# Нить, перо и кисть

Мэл Зикс

Он обычный художник, она начинающий поэт. Их судьбы связаны, вплетены в Ткань. Но что есть мир вокруг них? Фантазия – это магия? На что способна одна нить? Виктору предстоит во многом разобраться, чтобы поставить все на свои места, спасти любимую, а попутно и часть города.

## Пролог

Дождь за окном не шумел – он шипел. Мелкая, назойливая изморозь, превращавшая Питерский переулок за стеклом в размытую акварель, где фасады домов расплывались, как мокрый картон, а фонари были лишь желтыми кляксами на сером листе. Внутри кофейни, в углу у самого окна, было сухо, тепло и пахло горьковатым эспрессо, корицей и старой бумагой.

Виктор прислонил лоб к прохладному стеклу, оставив на нём мутный отпечаток. Перед ним на столике стоял остывающий раф, а рядом лежал раскрытый скетчбук с плотной, зернистой бумагой. На странице, подхваченной полуслучайными линиями, уже проступал контур – неясный, как размышление. Вихрь штрихов, похожий то ли на спираль, то ли на воронку.

– Твой дождь сбежал со страницы и теперь пытается залить весь город, – раздался голос слева. – Жалобно так. Как будто плачет, что его неправильно нарисовали.

Виктор обернулся. Екатерина подпирала щеку кулаком, смотря на него через край своего чая с бергамотом. В её карих глазах плескалась теплая усмешка. Прядь темно-каштановых волос выбилась из небрежного пучка и касалась щеки.

– Он не плачет, – парировал Виктор, отрывая взгляд от её губ, чуть тронутых блеском. – Он смотрит. И ждёт, когда все отражение в лужах станет достаточно четким, чтобы в него можно было провалиться.

– Ого, – протянула Катя, отпивая чай. – Уже мрачно. С утра так. Не хватало только, чтобы твоя воронка засосала последний пончик из этого кафе. – Она кивнула на прилавок, где владелец заведения и по совместительству бариста, действительно сокрушенно разглядывал почти пустую вазочку.

Виктор фыркнул. «С утра» – было условностью. Они просидели тут уже часа три, с тех пор как закончили обход редакций, получив очередной вежливый отказ. «Ваш стиль слишком… нервный для массового рынка», – сказали ему. «Ваша поэзия требует слишком подготовленного читателя», – сказали ей. Они вышли на улицу под начинающийся дождь, и Катя молча взяла его за рукав, потянув в знакомую дверь. Без слов. Она всегда знала, когда ему нужно просто помолчать, а когда – выговориться. Сегодня он молчал. И рисовал.

– Скучно? – спросил он, вертя в пальцах карандаш.

– Со мной? Всегда, – она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. – Но у нас же есть план «Б» на случай творческого и коммерческого краха.

– Игра? – оживился Виктор.

– Игра, – подтвердила Катя, вытаскивая из своего объёмного, вечно забитого блокнотами и книгами рюкзака тонкий, изящный блокнот в тёмно-синей коже. – Я начинаю. Правила прежние: слово, ассоциация, набросок, строчка. Цепочка миров. Кто первый собьется или скажет что-то банальное – платит за пончики. Если они ещё остались.

– Держись, Катя. У меня сегодня мрачно-глубинное настроение, – пошутил Виктор, перелистывая страницу скетчбука на чистый лист. Его пальцы, испачканные графитом, уже чесались.

Катя закрыла глаза на секунду, прислушиваясь к стуку капель по стеклу.

– Дождь, – сказала она, открывая глаза. В них вспыхнул азарт.


Мозг Виктора сработал мгновенно, выхватывая из потока сознания не логичный образ, а ощущение.

– Зеркало в луже, – выпалил он и тут же наклонился над листом. Карандаш заскользил, оставляя жирный, уверенный кривой овал – лужу. Внутри, несколькими лёгкими штрихами, он наметил отражение фонарного столба, раздваивающееся, как в кривом зеркале. А вместо самого фонаря, в небе лужи, он нарисовал несколько пар точек, смотрящих в разные стороны. Глаза.


Катя наблюдала за движением его руки, её собственный взгляд стал острым, анализирующим. Она подхватила блокнот, вывела изящным почерком его ассоциацию, а ниже, не задумываясь, добавила:


«Хрустальный страж, чей взор печален,

Шаги он помнит, лица же – нет.

Вот образы, в пыли оставленных печалей,

И блеск, поглощённый бездной прежних лет.


Лишь взоры ввысь застывшие ловит зеркала гранит,

Но в тех зрачках – хладная пустота,

Где отсветы былых миров навек застыли,

И память без лица – на сердце пустота.».


Виктор замер, его взгляд застрял на строчке «хладная пустота». Он посмотрел на свои «глаза» в луже, и ему показалось, что они смотрят не вверх, а внутрь, в самое ядро бумаги. – Это не дыра, – выдохнул он. – Это вход. Бездна… она не вниз уходит. Она – внутри. Прямо здесь. – Его голос звучал так, будто он делал открытие не для Кати, а для самого себя. – Его карандаш ожил с новой силой. Он превратил отражение столба в нечто вроде арки или входа. А из центра лужи, от этих глаз, потянул вниз, вглубь бумаги, сужающуюся спираль, туннель. Штриховка стала гуще, темнее, создавая иллюзию глубины. Это была не просто дыра. Это был портал.


– Внутренняя бездна, – Катя закусила нижнюю губу, её брови сдвинулись. Она писала быстро, почти не глядя, слова текли сами.


«Исход – в падении. В сухом признании:

Что дна нет – только твердь, что ждёт внизу.

Что я – лишь взгляд в колодец мирозданья,

Где на конце струится свет иному глазу.


Здесь стена – лишь тишина, ставшая окном.

Зеркало – лишь дверь, забывшая затвор.

И тот, кто пал, становится крылом,

Найдя для полёта точку пустоты, где есть простор.»


Виктор оторвался от рисунка, чувствуя, как слова Кати «стать крылом» отзываются эхом в его спирали. Он посмотрел на неё, на её лицо, озарённое внутренним светом мысли, который был ярче любого фонаря за окном.

– Оно не просто затягивает, – сказал он тихо, почти благоговейно. – Оно приглашает. Твои строки… они превращают мой портал в дверь. А дверь существует для того, чтобы её открыли. Ты понимаешь? Мы только что… мы не нарисовали картинку. Мы начертили дверной проём. Как будто у каждого нашего отражения есть своя жизнь, своя версия города, где мы… где мы просто тени.


– Город двойников! – воскликнула Катя, и её глаза загорелись.

«…Сквозь туман тихих площадей,

В отблеске фонарей вечерних,

Манят стены магических тайн,

Город двойников беззаботных.


Здесь проходит строка границы,

Между жизнью реальной и иной,

Отраженья витают птицы,

Нити судеб ведут домой.


Каждое окно таит сказку,

За стеклом судьбы дремлют,

Этот город-призрак, загадку,

Нам открыл художник-поэт.»


– «Город двойников беззаботных»… – повторил Виктор, и его карандаш ожил, несясь по бумаге, как бы откликаясь на зов ее строк. Он рождал силуэты зданий, кривых, наклонных, отражающих не реальность, а ее искаженную, «призрачную» копию.

– Или опережая! – воскликнул он. – Представь, твой двойник из этого стиха… он уже знает твой следующий шаг. Он – не тень, а твое предчувствие, обретшее форму. Страх, который стал дорогой. Желание, которое нарисовало себе целый город, чтобы ждать тебя в нём. – Представь, ты идёшь по своему городу, а в луже видишь, как твой двойник уже свернул за угол, который ты еще только собираешься свернуть. Он знает, куда ты идёшь. Он – твое предчувствие, твой страх, твоё… желание.


– Желание убежать от самого себя, – прошептала Катя, и её голос стал тише, задумчивее. Она писала:

«Но он не злится. Он – усталость взгляда,

Эхо прошлых лет, угасших огней.

Он ждёт, чтоб зритель услышавший однажды

Приветствовал другого, ставшего добрей.


Пусть тот, кто в зеркало всмотрелся ясно,

Поглядит вглубь, встретив знакомый взгляд.

Тогда узнает он тревоги минувшие раны,

И тени чувств, спящих невнятно назад.».


– «…И тени чувств, спящих невнятно назад», – прошептал Виктор, и его рука сама потянулась к скетчбуку. Он смотрел на почти готовый рисунок – хаотичный, перегруженный, но на удивление цельный. Город-отражение, населённый «трепетными птицами» ее строк, уходящий в спиральную бездну. И в центре, у входа, две фигурки. Его карандаш будто решил за него: у той, что изящнее, в руке появился не перо, а четкий, почти архитектурный ключ.

– Ключ, – сказал он голосом, в котором не было вопроса, только утверждение открытой истины.

– Что?

– Не перо. Ключ. Ты написала «встретив знакомый взгляд». Чтобы встретить – нужно открыть. Что? Дверь между «жизнью реальной и иной»? Свою собственную… реальность?


Катя посмотрела на фигурку на его рисунке, потом на свои исписанные листы. На её лице появилось выражение легкого изумления, смешанного с восторгом.

– Вик… – голос Кати дрогнул. Она смотрела то на фигурку с ключом, то на свои исписанные листы, где «нити судеб ведут домой». – Это же… готовая история. Мы не просто играли. Мы… нащупали нить. Это сюжет о двух творцах, которые обнаружили, что все их идеи, все их «тени чувств» – не фантазии. Это сигналы. Из мира, который ты нарисовал, и который я… описала. Они решают в него спуститься. Чтобы… чтобы найти источник. Или чтобы разбудить спящие назад чувства. Спасти свои же собственные, заблудившиеся в отражениях, мысли.


Они замолчали, оба пораженные тем, что только что родилось в обычный дождливый день в кофейне. Это был не просто розыгрыш, не упражнение. Это было откровение. То самое редкое состояние, когда двое людей, дополняя друг друга, создают нечто, превосходящее их обоих.


– Знаешь, – тихо сказал Виктор, откладывая карандаш, – иногда мне кажется, мы не придумываем истории. Мы как… радисты. Которые ловят сигналы. Откуда-то из…


– Из другого места или другого мира? – закончила за него Катя, и её улыбка стала мягкой, почти нежной. Она дотянулась через стол и положила свою ладонь поверх его, испачканной графитом. – Не заносись, Виктор. Хотя… – она понизила голос до шёпота, игривого и доверительного, – сегодняшний сигнал был очень четким. Просто у нас хорошая связь.


Ее пальцы осторожно переплелись с его. Простой жест, но в нём была вся их история: поддержка в минуты неудач, радость от совместных находок, тихое понимание, что они – одна команда. На двоих.


Виктор сжал ее ладонь в ответ, чувствуя под пальцами шершавую кожу и теплые костяшки. Он посмотрел в окно. Дождь почти прекратился. Лужи на асфальте, мерцающие под редкими проблесками света, действительно казались теперь дверями. Иллюзорными, хрупкими, но дверями.


– Надо будет это как-то оформить, – сказала Катя, наконец отпуская его руку и принимаясь аккуратно вырывать исписанные листы из блокнота. – Новый зин. Самый лучший.


– «Город Отражений», – предложил Виктор, закрывая скетчбук с тем самым рисунком.

– Или «Цепочка Миров», – улыбнулась она. – В честь игры.


Они собрали вещи, расплатились. Бариста, подсчитав выручку, кивнул им на прощание. На пороге кофейни они задержались на секунду, глядя на освеженный, вымытый дождем город. Воздух пах озоном и надеждой.


– Завтра? – спросил Виктор, натягивая капюшон худи.

– Как всегда, – ответила Катя, поправляя шарф. – У меня уже есть идея для первой главы. Про ключ.


Она встала на цыпочки и быстро, почти нежно, поцеловала его в щёку.

– Не теряй сегодняшний настрой. Он волшебный.


Потом развернулась и пошла в сторону метро, её фигура растворилась в вечерней толпе. Виктор тронул пальцами место, которого коснулись её губы, и улыбнулся про себя. В кармане его куртки лежал скетчбук с рисунком, который казался теперь не просто фантазией, а картой. Картой места, которого не существует.


Он ещё не знал, насколько он прав. Он не знал, что их игра уже перестала быть игрой. Что «другой слой реальности» – не метафора. И что «ключ», который он сегодня нарисовал, очень скоро понадобится не для метафоры, а для того, чтобы вступить в отчаянную гонку за тем, что дороже всего на свете. За тем самым светом в её глазах, который только что помог ему поймать самый четкий сигнал в его жизни.

## Часть 1. Фальшивая нота. Глава 1. Белое пятно

Прошла неделя. Небо было затянуто белыми, почти серыми, облаками, но без дождя, как натянутый над городом холст, на котором художник так и не решился сделать первый мазок. Виктор и Катя сидели в кафе, прорабатывая идею, рожденную неделей ранее в потоке ассоциаций и линий. Это было уже другое место – крошечная кофейня, спрятавшаяся в арке старого питерского дома. Интерьер здесь дышал сонной книжной пылью. Свет падал из высокого, узкого окна с витражной вставкой, окрашивая столы в призрачные синие и багровые пятна. Стены от пола до потолка были заняты стеллажами, груженными не бутафорскими, а настоящими, потрепанными временем томами в кожаных и картонных переплетах – от собраний сочинений Тургенева и Чехова до философских трактатов с позолотой на корешках. Воздух пах не только горьковатой арабикой, но и старой бумагой, воском и едва уловимым ароматом лаванды, исходящим от засушенных букетиков в углах полок. Даже стулья здесь были не привычные, как в рядовом кафе, а тяжёлые, дубовые, с готическими спинками, а на столе между ними вместо бумажной салфетницы стояла чернильница с высохшим пером. Казалось, время здесь текло медленнее, обволакивая посетителей тишиной, нарушаемой лишь шелестом страниц, скрипом половиц и тихим перебором струн из колонок – играли какие-то забытые лютневые сонаты. Это была почти музейная реконструкция кабинета ученого конца XIX века, где даже современный кассовый аппарат был искусно спрятан за фасадом старинного бюро.

– Я же говорю, нужно добавить больше мрачности. – настаивал Виктор. – Сейчас это в тренде, многие авторы сейчас делают так, и я не имею в виду каких-то зомбаков или вампов туда вставлять, скорее больше мистики и загадочности.

– У нас такое не примут! – парировала Катя. – Ты вспомни, что было с последним твоим комиксом на коленке, который про стаю ворон. Это было стильно, не спорю, но я не знаю с чего ты решил, что сейчас такое популярно. Время готических историй подошло к концу, издательства все реже интересуются такими произведениями.

– Ты хочешь, чтобы это была веселая история с бегающими по светящейся траве единорогами? – С легкой усмешкой выпалил Виктор.

– Да нет же! Какие еще единороги! Это должна быть фантастическая история, но не с радужными помоями и не с угнетающим мраком.

Они спорили еще какое-то время, потом принялись молчать. Продолжалась эта тишина еще минуты две, в кафе играла музыка, за окном все также клубилась серость.

Потом Виктор спросил, будет ли Катя еще кофе. Она грустно кивнула головой и отвела взгляд. Он поднялся из-за стола и пошел к кассиру-бариста.

Это было не сильно дорогое заведение, но и для голодного художника оно не очень подходило. Цены здесь не кусались, конечно, однако можно было неплохо раскошелиться, если сильно засидеться. Виктор не был бедным, с заказами на арты у него все было достаточно неплохо, – он успевал отдавать по две-три работы в неделю. Вырученных средства хватало чтобы ходить в такие вот кофейни время-от-времени вместе с Катей или с кем-нибудь из друзей.

– Один латте с карамельным сиропом и капучино с ореховым. – сказал он кассиру, и добавил, – с собой.


Он хотел поймать мысли, но они тут же улетучилась, вытесненная творческим зудом, который никак не отпускал его после разговора с Катей. «Не мрак и не радуга». Что-то среднее. Абстракция? Нет, для их истории нужно повествование. Может, игра с перспективой? Сделать город-лабиринт не мрачным, а сюрреалистически-геометричным? Как де Кирико, только в духе комикса.


Он машинально протянул карту, даже не слыша вопроса про оплату, взгляд его скользнул по полкам с книгами за стойкой. Томик Булгакова с потрепанным корешком. «Рукописи не горят». Иронично. Их собственная рукопись пока что тихо «тлела», не в силах разгореться. Может, Катя права? Может, ему стоит меньше упрямиться и пойти на компромисс, чтобы история наконец сдвинулась с мертвой точки? Но компромисс в творчестве для него всегда отдавал предательством, смазанным штрихом, который портит всю композицию.


Терминал пискнул, вернув его к реальности. Он сунул карту в карман, не глядя на сумму. Финансовые подсчеты он всегда откладывал на потом, предпочитая жить с ощущением, что денег «в общем-то хватает», чем с точной, давящей цифрой в голове. Главное – сейчас были средства на материалы и на вот эти редкие совместные вечера в таких местах, где можно думать вслух, не боясь косых взглядов.


– Ваш кофе, – улыбнулась бариста, ставя перед ним два бумажных стакана. Виктор взял их, ощутив приятный, почти живой жар через картон. Катя любит, когда латте обжигающе горячий, – отметил он про себя, уже поворачиваясь к их столику у окна. И чтобы пенка была плотной, как холст. Он мысленно готовил аргументы, как мягко, но убедительно доказать ей, что нотка мрачности – это глубина, та самая «хладная пустота» из её же стихов. Нужно просто найти правильные слова. Он сделал шаг, и в этот момент его взгляд, скользнувший по залу в поисках её знакомого профиля, наткнулся на белую, четко очерченную фигуру, сидящую напротив Кати.


Всё. Все мысли о композиции, о перспективе, о температуре кофе – всё вылетело из головы, как воздух из проколотого шарика. В сознании осталась только одна, резкая, графическая картинка: чужая спина в идеально сидящей рубашке, загораживающая Катю. И ее лицо, обращенное к незнакомцу, с выражением, которого Виктор не видел у неё уже несколько дней – оживленным, вовлеченным, заинтересованным. Творческий зуд моментально сменился другим, низким и знакомым чувством – чувством вторжения в отлаженную, хрупкую систему их мира. Он сжал стаканы так, что картон слегка промялся, и медленно пошёл вперёд, лицо его стало спокойным, почти бесстрастным.


В голове уже крутились мысли о том, кто мог быть тот незнакомец. Катя была достаточно популярна в узких кругах. Хоть ее стихи еще не выпустило ни одно крупное издательство, но она уже успела выступить в нескольких клубах и даже побывать на одном андеграундном рэп-баттле, в интернете же она вела канал, под псевдонимом, где публиковала свои словесные эксперименты.

– Я вам не помешал? – на тембр ниже спросил Виктор.

– Нет, что ты, – весело ответила Катя, – познакомся, – это Максим.

Парень посмотрел на Виктора, привстал и протянул руку. Выглядел он достаточно спортивно, подкаченные руки и грудь, которые были каким-то чудесным образом втиснуты в белую рубашку с дорогими на вид запонками. Блондинистые волосы были аккуратно уложены на бок.

Виктор поставил кофе на столик и пожал руку. Рукопожатие получилось каким-то небрежным, – Максим не приложил силы и сделал это как-то вяло. И Виктор заметил, что вставать с его места этот гость не собирается.

Не растерявшись, взял стул из-за соседнего столика поставил его сбоку стола между Максимом и Катей, сел рядом.

– О чем болтаете? – с любопытством спросил Виктор.

– Оказывается Максим сюда часто заходит, сидел вон за тем столиком, – Катя показала пальцем, – мы с ним не знакомы, но, как он сказал, видел меня в клубе, где я была на батле. Вот сыпет мне комплименты, уверяет, что из меня получится настоящая звезда.

– Да я говорю тебе, ты всех порвешь, ты этого пройдоху тогда просто смешала с грязью. Чтобы так с ходу сочинять – это надо настоящий талант иметь.

– По правде говоря, я не особо то люблю с кем-то воевать. Это был обычный эксперимент. Я больше по обычным стихам.

– Как эта, как ее там, Цветаева, что ли? – Максим вопросительно уставился на Катю.

– Сейчас уже никто, как Цветаева не пишет, Серебряный Век прошел. – тихо и со вздохом ответила Катя.

– Какой еще такой серебряный? – уточнил у нее Максим.

– Это такой период в истории поэзии, который следовал за золотым. Закончился примерно в начале двадцатого века. В школе же проходят. – С умным видом подхватил разговор Виктор.

– Ты что ли тоже поэт? – прищурившись посмотрел на него Максим.

– Нет, – слегка усмехнулся Виктор, – так, рисую всякое, комиксы, полноценки, коммишки.

– А, художник значит, и что уже продаешь свои комиксы?

– Комиксы пока не продаю, – чуть поперхнувшись ответил Виктор, – не сильно везет с издателями.

– Да, мне тоже с издательствами не везет, не берут. Бывает даже не отвечают вовсе. Но мы не сдаемся! – Катя взяла руку Виктора и весело на него глянула.

Максим еще с десяток секунд взирал на их сжатые руки и потом спросил:

– А вы то есть вместе? В браке?

– В творческом браке! – отрезал Виктор.

– Встречаемся, – краснея и улыбаясь ответила Катя.

– Ясно, – медленно кивнул Максим, и в его глазах, голубых и прохладных, промелькнуло нечто нечитаемое. Быстрая оценка, словно он сверял только что полученные данные с каким-то внутренним файлом. – Ну что ж, прекрасная пара. Творческий симбиоз. Это важно.

Он взял со столика свой телефон, дорогую модель с матовым корпусом, и скользнул пальцем по экрану, проверяя уведомления.

– Кстати, Екатерина, я тут вспомнил, – сказал он, не глядя на неё, – в эту пятницу в «Лофте» как раз вечер современной поэзии. Собирается приличная тусовка, пара редакторов из «Афиши» и «Собаки» обещали заглянуть. Мой друг организует. Думаю, тебе было бы полезно появиться. Светиться, так сказать. Могу тебя записать в лист, если хочешь.

Катя насторожилась. «Лофт» был одним из тех модных мест, куда попасть без связей было почти невозможно. Возможность засветиться перед медийными лицами…

– Это… очень интересно, – осторожно сказала она, отпуская руку Виктора. – Но я не уверена, что мои стихи впишутся в формат. Там, наверное, больше про перформансы и экспериментальный верлибр.

– Пустяки! – Максим махнул рукой, наконец оторвавшись от телефона. В его улыбке появилась уверенность человека, привыкшего решать вопросы. – Там как раз ищут свежие голоса. Не зацикленные на старых формах. Твой баттл – он как раз про это, про энергию. Это ценится. Дай мне свой номер, я тебе все детали сброшу.

Он перевёл взгляд на Виктора, будто только что вспомнив о его присутствии.

– Ты, Виктор, тоже можешь прийти, конечно. Там будет и арт-зона, художники тусуются. Может, кому твои… комиксы покажешь.

Фраза прозвучала так, будто он предлагал принести на выставку винтажных автомобилей детский велосипед. Вежливо, но с лёгким недоумением – зачем?

– Спасибо за приглашение, – сухо ответил Виктор, чувствуя, как под маской спокойствия закипает раздражение. – Посмотрим. У нас тут свой проект.

– Конечно, конечно, – легко согласился Максим, поднимаясь. Он поправил манжет рубашки, сверкнув дорогими часами. – Не буду вам мешать. Екатерина, жду твоего номера в телеграм. Мой ник – просто «Maximice», – произнес он на хорошем английском. Найдешь легко. Было приятно. Виктор… – он кивнул ему тем же небрежным кивком, что и при встрече, и направился к выходу, не оглядываясь.

Они молча смотрели, как его спортивная фигура растворяется в полумраке у входа. Воздух вокруг столика, казалось, снова стал своим – тёплым, наполненным ароматом кофе и старой бумаги.

– Ну и тип, – наконец выдохнул Виктор, отхлебывая капучино. Он попробовал сделать это с усмешкой, но в голосе прозвучала заноза.

– Да ничего он такой, – неуверенно сказала Катя, пожимая плечами. Она взяла свой латте, но не пила, а просто смотрела на пенку. – Просто… полезные знакомства. Ты же сам говорил, что связи важны.

– Связи – да. Но он… – Виктор искал слова. – Он смотрит на тебя как на… интересный экспонат для своей коллекции. «Свежий голос». Будто ты не человек, а тренд.

– Вик, не придумывай, – Катя нахмурилась. – Он просто уверенный в себе парень из другого круга. Показал, что возможности есть. Разве это плохо?

«Другого круга». Эти слова повисли между ними. Виктор посмотрел на свой потертый скетчбук, на Катю в её простой, но стильной одежде, потом мысленно представил безупречный образ Максима и его непринужденную позу. Да, другой круг. Мир, где вопросы решаются звонком, а не месяцами ожидания ответа из редакции.


– Это не плохо, – тихо согласился он. – Просто… будь осторожна. Такие «полезные знакомства» иногда имеют мелкий шрифт в договоре.

Катя хотела что-то возразить, но вместо этого потянулась и положила свою ладонь поверх его.

– Не волнуйся так. Это всего лишь контакт в телеге. Ничего больше. А наш проект… мы его доведем до ума. Просто нужно найти правильный угол. Не мрак и не радуга. Что-то… настоящее.