# Сити17

Патрикей Острог

В постапокалиптическом мире, где остатки цивилизации добывают тепло и свет из редких энергетических артефактов, наёмник Грейв получает приказ: найти куб источник энергии для города Короля. Вместо куба он выводит из подземных шахт девушку Лис, бывшую рабыню, которая начинает задавать вопросы.

Роман о цене свободы, о том, кто решает, кому жить, и о том, можно ли сберечь хоть кого-то в мире, где всё уже давно сломано. Постапокалипсис в антиутопическом стиле: без пафоса, с ржавчиной, влагой и кровью.

Часть I. Трубы

Он знал, что они идут.

Трубы дребезжали, как если бы сам металл дрожал от шагов наверху. Тёмные, сырые кишки

Подземного города тянулись во все стороны, уходили в провалы, поворачивались, возвращались

петлями назад, и в каждом изгибе пахло одним и тем же: мокрой ржавчиной, тухлой водой, человеческими испражнениями и тем сладковатым, который всегда появлялся там, где кто‑то

давно лежал и уже перестал быть «кто‑то».

Вода падала с потолка тяжёлыми, ленивыми каплями и глухо разбивалась о слизкую

решётку пола. Где‑то дальше, впереди, она уже не капала, а текла сплошной струёй, забивая

боковой ход, и приходилось по щиколотку, а то и по колено, идти в ледяной, мутной жиже, в

которой хлюпало всё, что когда‑то было жизнью этого города.

Он шел первым. За спиной, цепляясь за его силуэт, двигалась она. Ещё дальше – трое, которых он для себя уже называл не людьми, а «мешками»: двое ранены в живот, один тащил за

собой ногу, привязанную к бедру грязными тряпками. От них шёл запах гниения, тонкий, но

отчётливый даже здесь, где воздух сам по себе был сплошным оскорблением лёгких.

Сзади, далеко, но не настолько, чтобы можно было расслабиться, рождался глухой гул: в

трубу бежали другие. Те, кто считал этих троих собственностью. Те, ради кого во всём этом городе

существовало слово «раб».

Что делать с больными? – спросила она.

Голос прозвучал тихо, почти вкрадчиво, но в этой тишине и в этом пространстве любой

шёпот становился криком. Он остановился, обернулся. Лампа на его груди, забрызганная ржавой

водой, вырезала её лицо из мрака: слишком чистое, как будто сюда, в эту трубу, его вписали

ошибкой. Глаза – большие, ясные, и в них не было ни ужаса, ни ненависти, только искренний

вопрос.

Вопрос – как нож.

Что делать с больными…

Можно было бы решить, что она притворяется. Что ей просто хочется разговорить его, вытянуть из него те слова, за которые потом, на каком‑нибудь кресте, будут вешать: бесчеловечный, жестокий, бросил. Можно было бы списать это на хитрость. Но в её взгляде не было

расчёта. Там была либо безграничная глупость, либо такое же безграничное неумение представить

себе мир, в котором слабых не тащат до конца.

В обоих случаях это раздражало.

Идём, – отрезал он.

Она всё ещё смотрела. Вопрос висел между ними, как капля, которая вот‑вот сорвётся с

потёкшей трубы.

Что делать… – повторила она чуть тише. – С ними?

Трое «мешков» остановились, уставились в спину, как будто оттуда мог вырасти ответ.

Он почувствовал, как внутри поднимается прежняя, давно знакомая тупая злость. На тех, кто

бежит за ними с автоматами. На тех, кто устроил эти шахты. На себя – за то, что опять оказался в

роли проводника, надзирателя и палача в одном лице. И на неё – за то, что умудрилась здесь, в

самой глубокой кишке этого ада, сохранить какую‑то свою… детскую прямоту.

1

А ты как думаешь? – спросил он.

Она моргнула. Видно было, что вопрос сбил её с привычной схемы. Её учили подчиняться, а

не думать. В подземном городе за мысли били чаще, чем за попытку побега. Там, где она жила, важнее было, чтобы рот умел молчать, а тело – подстраиваться.

Я… – она запнулась, – я не знаю.

Конечно, не знаешь, – подумал он. – И как сбежать отсюда ты тоже не догадываешься.

Вдалеке глухо хлопнуло: где‑то сработал заряд. Эхо сжало трубы, и капли на потолке

дрогнули, сорвались чаще.

Времени на философию не было.

С больными, – сказал он медленно, как будто проглатывал камень, – мы… ничего не делаем.

Он повернулся к троим.

Они всё поняли ещё до слов. Взгляды – не просьба, не надежда, а привычная, выученная за

многие годы покорность. Как когда заменяют старую, изношенную деталь: её не уговаривают, её

просто откручивают и кладут в сторону.

«Вы останетесь тут», – сказал он. – Да, прямо тут.

Один хотел что‑то сказать, губы дрогнули, но он махнул рукой.

«У вас нет шансов. Ни у вас, ни у нас вместе с вами.»

Он не стал обещать вернуться. Не стал придумывать сказки о том, что где‑то есть лекарство, свободный мир и другой, светлый город. Лгать им теперь – значило бы присвоить себе ещё и право

на их надежду, а это было уже лишним.

Он повернулся к ней:

А мы пойдём. Быстро. Тихо. И будешь делать ровно то, что я скажу.

Она кивнула. Слишком быстро. Так кивают те, кто привык: приказ – это не обсуждение, а

справедливость мира.

Когда они пошли дальше, тяжёлые шаги троих за спиной сначала отстали, потом просто

исчезли в общем гуле труб. Он поймал себя на том, что вслушивается: не раздастся ли вскрик, выстрел, новый взрыв. Ничего. Только вода, только капли, только дыхание рядом – её и его.

Трое мешков вместо одной девчонки… Логично. Так учат выживать. Так живут те, кто хочет

доползти до следующего дня…

И всё-таки где‑то под рёбрами упруго шевельнулось что‑то липкое, горячее. Не жалость –

привычное чувство, которое можно задавить. Скорее, невидимая метка: ещё один узел, ещё один

долг, который, когда‑нибудь вернётся во сне.

Он ускорил шаг.

Труба сужалась. Металлические стены то уходили вверх, в полумрак и стекающую по ним

плесень, то вдруг опускались так низко, что приходилось пригибаться, чувствуя, как холодный

конденсат липнет к затылку, затекает за воротник. В воздухе висел сероводород – знакомый, почти

родной запах этого мира: тухлые яйца, моча, ржавая вода.

2

Она шла за ним, едва заметно шаркая, но не жалуясь. Одежда – серое тряпьё, обтягивающее

тело, по местам истёртое до кожи. На плечах чужой, удивительно не удобный рюкзак: возможно

единственный подходящий для её узких плеч, лямки впивались, оставляя красные полосы.

Иногда она спотыкалась, и он машинально подхватывал её за запястье. Кость – тонкая, как

у ребёнка. Кожа – горячая и сухая, несмотря на сырость вокруг. Каждый раз она чуть вздрагивала, будто останавливая себя от благодарственного кивка, и молчала.

Позади послышались крики. Отрывистые, злобные, с той особой интонацией, которая

бывает у людей, верящих, что всё вокруг принадлежит им. Эхо растянуло их по всему коридору, и

на мгновение казалось, что погони много, слишком много, что она везде.

Быстрее, – бросил он.

Да, – сказала она.

Это «да» было безликим, без эмоциональным, как хорошо натренированное «есть».

Через очередной час или три тихой но уверенной спешки он свернул в боковой проход, там, где труба переходила в более широкий технический тоннель. Здесь уже не было решётчатого пола

– только бетон, покрытый чёрными пятнами: когда‑то тут что‑то проливали, а потом забыли. Вдоль

стены тянулся кабель, местами ободранный. На перекрёстке висел старый, треснувший знак, когда‑то белый, теперь серо‑зелёный, с едва различимыми цифрами сектора.

Он остановился, прислушался. Крики стали глуше. Значит преследователей удалось не

много запутать. Ненадолго, но достаточно, чтобы сделать то, что он собирался.

Он снял с плеча маленькую, плоскую сумку, достал из неё серый цилиндр с примотанными

проводами. Мина была старая, самодельная, собранная наспех из того, что удавалось вытащить с

поверхности и с чёрного рынка. В этом мире всё лучшее давно разобрано, переплавлено, передано

тем, у кого есть власть.

Он прикрепил заряд к стыку двух труб, протянул провод к корявому таймеру, сжал зубами

металлический штырь, чтобы не выругаться вслух, когда острый край впился в губу. Боль помогала

держать голову ясной.

Ты понимаешь, что делаешь? – спросила она, наблюдая за его руками.

Да, – бросил он. – А ты?

Нет.

Он усмехнулся.

Это хорошо. Меньше знаешь – дольше живёшь.

Она кивнула, будто приняла это как новую истину. В её мире истины всегда давали в готовом

виде.

Когда всё было сделано, он подтянул рюкзак повыше, взял её за руку: Теперь идём быстро. Если услышишь хлопок – не оборачивайся.

А… – она на секунду задумалась, – а те, кто… сзади?

Он посмотрел ей в лицо. На секунду. Этого хватило, чтобы увидеть там не только вопрос, но

и попытку, робкую, нелепую, распознать, правильно ли она делает, спрашивая. Её учили не

спрашивать. Она сейчас шла против всей своей дрессировки.

3

Те, кто сзади, – сказал он, – выбрали эту работу. Выбрали нас гнать.

Он дернул её вперёд. – Пошли.

Они шли еще множество долгих часов. По его внутреннему счёту – не меньше, чем смена

наверху, когда ещё были смены и было «наверху».

Сырость въедалась в кости. Ботинки скользили, каждая ступенька грозила падением, а

падение здесь легко могло означать сломанное ребро о железный выступ или череп о бетонный

край.

Она не просила остановки. Но дыхание выдавало: лёгкие работали на пределе, в груди

поднималось и опускалось что‑то слишком быстрое, хрупкое. Иногда она еле слышно покашливала, и кашель тонул в шуме воды.

«Нам нужно сесть передохнуть», – сказал он.

Нам… можно? – удивилась она.

Он почти увидел, как в её голове начинает шевелиться привычный образ: там, в её прежнем

мире, «можно» и «нельзя» определяли другие. Там, где она жила, человек, спросивший

разрешения, уже наполовину считал себя виноватым.

Если я говорю «сядем» – значит, можно, – сухо ответил он. – Шума преследователей давно

не слышно.

Он знал место. Когда‑то, много заданий назад, он наткнулся на этот карман: бывший склад, заваленный наполовину ржавыми ящиками, половина из которых уже сгнила, насквозь

пропиталась водой и химией. Узкий, низкий, но с одним преимуществом – его не видно сразу с

основной линии. Если выключить свет, они станут здесь просто очередной тенью среди других.

Он провёл её в этот карман, обогнул два длинных металлических ящика и сел на бетон, прислонившись к стене. Влага тут будто была гуще: пальцы сразу стали липкими.

Она остановилась, огляделась. Несколько секунд – и начала действовать, как будто кто‑то

щёлкнул внутренним рубильником: распоряжения нет, но надо сделать «как положено».

Она сняла рюкзак, аккуратно развернула на полу какую‑то серую, почти целую клеёнку –

видно, берегла. Разложила на неё спальник, уложила его так, чтобы можно было лечь вдоль стены.

Достала из рюкзака пакеты с едой – тонкие брикеты сухаря, пластмассовый контейнер с чем‑то, что

ещё могло называться соевым мясом, крошечный кусок сыра.

Мы можем… перекусить, – сказала она.

Сказала осторожно, почти виновато. Как будто предлагала не еду, а что‑то запретное, за что

полагаются удары.

Он смотрел, как её пальцы аккуратно делят сухарь пополам, ровно, будто от этого зависело

что‑то важное. Она так же аккуратно отломила кусочек «мяса», положила на сухарь, потом – сыр.

Получилось, что‑то, отдалённо напоминающее бутерброд.

И протянула ему. Двумя руками. Как подношение.

Ему вдруг стало неловко. Для него еда давно была просто топливом: перетерпи вкус, проглоти, иди дальше. Но здесь, на этой мокрой тряпке, её движение превратило крошечный, жалкий бутерброд в ритуал. Если он отвергнет – то отвергнет не кусок сухаря, а её попытку стать…

рядом?

4

Спасибо, – сказал он. И самому себе прозвучал чужим.

Пожалуйста, – ответила она тихо.

Он полез в свой рюкзак. Что‑то внутри него сопротивлялось: за годы он отучил себя

делиться. В мире, где каждое калорийное пятно – такая же валюта, как металлическая монета, делиться – значит уменьшать свои шансы.

Но почему‑то рука сама нашла то, что он берег «на потом»: шоколадный батончик, почти

целый, в чуть помятой, но ещё блестящей обёртке, и бутылку газировки, запаянную плёнкой.

Он достал их и положил между ними. Посмотрел ей в глаза, ожидая реакции.

Она не шевельнулась. Сидела, поджав под себя ноги, и молчала, уставившись взглядом

куда‑то в точку, туда, где на клеёнке лежал её собственный, уже приготовленный для него

бутерброд. Она не ела.

Мы можем… начать кушать? – наконец почти шёпотом спросила она.

Он замер. Никогда в жизни его не спрашивали так. Обычно всё было иным: вырвать, отобрать, успеть, пока другой не успел. В столового Короля клали по тарелкам – и там никто не

интересовался, хочет ли он начинать, закончить или вообще уйти.

А здесь – этот нелепый, наивный вопрос, произнесённый в гнилой трубе, среди плесени и

запаха нечистот.

Ему вдруг захотелось вытащить пистолет и несколько раз выстрелить в потолок, только

чтобы заглушить это ощущение, как если бы кто‑то неосторожно открыл у него в груди давно

заколоченную дверь.

Да, – сказал он после паузы, – конечно. У нас же есть еда.

Она облегчённо выдохнула. Аккуратно взяла свой сухарь и нелепо помяла его в руках.

Он откусил. Еда была такая же безвкусная, как и всюду, но сейчас она шла внутрь иначе. Он

увидел, как она, заметив, что он сделал первый укус, тоже решилась и откусила от своего.

Когда он открыл бутылку газировки, лёгкий, почти забытый запах сладкого сиропа и газа

вырвался наружу. Она дёрнулась, моргнула, и в глазах впервые мелькнуло нечто похожее на

любопытство.

Это… – начала она и тут же осеклась, будто вспомнила, что спрашивать нельзя.

Пей, – сказал он. – Осторожно.

Она сделала маленький глоток. Сразу зажмурилась, схватилась за нос – пузырьки обожгли

слизистую, не привыкшую ни к чему, кроме сырого воздуха и пыли. Но потом, сделав глубокий вдох, она ещё раз отхлебнула. И в уголках её рта что‑то дрогнуло, похожее на улыбку.

Шоколад она попробовала аккуратно, откусила крохотный кусочек, подержала на языке.

Потом, сосредоточенно прожёвывая, погладила пальцами обёртку и убрала остаток назад, в

рюкзак.

«Ты можешь съесть весь», – сказал он.

Она покачала головой.

Я оставлю. На потом.

5

На «потом» … В их мире «потом» обычно означало: «когда придут и заберут». Но она

говорила так, как будто всерьёз верила, что у неё будет ещё один вечер, ещё один привал, ещё одна

возможность достать этот батончик.

Он почувствовал, как что‑то внутри снова шевельнулось. И опять – одновременно

раздражение и странное, непривычное сожаление.

После еды они лежали рядом на спальнике. Фонарь, прислонённый к ржавому ящику, заливал всё вокруг тусклым, желтоватым светом. Тени от труб и коробок тянулись, словно кто‑то

нарисовал их чёрными нитями.

Ты боишься темноты? – спросил он, сам не зная, зачем.

Она чуть вздрогнула. Не сразу поняла, что вопрос – к ней, что ему вообще может быть

интересно, чего она боится.

В… подземном городе… – сказала она, подбирая слова, – темнота – это когда… когда не

делают больно. Там… свет включают, когда… нужно, чтобы все видели, что делают с тем, кто не

послушался.

Он почувствовал, как кожа на затылке покрывается мурашками. Он знал, что там творится.

Слышал истории. Но одно дело – слухи за кружкой грязного пойла наверху, другое – услышать это

из уст той, кто там жила.

Здесь фонарь – не для этого, – сказал он. – Здесь свет – это маяк для тех, кто хочет нас убить.

Она посмотрела на фонарь, словно только сейчас увидела в нём нечто большее, чем просто

источник света.

Я хочу… выключить его, – продолжил он. – Ты боишься темноты?

Её плечи мелко дрогнули.

Если… мы выключим, я… ничего не буду видеть.

Если не выключим, – сказал он, – они могут увидеть нас.

Какое‑то время она молчала. Её мысли были почти слышны – слишком громко, как для того, кто никогда себе не позволял думать.

Хорошо, – прошептала она. – Только… не совсем.

Он повернул регулятор, приглушая свет до едва заметного, почти как умиранье лампы.

Комната тут же сузилась, стены придвинулись ближе. Лица почти исчезли – остались только

смутные контуры.

Так, – сказал он. – Этого достаточно. Спи. Нам нужен отдых.

Она лежала на спине, уставившись в тёмный потолок, на котором тускло поблёскивали

мокрые потёки.

Ты… не будешь трогать меня? – вдруг спросила она.

Вопрос прозвучал так просто, так буднично, будто она спрашивала: «Ты не будешь будить

меня на смену?»

6

Он посмотрел на неё. В полумраке её глаза были всего лишь тёмными пятнами, но в этих

пятнах было знакомое: не страх, как у тех, кто не знает, чего ждать, а страх того, что всё пойдёт «как

обычно». Там, где она жила, не спрашивали, хочет ли она чего‑то. Там просто брали.

А ты… хочешь, чтобы я трогал? – спросил он, не понимая, почему вообще произносит эти

слова.

Она замерла. И это было единственное честное движение за весь день.

Я… не знаю, – произнесла она еле слышно. – Меня… никогда не спрашивали.

Ему вдруг стало невыносимо тесно в этой трубе. В этих стенах, в этом мире. Он остро ощутил

её рядом – тепло её тела, едва заметный запах кожи, не забитый ещё потом и грязью до конца.

Ощутил своё собственное тело – уставшее, но живое, и то, как в нём просыпается жажда, та самая, которая годами вытравливалась, когда он выполнял чужие приказы и убивал ради чужих денег.

Мораль давно покинула эти места. Она выветрилась, как запах дешёвого спирта после ночи

в подворотне. Оставались только инстинкты, рациональность и цена вопроса.

Он медленно протянул руку, подтянул её спальник ближе. Обнял её за плечи, чувствуя, как

она напряглась, как вжалась в него всем телом – не от нежности, а от готовности, привычной

покорности.

Рука сама скользнула вниз, на её бок, на тёплую, живую кожу под тонкой тканью. Пальцы на

секунду сжали её, и она тихо выдохнула – не то от страха, не то от облегчения. Всё по схеме: мужчина рядом, мужчина сильнее, мужчина берёт то, что считает своим.

Он мог бы пойти дальше. Мог бы снять с неё одежду, заставить делать всё, к чему её и так

готовили. Она не сопротивлялась бы. Более того – в её мире сопротивление означало бы вину.

Если я сейчас начну, я не смогу остановиться.

Мысль пришла тихо, без пафоса. Просто факт.

И ещё одна, сразу за ней, как тень:

Трое мешков остались там. Я выбрал её. Я уже сделал свой выбор. Если я сделаю её своим

трофеем – чем я отличаюсь от тех, кто идёт сейчас по нашим следам?

Он задержал руку на её плече. Сжал. Потом медленно поднял обратно, положил под голову, усилием воли оттаскивая от себя эту тёплую, готовую к любому приказу плоть.

Ты в безопасности, – сказал он хрипло. – Просто спи.

Она заморгала, как будто не верила до конца словам. Потом осторожно придвинулась

ближе, устроилась так, чтобы её лоб упирался ему в ключицу. Тело ещё какое‑то время оставалось

напряжённым, как натянутая струна, но постепенно дыхание стало ровнее.

Он лежал с открытыми глазами. В темноте, под размеренный звук капель и далёкое глухое

эхо шагов, которые могли быть реальны, а могли быть просто работой его измученного мозга, он

видел лица тех, кого оставил. Пустые глаза. Разжатые пальцы.

Рационально, – повторял он себе. – Рационально. Иначе бы погибли все.

Слова не помогали. Где‑то внутри тихо зарождалось другое: не громкий, не истеричный

вопль совести, а медленное, вязкое, как чёрная вода, ощущение вины, которое не придушишь ни

водкой, ни «Миром», ни новой задачей от Короля.

7

И этот тёплый, доверчивый вес у груди лишь усиливал его.

Проснулся он от странного чувства: лёгкого, непривычного. Только через пол минуты он

понял, что происходит. Его штаны были спущены, она методично покачивала головой находясь у

него в ногах. Еще через минуту он сжался от чувства, которое давно не испытывал. Она молча

поднялась, зашла за ящики и вернулась, как ему показалось, с улыбкой на лице.

Её спальник был аккуратно сложен. В горле у него пересохло. В голове тяжело стучало, как

будто кто‑то изнутри выстукивал по черепу азбуку. Ты знаешь, ты не обязана… – он смотрел на неё

и теперь ему казалось это он выглядит наивно и глупо – я хотел сказать спасибо… теперь он казался

еще глупее. Решил замолчать.

Он поднялся, сел. На клеёнке уже был накрыт «стол» – те же сухари, аккуратно

разломанные, немного еды из их рюкзаков, бутылка с водой.

Она сидела напротив, поджав под себя ноги, в руках – нож, которым она, судя по всему, недавно чистила что‑то несъедобное и делала съедобным.

Увидев, что он изучает её «стол», она вспыхнула, как будто её поймали за чем‑то запретным.

Я… приготовила немного еды, – сказала она и тут же уткнулась взглядом в стол.

Он попытался улыбнуться. На лице это получилось плохо, словно мышцы лица давно

забыли, как это делается.

Спасибо, – произнёс он.

Она ещё больше покраснела. Аккуратно взяла свой бутерброд, разломила его пополам и, по вчерашней привычке, протянула ему одну часть.

Ты можешь… есть, когда хочешь, – сказал он, замечая, что она опять ждёт, пока он сделает

первый укус. – Не обязательно ждать меня.

Она подняла глаза. Взмах ресниц – и в этом простом движении было столько непонимания, что ему стало больно.

Но… – она замялась, – так… неправильно. Сначала… вы. Потом – я.

Как будто он опять был в доме Короля, только теперь вместо короны – грязная, пропахшая

сероводородом труба.

Здесь нет «вы», – сухо сказал он. – Есть я. И есть ты. Если у тебя есть еда – ешь. И если меня

нет рядом, это не значит, что тебе надо голодать.

Она долго смотрела на него. Потом медленно откусила. Сделала это неуверенно, будто

боялась, что за этот укус сейчас влетит по щеке или по ребрам.

Ты не такая слабая, как я думал, – добавил он после паузы. – Вчера… там. Вопрос про

больных. Это было… смело.

Она опустила глаза.

Я просто… сказала вслух то, что… думала, – прошептала она. – Я не знала, что… так нельзя.

В этом мире много чего «нельзя», – хмыкнул он. – Но, если будешь молчать всегда, умрёшь

быстрее.

Она кивнула. И снова – этот жест, слишком прилипший к её шее, как ошейник.

8

Собирались они быстро. Он чувствовал, как время сжимается вокруг них, как пресс. Сзади

всё ещё могли быть те, кого он подорвал не так уж давно. Или их друзья. Или кто‑то ещё, кому не

понравится, что двое неизвестных роются в кишках их города.

Он проверил мины, что оставались в рюкзаке, патроны, заряд фонаря. Проверил, не

оставили ли они чего лишнего – следов, которые можно прочесть, как книгу.

Слушай внимательно, – сказал он ей у выхода из склада. – Дальше будет хуже.

Хуже? – переспросила она, словно до этого всё происходящее было нормой.

До границы осталось не так много, – продолжил он. – Там будет тоннель. Потом – переход.

Возможно, ловушки. Возможно, засады.

Он посмотрел ей в глаза. – Отсюда и до самой границы ты делаешь ровно то, что я скажу.

Не задаёшь вопросов. Не останавливаешься сама. Не оборачиваешься, если что‑то услышишь.

Поняла?

Она вскинулась, как солдат на построении.

Да. Двигаться быстро. Аккуратно. Как ты скажешь.

В нём что‑то болезненно дёрнулось от этого «как ты скажешь». Власть всегда казалась ему

тяжёлой вещью, которой лучше бросить кому‑то другому. Но сейчас именно эта власть могла

удержать её в живых.

И его заодно.

Дальше трубы менялись. Стены становились суше. Металл отступал, уступая место камню: грубому, неоштукатуренному, с редкими следами буров и кирок. Запах сероводорода слабел, в

ноздри пробивалось что‑то ещё – тонкий, почти забытый привкус холодного, настоящего воздуха.

Там, где мир переставал быть только подземным.

Она шла, спотыкаясь, но всё так же молча. Иногда он слышал её тихий, сдержанный вдох –

каждый раз, когда очередная капля падала прямо ей на шею или в волосы. Она не протирала их, не пыталась отодвинуться – привыкла.

Когда впереди показался слабый, едва заметный отсвет – не их фонаря, а чего‑то другого, он остановился.

Здесь, – тихо сказал он. – Почти пришли.

Тоннель расширялся, превращаясь в нечто вроде камеры, откуда уже уходил вверх узкий, крутой ход. Там, наверху, было то, что когда‑то называли «поверхностью». Или, по крайней мере, путь к ней: к станции, к озеру, возможно к Королю.

Здесь, у подножия этого хода, надо было собраться и понять как действовать дальше.

Он присел на каменный выступ, чувствуя, как наконец прокатывается по телу усталость не в

виде адреналиновой дрожи, а как простая тяжесть мышц. Она осторожно опустилась рядом, не

касаясь его, как будто боялась, что любое лишнее прикосновение нарушит хрупкое, непонятное

перемирие между ними.

Сверху тянуло холодом. И чем‑то ещё – не запахами трубы, а чужим, опасным миром, который он знал лучше неё, и который всё равно всегда находил способ удивить мерзостью.

Там… – она подняла голову, вглядываясь в темноту хода, – там будет… свет?

9

Он усмехнулся.

Будет, – сказал он. – Только не тот, о котором мечтают в сказках.

Она молчала. В её молчании сейчас было не только подчинение, но и что‑то новое –

ожидание, страх, странное, почти детское любопытство.

Помни, – добавил он, – наверху мир ещё неожиданней, чем здесь. Здесь хотя бы всё честно: ржавчина, грязь, трубы. Там любят делать вид, что всё по‑другому.

Она кивнула. Стиснула ремень своего рюкзака, как будто тот мог стать ей спасательным

канатом.

Он перебросил взгляд назад, в темноту трубы, откуда они пришли. Там остались трое, которых он не потащил. Там – мина, которая, возможно, уже сработала. Там – жизнь, к которой он

больше не вернётся.

И здесь, рядом, – девчонка, которую он по какой‑то причине не смог использовать так, как

это делали с ней всегда. Девчонка, из‑за которой его будущее внезапно оказалось не таким

простым набором приказов и отчётов.

Мы вдвоём против всего этого, – подумал он. – И засмеялся внутри себя. Поймал себя на

мысли, что, если она умрёт – это будет уже не просто потеря ресурса. Глупые мысли посещали его

всё чаще – наверное это старость.

Он выключил фонарь. На мгновение темнота стала абсолютной. Только сверху, из хода, шёл

тонкий, почти невидимый серый свет – как далекий, чужой рассвет.

Нащупывая её руку он сжал её запястье. Она не ответила. Только чуть крепче сжала его

пальцы в ответ.

Где‑то за их спиной капала вода, отсчитывая секунды до следующего выбора, следующей

вины. А впереди, в этом узком, холодном тоннеле, уже начинал пахнуть миром, который не

прощает ни слабости, ни запоздалых сожалений.


## Часть II. Путь

Ход шёл вверх, почти под прямым углом.

Она запыхалась. Но не жаловалась. Пальцы, сжимающие лямки рюкзака, побелели. Лоб

блестел от пота, и в этом блеске уже было что‑то иное, чем влага подземелья: её собственное тело

пыталось догнать мир, к которому его вытащили.

– Ещё немного, – бросил он. – Вверху будет хуже.

– Хуже? – эхом отозвался её голос.

Он усмехнулся:

– Свет больнее тьмы. Увидишь.

Последний пролёт был почти вертикальной лестницей со сгнившими ступенями: арматура

торчала из бетона, ржавчина облизала её, как язык кислотного зверя. Он поднялся первым, проверяя каждую ступень весом своего тела. Две хрустнули подозрительно, но выдержали.

10

Люк наверху был не заперт – только прижат слоем старой пыли и каменной крошки. Он

упёрся плечом, толкнул. Камень зашуршал, шлак посыпался ему на голову, за шиворот. И тут свет

вцепился в щёлку, как зверь.

Он зажмурился автоматически. Глаза, привыкшие к жёлтому кругу фонаря, к чёрному и

серому, отреагировали болью – резкой, как от наждака по сухой коже. Сквозь закрытые веки всё

равно пробивалось ослепительное белое.

Он открыл глаза медленно, по миллиметру. Мир разорвался на две части: внизу – вонючая, влажная кишка трубы, в которой остался их прошлый день, и здесь – ровная площадка у края

огромной, уходящей ввысь каменной воронки.


Небо.

Оно было не голубым – бледно‑серым, с тонким, размазанным вуалем облаков. Но после

сырого мрака подземелья ему показалось чудом. Солнце, спрятанное где‑то за этой вуалью, всё

равно прожигало глаза, как раскалённый нож.

Он обернулся:

– Лезь.

Она поднялась по лестнице послушно, как всегда. Выставила руки, поймала его ладонь, и

он вытянул её наверх, на каменную кромку.

В тот же миг тело словно выключилось.

Она застыла на четвереньках, не сводя взгляда с неба. Свет ударил в зрачки, расширенные

от постоянной темноты; веки задрожали, но не закрылись. Мышцы рук под ним напряглись, как у

животного, впервые вытащенного из клетки на голую землю.

– Сядь, – приказал он.

Она не шелохнулась.

Он сжал её плечо. – Сядь.

Она как будто услышала голос издалека. Медленно опустилась, села на камень, подтянув

ноги. Взгляд всё ещё был прикован кверху, туда, где не было потолка, не было труб, не было ни

единой знакомой точки.

– Это… – она губами шевельнула несколько раз, прежде чем выдавить звук, – это… всё?

– Это только кусок, – сухо ответил он. – Мир больше.


Он присел рядом, спиной к обвалившейся стене. Осматривал их позицию привычным

взглядом: где возможен обстрел, откуда могут вылезти те, кого он не хочет здесь видеть.


Воронка тянулась дальше, вверх: гигантская чаша, выжженная взрывом. Их люк выходил не

на самый край – где‑то на полпути, на уступ, заросший жухлой, пыльной травой. Выше, по склону, виднелись редкие кусты, ещё выше – чёрные силуэты деревьев, вытянувшихся к небу, как чужие

руки.

11


Запах здесь был другой. Холодный воздух срезал ноздри, очищал лёгкие огрубевшим

ножом. В нём было железо камня, пыль, чуть слышная, но узнаваемая горечь старой гарью. И –

тишина. Не та вязкая, глухая тишина труб, где за каждым звуком пряталась труха и плесень, а сухая, широкая, впускающая в себя любой звук, который рискнёт нарушить её.

Он прислушался. Ни шагов, ни голосов. Где‑то далеко, на самом краю слуха, тянуло едва

уловимым гулом – возможно, магистраль. Ещё далеко, но была.

– Я… – она наконец оторвала взгляд от неба, перевела его на дальний край воронки, где

серый пол сменялся зелёным, – я думала… пещера… должна кончаться стеной.

Он усмехнулся краем рта:

– Это не пещера. Это яма. Нас загнали в неё и сделали вид, что это и есть весь мир.

Она медленно, неловко провела ладонью по камню, потом по сухой траве рядом. Пальцы

дрогнули от неожиданной шершавости, от того, что под ними что‑то живое и мёртвое

одновременно.

– Это… трава, – сказала она, как будто вспоминала чужое слово.

– Она самая.

– Её… нельзя трогать? – осторожно спросила она. – У нас… когда трогаешь то, что нельзя, –

бьют.

Он вздохнул.

– Эту траву трогать точно можно, но в мире не всё такое.

Она посмотрела на него непонимающе.

– Мир бьёт сильнее, – добавил он после паузы. – И дольше.

Она опустила взгляд. Потом, с какой‑то детской решимостью, взяла пучок травы в пальцы, сжала. Сухие стебли хрустнули, рассыпались крошкой.

– Они… ломаются, – удивилась она. – Как… люди?

– Люди ломаются мягче, – сказал он. – И кричат громче.

Где‑то внутри него само это сравнение отозвалось неприятным холодком. Слишком многое

из того, что он видел и делал, давно превратило живое в статистику, а кости – в удобрение.

– Отдохнём пять минут, – решил он вслух. – Потом – к Пути.

Она кивнула, но сидела всё так же, уставившись то на небо, то на кончики своих пальцев, в

которые впилась трава.


***


Путь начинался там, где воронка сходилась с плоским каменным плато. Края травы

становились всё реже, уступали место зыбкому, пыльному грунту, потом – голому, чёрному от

старого обугливания бетону.

12


Они шли вдоль склона, обходя трещины и завалы, и с каждым шагом мир вокруг становился

шире. Небо уже не давило, как крышка люка, – оно растягивалось, занимало всё. Лис шла, иногда

оступаясь, но молча. Дыхание её выровнялось, хотя каждый новый вид – коряжник стволов

вдалеке, ровный горизонт, странные, угрюмые обломки техники, торчащие из земли – заставлял

её взгляд на секунды застывать.

– Там… – она указала на чёрный остов, наполовину вросший в склон, – это… дом?

– Когда‑то был, – ответил он, не сбавляя шага. – Или машина. Всё равно.

У края плато воздух изменился. Гул, который он слышал раньше, превратился в ощутимую

вибрацию. Она шла откуда‑то из‑под ног, как второе сердце планеты: тяжёлое, медленное, не

принадлежащее им.

Путь лежал перед ними полосой чёрного металла, утопленной в бетон. Широкое полотно, уходящее за горизонт с обеих сторон тонкой, прямой линией. По краям торчали ржавые, изуродованные конструкции, которые когда‑то, возможно, были ограничителями или сигнальными

мачтами.

Он подошёл ближе. Магнитное поле, как всегда, ощущалось кожей – лёгким

пощипыванием, как если бы по всему телу одновременно пробежали тысячи невидимых муравьёв.

Она остановилась у самого края, глядя на Путь с тем же странным смешением страха и

восхищения, с каким смотрела на небо.

– Это… чёрная река, – произнесла она.

– Почти, – сказал он. – Только по этой реке плавают дома.

Она повернула к нему лицо. В глазах – искреннее, без тени насмешки:

– Дома… двигаются?

Он почувствовал, как внутри поднимается привычное раздражение. Не на неё – на ту

систему, что так тщательно выжигала в людях любые знания, кроме нужных. На тот мир, в котором

девочка знает, как молчать под ударом, но не знает, что такое поезд.

Он нагнулся, поднял с бетона первую попавшуюся металлическую штуковину – старую, ржавую ручку от чего‑то непонятного. Взвесил её в руке. Подошёл к самому краю Пути.

– Хочешь фокус? – спросил он.

– Фо… что? – слог споткнулся у неё на языке.

– Просто смотри.

Он кинул ручку на чёрное полотно.

Ручка не упала. Она достигла уровня Пути – и замерла в воздухе, повиснув на высоте

вытянутой руки. Немного качнулась, нашла равновесие и осталась висеть.

Лис выдохнула. Не громко, но так, будто у неё всю жизнь держали рот зажатым, а теперь на

секунду отпустили.

– Это… – она смотрела на зависшую ручку, как на чудо, – это… колдовство?


13

– Это Путь, – сказал он. – Всё, что в нём, – старое железо и немного ума тех, кого уже давно

нет. Поле держит. И дома оно держит так же.

Она молчала. Потом, очень осторожно:

– Почему поле держит железо?

Он усмехнулся:

– Вот. Наконец‑то.

– Что? – не поняла она.

– Вопрос, – сказал он. – Настоящий.

Она нахмурилась, будто слово «вопрос» было для неё чем‑то вроде приговора.

– Нам… нельзя было спрашивать, – сказала она. – Когда мы… спрашивали, – она замялась, –

нас… исправляли.

– Били, – перевёл он. – Или хуже.

Она кивнула.

– Здесь, – произнёс он медленно, – если ты не будешь понимать происходящее, а значит

спрашивать меня, ты умрёшь быстрее. Тот, кто не понимает что и кто он, всегда оказывается в

мешке, который кидают в вагон.

Она перевела взгляд с ручки на него. Пыталась понять, шутит он или нет.

– Почему поле держит железо, я тебе не объясню, – продолжил он. – Потому что мне это

тоже уже не нужно. Мне нужно только, чтобы дома по нему ехали. А тебе нужно знать, что если ты

шагнёшь туда босиком, тебя в лучшем случае вывернет, в худшем – разорвёт. Поэтому к полотну

ближе, чем на шаг, не подходи. Поняла?

– Да, – серьёзно сказала она. – Не подходить.

– И… – он помедлил, – если тебе приходят в голову вопросы – задавай. Сначала мне. Потом, может быть, себе.

– Себе? – она удивилась. – А… зачем себе?

– Чтобы когда‑нибудь, – сказал он, – ты могла сама кому‑то объяснить, почему поле держит

железо. Или почему люди кидают людей в мешках, как мусор.

Она опустила взгляд. Плечи её чуть ссутулились – словно под тяжестью чего‑то нового, незнакомого. Ответственности за мысли.

– А… – тихо спросила она, – зачем… люди кидают людей как мусор?

Вопрос прозвучал так естественно, что он не сразу нашёл, что ответить. Путь под ними гудел, где‑то далеко металлически скрежетнуло – это тот самый дом‑состав приближался: его ещё не

было видно, но поле уже играло на нервах.

– Потому что так проще, – сказал он наконец. – Если считать кого‑то грузом, легче его тащить.

И выбрасывать.

Она как будто не до конца поняла. Но кивнула. Приняла это как новый, чудовищный закон

природы.

14


***


Они ждали.

Солнце перевалило через невидимую ось, свет стал мягче, вытянул тени длиннее. Воздух

охладился. Начала собираться сухая, колючая прохлада, от которой кожа на руках покрывалась

мурашками.

Гул Пути усиливался. Вибрация стала ощутимой, как пульс под ногами. Где‑то за линией

горизонта что‑то тяжёлое медленно двигалось к ним, перетаскивая тонны металла на магнитном

поле.

Лис сидела на корточках у самого края бетона, обхватив руками колени. Ветер трепал её

волосы, в которых ещё не успела подсохнуть труба. Она прислушивалась. Козырька над их головами

не было, и его она тоже ощущала всем телом: холодный воздух касался лица иначе, чем

подземный, – не липкий, не прелый, а чистый и злой.

– А если… – она задумчиво провела пальцем по бетону, – если дом не придёт?

– Тогда будем спать здесь, – ответил он, проверяя в очередной раз магазин пистолета.

– На… – она огляделась, – на этом камне? Под… этим?

Она посмотрела вверх, на небо, где уже начали появляться смутные, едва заметные точки –

первые звёзды, которым ещё было рано, но которые всегда торопились на эту планету, как на

хорошее представление.

– На этом, – кивнул он. – Под этим.

Она обдумала. Задрожала. Не от холода.

– Там… – она кивнула в сторону воронки, – ночью… тоже… будут… те, кто… бьёт?

– Ночью бьёт всё, – ответил он. – Холод, зверь, человек. Но люди в таких местах редко ходят

просто так. Дорого обходится.

Она молчала. Сжимала колени всё сильнее.

– Ты боишься? – спросил он, не глядя на неё.

Она помедлила:

– Я… не знаю. У нас… было страшно всегда. Но там… хотя бы… знали, откуда… придёт.

Он кивнул. Это был честный ответ. Страх, ставший постоянным фоном, перестаёт ощущаться.

А страх перед неизвестным – всегда нов, всегда режет.

– Здесь, – сказал он, – ты будешь знать откуда придет угроза меньше. Но выбора нет.

Гул усилился. Теперь уже не только Путь вибрировал – воздух тоже звенел, как проволока.

– Вставай, – сказал он. – Иди сюда.

Она поднялась. Подошла ближе к Пути, почти вплотную к нему, но остановилась, вспоминая

его слова про расстояние. Один шаг – и не дальше.

15


На горизонте показалось что‑то блестящее. Сначала – как маленькая, едва заметная точка, потом – как острие, вонзающееся в серую линию земли. По мере приближения точка превращалась

в громаду: вытянутую, составленную из множества блоков, каждый размером с небольшой дом.

Впереди – три ярких, обжигающих глаза‑фонаря, режущих наступающие сумерки.

Она не выдержала, прикрыла ладонью глаза.

– Это и есть… дом? – прошептала она.

– Один из, – кивнул он. – Нам повезёт, если он не забит доверху.


Когда первый вагон‑дом поравнялся с ними, мир наполнился звуком: тяжёлый, ритмичный

гул генераторов, скрежет старого металла о воздух, далёкие, но отчётливые крики, смех, ругань, стук чего‑то тяжёлого по полу.

– Слушай внимательно – сказал он. – Когда первый вагон проедет, считай до трёх и начинай

бежать. Я прыгну первым и протяну тебе руку. Поняла?

Она сглотнула. Да. Это было уже не «мы можем начать кушать» – это было решение: прыгать

или оставаться здесь навсегда.

– Да, – произнесла она твёрже, чем чувствовала.

Поезд шёл медленно по меркам старых фильмов, где он когда‑то видел, как по рельсам

носились стальные стрелы. Но для прыжка хватало. Чуть недооцени – и Путь сам решит, кому из них

жить дальше.

Он дождался, пока первый вагон пройдёт. Второй, третий… На четвёртом сделал шаг, разбежался, чувствовал, как бетон под ногами превращается в зыбкое поле, и прыгнул. Вцепился

пальцами в край проржавевшей двери, выгрызенной в борту, подтянулся, ввалился внутрь.

Сразу – удушающий запах: пот, кислота, дым, чьё‑то дешёвое пойло, вылитое на пол. Шум.

Крик. Кто‑то заухал, кто‑то выругался, увидев, как в вагон влетел ещё один оборванный.

Он развернулся, вытянул руку наружу.

Она бежала.

Её ноги, привыкшие к узким, одинаковым коридорам, теперь бежали по открытому, ровному бетону. Она видела, как вагон уходит вперёд, как пол под ним меняется, и это было

страшнее любой атаки сверху. Но впереди был он – вытянутая рука, ободранные пальцы, взгляд, который обещал… не спасение, нет, он никогда ничего не обещал, кроме честности. Но его

честности было достаточно, чтобы она прыгнула.

Она оттолкнулась. Мир под ней на секунду перестал существовать. Был только холодный

воздух, свет от фар, шум поезда и рука, к которой она тянулась.

Он поймал её.

На секунду показалось, что не удержит – подошвы её ботинок соскользнули по наружной

стенке, почти коснувшись чёрного полотна Пути. Тело резко дёрнулось, от рывка плечо обожгло

болью, но он сжал зубы, напряг все мышцы и втянул её внутрь.

Они рухнули на грязный, липкий пол. Чьи‑то ноги отскочили, чей‑то голос выругался: 16


– Чуть не задавили, уроды!

Он не ответил. Лёжа на спине, чувствовал, как её сердце бешено колотится где‑то в районе

его груди: она прижалась к нему, не от осознанной благодарности, просто по инерции сохранения

жизни.

– Встань, – сказал он, отдышавшись. – Быстро.

Она поднялась, цепляясь за его руку. Глаза широко раскрыты – но не от ужаса перед тем, что едва не случилось, а от того, куда они попали.


***


Поезд‑дом был не домом.

Он был раздутой кишкой, в которой застряли сотни существ. Люди и нелюди, те, кто

напоминали людей только руками и ногами, и те, в ком от людей оставались только взгляд и

жадность. Деревянные и металлические нары в два, а местами и в три яруса. Между ними – узкие

проходы, заваленные мешками, ящиками, телами.

Запах стоял такой, что первые несколько вдохов Грейву пришлось делать через силу. Лис, привыкшая к вонючим рынкам и подземным казематам, казалось, переносила его легче. Но даже

она морщилась, когда рядом кто‑то раздирал зубами кусок чего‑то мяса, капающего кровью на пол.

– Сюда, – он подтолкнул её локтем.

На втором ярусе, ближе к середине состава, он заметил свободный угол. Свободный –

громкое слово: просто там лежали не люди, а какие‑то мешки, которые можно было сдвинуть

ногой.

Они забрались по узкой лестнице, чьи ступени прогибались под их весом, и устроились в

углу: спиной к холодному металлу, лицом к проходу.

– Не доставай еду, – сказал он. – Никогда. Пока я не скажу.

– Почему? – автоматически спросила она. Вопрос получился почти бесшумным, но он всё

равно отметил его.

– Потому что здесь, – ответил он, – еда – это самое ценное, что у тебя есть, после жизни.

Покажешь, что у тебя есть лишние калории – у тебя проверят, можно ли их забрать. Сначала еду.

Потом жизнь.

Она кивнула. Желудок её в этот момент как раз выдал предательский, громкий бурк. В этом

звуке было всё: и воспоминание о вчерашней трапезе на клеёнке, и непонятное, новое ощущение

сегодняшнего голода.

– В туалет ходим по одному, – продолжил он. – Вещи оставлять нельзя. Если отойдёшь –

бери рюкзак с собой. Поняла?

– Да.

Он оглядел вагон. Суета не прекращалась ни на секунду: кто‑то ругался, кто‑то смеялся, кто‑то уже спал, уткнувшись лицом в грязную куртку. Где‑то дальше кто‑то рукоприкладствовал –

короткий вскрик, глухой удар, мат.

17

Лис, казалось, не замечала этого. Её взгляд был прикован к окнам. Там, за толстым, грязным

стеклом, над которым давно никто не трудился тряпкой, проплывал мир. Склон воронки, редкие

деревья, потом – ровная, мёртвая пустошь. Закат смотрел на всё это косо, холодным сиянием.

– Они… все едут туда же, куда и мы? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Некоторых выбросят раньше.

Она не поняла, но не стала уточнять.


***


Ночь настигла их посреди пути.

Снаружи быстро темнело; день в этих местах редко задерживался – будто сам мир старался

как можно меньше показывать своё лицо. В вагоне же жил своей жизнью, освещённый тусклыми, дрожащими лампами под потолком. Свет их был жёлтым, болезненным, он делал кожу всех

присутствующих одинаково серой.

– Не спи – сказал он, когда она начала клевать носом. – Пока я не скажу.

– Я… не хочу, – пробормотала она. – Я… хочу смотреть.

– Смотри, – отмахнулся он.

Пол под ними дрогнул. Вагон замедлил ход ещё немного. В открытых с обеих сторон

секциях, ближе к концам состава, послышалось металлическое бряцанье – это открывали наружные

створки.

Сразу же в вагон ворвался холодный ночной воздух, пропитанный пылью и отдалённым

запахом прогорклого масла. Вместе с воздухом пришёл и свет – резкий, белый, от прожекторов на

погрузочных платформах.

Они с Лис наклонились вперёд, заглядывая между перекладинами. С их места было видно, как к поезду по ровной стальной полосе на скорости выравниваются платформы, нагруженные

ящиками, мешками, и… чем‑то, что не сразу считывалось мозгом.

– Груз, – сказал он вслух, больше себе.

Груз был разным. Ящики – деревянные, металлические, помеченные старыми, выцветшими

знаками. Мешки – грубая ткань, шевелящаяся в некоторых местах. Пару мешков уже порвало, из

них торчали руки, ноги, иногда головы. Кто‑то внутри шевелился, кто‑то уже нет.

Рабочие на платформе не делали различий. Мешок – крик, вырывающийся из него, – всё это

было просто объектом определённого веса, который надо закинуть в вагон до того, как кончится

временное окно выравнивания скоростей.

Они бросали мешки и ящики с силой. Если попадали по пустому месту – хорошо. Если прямо

на уже лежащего – тоже ничего. Если ящик разбивался, если оттуда вытекало что‑то красное, если

чья‑то рука вытягивалась в последнем, бессильном жесте – никто не останавливался.

– Почему… – Лис смотрела, не мигая, – почему они так… делают?

18

В её голосе не было ужаса. Только непонимание. Такой она видела жестокость с детства –

но там, в подземном, каждому удару находили оправдание: наказание, пример. Здесь же всё было

безлично. Мешок упал – мешок перестал шевелиться – следующий.

– Потому что так быстрее, – ответил он. – Время – деньги. А люди – дешевле времени.

Она нахмурилась, пытаясь совместить в своей голове эти слова.

– Деньги… – прошептала она. – Те что есть у высших?

– Те самые, – кивнул он. – За них покупают еду. Патроны. Ночлег. Тебя.

Она перевела на него взгляд. В нём что‑то дрогнуло – не страх, нет, но странное осознание: если её можно купить, значит, её уже купили. Не он один.

В одной из секций, ближе к их углу, раздался крик – короткий, высокий. Один из мешков, брошенных в вагон, разорвался, и оттуда выкатился человек. Небритое лицо, скованные за спиной

руки. Он попытался встать, но тут же получил ногой по ребрам от того, кто стоял ближе всех.

– Эй, аккуратнее, – лениво произнёс тот, кто был выше, в дорогой, но давно не стиранной

куртке. – Мне его ещё продавать.

– Он… живой, – отметила Лис.

– Покамест, – сказал Грейв. – Живой груз дороже.

Она прикусила губу.

– А если… – она неуверенно посмотрела на мешки, – если живой груз… перестаёт

шевелиться?

– Тогда его выбрасывают, – ответил он. – Или режут здесь, на месте, чтобы взять то, что ещё

пригодно.

Она не дёрнулась. Не закричала, не попыталась отвернуться. Только её пальцы сжали ткань

его куртки так, что костяшки побелели.


***


Позже, когда платформы отстали, когда створки закрылись и вагон опять превратился в

тускло освещённую кишку, Лис вернулась взглядом к окнам.

За ними теперь была ночь.

Небо, которое днём казалось ей просто бледной плоскостью, сейчас превратилось в

бездонную чёрную глубину, усыпанную точками. Звёзды здесь были ярче, чем там, где здания и

дым забивали половину зрения; они висели низко, как если бы кто‑то развесил над этой пустыней

бесчисленные маленькие фонарики.

– Смотри, – она шепнула, толкнув его плечом. – Там… очень много маленьких… фонариков.

Он посмотрел. Увидел то же, что и всегда: холодные, далёкие звёзды, которым до их грязи

нет никакого дела. Но в её голосе было такое восхищение, такая искренняя радость, что на секунду

он увидел их глазами той, что никогда не поднимала голову выше потолка.

19

– Это звёзды, – сказал он. – Настоящие. Каждая… – он задумался, – ну, так учили когда‑то, –

такая же, как наше солнце. Только далеко.

– Там… – она щурилась, пытаясь разглядеть, – там тоже живут?

– Говорят, живут, – ответил он. – Но нас туда не пустят.

– Почему? – вопрос прозвучал быстро, почти без паузы. Новый, свежий.

– Потому что мы не прошли отбор, – усмехнулся он. – Наш мир – помойка без визы. Всё, что

никому не нужно, валится сюда.

Она чуть наклонила голову.

– Как… на рынок? – осторожно сравнила она. – Когда… не продаётся, – выкидывают… в яму.

– Почти, – кивнул он. – Только эта яма – целая планета.


Какое‑то время они молчали. Внизу, между ярусами, кто‑то смеялся. Кто‑то стонал. Кто‑то

ругался, деля что‑то липкое, вероятно, украденную еду. Несколько раз раздались хлопки – не

похожие на выстрелы, но достаточно громкие, чтобы вздрагивали те, у кого были нервы.

– Там… – произнесла она вдруг, не отводя взгляда от неба, – в моём… подземном… тоже

были… фонари. Но их… включали, когда… хотели, чтобы все… смотрели.

– Здесь, – сказал он, – этих фонариков никому не выключить.

Она улыбнулась. Впервые по‑настоящему. Улыбка была кривой, осторожной, как у того, кто

делает что‑то впервые, но от этого – почти невыносимо настоящей.

– А… – она повернулась к нему, – ты… давно их… видел?

Он задумался. Сколько прошло дней сверху, сколько заданий, сколько ночей он провёл не

под этим небом, а под листовым железом, под бетоном, под потолком своего «дома» в Сити?

– Давно, – сказал он. – Слишком.

– Тебе… не хотелось… вернуться? – спросила она.

– Куда? – он усмехнулся. – К звёздам?

– К… этому… – она махнула рукой в сторону окна. – К… тому, что… не труба.

Он посмотрел на неё. В её словах не было поэзии, только честность. «Труба» стала для неё

синонимом всего её прежнего мира. Всё, что за пределами – уже чудо.

– Хотелось, – честно ответил он. – Всегда. Но между мной и звёздами всегда становился

кто‑то ещё. И под ними гораздо опаснее, чем, например, в стальном укрытии.

– Сталь давит – сдерживает – не поняла она.

– И защищает – добавил он.

Она задумалась. Уткнулась лбом в холодное стекло, за которым проносились ночные

контуры пустоши.

– А… сейчас между тобой и звёздами… кто? – спросила она вдруг.

Он усмехнулся:

20

– Ты, – сказал он.

Она вскинула голову, не сразу уловив шутку. А когда уловила, опять смутилась, как на

привале, когда делила с ним еду.

– Я… не звезда, – сказала она. – Я… мешок.

Сказала буднично, без жалости к себе. Констатация.

Он почувствовал, как внутри что‑то болезненно ёкнуло.

– Тогда и я мешок, – сказал он, – все мы, ресурсы.

Она замолчала. В её молчании было и непонимание, и новая, ещё не оформленная верой в

то, что это – правда.


***

Они говорили почти всю ночь.

Он рассказывал ей о поверхности – не о звёздах и романтических далях, а о конкретике: о

станциях, о портах, о городах, о том, как далеко отсюда Сити 17, и почему там не безопасно, а просто

чуть менее смертельно, чем здесь. О том, что такое зима в этих краях, когда озеро покрывается

коркой химического льда, а по Магистрали идёт больше грузов, чем людей.

Она слушала, затаив дыхание. Иногда задавала вопросы – редко, но уже без прежней, животной боязни: как устроены поезда, почему одни секции закрытые, а другие открытые, почему

у кого‑то есть место на втором ярусе, а кто‑то спит прямо под проходом.

Он отвечал. Не ради воспитания – просто потому, что слова сами просились наружу, чтобы

не дать мозгу зацепиться за мысли о тех, кто внизу стонет и умирает.

За это время впереди, в хвостовых секциях, кого‑то убили – тихо, без лишнего шума. К утру

одного из пассажиров вытащили, оставив на его месте только кровавое пятно. Никто не спрашивал, за что. Никто не читал морали. Мир на Магистрали был предельно честен: если ты слаб, если у тебя

есть лишнее, если ты не смотришь по сторонам – тебя съедают.

Лис смотрела в окно и на это тоже. Но её внимание задерживалось не на крови, а на свете.

На том, как звёзды медленно смещаются, как появляется бледная полоска на горизонте – первый

намёк на новый день.

Когда её наконец стало клонить в сон, он сказал:

– Ложись. Спи. Я посижу.

– Я… могу… сидеть, – пробормотала она, пытаясь сохранить открытыми глаза.

– Ты уже сидела всю свою жизнь, – отрезал он. – Ложись.

Она повиновалась. Поджала ноги, положила голову ему на колено – осторожно, будто

боялась, что это тоже что‑то, чего «нельзя».

Он не отодвинулся.

Смотрел, как медленно ползёт за окном рассвет. Как чернота уступает серому, как серое

снова становится бледным светом. Как Путь под ними всё так же гудит, равнодушный к их беседам, к их вине, к их попыткам вырваться из очередной трубы.

21

Где‑то впереди была следующая станция.

Но сейчас, в эти несколько часов он позволил себе роскошь не думать дальше следующего

отрезка Пути.

Он чувствовал под рукой тепло её тела. Слышал, как выровнялось её дыхание. И где‑то

глубоко внутри, под слоями цинизма, усталости и привычки считать людей ресурсом, зрело новое, опасное чувство.

Ответственность.

Он уже не просто тащил с собой мешок, не бросил его по дороге. Он начинал понимать, что, если этот мешок, когда‑нибудь разорвут и выкинут, он не сможет списать это на «так проще».

Поезд шёл вперёд.


## Часть III. Озеро


Состав сдал их миру грубо, без церемоний.

Где‑то в середине дня поезд‑дом притормозил, внутренний гул сменился рваной

вибрацией. Грязные лампы под потолком задрожали, кто‑то внизу выругался, прижимая к себе

тощий мешок с пожитками. Сквозь щели в стенах стало тянуть новым воздухом – холодным, влажным, от которого заныли зубы.

– Наш выход, – сказал он.

Лис моргнула, отрывая взгляд от окна, за которым солнце неохотно пробивалось сквозь

серые облака.

– Уже? – в её голосе прозвучала лёгкая досада. Ей нравилось смотреть а окно поезда где

картинка хоть и унылая, но постоянно менялась, а на фантастически большом потолке горели или

звезды или плыли загадочные облака.

– Уже, – отрезал он.

Они протиснулись по узкому проходу, уворачиваясь от локтей, мешков, чужих взглядов. На

лестнице вниз кто‑то попытался зацепить Лис – рука потянулась к её рюкзаку, другая к талии. Грейв

развернулся, не меняя выражения лица, и просто посмотрел на обладателя этих рук. Тот встретил

его взгляд, увидел в нём то, что видел не один раз тот, кто уже переступал через трупы, и отдёрнул