# Стилист

Ингрид Фукс

Мариус Нарски когда-то был ученым-биологом. За свои уникальные исследования в области искусственного создания биогеоценоза он удостоился чести попасть на "Великий Ковчег", который сейчас бесстрашно бороздил Галактику. Ушлые коллеги Мариуса выжили его из профессии, и, чтобы выжить на Ковчеге, он решил заняться тем, чем давно мечтал: открыл магазин одежды. Тот, кто заходил к Мариусу, уже никогда не оставался прежним. Мариус помогал людям обрести свои собственные стиль, почерк, даже найти любовь. Тех, кто когда-либо посещал его магазин, было видно за версту, ведь на Ковчеге большинство предпочитало носить униформу, а Мариус печатал на 3d-принтерах самые причудливые наряды. Он был превосходным стилистом и мог предложить каждому то, что ему было нужно. Однако сам Мариус был одинок... но ровно до тех пор, пока...

## Глава 1

Звезды. Проектор на потолке. Мариус вспоминал свою детскую комнату в Айове, свои мечты и целую коллекцию космических журналов, стены, обклеенные постерами астронавтов, свои посевы различных культур на подоконнике. Теперь, спустя столько лет, всё это кажется смешным и милым. А ведь все его мечты сбылись. Он – один из избранных, обитатель Великого Ковчега, спасённый. Он стал биологом. В университете получал стипендию, был удостоен многочисленных грантов на исследования в других странах, объездил полмира, написал полсотни научных трудов. А потом разразилась катастрофа: пандемии, войны, экологический и экономический кризис. Нет, земля ещё была пригодна для жизни, но самые умные головы, учёные, программисты, инженеры со всего мира в компании олигархов, на деньги которых строился ковчег, предпочли покинуть планету вовремя, дабы не застать Апокалипсис. Конечно, на Ковчеге была и всякая шушара типа художников, музыкантов, мелких дельцов, рестораторов, парикмахеров, да и просто обслуги. Все они вытянули счастливый билет. Мариус не помнил, кто конкретно предложил захватить пару десятков йогов, но на всеобщем совете было решено, что слишком рафинированное общество нуждается в разбавке. Да, здесь было абсолютно всё, чтобы начать жизнь заново на новой планете или же десятилетиями бороздить космические просторы, но скука… она была настолько плотной и непобедимой, что, казалось, сквозила буквально отовсюду. Каждый участник имел право захватить своих родственников, но не более десяти. Сам Мариус взошёл в ковчег со своей матерью Ирмой, двенадцатилетним приёмным сыном Тео, пятнистым котом Арно и соседской девочкой, пятилетней рыжеволосой Матильдой, которую в самый последний момент удалось спасти из горящего дома и записать как свою дочь. На земле ему не удалось обзавестись женой и собственными детьми, о чём он бесконечно тосковал. Мариус старел, но всё ещё с надеждой вглядывался в каждое тусклое лицо на ковчеге. А вдруг это его судьба? Нет, уже поздно. Пора перестать думать об этом. У Тео и Матильды должна быть лучшая судьба, лучшее образование, которое на Ковчеге получали только избранные. Сначала, когда Мариус привычно работал в области изучения почв, сельскохозяйственных культур и искусственного создания биогеоценоза, судьба его детей не вызывала у него сомнений, но потом… ах, этот проклятый мошенник, этот пройдоха Юлиус Прайс, привыкший на Земле загребать жар чужими руками. Он завидовал Мариусу. Он высмеял его, когда тот говорил, что запаса плодородных почв у них только лет на двадцать, при благоприятном раскладе лет на тридцать, не более. Но коллеги, которые возомнили себя новыми колонизаторами, не верили в его пророчества. Его выгнали, обвинили в безумии, профнепригодности, хорошо ещё, что хоть за борт не вышвырнули. Мариусу пришлось выживать… и вот, помнится, он, пьяный в стельку, уставший, с галстуком, сбитым в бок, шёл домой после того самого дня, когда он оказался за бортом науки, он оказался в святилище тех самых йогов, странных и непонятных существ, далёких от насущных проблем ковчега.

- Это поющие чаши, Мариус, сейчас я ударю по ним и ты начнёшь видеть… видеть своё предназначение…

Мариус погрузился в какой-то сон, нет, транс. И спустя небольшое время он действительно начал видеть. Себя среди манекенов, ярко разодетых, кричащих красками, будто люди на светском приёме. Да, здесь и вправду скучно на этом Ковчеге…нет красок, нет жизни, нет смысла, ничего человеческого. Только тупое желание выжить и наука, истощающая свои ресурсы. Когда Мариус вышел из транса, над ним сверкал пронзительный карий взгляд Арианны. Она была чем-то вроде духовного лидера общины йогов.

Мариус выбежал из студии йоги, на белой двери которой красовался красный орнаментальный цветок. В эти самые минуты он стал кем-то вроде Безумного Шляпника. Ковчег – это бесконечно огромный лабиринт ярусов, этажей, улиц. Никто до конца не понимал принципа организации пространства на этом уникальном космическом корабле. Но Мариус понимал, что он ещё вернётся сюда. Нет, он не помнил адреса, он его, по сути, никогда не знал. Он лишь чувствовал, что когда-нибудь ноги его снова сами сюда придут.

Мариус каким-то чудом добежал до своей квартиры, бодро проскакал мимо своей матери, которая читала в кресле, укутавшись шерстяным пледом, и вбежал в свой рабочий кабинет. Банки, склянки, посевы, образцы почв. Он стал сметать всё это. Из подручных средств были сооружены манекены, такие же, каких он видел в трансе в студии йоги. Мариус приволок в кабинет старый 3d-принтер и начал… хм… печатать новые, броские, ультрамодные наряды. Так его отец или дед могли сидеть за швейной машинкой.

- Быть может, это станет модным в следующем сезоне, - Мариус плотоядно облизывался, и глаза его сверкали дьявольским огнём. Он стал другим. Его было не узнать. Он был полностью поглощён творчеством. В его сознании что-то окончательно надломилось и перестроилось; он походил на Безумного Шляпника, чей рассудок превратился в кипящий котел из шелка, булавок и кошмаров. Ковчег вокруг него дышал и пульсировал: бесконечный, пугающий лабиринт, где ярусы наплывали на этажи, а улицы изгибались вопреки логике Евклида. Этот исполинский космический корабль был выстроен на принципах, которые не рискнул бы объяснить ни один архитектор, но Мариус чувствовал его геометрию кожей. Он не запоминал повороты, не фиксировал номера секторов. Он знал лишь одно: адреса впечатаны в его подсознание. Ноги сами найдут дорогу назад, когда ритм крови вновь совпадет с вибрацией места. Он ориентировался в пространстве, как рыба в воде. И его заведению, его новому ателье-магазину совсем не нужна была реклама. Те, кто должен прийти, сами сюда придут.

Он вспоминал. Ряды банок, стерильные склянки с посевами, пронумерованные образцы почв, - всё то, чем он жил до сегодняшнего дня, рушилось. Одним яростным движением было сметено со стола. Стекло билось, земля рассыпалась по полу серыми пятнами, но он не замечал погрома. Десятилетия его жизни полетели в тартарары. Уродливые, но функциональные манекены, сооруженные из обрезков пластика, старой проволоки и каких-то технических ошметков, теперь стали его лучшими друзьями, его спутниками. В его памяти всё еще стояли те фигуры, что явились ему в трансе: тонкие, угловатые, пугающе элегантные.

Пальцы Мариуса легко и блаженно летали над сенсорной панелью старого 3D-принтера, задавая безумные параметры. Печатная головка заходила ходуном, слой за слоем воссоздавая из полимеров не одежду, а экзоскелеты стиля: броские, ультрамодные, пропитанные ядом и роскошью наряды. В этом было что-то глубоко первобытное. Так его дед когда-то горбился над швейной машинкой, ловя ритм строчки. Но Мариус не шил: он материализовал свои галлюцинации. Он страстно облизывался, глядя на то, как принтер выплевывает очередной дерзкий силуэт. В его глазах, отражавших неоновый свет приборов, плясали искры дьявольского огня. От прежнего Мариуса, вдумчивого исследователя почв, не осталось и следа. Теперь это был хищник, поглощенный чистым, первозданным актом творения, для которого весь Ковчег был лишь подмостками для его будущего триумфа.

- Ты видел не манекены, Мариус. Ты видел их истинную кожу, - голос Арианны прозвучал как шелест шелка, разрезающий стерильный гул вентиляционных систем Ковчега. - Твои растения на подоконнике в Айове тянулись к солнцу, потому что знали свою форму. А эти люди... они забыли свою форму. Они превратились в серые функции.

Мариус поднялся с циновок, чувствуя в голове странную, хрустальную легкость. Галстук, символ его былой принадлежности к касте ученых, окончательно сполз и теперь напоминал дохлую змею, запутавшуюся в пуговицах. Он посмотрел на свои руки, руки, которые годами рылись в земле, ласкали семена и записывали формулы фотосинтеза. Теперь эти пальцы зудели от иного желания. Ему хотелось касаться не почвы, а фактур.

На Ковчеге царил культ практичности. Одинаковые комбинезоны из переработанного пластика, оттенка мокрого бетона или несвежей стали, подчеркивали равенство выживших, но на деле лишь кричали об их обреченности. Великие умы выглядели как заключенные в собственной утопии.

- Юлиус Прайс считает, что жизнь – это расчет калорий и кубометров кислорода, - прошептал Мариус, глядя на мерцающий проектор звезд. - Но он не понимает, что человек, одетый в серое, думает серыми мыслями. Если я не могу спасти их почву, я спасу их оболочку. Ведь оболочка – это первое, что видит Вселенная.

Он вернулся в свой сектор поздно ночью. Мать, Ирма, дремала в кресле, прижимая к себе Арно. Пятнистый кот недовольно дернул ухом, когда Мариус прошел мимо к своему старому сундуку. В этом сундуке, среди редких книг по биологии, хранились лоскуты старого мира: шелковый платок матери, пара твидовых пиджаков, которые он чудом пронес через карантинные зоны, и рулон синтетической бирюзовой ткани, взятой «на всякий случай» для лабораторных нужд. Мариус разложил их на полу. В свете дежурных ламп ткани казались драгоценными камнями, выпавшими из короны поверженного короля.

- Что ты делаешь, отец? - Тео стоял в дверях, его глаза в полумраке казались огромными и тревожными. Двенадцатилетний мальчик, выросший в коридорах Ковчега, почти не помнил, как шуршит настоящий хлопок.

- Я занимаюсь селекцией, Тео, - Мариус приложил кусок грубой шерсти к бирюзовому синтетику. - Только теперь я выращиваю не пшеницу, а достоинство.

На следующий день к нему пришел первый гость. Это был Элиас, бывший инженер-гидротехник, человек, чьи плечи опустились так низко, словно на них давила вся масса космического пространства. Он пришел просить у Мариуса немного семян для своего крошечного гидропонного садика, но замер на пороге.

Мариус не стал говорить о семенах. Он долго и внимательно разглядывал Элиаса, словно тот был редким, увядающим растением.

- Твой комбинезон тебе велик, Элиас. Он делает тебя похожим на мешок с песком, - резко сказал Мариус. - Ты не гидротехник в этой одежде. Ты – деталь, которую выбросили на свалку. Снимай это.

- Но у нас нет другой одежды... - пробормотал Элиас, озираясь на Матильду, которая увлеченно раскрашивала что-то в углу.

- У нас есть воображение, - Мариус достал ножницы и кусок той самой бирюзовой ткани. - Я перекрою твой страх, Элиас. Я дам тебе воротник, который заставит тебя поднять подбородок. Я сделаю рукава, в которых твои руки снова захотят строить плотины, а не дрожать от бессилия.

Мариус работал исступленно. Он резал, сшивал, комбинировал грубый технический брезент с нежными вставками старого шелка. Он интуитивно понимал, что делает: он создавал экзоскелет духа. Когда Элиас надел обновленную одежду: с острыми линиями плеч, с ярким бирюзовым кантом, напоминающим о чистой воде, которой ему так не хватало, - в его взгляде что-то изменилось. Спина выпрямилась сама собой.

- Я... я чувствую себя так, будто я снова на Земле, на своем объекте, - прошептал Элиас, глядя в полированную панель стены как в зеркало.

В тот вечер Элиас не пошел домой. Он отправился прямиком в центральный зал, где заседал совет. И люди, привыкшие видеть в нем лишь унылую тень, расступались перед ним. В его походке появилась забытая властность, а в голосе – металл. Его предложения по оптимизации водных фильтров, которые раньше игнорировали, вдруг были услышаны.

Слух о «сумасшедшем биологе, который шьет одежду», пополз по Ковчегу быстрее, чем вирус пандемии. Люди начали приходить, сначала тайно, под покровом скуки, а потом все более открыто. Юлиус Прайс, узнав об этом, лишь презрительно скривился, не подозревая, что под слоями ткани Мариус начинает выращивать настоящую революцию духа. Он понял: чтобы изменить мир, иногда достаточно просто переодеть тех, кто в нем живет.

## Глава 2

Кабинет Мариуса превратился в алтарь, где на смену культа почвы пришел культ фактуры. Раньше он ждал, когда проклюнутся ростки пшеницы, теперь он ждал, когда из сопла 3D-принтера выйдет очередное ребро воротника или асимметричный манжет. Ковчег продолжал свой бесконечный бег сквозь вакуум, но в этом маленьком секторе время искривилось. Безликие тени начали стекаться к нему, как мотыльки на единственный выживший фонарь. Они входили в дверь испуганными функциями, облаченными в стандартные робы цвета «мертвый асфальт», а выходили существами, в чьих силуэтах читался вызов самой энтропии.

Первым в тот день был Калеб, техник из сектора утилизации отходов. Он был настолько незаметен, что казалось, будто автоматические двери Ковчега открывались перед ним с задержкой, просто не фиксируя его присутствия. Калеб мечтал о капитанском мостике, о навигации, о звездах, но его уделом были фильтры и сточные трубы.

- Ты хочешь управлять курсом, Калеб, - Мариус не спрашивал, он констатировал, обходя пациента-манекена кругом. - Но твои плечи говорят, что ты готов только сутулиться под тяжестью чужого мусора. Твоя одежда – это капитуляция. Принтер зажужжал, выплевывая тончайшие нити черного полимера с вкраплениями медной крошки. Мариус соорудил для Калеба китель с жестким, почти бронированным плечевым поясом и воротником-стойкой, который не позволял опустить голову. По бокам шли тонкие золотистые линии, напоминающие траектории небесных тел. Это была не одежда, а чертеж амбиции.

Спустя неделю Калеб зашел к Мариусу «просто так». Он больше не проскальзывал в дверь, он входил, заполняя собой пространство. Оказалось, что в новом облачении он рискнул заговорить с главным штурманом. Тот, пораженный внезапно прорезавшейся статью техника, не просто выслушал его, а перевел в навигационный отдел стажером. Одежда продиктовала Калебу походку, походка – голос, а голос изменил его ранг.

Следом пришла Лира. Она работала в архиве, среди цифровых призраков ушедшей Земли. Лира была похожа на засушенный цветок из гербария Мариуса: хрупкая, бесцветная, с глазами, полными тоски по чувствам, которых на Ковчеге не существовало. Любовь здесь была заменена биологической совместимостью и графиком репродукции.

- На тебе надета пыль веков, Лира, - Мариус коснулся её серого плеча. - Ты прячешься в этой робе, как улитка в бетонной раковине. Ты хочешь, чтобы тебя заметили, но сама делаешь всё, чтобы исчезнуть.

Для Лиры Мариус создал нечто невозможное. Он вспомнил свои тюльпаны на подоконнике в Айове, их дерзкую, кричащую красноту. Он заправил в принтер алый эластомер. Платье получилось сложным, многослойным, с подолом, который при каждом шаге раскрывался, как лепестки экзотического цветка.

- Это слишком... вызывающе, - прошептала Лира, глядя на свое отражение.

- Это – жизнь, - отрезал Мариус. - Иди и не смей гасить этот огонь.

Вечером Ирма, мать Мариуса, наблюдала с кресла, как сын работает. Арно, кот, играл с обрезками ярких лент.

- Ты играешь с огнем, сынок, - тихо сказала Ирма. - Юлиус и остальные не простят тебе того, что люди начинают вспоминать о своей индивидуальности. Несмотря на скверный характер, Ирма всё-таки была мудрой женщиной.

Мариус не ответил. Он смотрел в окно, где Лира, идущая по серому коридору в своем алом платье, казалась раной на теле Ковчега. К ней подошел молодой врач из медицинского отсека, человек, который раньше проходил мимо тысячи раз. Он остановился, пораженный этим визуальным взрывом среди монохромии. Лира не опустила взгляд. Она улыбнулась, и в этой улыбке было больше бунта, чем во всех научных трудах Мариуса. Он усмехнулся. Зерна были посеяны. Теперь это была не просто мода. Это была биологическая диверсия. Каждый переодетый клиент становился носителем нового вируса, вируса человечности. И Мариус чувствовал, как в его собственной груди, вместо привычной тоски по Айове, начинает разгораться дьявольский азарт творца, решившего перестроить Ковчег по своим лекалам.

Мариус стоял посреди своего кабинета, заваленного полимерными обрезками и сияющими нитями, и чувствовал, как воздух вокруг него становится густым, как питательная среда в чашке Петри. Его биологическое прошлое не исчезло: оно мутировало. Он перестал выращивать злаки, он начал выращивать достоинство. Каждый стежок, каждая микросхема, впаянная в воротник, были его новыми семенами.

Следующим гостем стал Арис. В иерархии Ковчега Арис занимал должность «контролера вентиляционных шахт». Это был человек-тень, чья жизнь проходила в узких стальных лабиринтах, где пахло озоном и переработанным потом десяти тысяч выживших. Он вошел в кабинет Мариуса, сутулясь так сильно, будто потолок Ковчега уже начал давить ему на затылок.

- Я слышал, вы меняете кожу, - прошептал Арис, не смея поднять глаз. - Я больше не могу видеть этот серый нейлон. Мне кажется, я сам становлюсь частью вентиляционной трубы.

Мариус подошел к нему почти вплотную. Его взгляд, подернутый дьявольским огнем, сканировал не просто фигуру, а потенциал. Он видел в Арисе скрытую страсть к архитектуре, к великим пространствам, которые были заблокированы его должностью и его одеждой.

- Ты не труба, Арис. Ты – скелет этого корабля, - Мариус резко развернул манекен. - Но твой комбинезон кричит о том, что ты – лишь мусор, застрявший в фильтре. Мы это исправим.

Принтер завыл на высокой ноте. Для Ариса Мариус создал нечто монументальное: куртку из матового графитового полимера с жесткими вертикальными вставками, которые имитировали колонны древних храмов. На спине, едва заметными серебристыми нитями, была вышита карта созвездий, видимых только с капитанского мостика. Ткань была тяжелой, она требовала ровной спины. Когда Арис надел её, он невольно выдохнул. Его плечи расправились со звуком, напоминающим щелчок затвора. Через две недели Ковчег содрогнулся от тихой сенсации: простой техник Арис на общем собрании сектора оспорил план расширения жилых модулей, предложив абсолютно новую систему распределения пространства, основанную на золотом сечении. Его не просто услышали, а назначили ведущим архитектором восстановительных работ. Одежда не просто изменила его вид, она дала ему право на голос, который раньше глох в вентиляционных шахтах.

Мариус наблюдал за этим из своего окна. В его душе росло странное чувство триумфа, холодное и острое, как скальпель.

-Ба, посмотри, - Тео дернул Ирму за плечо, указывая в коридор. Там Лира в своем алом платье шла под руку с тем самым врачом. Они не просто шли, они танцевали в пространстве, где танцы были признаны нерациональной тратой энергии.

Ирма вздохнула, поглаживая Арно.

- Ты меняешь химию этого места, Мариус. Но помни: Ковчег строился на стабильности. А стабильность – это отсутствие красок. Юлиус Прайс скоро придет за тобой. Он не терпит конкуренции в управлении душами.

Слова матери оказались пророческими. На следующее утро дверь кабинета не просто открылась: она впустила в себя холод и запах казенного антисептика. На пороге стоял Ванс, начальник службы внутренней безопасности, верный пес Юлиуса. За ним маячили две безликие фигуры в бронежилетах цвета «грозовое небо». Ванс окинул взглядом манекены, яркие ткани и 3D-принтер с явным отвращением.

- Биолог Мариус, - его голос был сухим, как песок Айовы. - У нас есть жалобы. Вы нарушаете регламент внешнего вида персонала. Вы сеете хаос. Ваша «мода» отвлекает людей от их прямых обязанностей. Мы здесь не для карнавала, мы – семя человечества.

Мариус не дрогнул. Он медленно подошел к Вансу, держа в руках лоскут ослепительно белого, светящегося материала.

-Семя должно развиваться, Ванс. Иначе оно превращается в прах. Вы боитесь, что люди перестанут быть винтиками?

- Я боюсь, что они перестанут подчиняться, - отрезал Ванс. - Юлиус приказал демонтировать вашу мастерскую. Вы вернетесь к изучению почв в секторе Г-4.

Мариус замолчал. В его голове пронеслись образы: детство в Айове, постеры астронавтов, тихий шепот Арианны и её поющих чаш. Он понял, что отступать некуда. В нем проснулся тот самый Безумный Шляпник, который готов был поставить всё на одну карту.

- Хорошо, Ванс, - Мариус вдруг улыбнулся, и эта улыбка заставила безопасника отступить на шаг. - Я подчинюсь. Но перед этим... позвольте мне сделать подарок вам. Лично. Посмотрите на себя. Ваш мундир явно устарел.

Мариус сделал молниеносное движение. Он набросил белый светящийся материал на плечи Ванса. Ткань, обладающая эффектом памяти, тут же облепила его фигуру. Это была не просто одежда, это было зеркало. Свет, исходящий от материала, выявил каждую морщину, каждый жест неуверенности, скрытый за броней. Безопасники замерли. Впервые за годы на Ковчеге они увидели своего начальника не как символ власти, а как смертного, испуганного, беспомощного человека.

- Уходи, Ванс, - тихо сказал Мариус. - И передай Юлиусу: почва на Ковчеге действительно истощена. Но души этих людей еще могут дать всходы. Пусть же не лишает их такой радости.

Ванс, ошеломленный и внезапно потерявший свою жесткость, вышел из кабинета, не оглядываясь.

Мариус повернулся к Тео и Матильде. Дети смотрели на него с обожанием. Пятилетняя Матильда подошла и коснулась его руки.

- Ты волшебник, папа?

- Нет, Тиль. Я просто биолог, который понял, что самая важная среда для выживания – это красота.

Вечер на Ковчеге больше не был серым. В разных секторах начали вспыхивать яркие пятна. Это были люди, перешившие свои робы, добавившие в них ленты, символы, цвета. Это была не революция оружия, а революция эстетики. Юлиус Прайс в своем роскошном отсеке смотрел на мониторы наблюдения и впервые чувствовал, что теряет контроль. Ковчег, этот стальной кокон, начал трещать, и из него, вопреки всем законам логики, пыталось выбраться нечто прекрасное и непредсказуемое.

Мариус снова сел за принтер. Его глаза сверкали. Он знал: завтра к нему придут десятки. Сотни. И он переоденет каждого, пока Ковчег не превратится в яркую комету, несущую сквозь тьму не просто выживших, а Людей. Проектор на потолке всё так же крутил звезды, но теперь они казались Мариусу не далекими и холодными, а близкими, будто он сам только что выкроил их из полотна бесконечности.

## Глава 3

Кабинет Мариуса, некогда пристанище герметичных знаний, теперь бурлил жизнью, подобно инкубатору, где вылуплялись не бабочки, а новые личности. Но самые близкие ему люди поначалу смотрели на эту метаморфозу с осторожностью, граничащей с непониманием.

Ирма, его мать, сидела на краю дивана, где прежде хранились мешки с субстратом, и её взгляд скользил по вычурным формам, выходящим из принтера, как по чужеродным артефактам.

- Это… это так… необычно, сынок, - она осторожно подбирала слова, морщинки у глаз углублялись. - Эти углы, эти цвета. Они такие… громкие.

Тео, подросток, чье тело было выковано в стерильной гравитации Ковчега, с опаской касался переливающихся тканей.

- Они похожи на броню, отец. Или на карнавальные костюмы. Зачем это? Мы же все должны быть одинаковыми.

Даже маленькая Матильда, чьи рыжие волосы были единственным ярким пятном в её стандартном комбинезоне, прижималась к Ирме, глядя на манекены с детской, почти суеверной боязнью. Их миры, выстроенные на логике и выживании, не вмещали в себя этот хаотичный всплеск эстетики.

Мариус лишь улыбался, его глаза горели тем самым дьявольским огнем, что пугал мать и интриговал детей. Он не мог объяснить им словами то, что постиг в трансе. Он мог только показать.

- Мама, - Мариус протянул Ирме нечто, что отдаленно напоминало жилет. Ткань была невесомой, цвета пыльной розы, с едва заметным серебристым переплетением, напоминающим морозные узоры на стекле. Линии были мягкими, обволакивающими, но плечи были слегка приподняты, создавая эффект непринужденной грации. - Это для тебя. Чтобы ты помнила о хрупкости утреннего света и о своей силе. Чтобы тебе было тепло.

Ирма примерила жилет. Он лег на неё, как вторая кожа, подчеркивая не возраст, а изящество. Впервые за долгие годы она не сутулилась, а расправила плечи, и в её глазах, обычно тусклых от усталости, вспыхнул отблеск давно забытой молодости. Арно, кот, выгнул спину и потерся о её ноги, словно приветствуя новое одеяние хозяйки.

Для Тео Мариус создал ансамбль, который дышал энергией и возможностью. Штаны из темно-синего денима, напечатанные с эффектом потертости, были украшены вставками из ярко-желтого полимера, напоминающими вспышки далеких звезд. Верх – асимметричная куртка с высоким воротником, который можно было поднять, чтобы спрятаться от мира, или распахнуть, открываясь ему.

- Это не броня, Тео. Это твои крылья. Чтобы ты летал. Чтобы ты помнил, что ты не просто мальчик с Ковчега, ты – пилот своей судьбы. Ты – сильный и талантливый. Пусть ты и не мой родной сын, но я всегда чувствовал в тебе бешеную энергию и неугомонный ум. Мне во многом далеко до тебя, сынок, и я горжусь тобой.

Тео, надев наряд, впервые почувствовал себя не частью системы, а её возможным создателем. Он крутился перед зеркалом, и его движения стали резче, увереннее. Он даже начал танцевать, повинуясь какому-то порыву вдохновения. В его глазах загорелся азарт. Он вспомнил, как Мариус рассказывал ему о звездах, которые он видел в детстве. А для Матильды… Для Матильды Мариус создал чудо. Маленькое платье цвета лунного перламутра, украшенное объемными, светящимися в темноте элементами, имитирующими спиральные галактики. Подол платья был выполнен из материала, который при движении создавал иллюзию звездной пыли.

- Ты не просто Матильда, ты – часть Вселенной. И твоя задача – светить. Ты – наша маленькая звезда, и мы счастливы, что ты оказалась здесь, рядом с нами на этом корабле.

Мариус говорил правду. Здесь, далеко от Земли, на космическом корабле, соседская девочка, которую он так спешно подхватил на руки и, скорее всего, спас до гибели и забвения, стала для него родной. Матильда закружилась в платье, и её звонкий смех наполнил кабинет. Она перестала быть просто девочкой, спасенной из огня; она стала маленькой звездочкой, сияющей среди серой монотонности Ковчега. Ирма и Тео, глядя на неё, почувствовали, как в их душах что-то сдвигается. Мариус не просто менял одежду: он менял их внутреннюю оптику, дарил им новые линзы для восприятия самих себя.

Молва о «Стилисте Ковчега» разнеслась по всем секторам, преодолевая строгие регламенты коммуникации. Очереди к кабинету Мариуса теперь выстраивались задолго до рассвета. Это были не только мелкие дельцы и художники, но и высокопоставленные персоны: ученые, инженеры, руководители отделов. Они приходили, уставшие от своей униформы и внутренней пустоты, влекомые смутным предчувствием перемен.

Среди них однажды появилась Каролина Прайс, дочь самого Юлиуса. Ей было двадцать, и она была воплощением всех привилегий Ковчега: идеальная осанка, безупречные черты лица, высокомерный взгляд, который, впрочем, скрывал глубокую тоску. Она училась на престижном факультете Межгалактической Юриспруденции, но её глаза были пусты.

- Я хочу что-то... другое, - Каролина опустилась в кресло, её голос был низким и лишенным эмоций. - Мой отец считает, что одежда – это униформа разума. А я чувствую, что это саван. Я так устала, так страшно устала.

Каролина поникла, положив руки на плечи Мариусу. Она опустила на его плечо мокрое от слёз лицо. Белая кожа, рыжие волосы, утонченная, легкая красота, неподражаемая грация балерины… Эта девушка была красивой даже в униформе. Мариус оттолкнул её с жестокой холодностью. Её фантастическая, почти идеальная красота не вызывали в нем эмоций. Он внимательно изучал её. Он видел не просто дочь Юлиуса Прайса, а сложный узор из подавленных желаний, страхов и нереализованной красоты.

- Твой отец прав, Каролина. Одежда – это униформа. Но вопрос в том, что эта униформа скрывает или выражает. Ты хочешь спрятаться или показать себя?

Для Каролины Мариус создал целую серию образов, каждый из которых был ступенью к её истинному «я». Первый наряд был бунтарским: костюм из плотного, но гибкого материала цвета глубокой ночи, с резкими асимметричными линиями, широкими плечами и воротником, имитирующим лезвия. Он был агрессивен, он кричал о протесте против отца и его мира. Каролина, надев его, почувствовала в себе небывалую силу. Она впервые заговорила с отцом на повышенных тонах, отстаивая свои взгляды на распределение ресурсов. Второй образ был более мягким, но не менее провокационным. Струящееся платье из полупрозрачной ткани цвета дымчатого кварца, с необычными вырезами, обнажающими ключицы и спину. В этом наряде Каролина почувствовала свою уязвимость, но и свою женственность. Она начала посещать несанкционированные музыкальные концерты, где люди выражали себя через запрещенные звуки и движения. Третий и последний наряд для Каролины был проявлением её души, той, что Мариус угадал в её глазах. Это был ансамбль из невесомых, переливающихся тканей, напоминающих опаловые облака в газовых туманностях. Основной тон, нежный лавандовый, переходящий в изумрудный, с золотыми вкраплениями, имитирующими россыпь звезд. Силуэт был свободным, летящим, но при этом невероятно элегантным, без единого лишнего элемента. Он не кричал, а шептал о бесконечной свободе и гармонии.

Каролина надела его, и её лицо преобразилось. Усталость исчезла, высокомерие растаяло, уступив место мягкой, почти детской улыбке. Она бросила учебу. Не в знак протеста, а потому, что поняла: цифры и законы не были её призванием. Её призванием было… жить.

На одном из таких подпольных концертов она встретила его. Йог-маргинал по имени Кай. Он был не просто йогом из тех, кого когда-то «захватили» на Ковчег, а его неформальным лидером, человеком, чья философия проникала в самые стерильные уголки Ковчега. Кай был воплощением спокойной силы, его глаза светились мудростью, а движения были плавными, как течение реки. Он не носил серую униформу, а предпочитал грубые, но удобные одеяния из натуральных волокон, которые чудом проносил через контроль. Его тело, отточенное многолетними практиками, было живым произведением искусства. После встречи с Каем Каролина забыла про Мариуса, этого удивительного мага-стилиста, который мог разбудить даже самые окаменевшие эмоции. Сам Мариус думал, что его клиентки-женщины нередко влюблялись в него, потому что новый образ заставлял их выйти из застоя и освободить свои истинные желания и пристрастия. Однажды Каролина, в своем лавандово-изумрудном наряде, подошла к Каю после концерта. Между ними не было слов, только взгляд, который длился целую вечность. Скука Ковчега рассыпалась в прах. В её жизни появилась страсть, глубина и новый смысл. Свадьбу праздновали в японском кафе «Старая Пагода». Это было одно из немногих мест на Ковчеге, где еще сохранялся отголосок Земли. «Пагоду» держали Акира и его сестра Мэй. Акира был человеком-оркестром: в прошлом музыкант, чьи пальцы могли заставить говорить даже пустой воздух, он стал врачом, когда понял, что на Ковчеге музыка не сможет спасти тела. Его сестра Мэй была танцовщицей, а теперь – маэстро чая и создательницей атмосферы. Её движения были изящны, как иероглифы на старинном свитке, а улыбка – едва заметной, но проникающей в самую глубину души.