве, какая «чудовищная эклектика». Как всё это делалось – какие склейки, швы, внутренние конверты с десятками крохотных фотоальбомов студии грамзаписи. Названия песен, иногда тексты, да ещё и скромная реклама: «Посетите Колорадо!», «Покупайте скипидар!»

Альбомы Элвиса 1956-го: «Elvis Presley» – точно вырванный кадр из поезда времени, выдранный на лету листок, буквы названия словно случайно к нему прилипли. На обороте – статья: «ELVIS» – в пол-оборота с гитарой, падающий ниоткуда свет – новый апостол новой эры, опять статья на обороте. И мысль – а что он сделал в следующий миг, после фото?

Тексты. Большие тексты, которые надо было читать, и их читали. Краткий экскурс – улавливаете общий смысл словосочетания? Краткий экскурс в нечто важное и большое.

Альбомы Нэта Кинг Коула 1952-го: «Unforgettable» – в чёрно-голубом и с жёлтой физиономией Коула: вроде и фильм ужасов, а вроде и влюблённая парочка в ночи и улыбающийся им певец с невероятным бархатным баритоном. «Penthouse Serenade. Nat King Cole at the piano» с рояльной крышкой – а в ней все песни, с миражами большого города и снова с двумя влюблёнными…

Альбомы Джонни Кэша 1964-го: «I Walk the Line» – с кривой, полусаркастической гримасой-усмешкой, заглавной «J», съевшей половину набриолиненного кока, «Bitter Tears: Ballads of the American Indian» – с Кэшем, похожим на Гойко Митича, вступившего на тропу войны за права всех индейцев по ту и эту сторону Варшавского блока.

Стиль. Безумие. Настоящесть.

Хочется брать в руки и рассматривать.

Обладать и передавать по наследству.

В чём магия и сила?

В естественном ходе вещей.

Объясню.

Нэт Кинг Коул, которому 17 марта 2019-го могло бы исполниться сто лет, всю сознательную жизнь курил, не переставая, ментоловые сигареты: «Выбор правильной тональности в песне значит для серьёзного вокалиста всё, а курение… помогает мне добиться хриплости в голосе, которая так нравится публике. Если вы хотите петь, начните курить… Вы же любите свою публику?»

Ему адски завидовали – чистейшей фразировке, исключительной точности пропорций горечи и мёда в голосе. Баллады. Гимны.

Да, Коул рано умер, оставив после себя абсолютно никем не занятое пространство. И я не призываю вас курить (тем более, ментоловые сигареты – сам страдал таким в молодости). Я лишь говорю о том, что, следуя цели, мастера прошлого приносили на алтарь своих побед жертвы. Иногда стоившие им жизни.

И ещё одно – многие из них, почти все, умели красиво и мужественно стареть. Чего не скажешь о «мегазвёздах» нынешнего времени, всеми силами удерживающих себя в коридоре «18–32/вечерний грим».

Если бы Кэш записал свои последние пять альбомов в таком гриме…

Джерри Ли Льюис.

Насквозь просушенный солнцем, виски, испытаниями и собственной желчью. Посмотрите на его шоу за последние сорок лет. Никуда не спеша, медленно превращаясь в дряхлую развалину, он всё ещё продолжает разрывать мир и залы на части. На мелкие жалкие кусочки. Даже если ему и нужна помощь, чтобы подняться на сцену.

Би Би Кинг. Необъятный. На высоком барном стуле с неизменной гитарой. Практически не совершающий движений. В последние лет двадцать своей карьеры. И беснующиеся залы вокруг…

Как они умели держаться на сцене!

На сцене, а не за неё.

Кстати, в тот же день, в один день с Нэтом Коулом, родился ещё один знаковый для меня человек – Курт Рассел (ему стукнуло семьдесят). Конечно, он не то чтобы певец, хоть и весьма прилично сыграл Элвиса в одноимённом фильме 1978-го.

Рассел – человек. Здраво осознающий себя во времени и в пространстве. Тридцать восемь лет он живёт себе поживает с красоткой Голди Хоун, и пусть хоть кто-нибудь рискнёт сказать, что это не так – что она не красотка и не принцесса.

Конечно, с времён «Человека за бортом» оба здорово постарели. Но как! С какой помпой и роскошью!

Теперь поседевший Змей Плисскин играет Санту в «Рождественских хрониках», а его жена – жену Санты.

Кажется мне, это красивая история. Про виниловые конверты, с годами только набирающие вес, плотность и смысл.

Всё шагнуло за горизонт, потерявшись из виду: полиграфия, носители звука, принципы дизайна, методы привлечения внимания. Одно плохо – всё меньше желания покупать изо всех сил блестящий от радости новодел.

Я понимаю – весьма пространные размышления…

Но куда мне деть по крайней мере четыре сотни CD, что потеряли свою привлекательность лет через несколько после их приобретения?

Я их слушаю, это да. Но они не взаимодействуют со мной.

Нет пожелтевших страниц. Нет чёрточек-царапок на яблоке.

Певец, музыкант, живущий своим делом насквозь, до мяса и костей, постепенно истирается, сходит на нет, седеет и иногда сбоит – совсем как винил семидесятилетней давности, с трудом отдающий последние, самые быстрые и пробитые дорожки – ближе к сердцевине диска, ближе к смерти.

Когда заканчивается на пластинке сторона А, разве не сгорают вселенные, не низвергаются миры?..

Всему требуется время.

Вину. Отношениям. Знаковым вещам.

Элвис так и не выпустил альбом с игрушечным мишкой на обложке, с бессмертным и неубиваемым «Your lovin' teddy bear».

Зато Джексон, который Майкл, явил миру «Thriller», где на внутреннем развороте, как бы и вальяжно, а между тем – напряжённо, развалясь в белом костюме, снялся с… тигрёнком. Милейшим тигрёнком, помытым и причёсанным, с красивыми полосками и носиком-кнопочкой.

Вы же помните, не можете не помнить, именно Джексон стал мостом из того времени в это. Его первые альбомы выходили на виниле, только на виниле – другого ещё не было. А потом…

А потом тигрёнок вырос и сожрал всех и вся вместе с шоу-бизнесом. И ушёл спать. В тайгу или куда там ещё.

Что осталось на месте его трапезы?

Эпоха винила, как и эпоха теперь уже почти мистической БСЭ (Большая советская энциклопедия – тридцать один том сакральных знаний, покупайте, пока ещё есть), напоминает нам о спящих повсеместно, в том числе и в ящиках письменных столов, в книжных шкафах – крохотных тигрятах.

Не дайте себя сожрать. Настоящее стоит того, чтобы быть сохранённым и переданным по наследству. Миру. Детям.

Это была речь о виниловых пластинках, допотопной полиграфии и доисторическом дизайне. А также – о мастерах прошлого, превыше всего ставивших голос Высшего Настоящего, живший у них внутри.

Впрочем, прямо сейчас CD сжигать не стоит. Мало ли что и когда потребуется на растопку.

Монетка-шипучка для счастья

Однажды, страшно давно, были такие штуковины… Знаете, в кафе и забегаловках всяких…

Приятный старикан в лёгком, прогулочном, скафандре без гермошлема парит посередине огромной кают-компании в окружении притихшей космической детворы, собравшейся со всей станции на вечернюю сказку «с Земли»: рты пооткрывали, хлопают глазёнками, похожи на любопытных тропических рыбок в разноцветных своих прогулочных комбинезонах.

Так что я… Были такие штуковины, их ещё называли джук-боксами. Вроде как от сленга старинного пошло, «беспорядок и жуть» означало. Почему – не возьмусь сказать. Тогда много всякого беспорядка было, да и жути хватало…

Старикан умолкает, дети в нетерпении переглядываются, самая бойкая из девчонок спрашивает, выводя рассказчика из оцепенения:

И что там? Держали всяких жутких существ? В этих штуковинах? Это были как аннигиляторы?

Старикан открывает глаза:

Да что ты!.. Какие ещё жуткие?.. Там слушали музыку. Помню, прадед мой мне рассказывал, была, мол, у него подружка, такая красавица… И вот они ходили в эти самые кафе, или пусть забегаловки, ели там и пили всякое, бургеры, пирожные с беконом, или это бургеры с беконом были, а пирожные сами по себе… Шипучку. Да, так он говорил – шипучка, всякие там рутбергеры, я-то сам не знаю… И нужен был жетон! Точно! Разрази меня гром!.. Жетон или монетка.

Чтобы зачем? – Дети в полнейшем изумлении переглядываются, шушукаются между собой. – Чтобы положить в шипучку! – И что?!

Чтобы… Заиграла музыка, которую ты выбираешь. Или которая нравится твоей подружке. И вот в эти штуковины кидали монетки и играла музыка. С маленьких пластинок из шеллака… Это такой сок из насекомых… Ну а потом из него делали смолу, а может, она и сама… А потом, как говорил прадед, придумали винил и всё стало играть прямо с винила. И можно было заказать «Игрушечного медвежонка», и она тебе играла игрушечного медвежонка… Вернее, она играла, а пел другой, ну тот, который был на маленькую пластинку записан. Один был очень известный, очень… И другие… тоже.

Они там ели, кидали монетки и слушали игрушечного медвежонка? – На лицах детей восторг от осознания бессмысленности и непонятности жизни в прошлом смешан с почти религиозным ужасом прикосновения к безднам непознанного. – И всё с беконом? А в чём смысл? Почему это нравилось их подружкам? А им самим? Не нравилось? А почему нельзя было послушать музыку просто в голове, в мыслях, ну как сейчас? И сразу можно аранжировку, или только голос оставить? Почему через штуковину? Зачем штуковина и шипучка?

Старикан пропускает большую часть вопросов мимо себя. Он даже и не здесь. Он далеко, посреди жары Юга. Звёзды висят низко – собирай, что твои яблоки. Многие и собирают в последний раз – перебираются в города, где и удобнее, и проще.

А яблоки теперь растут в садах, достигающих неба, ярусами, на сколько хватает глаз – не углядеть с земли.

Но прадед уезжать не хотел. Говорил, что умрёт на своей земле, под своими яблонями, и ещё говорил: тем, кто верит, небеса всегда близко.

Сколько лет прошло?

Как раз тогда, лет пятьдесят спустя, и научились продлевать жизнь.

У прадеда были фотографии, он специально хранил их на бумаге – и так и показывал. Конечно, их можно было увидеть на экране любого из визоров, но это было не то. А на бумаге… Не слишком чёткие, с плавающим цветом и множеством загадочных вещей и деталей. Где-то они теперь? Кажется, можно сыскать, но в хранилище на центральном складе станции. Это долго. Но что такое долго? Времени теперь предостаточно. Как-нибудь. При случае. Показать детворе…

Нет, нет! Их помещалось по пятьдесят штук зараз! И на каждой – две, а то и четыре песни! Выбирай любую. Прадед любил «Игрушечного медвежонка» и «Только одинокие». Одну пел король, а вторую – такой высокий парень в чёрных очках…

Пятьдесят тысяч песен? Совсем немного… Что за король такой? Короли ничего не пели! Спой и нам «Медвежонка»! – галдят наперебой – как им объяснишь.

Да нет же! Говорю я вам – всего пятьдесят песен! И выбираешь одну! И кидаешь монетку, и она начинает играть! А тот, кто поёт и записан на маленькую пластиночку, начинает петь… И там пузырьки были всякие и всё переливалось и мерцало. Красота, одним словом. И они слушали и пили шипучку с бургерами, ели луковые колечки… И всё это как будто только для двоих, понимаете? Только для тебя и для неё, которая с тобой навсегда. И вы вместе… А потом кто другой шёл к штуковине и тоже кидал монетку. И тогда начинала звучать другая песня, другая музыка и тем двоим, другим, тоже казалось – вот сейчас всё только для них, и нет никого больше в целом мире, и так будет всегда, ну, или вечно…

Они мерцали, как звёзды? А как было узнать, какую песню надо поставить, ну, для своей девушки? Ведь мыслями не обменивались, как сейчас? И что, они слушали эти пятьдесят песен и всё? И ели?

Ну… В другом кафе стоял другой музыкальный… Разрази меня гром! Они назывались музыкальными автоматами! И в каждом была разная музыка, а может, и похожая. И так было везде. И когда выходила новая песня или её записывал новый певец, делали пластинку, много пластинок. И раскладывали по музыкальным автоматам. И каждый мог послушать. Или по радио… А может – и дома. Если купил… И есть проигрыватель с вертящейся штукой. Но дома всё было не то. Так говорил прадед. Дома всегда были родители. Понимаете?

Они не понимают. Но этого им и не нужно. Резвятся, кувыркаются в чистом потоке сознания, не думают ни о чём – о чём тут думать, когда кругом такие небылицы?

А потом? Что они делали потом? После того как всё переслушают и съедят? Какие они, луковые колечки? Их делают прямо из лука? А почему они ходили только по двое? А как мы, они не ходили? Большими компаниями?

Старикан усмехается, смотрит на детей – будто видит их в первый раз.

Ходили и компаниями. Только я вам рассказываю про другое. Про романтику. И про любовь. А она, любовь, всегда была связана с музыкой, тогда… В те времена. Но надо было куда-то пойти и что-то послушать, и это было важно. Как всё равно и сейчас, но по-другому. Вот как вы общаетесь сейчас, если дружите?

Ему не нужен ответ. Он знает: люди обмениваются мыслями, создают общий поток, узнают друг друга за секунды – будто жизнь вместе прожили.

Но что это за такое?

А как же…

Ведь если не знаешь и читаешь по страничке в день – в том и интерес жизни!

Ничего не понятно, особенно про шипучку! И почему нужны были монетки? Почему нельзя было слушать того, кто пел – без монетки? Спой нам «Игрушечного медвежонка»! Нет! Спой только «Одинокие»!

Если так будете галдеть, то я и себя не услышу. А петь у меня никогда особо не получалось. Это сейчас… Любой, кто захочет, может и петь. Только раньше было по-другому. Я лучше дам вам послушать… Короля и того, что всегда был в тёмных очках…

Старикан извлекает из ниши в стене странное, громоздкое устройство, подключает его к полю станции, достаёт из маленького (бумажного!) конвертика блестящий чёрный диск с большой дыркой посередине и цветным окружием. Прилаживает какую-то вставку-шайбу, ставит на круг и опускает прямо на диск странную трубку с устройством на конце, которое едет по диску и издаёт шероховатый, немного вечерний и тревожный, почти полуночный звук забытого сна из детства…

И мир замыкается сам на себя.

Нет больше станции.

Нет и космоса за её пределами.

Только голос, пробившийся сквозь толщу времени.

Только музыка для тех двоих, что решили быть вместе навсегда.

Эти штуковины и правда назывались музыкальными автоматами. В них и правда можно было выбрать ту самую, только для двоих предназначенную мелодию. А может – и для одного, если был ты в тот вечер одинок.

Тогда, во времена до всего, за одну монетку покупалось счастье навек. За другую – шипучка и бургер. И звёзды висели так низко. И яблоки сада нездешнего падали прямо в ладони – лишь протяни руки навстречу звёздам.

Да и звёзды в те времена – были куда как ближе к нам, людям.

Baby let me be
Your lovin' Teddy Bear
Put a chain around my neck
And lead me anywhere
Oh let me be (oh let him be)
Your teddy bear…

Only the lonely
Know the way I feel tonight
Only the lonely
Know this feelin' ain't right
There goes my baby
There goes my heart
They're gone forever
So far apart
But only the lonely
Know why
I cry
Only the lonely…

* * *

Бог ты мой! Вы сделали музыкальный автомат?! И как только додумались… А где взяли?.. И что – он играет?! И даже жетоны к нему имеются?!

И снова стайка тропических рыбок – детвора в разноцветных прогулочных комбинезонах со всей межпланетной станции. Межгалактическому яблоку негде упасть в огромной кают-компании. Лица хитрющие, что-то ещё есть у них про запас. Для старикана, что вечно рассказывает сказки-небылицы «с Земли».

Автомат хорош. Они облепили его со всех сторон и просто-таки упиваются своим превосходством технической мысли. Более прочего похож он, невероятных размеров автомат – раза в три больше тех, что когда-то стояли по барам да пабам на старушке Земле, – на детский счастливый сон. Переливается всеми цветами радуги, по трубкам прозрачным бегают взад и вперёд пузырьки, сверкает хромом-никелем (или уж из чего они его изготовили), ёмкость на целых тысячу синглов-сорокопяток. Динамики с радиаторную решётку «Чайки» и больше всего на неё и похожи – четыре штуки. Страшно подумать про полную их мощь…

Жмурятся от наслаждения. Протягивают мне жетон – тоже с пузырьками внутри, и написано на нём «Монетка-шипучка для счастья». Требуют, чтоб кинул в автомат. Кидаю. Выбираю. Нажимаю кнопку. Видели бы вы это чудо техники – дух захватывает! Если бы вы только могли увидеть…

A candy-colored clown they call the sandman
Tiptoes to my room every night
Just to sprinkle stardust and to whisper
«Go to sleep. Everything is all right».

Так ведь это не я. Это мой прадед кидал такие, совсем другие жетоны, в щель музыкального автомата. Или это был я? И всё в мире бесконечно и вечно закольцовано, и слушать нам всё те же великие хиты, что слушали и они, потому как музыка – от сфер небесных. Если она настоящая.

I close my eyes, then I drift away
Into the magic night. I softly say
A silent prayer like dreamers do
Then I fall asleep to dream my dreams of you…

«Мы знаем, знаем! – радостно кричат они. – Это тот, про которого ты рассказывал! Высокий парень в чёрных очках!» – и тут же нацепляют себе на нос точно такие. Точно такие, как и были у старины Орбисона. Одна только заковыка – сам-то я Орбисона никогда не видел. Это всё он, прадед, когда не научились ещё продлевать жизнь, и всё как-то быстро и нелепо обрывалось на полуслове. Или же это я? И прямо передо мной ставит бармен запотевший бокал «рутбергера», гору луковых колец и бургер размером с мотоциклетный шлем?

Протягивают мне бутылку – ледяную, с безумной этикеткой, которой никогда и не было на свете белом: «Рутбергер! Прямо из базы воспоминаний вытащили! Абсолютно тот вкус!» А какой он, тот вкус? Ведь это был вовсе и не я… Или я? И всё в мире нашем будто бы и правда помещается в ладошку ребёнка, в маленькую горсточку, в чайную ложечку единую?

И это и есть весь мир?

И несть ему конца?

«Ставь Короля! Короля! Его там целая куча и прорва!» От чего же им так хорошо? От осознания ли собственного могущества – взяли, да и сублимировали из ничего, из памяти людской, помноженной на многие искажения, точно в тысяче зеркал – музыкальный автомат, сорокопятки, шипучку, жетон… Или оттого, что чувствуют они, много острее, чем когда-либо, связь времён, возможность в любое из мгновений прикоснуться к той самой горсточке мироздания, из которой черпай – не вычерпаешь?

И я ставлю Короля.

Что ещё мне остаётся?

Они ведь так старались, и у них получилось – связать прошлое с вечным настоящим. У них получилось.

This proud wild land where the wind blows free
Has always been a part of me
It's in my blood, I just can't get it out
For a hundred miles a man can see
And be about as wild as he wants to be
If he feels like shouting all he's got to do is shout!

Все мы идём одной и той же дорогой.

Все мы идём к дому.

Жетон жизни.

Монетка-шипучка для счастья.

Living stereo

А было ещё и квадро, но не особенно прижилось: человечество в массе своей лениво и, когда обывателю предложили четыре колонки вместо двух – хотя их покупать надо было, и не только их, – то обыватель гордо ответил: «Нет!»

Несколько квадрофонических японских дисков стоят на моей полке скорее как артефакт, как призыв думать не столько чувствами, сколько головой. Но… Когда попадается тебе знакомое до боли имя и всё так переливается и блестит, будто только с конвейера (обычное состояние древних квадродисков) – голову, которой стоит принимать решения, словно теряешь за ненадобностью.

Stereo оказалось во всех отношениях практичней: подвинуло Mono, поначалу лишив его практически всех прав и на наследство, и на существование; принялось калечить и коверкать записи пятидесятых, превращая их в бесформенную кашу; зверски расправилось со всякими переносными «нам так удобно» проигрывателями и едва не истребило под корень музыкальные автоматы – те забились в щели баров, подвалов и прочих мест для любителей «good times» рок-н-ролла и джаза.

О, эти «дивные» диски в формате stereo effect reprocessed from monophonic – с превеликим трудом я избавился от них, страдая и испытывая чувство вины перед новыми обладателями.

Stereo, воцарившись, обозначило: «До меня – не было ничего». Но мы-то с вами знаем: стоит один раз произнести «царствие сие да будет вечно», как начинает с геральдических фресок сыпаться штукатурка – прямо на головы управителей вечности.

Стальная хватка stereo ослабела к семидесятым. Именно тогда, во времена сорока- и пятидесятилетия южных богов, во времена «большого возвращения» к джазу, и начали выходить собрания сочинений классиков стиля – в коробах и боксах, чуть ли не по десятку винилов разом, и практически в каждом издании часть записей была в формате первородного mono, остальное – в новомодном или, скорее, уже вполне привычном stereo.

Тут-то и случилось страшное: на контрасте, на почти автоматическом прослушивании в пол-уха, обыватель от музыки словил благословенное отличие: очень часто оказывалось, что mono, архаичное и почти забытое, звучит сочнее, плотнее, ощутимее до жути.

И в воздухе повис вопрос: «А в чём, собственно говоря, дело?!»

А вот в чем: если мы что-то услышали однажды, особенно в детстве или впервые в жизни, и оно нас потрясло, смело ураганом, расплющило в вопящую от счастья лепёшку – то именно в этом звуке и именно в этом формате оно, это услышанное, и будет властвовать безраздельно в наших головах, умах, сознаниях и бессознаниях.

Как с переводом доисторических комедийных боевиков в стиле конца света на фоне рок-фестиваля: глухой, гнусавый, дворово-припанкованый – но родной. Своя, так сказать, кровиночка.

И mono вернуло себе права наследования. И диски первых изданий с пометкой LPM взлетели в цене. И стало модно и где-то даже и правильно иметь в коллекции сразу два диска любимого исполнителя, группы – LPM и LSP.

Вернёмся к истокам.

Ко времени «до».

Основную протекцию нарождающемуся коммерческому stereo оказала могущественная RCA Victor (Radio Corporation of America) – та самая, на которой, уйдя из объятий Sun Records, записывался всю творческую карьеру Элвис.

В феврале 1954-го инженеры RCA впервые провели первую сессию полноценной стереозаписи Бостонского симфонического оркестра под управлением легендарного Шарля Мюнша – одновременно на моно и на двухканальной плёнке, используя специальный трёхдорожечный магнитофон и три микрофона. (Именно Шарль Мюнш с этим же самым оркестром в 1956-м приедет на гастроли в СССР.) Исполняли в тот день «Проклятие Фауста» Гектора Берлиоза – может, поэтому stereo так и не удалось безраздельно покорить мир? Не всё ж силам тьмы бал на планете править.

Тренировались поначалу в основном на классике: успели запечатлеть поистине великих Артуро Тосканини – маэстро ушёл в 1957-м в возрасте восьмидесяти девяти лет, и Гвидо Кантелли, который трагически погиб в 1956-м в тридцать шесть лет, с симфоническим оркестром NBC (Чикагский симфонический оркестр под управлением Фрица Рейнера).

В 1958-м компания Western Electric изобрела и выбросила на рынок грамзаписи аппарат Westrex, с помощью которого можно было нарезать стереодиски, положив тем самым начало коммерческой стереофонии. Это именно Western Electric ввела понятие stereo. И вот тут-то на прилавки музыкальных магазинов и хлынули модные стереопластинки. Впрочем, до самого конца 1960-х компании грамзаписи продолжали выпуск новинок в двух форматах одновременно – LPM и LSP, несмотря на теперь уже обязательную студийную стереозапись.

RCA Victor в том же 1958-м, преисполнясь гордости и даже в некотором смысле зазнайства, начала выпуск долгоиграющего винила со знаменитой эмблемой граммофонной собаки His Master's Voice на чёрном яблоке и с ошеломляющей для любителей музыки надписью «Living stereo».

И за всем этим с нескрываемым любопытством наблюдал чрезвычайно перспективный тридцатичетырёхлетний выдвиженец Стива Шоулса (продюсера и впоследствии вице-президента RCA), мистер Чет Аткинс, он же – Mr. Guitar и The Country Gentleman – звезда из первейших, абсолютный виртуоз гитары и ещё – очень хороший звукорежиссёр.

И создатель и вдохновитель Nashville sound.

Если вдруг кто о таком слышал.

В 1957 году Шоулс уломал RCA построить собственную студию звукозаписи в Нэшвилле – Studio B. Напора ему было не занимать, контракт с Элвисом – на его счету. Главой студии Шоулс назначил именно Чета Аткинса, которому все мы, любители доисторической музыки сельских кантри-горлопанов Юга, обязаны и чистотой звука, и исключительной выдержанностью стиля альбомов RCA Nashvile sound того времени.

Чет был звукорежиссёром и продюсером от Бога.

И, конечно, в отношении своих собственных пластинок – тоже.

Не преминув воспользоваться плодами технического прогресса, Аткинс выпускает в январе 60-го, естественно в формате Living stereo, свою сольную пластинку «Teensville» – некое таинственное послание подросткам, всё ещё трепетно любящим рок-н-ролл. Это его двенадцатый студийный альбом. Это и смешно, и наивно, и даже немного старомодно – если воспринимать всё происходящее на альбоме буквально. Да-да, происходящее – это ведь Аткинс: человек тонкий, скромный и обходительный, но при этом – великий шутник и любитель музыкальных сюрпризов и розыгрышей.

Вы слышите «Oh, Lonesome Me», ставшую похожей на детскую считалочку, на коробочку цветных уличных мелков в перепачканных всеми цветами радуги руках – задиристый финт в исполнении Джерри Ли Льюиса. Вы слышите практически неузнаваемую, более подходящую для боевика немого кино, странную и обволакивающе таинственную «One Mint Julep» – ядерный хит в исполнении Рея Чарльза. Вы слышите сладчайшую, приторно-восхитительную «Sleep Walk».

И что же происходит с вами?

А вот что – вы растворяетесь в божественном stereo!

Вы, не скрывая наслаждения, тонете в искусно разнесённом вокале хора, в саксофоне и гитаре, перекидывающихся фразами из канала в канал, в мягком ритме ударных и во всяческих до ужаса вкуснейших отголосках ксилофона, гавайских гитар…

Весь альбом, вся дивная ирония и над уходящим в прошлое (в то время) рок-н-роллом, и над самим собой, на фоне стилистически чистого, выверенного до миллиметров, stereo – мастерство с большой буквы и определённо великая сила.

Аткинс, предвидя и возвращение Mono, и дикие опыты с новым звучанием всего и вся, невзначай, ненавязчиво даёт слушателю образец того, как надо делать правильную музыку в отношении хотя бы звука.

И ещё интереснее – конечно, он не замыкается на себе.

В том же 1960-м Аткинс выступает продюсером студийного альбома Флойда Крамера, известнейшего из пианистов США эпохи рок-н-ролла, включённого во все Залы Славы всего на свете, изобретателя техники «смешения нот» и создателя, наравне с Четом, Nashville Sound.

Крамер, чья жизнь, по его же собственным воспоминаниям, в то время проходила и днём, и ночью исключительно в Studio B RCA в Нэшвилле, в перерывах между сессиями титанов записывает свой, предельно точный в музыкальных формулировках, очень полночный и дерзкий альбом «Hello Blues».

Сделанные Крамером «The Swingin' Shepherd Blues», «Midnight», «Tricky», «Blues Stay Away From Me» – безусловный образец прочитанного клавишами Флойда и саксофоном Бутса Рэндольфа, салонного, рафинированного донельзя блюза – и в этом его поистине всесокрушающее очарование.

«Trouble In Mind» из репертуара Нины Симон – бриллиант первой величины в оправе из… Нет никакой оправы, а есть блюз, сверкающий острыми гранями и переливающийся в пламени свечей; блюз, разлитый в воздухе между двумя колонками новоявленного миру stereo.

Повторюсь: Чет Аткинс – звукорежиссёр, посланный нам самим небом. И это он принимал самое живое участие в подборе постоянных студийных музыкантов Studio B. А мы и не замечаем их игры, чаще прочего обращая своё внимание лишь на имя главного исполнителя альбома.

На этот счёт есть забавнейшая и поучительная история с Флойдом Крамером.

В 1960-м его сингл «Last Date» – невероятно красивая вещь – занял второе место в американском хит-параде Billboard Hot 100, уступив лишь одному хиту – «Are You Lonesome Tonight» Элвиса Пресли. Стоит ли говорить, что партию фортепиано во время записи Элвиса в Studio B, в том самом, известном всему миру «Are You Lonesome Tonight», играл непревзойдённый Флойд Крамер.

Слушайте хорошую музыку.

Даже если это и stereo.

И не забывайте собирать в домашнюю коллекцию старое доброе mono.

Предтечи

Кантри – проще воздуха

Кантри.

Трава под ногами человеческими.

Летом не видим, зимой не чувствуем.

По осени шуршит палыми листьями, переговаривается, будто хочет сказать совсем простое, понятное.

По весне пробивается к солнцу и небу.

Бередит душу, бродит внутри соком. Заставляет жить. Петь. Бренчать на гитаре рассохшейся всякую ерунду про спелые звёзды и южную ночь.

Pretty paper, pretty ribbons of blue
Wrap your presents to your darling from you
Pretty pencils to write «I love you»
Pretty paper, pretty ribbons of blue

Безумие какое-то.

И всегда, как и во всяком безумии, наличествуют посреди толпы отцы-основатели.

Вилли Нельсон – один из них. Это его песня, кстати. Правда, славу приторно-сахарная «Pretty Paper» принесла Рою Орбисону. Дело обычное – вокалисты от Бога забирают себе всё.

Нельсон родился страшно давно. Тогда ещё и календаря толком не знали – 29 апреля 1933-го. В Техасе, ясное дело – где ж ещё композитору кантри появиться на свет?

Был он упрям зверски.

Настойчив и непоседлив.

Непостоянен, дерзок и нетерпелив.

Чего ещё изволите к острому блюду с приправами жгучими?

На вид прост и поначалу прилизан, как пастор. Свой, от сохи и земли. Первая из значимых песен – «Family Bible» (не сам написал). Древняя, походящая на плач посреди прерий. Когда доподлинно известно: нет никакого дома, и нет стола в нём, и нет на том столе ни потрёпанного молитвенника, ни бедняцкой еды – всему этому только суждено появиться. Позже, не сейчас. Если повезёт шхуне прерий пристать в правильном месте, не растеряв выбеленные ветрами и грифами кости в дальнем пути.

There's a family Bible on the table
Each page is torn and hard to read
But the family Bible on the table
Will ever be my key to memories

Или вот, значимый хит Вилли Нельсона образца 1970-х – «On the Road Again». Песня с постоянно повторяющимися, не вот прям с поэтических высот словами.

On the road again —
Just can't wait to get on the road again.
The life I love is making music with my friends
And I can't wait to get on the road again.

В пути, в дороге, стёрлись ноги…

Это же наши «Валенки», только наоборот.

И вот слушаете вы «Валенки», скажем, в исполнении Лидии Руслановой, и, понимаете ли, это кантри, нет у него национальности, местоположения. А что есть?

Тоска. Обыденность и луч солнца посреди мрака неизвестности, вечного подчинения силам природы, бесконечного ожидания урожая – что ржи, что кукурузы. Или ещё чего подобного.

Это и не музыка даже. Перебор старинных струн.

Блюз вырос из рабства. Кантри – из отчаяния. Потому есть в кантри и совсем странные, библейско-суперменские тексты. Предвозвестники Marvel и прочих страшных ужасностей.

An old cowboy went riding out one dark and windy day
Upon a ridge he rested as he went along his way
When all at once a mighty herd of red eyed cows he saw
A-plowing through the ragged sky and up the cloudy draw
Yippie yi yaaaaay!
Yippie yi ohhhhh!
Ghost Riders in the sky…

Крики погонщиков небесных заблудших душ, видения височного тумана забвения, понимание никчёмности усилий и страданий посреди грязи и неустроенности, на землях «проклятых краснокожих» (которые, к слову говоря, никого никуда и не звали).

Посмотрите, кто на сцене (Live at Nassau Coliseum, 1990) – Вилли Нельсон, Джонни Кэш, Крис Кристофферсон. И что же они делают? Творят мессу.

Без лоска и надрыва, в тёртых джинсах, более всего похожие на заезжих балаганных энтертейнеров, они рассказывают залу истории, детские страшилки для взрослых, американскую летопись великого и бессмысленного Переселения.

Летопись в мрачных картинках. Почти как у Эдгара По. И так много всегда и во всём этом кантри нездешнем – слёз.

«Blue Eyes Crying in the Rain» – знаковая, как чёрная метка, вещь, написанная Фредом Роузом, композитором и творцом музыки Нэшвилла. Кто сейчас помнит об том?..

Впрочем – голубые глаза, плачущие в дождь…

In the twilight glow I see her
Blue eyes crying in the rain
When we kissed goodbye and parted
I knew we'd never meet again
Love is like a dying ember
Only memories remain
Through the ages I remember
Blue eyes crying in the rain
Someday when we meet up yonder
We'll stroll hand in hand again
In a land that knows no parting
Blue eyes crying in the rain…

Нет счастья и никогда не будет. Всё мимолётно, Господь держит нас не крепче сухого песка речного, зажатого в горсть. Один порыв ветра. Одно неосторожно высказанное желание…

Вилли Нельсон спел «Blue Eyes Crying in the Rain» на свой манер. И вроде бы песню прославил. Как «Валенки». Или «Калинку».

Калинка, калинка, калинка моя!
В саду ягода малинка, малинка моя!
Ах ты!
Жил я у барина, жил я у милого,
Ничего не нажил я…
Ничего не нажил я.
Калинка, калинка, калинка моя!
В саду ягода малинка, малинка моя!..

«Ничего не нажил я…» И нет на тот свет прекрасный багажного вагона, чтобы чемоданы с барахлом-деньгами, скарб всякий, золотишко-камешки, брильянты. Акры, ранчо, лошадей… Небо. Звёзды. Речка в ущелье. Луг, залитый солнцем. Бьющий по воде серебряный рыбий бок…

Элвис вознёс «Blue Eyes Crying in the Rain» к вершинам недосягаемым. Всякий раз, когда хочу я потрясти неокрепшие души юных друзей своих, я предлагаю им послушать «сельские песни» Пресли. В исполнении Элвиса.

Тишина. И внимание. И вопрос: «Но это же не кантри? Да? Кантри, оно же такое – трынь-брынь?..» Именно такое оно и есть. Брынь-трынь.

Трава под ногами человеческими. Нечто, чего и нет, да и не было никогда вовсе.

Великой музыку сердца – музыку сбитых в кровь пальцев, сорванных до хрипа предсмертного голосов, музыку ни на что негодных гитар и только на дрова годных пианино – делают люди. Выросшие над собой.

Потому слушают Русланову. А не хор деревни (любой на выбор), записанный случайным прохожим.

Потому слушают Нельсона.

Что в тех «Валенках»? Что в том дедушке с измождённым лицом загнанного в угол индейского вождя? Да, да – это про Нельсона сейчас. А то, что душа наружу рвётся. Что плевать, какие там аккорды и сколько раз промурлыкано-выкрикнуто одно и то же. В этом одном и том же – вся жизнь наша.

Встал. Поклонился солнцу, есть ли оно, нет ли его на небе. Взял мыльце, умыл рыльце. Принялся за сохой ходить. Она у каждого своя – соха. А ходить за ней – каждому из нас на роду написано. Так что там с кантри? Что у вас под ногами, братья и сёстры? И где, скажите на милость, ваши шитые, по три раза латанные валенки?

«Funny How Time Slips Away» – тоже Вилли Нельсон написал. Кто лучше всех её спел? Сами знаете. Элвис. В том тексте всё. Всё о днях наших, утекающих, как вода. Не замечаемых нами, точно они – трава под ногами…

Well hello there,
my it's been a long long time
How am I doin',
oh well I guess I'm doin' fine
It's been so long now and it seems that
It was only yesterday
Mmm, ain't it funny how time slips away
How's your new love,
I hope that he's doin' fine
Heard you told him, yes baby
That you'd love him till the end of time
Well you know, that's the same thing
that you told me
Well it seems like just the other day
Mmm, ain't it funny how time slips away
Gotta go now,
guess I'll see you hanging round
Don't know when though, oh
Never know when I'll be back in town
But I remember what I told you
That in time your gonna pay
Ain't it funny how time slips away…

Корни – боль и тоска чёрного блюза

И всё же мы необычайно поверхностны.

Хоть и мним себя…

Приходила ли вам в голову мысль раскопать землю вокруг буйно цветущего куста роз? Где-нибудь в августе? Чтобы просто опустить руки в тёплую и чёрную землю, почувствовать корни, ощутить движение жизни в них?

Что же тут сомнительного?

Что вам в тех бутонах благоухающих?

Разве они первичны?

Корни – основание всего. Там, на отметке ниже сантиметра от поверхности земли, уже мрак. Сумрак. Десять сантиметров – жизнь нам неведомая, недоступная нашему пониманию, среда обитания чуждых нам существ, плодородный слой, о котором без крайней нужды предпочитаем мы не думать.

Бутоны – вот что занимает наше воображение.

Маленький и полураскрывшийся подойдёт для петлицы пиджака. Срезанная охапка станет роскошным букетом в гостиной. А ещё вокруг бутонов летают пчёлы. Да и пусть их. Нам-то что. Говорят, они имеют отношение к мёду. Пчёлы или бутоны. История запутанная и не слишком интересная.

Нас пьянит аромат.

Роскошный вид услаждает наше зрение.

Прочее – не столь уж и важно.

Погодите!..

А корни? Вон там, справа, кажется, это ирисы? У них тоже есть корни! И даже у той горной сосны, и у сирени… «Да что вы говорите!» – «Поверьте, я никогда бы не подумал!» – «Вы это знаете наверняка?»

Истории пришлось создать культурный слой толщиной приблизительно в четыре века, а по факту – во все шесть-семь веков. И всё для того, чтобы зябким февральским вечером в вашем доме зазвучали Хаулин Вулф и Мадди Уотерс, чёрные отцы-основатели чикагской школы блюза.

Рабство.

Торговля людьми.

Бизнес такой.

Ничего ведь личного.

Рабству в Америке стукнуло не так давно четыреста лет. Хотя, полагаю я не без оснований, что и поболее того. «Рабству в Америке» – как звучит!.. Сам задумался…

Быть может, имена Ната Тёрнера и Денмарка Визи говорят вам меньше, чем имена Би Би Кинга и Джона Ли Хукера. Все они чёрные, но только двое из четырёх и посейчас являются звёздами чартов, хотя и другие двое тоже люди известные в своём роде. Кто есть кто – поищите сами. Там одного повесили за поднятое восстание и после уже с мёртвого содрали кожу, порубили на куски – так себе история. У другого было навскидку четырнадцать премий «Грэмми», и Национальная медаль в области искусств, и какая-то ещё президентская медаль Свободы, и даже докторская степень в Йеле. Один из них был разослан по всей Стране Невиданных Свобод частями, в назидание потомкам – тоже за поднятое восстание, дело ясное: перед почтовой рассылкой его наскоро вздёрнули, как и полагается в подобных ситуациях. Другой всю жизнь надрывался, лабая буги на электрогитаре, и так и умер – обвешанный «Грэмми», почестями, поклонниками и бесчисленными своими альбомами, успешными, чёрт побери!

Видите?

Какие похожие судьбы!

Просто под копирку!

Чёрные, что с них взять…

Некоторые прочие граждане Страны Несбыточных Надежд, белые аболиционисты Уильям Ллойд Гаррисон и Джон Браун, тоже довольно пресно, без изыска коротали отпущенную им жизнь. Первого необычайно ценил граф Лев Толстой, утверждая, что тот понял: «Причина рабства не случайное, временное завладение южанами несколькими миллионами негров, но давнишнее и всеобщее, противное христианскому учению признание права насилия одних людей над другими».

Второго после непродолжительного суда повесили (это американская традиция, не более того), и он в одночасье стал святым – на Севере в час его казни, публично объявленный южанами, звонили колокола, шла стрельба в воздух и священники превозносили имя его как мученика и великого защитника рода человеческого – от безумия и бессилия перед собственной зверской природой…

«Противное христианскому учению…»

Но ведь церковь американская как бы в целом местами была почти не против?

Glory, glory, hallelujah!
Glory, glory, hallelujah!
Glory, glory, hallelujah!
His soul's marching on!

Это строки о нём, Джоне Брауне.

Он тоже – из культурного слоя блюза.

Это те самые строки, что неизменно слышим мы в «An American Trilogy» Элвиса. Разница всего в одном слове, вместо soul из гимна северян у Пресли – truth. И если задуматься – душа не может жить без правды. Элвис – он такой: был белым, пел как чёрный, пел как белый, дружил с чёрными, сам был отчасти индеец чероки, отчасти ирландец. Так что…

Glory, glory hallelujah!
Glory, glory hallelujah!
Glory, glory hallelujah!
His truth is marching on!

Ещё пару слов о белом Джоне Брауне.

Отце-основателе «The Underground Railroad» – вы не ослышались, я не сошёл с ума: «Подземной железной дорогой» называли тайную организацию по спасению и переброске беглых негров-рабов с Юга на Север. Там были свои «станции», свои «связники», свои «арсеналы». И многие из тех, кто десятилетиями работал на той дороге – были белыми. Верных сто тысяч человек было перевезено той дорогой из смерти в жизнь. Мы мало знаем. О себе и о мире. Сегодняшние Штаты нестерпимо смердят, однако удушающее зловоние, исходящее из Белого дома, мало чего имеет общего с умонастроениями «простых американцев». И это не форма речи Валентина Зорина, это – историческая правда.

Я ведь не биографию Джона Брауна взялся тут описывать, хотя оно того стоит. Один только факт пусть и неудачного захвата военного арсенала на девяносто тысяч мушкетов и винтовок для раздачи их рабам! За что Браун и был казнён. И не дискографию величайших блюзменов Юга, и уж никак не перепетые Элвисом гимны Гражданской войны в Америке.

Я здесь о саде духовном и о нас в нём. Вот последние слова Брауна, написанные им в день казни: «Я, Джон Браун, ныне совершенно уверен, что преступления этой греховной страны не могут быть смыты не чем иным, кроме как кровью».

Кроме как кровью.

Приходила ли вам мысль опустить руки в тёплую летнюю землю?..

Гражданская война грянет менее чем через полтора года после повешения Брауна. Говорят, он держался с исключительным достоинством. Говорят, это в тот день Юг дрогнул и проиграл Северу, сам ещё того не осознавая. Проиграл в тот день, а вовсе не в битве при Геттисберге.

Сколько страшных аналогий с днём сегодняшним. Как далеки мы от целостного восприятия картины мира. Всё-то нам кажется – перескочим с кочки на кочку, а там и берег высокий да сухой…

Преимущественно я пишу о музыке американского Юга – джаз и блюз, кантри и рок-н-ролл. Прочие подвиды. Не самая, быть может, обширная территория смыслов, но и в ней – бездна. Оступишься – кто тебя спасёт? Только сам.

Мы живём себе в городах, слушаем музыку, точно дети в благоухающем летнем саду – рвём цветы, вовсе и не задумываясь о составлении букетов! Так – себе на усладу. А если и удаётся когда остановиться нам на секунду, задуматься ненароком, выходит у нас нечто вроде бы и настоящее, да опять по Пушкину: «Умильно на пучок зари они роняли слезки три…» И снова в пляс. Велик сад. Не счесть в нём цветов.

Помните, был такой Поль Робсон?

Великий друг Советского Союза.

Как он пел гимн северян!..

Не могу найти ту пластинку – в сети есть, на виниле сыскать не могу.

Я о блюзе, возлюбленные мои читатели. Чтобы в промозглой февральской ночи зазвучали в доме вашем Бадди Гай или Литтл Уолтер – многим людям пришлось «проехаться» по стране Неназванных Свобод разобранными на части, пришлось поболтаться в адову жару вздёрнутыми на виселице, пришлось упокоиться в благословенной земле Дикси без гроба и даже без кожи. Это ничего, это в Штатах такие традиции. Мы должны их уважать. Ведь так? Ведь верно?

Четыреста лет плодородного слоя. Четыреста лет ада, если уж по-честному – часть из них даже и в «прогрессивном» двадцатом веке. Четыреста лет… И какая невероятная, какая запредельная концентрация звука, страдания, боли, отчаяния, исступлённой веры в немыслимое. Какая страшная мера надежды на избавление и покой.

А теперь гляньте.

Трижды проклятый шоу-бизнес пожрал и его – чёрный блюз. Точно ползучая плесень. Грибок, разрушающий стены бетонные и отравляющий воздух вокруг.

Как вам такое?

Я люблю блюз. Но, кажется, только сегодня понял – за что. И отчего такая в нём неистребимая настоящесть. Перечитайте текст. Поставьте пластинку. Зажгите свечи. Налейте бокал вина – все, кто лёг в основание блюза, достойны того, чтобы мы подняли за них бокалы.

The thrill is gone
The thrill is gone away…

Музыка вечна.
Если есть у неё корни.
Дерево можно срубить.
Но корни дадут новые живые побеги.
Так устроена жизнь.
Так устроена жизнь…

Well I'm going where the chilly winds don't blow
Oh lord, going where the chilly winds don't blow
I'm going where chilly winds don't blow, baby
Where the chilly winds they don't blow, oh yeah
There will be red roses round my door, honey baby
There will be red roses round my door
I'm going there, 'cause there they'll welcome me for sure, baby
Where the chilly winds they don't blow
I'm going where my daddy's waiting for me, oh
Baby, I'm going where my daddy's waiting for me
I'm going where, for there I'd rather be, my baby
Where the chilly winds they don't blow
Oh lord…

Билл Хейли: одноглазый Один рок-н-ролла

Билл Хейли.

Великий Белый Мастеровой. Кузнец рок-н-ролла. Его отец-основатель. Весёлый и улыбчивый, старше и мудрее многих других – как и положено настоящему отцу…

Судьба благоволила ему – в известном смысле. В четыре года он ослеп на левый глаз. Какая досада… Врач сделал один неверный, совсем неправильный укол, в маленькое его ушко. Так сильно оно болело той весной. А потом перестало. И мир слева – померк. Но остался мир справа.

Дом его рождения был полон волшебными звуками. Папа играл на банджо и мандолине. Мама – на лютне, органе и пианино. И хоть Пенсильвании ни за что не стать южным штатом, в доме семьи Хейли звучала именно южная музыка, будто была то не Пенсильвания, а, скажем, – Кентукки. Особенно забавным оказалось наличие во всей домашней музыке хиллбилли тирольского йодля, позаимствованного у великого Хенка Вильямса. Поговаривают: однажды, до начала всех времён, Крошка Билл выиграл конкурс по тирольскому пению, где-то там – в Индиане.

Крошка Билл.

Он с рождения купался в музыке, но не как в ванночке для младенцев – как в океане. Без суши и берегов. Быть может, потому что будущим звёздам рока был необходим собственный, здешних краёв Гефест. Умеющий ковать тяжёлое неподатливое железо южных ритмов белой деревенщины и чёрной бедноты. Ковать без устали. Без остановки. Никогда не сбиваясь и не теряя ритма.

Никогда не выпуская из рук молота.

Никогда не отходя от наковальни.

И он появился на свет 6 июля 1925 года, в Детройте, под именем Уильяма Джона Клифтона Хейли. На севере Штатов.

Так странно: тот, кому предначертано было перевернуть мир вверх тормашками, открыв дорогу неистовым в ярости своей южанам, пришёл с прохладного Севера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.