Нова Грасс
Проект «Вега»

Инструкция по применению

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ,

Прежде чем вы перевернете эту страницу, мы должны договориться о правилах игры.

Перед вами – психологический триллер и дарк-роман. Его сюжет вращается вокруг двух осознанно выбранных осей: травмы и контроля. Его герои – не ангелы и не монстры. Они – живые, дышащие свидетельства того, как боль, оставленная без исцеления, может искривить саму ткань реальности.

Я обязана вас предупредить. Вы будете шагать по опасной территории. На этих страницах вы столкнетесь с детальным исследованием диссоциативного расстройства, сценами психологического насилия, изощренным газлайтингом и токсичной, созависимой связью, которую сами герои называют любовью. Здесь нет места мягким полутонам: эта история – о тьме, которую два человека находят в глубине друг друга и решают приручить. Если подобные темы являются для вас болезненными или триггерными, пожалуйста, отложите эту книгу. Ваше душевное спокойствие важнее.

А теперь – приглашение.

Не все истории создаются, чтобы спасать. Некоторые пишутся, чтобы обнажить нерв. Чтобы задать неудобные вопросы, на которые нет правильных ответов. Что опаснее: трещина в разуме или спазм в душе, который стремится её заполнить? Где проходит та неуловимая граница, за которой забота становится тюрьмой, терапия – пыткой, а спаситель – самым искусным тюремщиком?

Эта книга не пытается вас утешить. Она пытается добраться до самых темных и неудобных уголков человеческой привязанности, туда, где слова «люблю» и «разрушаю» начинают звучать в унисон. Она – зеркало, и в него страшно смотреть.

Но если вы готовы посмотреть. Если вы устали от сладких сказок и ищете правды, даже если она режет и пачкает руки. Если вам интересно, как далеко можно зайти во имя исцеления и что остается от души после такого путешествия…Тогда сделайте глубокий вдох. И переверните страницу.

Пролог. Три призрака бушующего пламени

Вега

Тишина здесь не бывает полной. Ты знаешь об этом, Вега. Ты прислушиваешься к ней, как к монотонному гулу в ушах после взрыва. Только наш взрыв длится одиннадцать лет, и эхо его – это я.

Ариус спит. Посмотри на него. Не прячь свои мокрые от слёз ресницы в подушку. Это наша подушка. Наши шёлковые простыни, пропахшие им, нами, этой свежей нотой розмарина, дорогим коньяком и твоим страхом. Дыши. Чувствуешь? Это не просто запах. Это география нашей победы. О, перестань, не надо этой дрожи. Ты ведь тоже этого хотела. Глубоко, в самой тёмной клеточке того ума, что ты с гордостью зовёшь своим, ты молилась о спасении. Ну вот он, твой спаситель. И мой.

– Просыпайся. Не притворяйся, что не слышишь, – в голове прошипел насмешливый голос. – Он повернулся на бок. Рука ищет МЕНЯ в темноте. Чувствуешь, как простыня скользит по его коже? Это звук нашего рая, мышка. Или ада. Какая, в сущности, разница.

Этот голос… не приходит извне. Не шепчет в ухо. Он просто… есть. Словно кто-то включил тихий, насмешливый радиоприёмник прямо в центре моего черепа. И заглушить его нельзя. Ни подушкой, ни криком, ни молитвой. Никто его не слышит, кроме меня. Для мира его не существует. Для врачей – это симптом, строчка в истории болезни: «аудиторные псевдогаллюцинации».

У неё есть имя, которое она сама себе выбрала – звёздное, холодное, бесконечно далёкое от всего, что есть во мне. Астра. Этот чёртов, бархатный, всезнающий голос. Моё второе «я»? Скорее, анти-я. Альтер эго, созданное не для защиты, а для нападения. На мир. На мужчин. В конечном счёте – на меня. Она ненавидит меня. Презирает мою слабость, мои слёзы, то, что я позволила сломать себя. Она глумится над каждой моей мыслью, каждой осторожной мечтой.

– Оставь… меня. Я сплю, – отчаянно заныла Вега.

Не хочу чувствовать. Не хочу ничего чувствовать. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Я зажмурюсь сильнее, и она исчезнет. Надо сосредоточиться на своём дыхании. Пять-четыре-три-два… Как на сеансах у… у него.

– Ты не спишь. Ты всегда настороже. Как кролик, заслышавший шаги волка. Я же чувствую твой страх, – холодно заявила Астра.

– Я не боюсь ни его, ни тебя, – мышцы внезапно сжались в непослушный спазм, прервав поток речи.

Чёрт, чёрт, чёрт… Кого я пытаюсь обмануть?

На лице Астры заиграла кривая, однобокая улыбка.

– Ври дальше. Ты боишься его взгляда, когда он находит твои записи. Ты боишься его тишины, когда он о чём-то думает. Боишься, что однажды он увидит в тебе не сестру, а… что-то другое. Но он уже увидел. Во мне. И это «другое» свело его с ума. Признайся, тебе льстит? Что твоя боль, твоё грязное, разбитое нутро породило нечто, перед чем склоняет голову сам Ариус Костас?

Вега почувствовала, как не её дыхание теперь – стало глубже, медленнее. В горле не осталось ни комка, ни дрожи. Был только низкий, ровный тон спокойной силы. Она медленно подняла веки. И если бы в комнате было зеркало, оно отразило бы совершенно иной взгляд. Малахитовые глаза Веги не изменили цвета, но в них погас испуг и зажёгся холодный, оценивающий огонёк. Появилась глубина – не от слёз, а от какого-то древнего, циничного знания. Пробудилась вторая ипостась. Она лишь потянулась к сигаретам на тумбочке – движение было до неприличия плавным, лишённым суеты. Прикурила одним точным движением. И выдохнула дым в полутьму, глядя на спящего Ариуса уже не взглядом жертвы или сестры, а взглядом хозяйки. Взглядом того, кто только что получил желаемое: контроль. Не над ним. Пока нет. Над ней. Над телом. Над этой ночью.

– Он не склоняет голову. Он… изучает. Как и меня, —прошептала, утрачивая индивидуальность, Вега.

– О, милая, наивная девочка. Он перестал «изучать» в ту ночь, когда я взяла его бокал с коньяком и отпила, глядя ему прямо в глаза. Изучение – это холодно. То, что происходит между нами – горит. Он обжигается. И лезет в огонь снова. Ну же, признайся, ты ведь ревнуешь?

Конечно, ревную! К безумной, истеричной твари в моей же голове! Это же надо так извратиться! Ревновать мужчину к самой себе! Это как раздвоиться и драться за пульт от телевизора. Только телевизор – это моя жизнь. И она его постоянно переключает на криминальную хронику.

– К тебе? Ты – болезнь.

– Так вот ты какого мнения обо мне, Вега? Я – лекарство. Твоё и его. Ты хотела сбежать в нищету. В вечный страх перед пьяным отцом и собственным отражением. Я дала тебе силу. Дала нам его. Самого блестящего, самого красивого, самого опасного мужчину в этом городе. И он наш. Весь. Его ум, его деньги, его тёмные, изощрённые фантазии. Он отдаёт их мне. А ты… ты довольствуешься остатками. Его нежными, братскими объятиями по утрам. Его лекциями об исцелении. Скукотища.

– Он хочет меня спасти! От тебя!

Астра откинула голову, и из её груди вырвался снисходительно-заливистый смех – нарочито громкий, пустой, брошенный в лицо Веге как вызов.

– Спасти? Он развязал меня. Знал, на какие кнопки нажимать. Слышал, как ты кричишь внутри, когда он говорил об отце. И он нажимал сильнее. Чтобы услышать… меня. Он не спасатель. Он браконьер. И он поймал в свои сети дикую, редкую птицу. Меня, а ты была просто приманкой.

– Неправда. Он смотрит на меня с такой… болью. Как на свою сестру.

– Болью? Это не боль. Это голод. Он смотрел на тебя, как на пустую вазу, в которой мечтал увидеть портрет умершей. А потом понял, что может создать из этой вазы нечто живое. Острую, режущую скульптуру. Меня. И его голод… изменился. В нём появилась жажда. Та, от которой перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Ты её не знаешь. А я – да.

– Он никогда не переступит грань со мной. Я для него – святое.

– Святое? – Астра притихла, перебирая в памяти грешки, достойные рассказа. – Он прижал меня к стене сегодня. В библиотеке. Между первым изданием Ницше и каким-то старым медицинским атласом. Его дыхание было горячим. Он сказал: «Ты разрываешь меня на части, Астра». И в его голосе не было гнева. Было… упоение. От того, что его рвут на части. Вот что он хочет. Чтобы его разорвали. Сломали его контроль. Твоя святость, твоя хрупкость – они ему в тягость. Они напоминают ему о долге. А я напоминаю о свободе. О той свободе, что бывает только на дне.

– Он сломается.

– Возможно. И это будет самое красивое зрелище в нашей жизни. Видеть, как этот титан, этот властелин чужих душ, падает на колени. Не в молитве. А в желании. Я хочу быть той, перед кем он падёт. Хочешь знать секрет? Он уже на коленях. Просто ещё не признался себе. А я знаю. Чувствую его дрожь, когда он думает, что я не замечаю.

– Ты уничтожишь нас всех, – предательски вырвалось у Веги.

– Нет. Я просто показываю нам наше истинное лицо. Ты прячешься за маской хорошей девочки. Он – за маской спасителя. А я… я просто срываю маски. И что под ними? Животный страх. Животная страсть. И огромная, всепоглощающая пустота, которую мы пытаемся заполнить друг другом. Мы – три призрака в одном доме, Вега. И мы обречены греться у одного огня.

– Я не хочу этого огня.

– Слишком поздно. Ты уже в пламени. Он зажёг его, когда решил «исцелить» тебя. А я лишь раздула. Теперь горим все трое. И знаешь что? Это прекрасно. Эта боль… она такая чистая. Такая живая. По сравнению с ней твоё пресное, правильное существование – как смерть.

Ариус ворочается. Его рука легла мне на живот. Тяжёлая. Собственническая. Он спит, но его пальцы сжимаются, впиваются в кожу. Он и во сне боится, что я уйду. Что его дикая птица вырвется из золотой клетки пентхауса.

– Я ненавижу, когда он так касается тебя, – Вега говорила глухо и отстранённо, будто слова падали на дно глубокого колодца, не ожидая ответного эха. Веки её были чуть опущены, прикрывая взгляд, в котором погас последний огонёк.

– Потому что ты чувствуешь это? Потому что это твое тело? Или потому что в самой глубине, в той самой яме, куда ты даже сама не заглядываешь… ты хочешь, чтобы это было твое тело под его рукой? Чтобы это твои волосы он вбирал в горсть, когда страсть лишает его последних сил? Признайся.

Молчание упало между ними тяжёлым, неподъёмным саваном. Оно не было пустым – оно было густым от стыда и звенящим от непроговариваемого ужаса. Даже дышать стало больно, будто воздух превратился в тягучую смолу, в которой тонут все мысли и оправдания.

– Вот и всё. Мы не так уж отличаемся. Мы обе хотим его. Ты – как ангел, жаждущий благословить. Я – как демон, жаждущий поглотить. А он… он просто хочет перестать быть Богом. Хочет, чтобы наконец кто-то оказался сильнее. И он выбрал меня. Не твою светлую, сестринскую любовь. А мою тёмную, всепоглощающую страсть. Это его выбор. Его крест. Его наслаждение.

Засыпай, Вега. Утро будет тяжёлым. Солнце будет бить в глаза, как укор. Он будет нежен со мной за завтраком. Будет спрашивать о моих снах. А я буду лгать ему. Говорить, что видела его. Только его. А на самом деле я буду видеть тебя. Нашу общую, вечную, испуганную тень. Мы как сиамские близнецы, сросшиеся спинами. Он целует одно лицо, а второе плачет. Но это наша судьба. Ты, я и он. До самого конца. А конец, я чувствую, будет… томным. Очень медленным. Как падение в глубокий колодец, выстланный чёрным бархатом.

Спи. И пусть тебе приснится, что ты свободна.

А я останусь здесь. На страже.

Чтобы слушать, как бьётся его сердце.

И как внутри нас тихо плачет твоё…

Глава 1. Испорченный праздник

Вега

Вечер. 21 декабря 2025г.

Веге Гарсии исполнился двадцать один год. Целый день она пыталась делать вид, что это не так. Вечер понедельника за окном её дешёвой квартиры был серым и сырым, точно таким же, как все предыдущие триста шестьдесят четыре дня. Никаких шариков, никакого торжества. Только стопка конспектов. Завтра экзамен по дисциплине: "Психиатрия. Медицинская психология". Ирония, от которой хотелось либо хохотать, либо плакать. Вега выбирала третье – зубрёжку, доводящую сознание до онемения, чтобы ни на что другое не оставалось сил. Она потянулась к чашке, но чай остыл, превратившись в мутную коричневую лужу. В этот момент в дверь постучали – три коротких, весёлых удара. Исабель.

– Не с пустыми руками, именинница! – подруга ворвалась в комнату, отряхиваясь от моросящего дождя. В одной руке у неё был небольшой, аккуратный свёрток, в другой – коробка с тортом из соседней кондитерской. Запах ванили и масляного крема на мгновение вытеснил запах старой бумаги и пыли.

– Исабель, я же говорила, не надо… – начала было Вега, но подруга её перебила.

– Молчи. Двадцать один год – это формально уже почти старость. Надо , даже если твоё празднование – это выучить наизусть МКБ-10. Давай сюда чайник.

Они пили чай с кусочками скромного, но вкусного бисквитного торта. Исабель болтала о работе, о глупом сериале, о чём угодно, только не об учёбе и не о «проблемах». Она была островком нормальности в тонущем мире Веги. Подарок оказался красивым шерстяным пледом – «чтобы ты не замерзала над своими книгами, дурочка». Вега, искренне тронутая, укуталась в него, и тепло на секунду разогнало вечный внутренний холод.

– Как дела? По-настоящему? – спросила Исабель уже перед уходом, её взгляд стал пристальным и серьёзным.

– Нормально, – автоматически ответила Вега. – Устала. Экзамены.

– Она? – Исабель произнесла это слово шёпотом, хотя кроме них в комнате никого не было.

Вега пожала плечами, избегая взгляда.

– Тихо. Давно не… не проявлялась.

Это была ложь. Просто ложь во спасение. Астра не «проявлялась» в полной мере уже пару месяцев, но её присутствие было постоянным. Давление в висках. Случайные, чужие мысли, проскакивающие в голове. Ощущение, что за твоими глазами кто-то ещё наблюдает за миром. Исабель знала об этом, знала с тех самых пор, как в четырнадцать лет нашла Вегу на школьной раздевалке с синяком под глазом, который та не могла объяснить. – Я упала, – сказала тогда Вега. И Исабель поверила. Но не до конца. С тех пор она была настороже.

– Ты бы сходила к кому-нибудь. Нормально, не к этим университетским шарлатанам, – настойчиво сказала Исабель, надевая куртку.

– Схожу. Как-нибудь. Спасибо за… за всё. – Вега улыбнулась, и улыбка получилась настоящей, но хрупкой, как тонкий лёд.

Исабель ушла, оставив после себя тепло, крошки на столе и лёгкое чувство вины. Вега убралась, помыла чашки, завернула оставшийся торт в холодильник. Потом вернулась к конспектам. Слова «симптом», «синдром», «патология» плясали перед глазами, превращаясь в абстрактные понятия, не имеющие к ней никакого отношения. Она изучала болезнь, как врач изучает симптомы чумы, надеясь, что стерильная академическая дистанция защитит её.

Около десяти она почувствовала свинцовую усталость. Глаза слипались. Достаточно. Ложусь спать. Завтра – тяжёлый день. Всё будет хорошо. Этот внутренний монолог был ритуалом, молитвой, заклинанием против тьмы, которая дремала внутри.

Она приняла душ, тёплый, почти обжигающий, как бы смывая с кожи весь день, все тревоги. Надела свою самую старую, самую мягкую пижаму. Почистила зубы, глядя в зеркало на своё бледное, уставшее отражение. Простая девушка. Студентка. Ничего особенного. Ничего… опасного.

– Спокойной ночи, Вега, – прошептала она отражению.

И легла в кровать, укутавшись в новый плед от Исабель. Заснула почти сразу, погружаясь в сон без сновидений – благословенную пустоту.

Глубокая ночь того же дня…

Тишина ударила в уши прежде, чем сознание успело собраться в кучу. Вега открыла глаза и сразу поняла – что-то не так. Потолок. Трещины на штукатурке. Но свет – не тусклый утренний, а резкий, холодный, падающий сверху. Свет от лампочки, которую она никогда не оставляла включённой.

Нет. О, нет. Снова.

Она лежала не в кровати, а на полу. Линолеум был холодным и липким под щекой. Тело ныло знакомой, тупой болью – болью от чужих, неконтролируемых движений. Во рту – тот самый мерзкий, сладковато-горький коктейль: перегар дешёвого вина, ментоловые сигареты и что-то ещё… дерзкие, дешёвые духи. Сердце, уже не в первый раз, начало отбивать знакомую, паническую дробь. Вега медленно, с трудом приподнялась на локтях. Голова раскалывалась. Она зажмурилась, глотая воздух.

Сколько времени потеряла? Что она натворила на этот раз?

Последнее ясное воспоминание – плед Исабель тепло, тишина. А потом – чёрная дыра. Не провал даже. Провал – это когда падаешь в темноту. А здесь было иначе: будто кто-то просто взял и выключил свет в её сознании. А когда включил – мир был уже другим. Она посмотрела на руки. На правой – засохшие капли чего-то тёмного у кутикулы. Лак для ногтей? Вино? Левая сжимала пустой бокал на тонкой ножке – явно стянутый из какого-нибудь бара. Её собственная посуда – простая, дешёвая, целая. Этому жестокому, блестящему стеклу здесь не было места.

Она отшвырнула бокал. Он, звякнув, покатился, но не разбился. Везучая, – мелькнула чужая, насмешливая мысль. Поднялась, пошатываясь. На ней было короткое чёрное платье из блестящей ткани, теперь помятое и задравшееся. Вега узнала его. Оно висело в самом дальнем углу шкафа, купленное в четырнадцать лет в приступе отчаяния и бунта, который тогда она ещё считала своим. Платье Астры. Её униформа для вылазок в мир.

Подойдя к зеркалу, Вега застыла, вглядываясь в отражение. В ту, кто жила внутри с десяти лет. С того дня, когда отец, в очередной раз придя пьяным, назвал её "вылитой матерью" и "виновницей в смерти". Тогда впервые что-то щёлкнуло. Из темноты родилась Астра. Сначала как тихий голосок: "Дай сдачи". А потом как внезапная ярость, разбившая папину любимую кружку. Позже – как целая личность. Младшая, дерзкая, жестокая сестра, которая ненавидела слабость.

В глазах, поверх собственного ужаса, мелькнула чужая усмешка – отражённая память о том, кто смотрел из этих глаз несколько часов назад.– Убирайся, – прохрипела Вега отражению, но голос сорвался на шёпот.В ответ не прозвучало ничего. Только тишина. Но это была обманчивая тишина. Взгляд скользнул с отражения на само зеркало. И там, как всегда после её "визитов", было послание. Жирными, размашистыми, презрительно небрежными буквами, выведенными ярко-алой помадой:

С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ТРУСИХА

Вега знала – нужно действовать, пока Астра молчит. Пока она удовлетворённо дремлет в глубине, насытившись своим маленьким праздником. Она схватила тряпку, намочила её под краном и с яростной, отчаянной энергией накинулась на зеркало. Помада оттиралась тяжело, оставляя грязные красные разводы. Буква за буквой. С… Д… Н… И тут, где-то за левым виском, там, где обычно была пустота или её собственные мысли, возникло лёгкое, похожее на щекотку, присутствие. Затем – голос. Низкий, бархатный, пропитанный дымом и самодовольством. Голос, который она слышала только внутри своей головы. Голос Астры.

– Ой-ой-ой… Какая неблагодарность. Я старалась. Праздничный макияж, атмосфера… Даже торт твой доела. Безвкусный, кстати.

Вега вздрогнула, тряпка замерла на букве "Р" в слове "РОЖДЕНИЯ". Она не ответила. Отвечать в слух – значит признать, что это не галлюцинация. Что это диалог. Она продолжила тереть, сильнее, аж скрипя стеклом.

– Убирайся. Я не хочу тебя слышать, – взмолилась она про себя, и эта мысль была похожа на стон, задавленный прессом стиснутых челюстей.

– Как грубо, – послышалось в ответ с притворной грустью. – А я хотела поздравить лично. С двадцать первым, старушка. Чувствуешь, как кости начинают скрипеть? Я вот – нет. Восемнадцать – это навсегда.

Вега увидела в углу зеркала маленькое сердечко и цифру восемнадцать. Её собственная рука с тряпкой дрогнула.

– Что ты натворила? Куда ходила? – мысленно выдохнула она.

– Ничего особенного. Поболтала с соседом снизу. Симпатичный, кстати, мужичок. – внутренний голос звучал лениво, потом сделал паузу, наполненную ядовитым удовольствием. – Спросил, не нужна ли мне помощь с… тяжёлыми мыслями. Я вежливо отказалась. Сказала, что сама со всем справлюсь. Он проникся.

Лёд пробежал по спине. Астра никогда не упускала случая напомнить про мужчин, про их внимание, которое она воспринимала как вызов или игру, но никогда – как что-то желанное. Вега кивнула в сторону бутылки, сжимая тряпку так, что из неё закапала вода.

– Врёшь. Ты сидела здесь. Пила это дерьмо!

– В этом есть своя прелесть, мышка, – внутренний смешок прозвучал легко и цинично. – Дешёвое вино, сигареты, дешёвая жизнь… А кайф – настоящий. В отличие от твоего – вымышленного, из книжек и чая с Исабелькой. Она подарила тебе пледик? Мило. Ты в нём теперь, как больная бабушка, сидеть будешь? Ждать, пока жизнь сама закончится?

Ярость, горячая и беспомощная, подкатила к горлу. Вега швырнула тряпку в раковину и схватилась за её края, чтобы не упасть, выкрикивая уже в слух, шипы на своё отражение.

– Заткнись! Это МОЯ жизнь!

В комнате прозвучал её одинокий, сдавленный крик. В ответ – тишина. Потом внутренний голос стал тише, интимнее, проникновеннее, почти шёпотом в самой глубине черепа.

– Наша, глупышка. Наша жизнь. Ты просто её смотришь. Как кино. Скучное, чёрно-белое. А я – в нём живу. Крашу в цвет. Иногда – в красный.

Пауза повисла тяжёлым, влажным полотном. Вега зажмурилась, чувствуя, как подступает очередное болезненное воспоминание. И оно пришло.

– Ты ведь даже не пробовала вино? – голос продолжал, и в нём теперь звучала холодная, отстранённая констатация. – Прямо как тогда, в десять лет. Папаша принёс бутылку, сказал: "Выпей со стариком, дома, а то матери твоей нет…". А ты убежала и блевала в туалете от одного запаха. Слабачка. Я бы выпила. Я бы ещё и ему в глотку эту бутылку вставила.

– Хватит… – вырвалось у Веги сдавленно, мысленно, но это было уже мольбой.

– Не нравится? – внутренний голос мгновенно сменил регистр, став игривым и жестоким. – А что нравится? Вот это?

В голове Веги промелькнул резкий, яркий образ: её собственная рука, но движущаяся с чужим, решительным изяществом, берёт со стола ножницы. Рука подносит острие к зеркалу, к отражению её собственного лица. И медленно, с видимым наслаждением, выводит на стекле тонкую, едва заметную царапину – от висках к уголку губ. Словно шрам.

Образ исчез. Вега ахнула и открыла глаза, инстинктивно почувствовав щёку. Кожа была цела. Но на зеркале… там, где только что была надпись, теперь была та самая тонкая, блестящая на свету царапина. Реальная.

– Ладно, мне пора спать, – прогнусавил внутренний голос, звуча теперь устало, почти позёвывая. – Сахар в крови упал после твоего пресного тортика. Спасибо за тело. Оно ещё пригодится, когда решим наконец, что делать с этим… – голос на секунда стал ледяным и чётким, как сталь, – с этим миром дерьмовых мужчин и правил. Не забудь убрать за нами, хорошая девочка.

Присутствие отступило, растаяло, оставив после себя пустоту – такую же давящую, как и сам голос. Вега стояла, обеими руками вцепившись в раковину, и смотрела на царапину на зеркале. Физическое доказательство. Более прочное, чем помада.

Она проиграла. Даже в этом молчаливом диалоге.

Медленно, на автомате, она закончила уборку. Действия были отточены годами. Ритуал замирения. Но когда она снова опустилась на пол перед зеркалом, её взгляд упёрся в ту самую царапину. Она будет напоминать. Каждый день.

И тогда, в полной тишине комнаты, Вега мысленно, уже без надежды быть услышанной, прошептала в пустоту, где только что была Астра:

– С днём рождения… сестра.

Ответа не было. Только цифра 18 в углу зеркала казалась чуть ярче в тусклом свете лампы. Не насмешкой. А памятной датой. Днём рождения внутри дня рождения.

Глава 2. Билет в клетку

Вега

Холодный пот на ладонях, мандраж в коленях, и нелепая, назойливая мысль, стучащая в висках в такт секундной стрелке на огромных часах в коридоре: не сплю. не сплю. не сплю. Вега Гарсия стояла у закрытой двери аудитории №312, сжимая в потных пальцах папку с конспектами. Конспекты по общей психопатологии и частной психиатрии. Она знала их наизусть. Каждую строчку, каждое определение, каждую фамилию исследователя. Но это знание сейчас казалось хрупким и ненадёжным.

За дверью профессор Баженов, человек с лицом битого бульдога и репутацией раздавателя «неудов» без сожаления, уже принимал экзамены. Каждые пятнадцать минут оттуда выходил кто-то: бледный, с подрагивающими руками, или, реже, с облегчённой улыбкой. Вега чувствовала себя на эшафоте.

– Вега, дыши, – рядом раздался спокойный, бархатный голос. Исабель опёрлась плечом о стену, непринуждённая, как будто они ждали не экзамена, а столика в кафе. – Или не дыши, если так легче. Но твой вид пугает первокурсников. Смотри, тот рыжий уже молиться начал, глядя на тебя.

– Я не могу не думать, – прошептала Вега, не отрывая взгляда от щели под дверью. – Что, если я забуду какое-нибудь понятие, критерий или стадию? Он этого не прощает, Иса.

– Ты не забудешь, – Исабель положила руку ей на плечо. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. – Ты вчера надиктовала мне полную классификацию защитных механизмов. Я чуть не записала, очень доходчиво, хоть диссертацию пиши. Ты перегружаешь себя, как всегда.

«Как всегда». В этой фразе была вся их дружба. Исабель видела её панические атаки перед каждым зачётом, её бессонные ночи, её стремление к перфекционизму, который граничил с самоистязанием. И принимала это как данность, как погоду. Не осуждала, не лечила, просто была рядом, как скала, о которую разбивались волны тревоги Веги.

– Но что, если… – начала Вега.

– Нет, – перебила Исабель. – Никаких «что если». Есть факты. Факт первый: ты одна из лучших на потоке. Факт второй: Баженов, хоть и садист, но ценит ум. У тебя он есть. Факт третий: – она наклонилась и понизила голос до шёпотного заговорщицкого, – если ты провалишься, мы идём в кондитерскую, съедаем по два куска того шоколадного торта с вишней, запиваем капучино, и я лично выслушиваю твои тирады о несправедливости мироздания. А если сдашь – мы идём в кондитерскую и делаем всё то же самое, но в режиме праздника. В любом случае, мы сегодня едим торт. Так что расслабься, исход уже предопределён гастрономически.

Нелепый, абсурдный логический конструкт Исабель сработал. Паника отступила на полшага, уступив место знакомому, почти родному чувству – «Иса права, всё будет так, как она сказала». Это была её суперсила – превращать катастрофы в бытовые неудобства, а триумфы – в повод для торта.

Дверь открылась. Вышел потрёпанный видом парень и провёл рукой по лицу.

– Гарсия! – прогремел из аудитории голос Баженова.

Сердце ёкнуло и замерло. Вега сделала глубокий вдох, убрала несуществующую соринку с блузки и вошла.

Аудитория пахла мелом, старой древесиной и страхом. За столом у окна сидел профессор Баженов, поглядывая на неё поверх очков.

– Ну, Гарсия, – сказал он, не утруждая себя приветствием. – Ваши старания не остались незамеченными, поэтому давайте спасём время. Расскажите мне не то, что написано в учебниках. Расскажите, почему диссоциация, по вашему мнению, – это не всегда патология? Где грань между творческим уходом от реальности художника и клиническим расстройством?

Вопрос был нестандартный, каверзный. Идеальный для того, чтобы поймать на зубрёжке. Но Вега не зубрила. Она жила этим. Каждый день.

Паника схлынула мгновенно, уступив место странному, холодному спокойствию. Мир сузился до стола, до лица профессора, до вопроса. Её собственный голос прозвучал у неё в ушах ровно и чётко.

– Потому что диссоциация – это прежде всего механизм. Механизм выживания психики, – начала она. – Творческий уход – это контролируемый, осознанный или полуосознанный выбор. Художник знает, что он покидает реальность, чтобы создать другую. Он сохраняет отстранённость. При патологической диссоциации контроль утрачивается. Психика не «уходит», она раскалывается, чтобы защитить ядро личности от непереносимой травмы. Грань – в произвольности, в способности вернуться в целостное состояние по желанию и, главное, в функциональности. Расщепление, которое помогает жить, и расщепление, которое жизнь разрушает.

Она говорила ещё минут десять. О концепции «структурной диссоциации» Онно ван дер Харта, о том, как детская травма замораживает части «я» в том возрасте, в котором они были сформированы. Говорила без бумажки, глядя профессору прямо в глаза, и в какой-то момент забыла, что это экзамен. Это была её территория. Её боль, одетая в академические термины. Её тайна, разобранная на безопасные, стерильные составляющие.

Баженов слушал, не перебивая. Когда она закончила, в аудитории повисла тишина. Он откинулся на спинку стула, сложил руки.

– Интересно, – произнёс он наконец. – Слишком гуманистично для моего вкуса, но аргументированно. Вы упомянули возрастную фиксацию альтер-состояний. Могли бы вы предположить, как бы проявлялась такая фиксированная часть личности? Скажем так, у девушки вашего возраста, пережившей физические воздействия.

Вопрос был как удар под дых. Вега почувствовала, как кровь отливает от лица. Это просто вопрос. Просто гипотетический пример. Она сглотнула, заставляя мозг работать.

– Это зависело бы от… от ресурсов личности и характера травмы, – голос чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. – Если травма была связана с беспомощностью, с необходимостью скрываться, часть могла бы зафиксироваться в состоянии… гипербдительности, возможно, даже паранойи. Если с подавлением гнева – в состоянии перманентной, направленной вовне агрессии. Это могла бы быть не цельная личность в бытовом понимании, а скорее… эмоциональное состояние с собственной повесткой. Со своим способом воспринимать мир и реагировать на угрозы. Часто – более инфантильных, чёрно-белых, чем у основного «я».

Она сказала «инфантильных». Восемнадцать – это навсегда, – эхом отозвалось в памяти.

– И как, по-вашему, – продолжал Баженов, и в его глазах мелькнул неподдельный, острый интерес, – такое «альтер-состояние» могло бы относиться к основному «я»? Считало бы его союзником? Или врагом?

Вега замолчала. Перед её внутренним взором встало зеркало с царапиной. Сердечко. Цифра 18. Трусиха.

– Скорее… и тем, и другим, – выдохнула она, и это была уже не теория. Это была исповедь. – Враг – потому что олицетворяет ту слабость, то принятие боли, которое и привело к расколу. Союзник – потому что это единственная известная форма существования, единственный способ… чувствовать себя живой. Это сложные отношения ненависти и зависимости.

Профессор смотрел на неё долго и пристально. Потом кивнул, что-то отметил в ведомости.

– Спасибо, Гарсия. Свободны. И… поздравляю. Блестящий ответ.

Оценка в зачётке, которую она увидела, выходя, была жирной, чёткой «отлично». Но она не чувствовала триумфа. Она чувствовала себя обнажённой. Как будто только что на лекции публично вскрыла собственную грудную клетку и показала всем бьющееся, больное сердце.

Исабель ждала её в коридоре, отлипая от стены.

– Ну? – спросила она, одним взглядом считывая состояние подруги. – Торт в режиме праздника или в режите поминок?

– Праздник, – слабо улыбнулась Вега, показывая зачётку.

– Ура! – Исабель обняла её так крепко, что хрустнули рёбра. – Я же говорила! Идём, пока они не распродали торт с вишней! Я уже чувствую его вкус!

Они собирались было двинуться к выходу, когда из преподавательской вышел декан факультета, Кристина Витальевна Гайдукова. Женщина лет пятидесяти, с серыми, пронзительными глазами и безупречной, строгой элегантностью в одежде. Её взгляд скользнул по студентам и остановился на Веге.

– Гарсия, – позвала она, не повышая голоса, но её звук нёсся по коридору, заставляя затихнуть остальных. – Минуточку.

Исабель насторожилась. Вега почувствовала, как по спине пробежал холодок. Декан вызывала к себе редко, и почти никогда – с добрыми вестями.

– Я подожду у гардероба, – кивнула Исабель, её взгляд говорил: «Всё будет хорошо», но в нём читалась и тень беспокойства.

Вега последовала за Кристиной Витальевной в её кабинет. Это было просторное помещение с высокими окнами, заставленными книгами и дипломными работами. В воздухе повис аромат кофе, старого пергамента и власти.

– Садитесь, – предложила декан. Сама она не села, а подошла к окну, глядя на университетский двор. – Я много разговаривала с профессором Баженовым. Он в восторге от вашей работы на парах. Говорит, давно не встречал студента, который мыслит не цитатами, а концепциями.

– Спасибо, – тихо сказала Вега, садясь на краешек стула.

– Не благодарите. Это факт. Именно поэтому я вас и позвала. – Кристина Витальевна повернулась к ней. Её взгляд был оценивающим, но не враждебным. Скорее… заинтересованным. – Через две недели в городе проходит закрытая научно-практическая конференция «Диагностические алгоритмы и терапевтические стратегии в лечении расстройств идентичности». Уровень участников очень высокий: ведущие психиатры, психотерапевты, исследователи из частных клиник. Мест для студентов нет. В принципе.

Она сделала паузу, давая словам просочиться.

– Но у меня есть… одна возможность. Приглашение для одного студента в качестве слушателя и помощника. Для кого-то, кто показывает не просто отличные знания, а глубокое, почти… интуитивное понимание предмета. Кто-то, кто мог бы не только послушать, но и помочь в организации, в сборе материалов, стать, так сказать, правой рукой нашего факультета на этом мероприятии.

Вега слушала, не веря своим ушам. Такие конференции были легендой. Туда попадали по большому блату или за громкие научные достижения.

– Это… огромная честь, Кристина Витальевна, – прошептала она.

– Это в первую очередь огромная работа, – поправила её декан. – И ответственность. А также возможность завести связи, которые пригодятся для будущей карьеры. Увидеть, как работают лучшие в поле, которое вас, судя по всему, глубоко интересует. – Она села за стол, сложив руки. – И, что немаловажно для вас лично, это покрыло бы часть академических часов по практике.

– Мне… нужно подумать, – автоматически сказала Вега, хотя её ум уже лихорадочно взвешивал все «за»: уникальный шанс, доступ к знаниям, которые могли бы… помочь. Помочь ей самой. И страшные «против»: публичность, необходимость быть на виду, общаться с мастодонтами психиатрии, риск сказать что-то не то, сделать что-то не так. Риск, что кто-то увидит… слишком много.

– Конечно, подумайте, – кивнула декан, но её тон говорил, что раздумья она поощряет лишь формально. – Но дайте ответ до конца недели. Приглашение нужно подтвердить. И, Вега… – она снова посмотрела на неё тем пронзительным, рентгеновским взглядом. – Я не зря предлагаю это именно вам. Помимо блестящих оценок, у вас есть личная… вовлечённость в тему. Иногда лучшим исследователем становится тот, кто сам побывал в глубинах. Кто знает дорогу не по картам, а по воспоминаниям о камнях под ногами. Это может быть вашей силой. Или слабостью. Научитесь этим управлять.

Это было уже почти откровенное признание. «Я вижу, что с тобой не всё просто. И даю тебе инструмент, чтобы разобраться».

Вега почувствовала ком в горле. От смеси благодарности, страха и этого жуткого ощущения, что её насквозь видят.

– Спасибо, Кристина Витальевна. Я… я обязательно подумаю и дам ответ.

– Хорошо. И, кстати, – декан взяла со стола визитку и протянула ей. Это была не обычная картонка, а плотная, матовая, с гравировкой. «Клиника "Молчание". Ариус Костас. Генеральный директор». – Один из ключевых спикеров конференции. Молод, но уже преуспел в области экспериментальных методов интеграции диссоциативных состояний. Будет вести мастер-класс. Если решитесь – познакомлю лично. Он ценит… нестандартный взгляд на вещи.

Вега взяла визитку. Бумага была холодной и гладкой под пальцами. Имя «Ариус Костас» ничего ей не говорило, но словосочетание «экспериментальные методы» вызвало смутную тревогу.

Она вышла из кабинета, сжимая в руке визитку так, что края впились в ладонь. Голова гудела. Экзамен сдан. Конференция. Костас. «Научитесь этим управлять». Мир, который минуту назад был прост и предсказуем: экзамен – торт – дом, вдруг раскалился и поплыл, предлагая головокружительные, пугающие перспективы.

Она шла, не глядя по сторонам, погружённая в себя, и потому не заметила мужчину, вышедшего из соседнего кабинета учебной части. Столкновение было несильным, но её папка выскользнула из рук, конспекты рассыпались по глянцевому полу коридора.

– Ой, простите! – воскликнула она, инстинктивно опускаясь на колени, чтобы собрать бумаги.

Мужчина тоже остановился. Он не бросился помогать, не засуетился. Он просто стоял и смотрел. Вега, поднимая голову, увидела сначала дорогие туфли из матовой кожи, затем идеально отглаженные брюки, и наконец – его.

Ему было на вид лет двадцать восемь. Высокий, с фигурой, говорящей скорее о регулярном спорте, чем о качалке. Волосы тёмные, уложенные с небрежной точностью. Но лицо… лицо было не просто красивым. Оно было не от мира сего. Скульптурные, чёткие черты, бледная кожа, и глаза – светло-серые, почти серебристые, холодные и невероятно пронизывающие. Он смотрел на неё не как на человека, с которым столкнулся. Он смотрел как на интересный, но не первостепенный объект. Его взгляд скользнул по её лицу, по рассыпанным бумагам, и в нём не было ни досады, ни интереса, ни смущения. Была лишь отстранённая констатация факта: «Вот девушка. Вот её вещи на полу».

– Вам помочь? – спросил он. Голос был низким, бархатным, абсолютно лишённым интонации. Вежливая формальность.

– Нет-нет, я сама, всё в порядке, – залепетала Вега, чувствуя, как горит лицо. Его присутствие давило. Оно было слишком… плотным для этого заурядного коридора.

Он кивнул, всего один раз, коротко и безразлично. Его взгляд на секунду задержался на листке, который лежал ближе всего к его ноге. Там была её пометка, её почерком: «Альтер-эго как зафиксированная аффективная часть. Незавершённое действие? Незавершённый протест?».

Он прочёл это. Вега увидела, как его глаза на мгновение сузились, будто что-то вычисляя. Потом он поднял взгляд на неё снова, и теперь в его серебристой глубине мелькнула искорка – не интереса к ней как к личности, а интереса к тому, что он прочёл. Как учёный, заметивший любопытный феномен.

Но искра погасла так же быстро, как появилась. Он ещё раз кивнул, уже прощаясь, и пошёл дальше по коридору, не оглядываясь. Его шаги были бесшумными, уверенными. Он унёс с собой часть кислорода.

Вега осталась сидеть на полу среди своих конспектов, с бешено колотящимся сердцем. Кто это был? Преподаватель? Приглашённый лектор? Его лицо не было знакомо. Но ощущение от встречи – будто её просветили каким-то холодным, проникающим лучом, – осталось с ней.

Она собрала бумаги и почти побежала к гардеробу, где её ждала Исабель.

– Что случилось? Ты выглядишь так, будто видела призрака, – сразу спросила подруга, накидывая куртку.

– Ничего. Столкнулась с кем-то, – отмахнулась Вега, не в силах объяснить это давящее, странное чувство. – Пойдём уже за тем тортом. Мне нужно… много сахара и кофеина.

Кондитерская «Флёр де Сель» была их традиционным убежищем. Запах свежей выпечки, ванили и жареного миндаля действовал на Вегу успокаивающе. За угловым столиком, заваленным тарелками с тортом (они, конечно, взяли по два куска), она наконец выдохнула и рассказала Исабель о предложении декана.

– Гайдукова лично?! – Исабель отложила вилку, её глаза расширились от изумления. – Вега, это же невероятно! Это билет в будущее! Ты должна согласиться! Представляешь, какие там будут люди? Какие разговоры!

– Представляю, – мрачно ответила Вега, ковыряя вишню в своём торте. – Именно поэтому и боюсь. Я там буду как… как мышь на совещании у кошачьей мафии. Все эти титаны с их регалиями, а я – студентка-помощница, которая даже нормально практику пройти не может из-за своих… приступов.

– Перестань, – строго сказала Исабель. – Во-первых, Гайдукова не стала бы предлагать мыши. Она предложила лучшей студентке, которая только что ошеломила самого Баженова. Во-вторых, именно твоё… понимание темы и будет твоим козырем. Они все теоретики. А ты… – она поискала слово, – ты практик. Изнутри.

Вега вздрогнула. Слишком близко к тому, что сказала декан.

– Не говори так.

– Почему? Это правда. И в этом нет ничего постыдного. Ты живёшь с этим. Ты учишься с этим справляться. Кто, как не ты, может понять, о чём они там будут говорить? Может, ты даже что-то полезное для себя узнаешь. Новые методики, подходы…

– Там будет какой-то Костас, – перебила Вега, доставая визитку. —Экспериментальные методы. Звучит… жутковато.

Исабель взяла визитку, посвистела.

– "Молчание". Слышала про неё. Элитная консультация для богатеньких. Говорят, цены космические, и берут не всех. А этот Костас… – она погуглила что-то на телефоне, и её брови поползли вверх. – Ого. Молодой, но уже с именем. Статьи в международных журналах. Основатель клиники. Фотка… ничего так. Холодный какой-то.

Она показала экран. Вега увидела то же самое лицо, что и в коридоре. Только на фото он смотрел прямо в камеру, и этот взгляд, даже через экран, заставлял отвести глаза. Слишком пронзительный. Слишком… знающий.

– Столкновение с ним и было, – тихо призналась Вега. – В коридоре.

– Серьёзно? И как он?

– Как… инопланетянин. Или статуя. Совершенно не отреагировал. Просто посмотрел и ушёл.

– Ну, гении часто чудаковатые, – философски заключила Исабель, доедая торт. – Главное – шанс. Ты должна согласиться, Вег. Я не позволю тебе отказаться из-за страха. Я буду тебя пинать, напоминать и морально поддерживать. Договорились?

В её тоне была сталь. Та самая, которая заставляла Вегу вставать по утрам в самые тяжёлые дни. Она посмотрела на подругу, на её уверенное, тёплое лицо, и почувствовала прилив нежности и вины. Вины за то, что не может быть такой же сильной. За то, что скрывает худшую часть правды даже от неё.

– Договорились, – слабо улыбнулась Вега. – Дам ответ в пятницу.

– Отлично! – Исабель хлопнула в ладоши. – А теперь давай забудем про всё и сделаем вид, что мы просто две подруги, которые обожают торт. Расскажу, что там с этим новым парнем с фармации, на которого я пялилась на прошлой лекции…

Вега с благодарностью ухватилась за смену темы. Они болтали о пустяках, о преподавателях, о планах на выходные. Обычная студенческая жизнь, которой она так отчаянно хотела соответствовать. Но даже смеясь над историей Исабель, она чувствовала в кармане жёсткий уголок визитки. И в глубине сознания, там, где обитала тишина после вчерашней ночи, ей казалось, что кто-то прислушивается к их разговору. Кто-то, кого слова «экспериментальные методы» и «Ариус Костас» заинтересовали куда больше, чем разговоры о парнях с фармации.

Они закончили, расплатились и вышли на улицу. Вечер был прохладным, город зажигал огни.

– Заходи завтра, будем готовиться к семинару, – сказала Исабель на прощание, обнимая её. – И не думай много. Просто скажи «да». Потом разберёшься.

Вега шла домой одна. Улицы постепенно пустели. Предложение декана крутилось в голове, смешиваясь с образом холодных серебристых глаз. Шанс. Опасность. Путь вперёд.

Она открыла дверь своей квартиры. Всё было прибрано, как она оставила утром. Зеркало сверкало чистотой, кроме одной тонкой, почти невидимой царапины. Вега подошла к нему, посмотрела на своё отражение – уставшее, но с неожиданным огоньком возбуждения глубоко внутри.

– Ну что, – прошептала она своему отражению, а по сути – тому, кто мог слушать изнутри. – Кажется, нас ждёт научная конференция. Ты довольна? Там будет много умных людей. Много… интересных теорий.

В ответ была тишина. Но Веге показалось, что в углу зеркала, рядом с цифрой 18, тень легла чуть иначе. Как будто кто-то придвинулся поближе, чтобы рассмотреть её лицо. И в этой тишине было больше ожидания, чем в любых словах. Ожидания и холодного, безжалостного любопытства.

Глава 3. Синдром выжившего близнеца

Ариус

Клиника "Молчание" была тихой не только по названию. Воздух пах стерильностью, перебиваемой сладковатым ароматом эфирных масел, распыляемых системой климат-контроля для «снижения фоновой тревожности». Лаванда, мелисса. Искусственный покой и идеальная, сконструированная тишина. Ариус Костас её ненавидел.

Он сидел в своём кабинете, который был больше похож на лабораторию сумасшедшего учёного, чем на место врача. Никаких дипломов на стенах – только большой экран, разбитый на сегменты с данными биометрии пациентов, динамическими картами мозговой активности и трансляцией с камер в палатах с приглушённым звуком. Справа – панель с образцами: ряды идеальных, напечатанных на 3D-принтере костей черепа, каждый с искусственно нанесёнными трещинами в разных паттернах. Слева – аквариум с медузами, их пульсирующие, бесформенные тела плавали в синей подсветке, гипнотизируя бесцельным движением. Символично. Мозг после тяжёлой травмы – та же медуза: примитивная, реактивная, красивая в своей уязвимости.

Ариус откинулся в кресле из чёрной кожи, отпил глоток холодного эспрессо из крошечной фарфоровой чашки. Взгляд его был прикован не к основному экрану, а к ноутбуку с матово-чёрным корпусом, не подключённому ни к одной из внутренних сетей. На нём не было ни одного светящегося логотипа.

Он вошёл в «Лабиринт».

Интерфейс форума был нарочито аскетичным: тёмно-серый фон, зелёный моноширинный шрифт. Никаких аватаров, только криптографические хэши в качестве имён – бессмысленные наборы букв и цифр, за которыми прятались израненные души. Сюда приходили те, кому некуда было больше идти, чья боль не помещалась в кабинетах психотерапевтов, а истории были слишком странными и тёмными для обычных людей. Здесь говорили о вещах, за которые в реальном мире посадили бы в тюрьму или упрятали в закрытую клинику.

Ариус был здесь не пациентом, не исповедником. Он был патологоанатамом душ. Его имя в системе – THESIS. Тезис. Исходная точка. Основа для аргументации.

Он пролистал несколько тредов: «Одержимость голосами после клинической смерти», «Не могу отличить сон от реальности после курса препаратов», «Желание причинять боль тем, кто похож на отца». Знакомые сюжеты. Предсказуемые паттерны. Его пальцы летали по клавиатуре, оставляя лаконичные, аналитические комментарии, больше похожие на диагнозы:

THESIS > THREAD-774: Ваши описанные симптомы соответствуют синдрому Капгра в сочетании с элементами шизофренического спектра. Ощущение «подмены» родственников классично. Вопрос: была ли в анамнезе черепно-мозговая травма височной доли?

THESIS > THREAD-811: Вы описываете не панические атаки, а диссоциативные фуги. Периоды «потерянного времени» – ключевой маркер. Ищите триггер, связанный с тактильными ощущениями. Возможно, текстура.

Он не предлагал утешения. Он предлагал структуру. Боль для него была хаосом, а хаос нужно упорядочивать, раскладывать по полочкам, препарировать. В этом был почти эстетический восторг. Каждая исковерканная судьба была сложной головоломкой, и он находил извращённое удовольствие в том, чтобы подбирать к ней ключи.

Именно поэтому его внимание зацепилось за новый тред, всплывший в ленте с тегом #изначальная_травма #сестра #пустота. Хэш-идентификатор автора: N0V4.

N0V4: Запрос на анализ паттерна. Травма принадлежит субъекту, за которым я наблюдаю. Мужчина, 32 года. Травма – внезапная смерть сестры-близнеца в подростковом возрасте (ДТП). Выживший брат демонстрирует комплекс всемогущества, смешанный с хроническим чувством неполноценности. Развил ритуальное поведение: собирает коллекцию часов, остановившихся в момент её смерти. Вопрос к аналитикам: можно ли рассматривать это коллекционирование как попытку «заморозить» время до травмы и создать иллюзию контроля? Или это материализация внутренней пустоты, которую невозможно заполнить?

Ариус замер. Чашка с эспрессо зависла в воздухе. Его собственное дыхание стало чуть слышным в герметичной тишине кабинета. Смерть близнеца. Иллюзия контроля. Внутренняя пустота. Слова били в одну точку, в давно замурованную камеру его собственной памяти. Он поставил чашку, его пальцы коснулись клавиатуры, став вдруг чужими, холодными.

THESIS > N0V4: Уточните. Вы – терапевт? Наблюдатель? Или проекция его собственного сознания, пытающаяся осмыслить травму извне? Коллекция остановившихся часов – это классический фетишизм утраченного объекта. Но «комплекс всемогущества» интересен. Это компенсация чувства вины выжившего?

Ответ пришёл почти мгновенно, будто N0V4 ждал именно его.

N0V4 > THESIS: Я – его собственная невысказанная мысль. Голос, который он заглушает работой и контролем над другими. Его всемогущество – щит. Но щит тяжёл. Пустота внутри растёт. Коллекция часов – не память. Это надгробия для каждого дня, который он прожил без неё. Близнецовая связь… она разорвана в 16 лет. Есть ли разница для психики?

Ледяные пальцы сжали горло Ариуса. Он откинулся в кресле, закрыв глаза. Перед внутренним взором поплыли иные, но ужасающе созвучные образы. Не ультразвук, а тихий дом после известия. Не смерть в утробе, а смерть возможности. Но чувство – то же. Призрак недостающего. Острое, всепроникающее знание, что твоя собственная жизнь – это лишь половина целого, и вторая половина навсегда утрачена.

Сестра.

Он никогда не называл её так вслух. Это было ненаучно. Неподтверждённая гипотеза его личной истории. Но чувство было физическим, как ампутированная конечность, которая болит на погоду. Он открыл глаза. На экране мигал курсор в строке ответа.

THESIS > N0V4: Ваше описание тотально. Разница для психики – в архитектуре сюжета. Смерть в утробе создаёт травму предсуществования. Пустоту, лишённую формы. Смерть в сознательном возрасте создаёт травму отнятого присутствия. Пустоту, наполненную призраками воспоминаний. Ваш субъект хоронит не сестру, а время, проведённое с ней. Его всемогущество – это гнев на время, которое он не смог контролировать. Вы – его гнев?

Он отправил сообщение. Сердце билось неровно, с непривычным азартом. Это была не просто переписка. Это было… узнавание в другом паттерне. N0V4 описывала не его случай, но зеркальный механизм боли. Искажённый, смещённый во времени, но тот же самый принцип распада целого.

N0V4 > THESIS: Я – его невысказанный вопрос. «Почему я?» Замёрзший в вечном настоящем, как эти стрелки на часах. Вы говорите о контроле над временем. А если нельзя контролировать прошлое, можно ли создать новое настоящее? Новую… целостность? Не через память, а через проекцию?

Вопрос висел в цифровом пространстве, острый и многослойный. Ариус почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Проекция. Это слово было ключом. Не к случаю этого анонима, а к его собственному, сокровенному поиску.

THESIS > N0V4: Проекция – это всегда поиск утраченного во внешнем мире. Опасно искать целостность в другом человеке. Это путь к новой травме или… к тирании. Но если найти не человека, а структуру… Разум, уже расколотый, уже несущий в себе форму недостающего… Изучить его. Помочь структуре осознать себя. Это дало бы… карту. Карту для обоих.

Он писал о гипотетическом случае, но думал о себе. Его пальцы, печатая, двигались быстрее мысли.

N0V4 > THESIS: Вы говорите как архитектор, который хочет перестроить чужой разрушенный дом, чтобы понять план собственного. Интересно. Опасно, но интересно. Мой субъект… он слишком боится своих руин, чтобы в них заглядывать. Он предпочитает строить идеальные фасады для других. Вы же предлагаете разобрать чужой дом до основания, чтобы найти общий чертёж.

THESIS > N0V4: Найти чертёж – значит понять принцип распада. А поняв принцип, можно… не восстановить утраченное. Это невозможно. Но можно создать новую, осознанную конструкцию на месте руин. Не для воскрешения призрака, а для того, чтобы призрак наконец обрёл покой, став частью ландшафта, а не его хозяином.

Пауза затянулась. Ариус видел индикатор «печатает…», который то появлялся, то исчезал.

N0V4 > THESIS: Вы предлагаете сделку с тенью. Что вы дадите взамен? Не моему субъекту. Мне. Как голосу его вопроса.

THESIS > N0V4: Легитимность. Если ваша гипотеза верна и вы – его невысказанная часть, то ваше признание, ваше изучение – это способ обрести форму. Перестать быть эхом в пустоте, стать фактором. А фактором можно управлять или договориться.

Его губы растянулись в беззвучном подобии улыбки. Он торговался с тенью в интернете, как Мефистофель. Но это была не душа на кону. Это был доступ к чистейшему образцу боли, родственной его собственной.

N0V4 > THESIS: Вы опасны. Вы видите не симптомы, а архитектуру. Мне нужно подумать. Возможно, мы вернёмся к этому разговору. При других обстоятельствах.

Его хэш-идентификатор потух, статус сменился на «не в сети».

Ариус откинулся в кресле. В кабинете стояла та же тишина, но теперь она была иной. Она была наполнена эхом только что состоявшегося диалога. Он потянулся к пульту и выключил основное освещение, оставив только синюю подсветку аквариума и тусклое свечение экранов.

На главном мониторе, в одном из сегментов, демонстрировалась карта ЭЭГ (электоэнцефалография) спящего пациента. Волны мозга плясали ровным, здоровым узором. Скучно. Предсказуемо.

Он повернулся к аквариуму. Медузы, невесомые и безмозглые, плыли в своих бесконечных кругах. Одна из них, самая крупная, внезапно резко сократилась, выбросив в воду облако полупрозрачной слизи – примитивную защитную реакцию на невидимый раздражитель.

– Инстинкт, – тихо произнёс Ариус в темноту. – Но люди, уже давно вышли за рамки инстинкта. Мы строим лабиринты. И только нам решать, кто в них охотник, а кто – добыча.

Он снова взглянул на экран ноутбука, на тёмный интерфейс форума. Диалог с N0V4 был сохранён в зашифрованном файле. Первая ниточка. Первый шаг в лабиринт. Впервые за много лет ледяная пустота внутри него не просто ныла. Она ожидала.

Глава 4. Восходящая тень

Вега

Пара дней после предложения декана нависала над Вегой тяжёлым, влажным полотном. Каждое утро она просыпалась с одним и тем же вопросом, стучащим в висках в такт будильнику: «Согласиться? Отказаться?». Он преследовал её за завтраком, пока она размазывала варенье по тосту, втискивался между строк конспектов, шептался с шумом дождя за окном. Это был не просто выбор. Это был прыжок в неизвестность с двумя возможными приземлениями: либо на мягкую, многообещающую почву профессионального роста, либо в холодные, бездонные воды собственного безумия, которые могли поглотить её с головой.

Исабель, верная своему слову, не давала расслабиться.

– Пятница. Последний день, – заявила она утром, врываясь в аудиторию перед лекцией. Её щёки были розовыми от утреннего морозца, в руках – два стаканчика с парным капучино. – Решение принято?

Вега, копаясь в рюкзаке в поисках ручки, только покачала головой.

– Всё ещё взвешиваю.

– Что тут взвешивать? – Исабель поставила стаканчик перед ней с таким стуком, что пара студентов за соседней партой вздрогнула. – На одной чаше весов – уникальный шанс, признание, практика, будущие связи. На другой – твой страх. И страх, между прочим, не имеет массы. Он невесомый. Так что чаша с «за» должна вот так вот – бах! – ударить тебя по лбу.

– Страх может быть очень тяжёлым, – тихо возразила Вега, обхватывая ладонями тёплый картонный стаканчик. – Особенно когда он… обоснован.

– Обоснован чем? Ты что, намерена там, на конференции, вскочить на стол и начать кричать, что у тебя самой диссоциативное расстройство? Нет? Вот и я о том же. Ты будешь слушать, делать заметки, помогать с бумагами. Никто не будет копаться в твоей голове, если ты сама не начнёшь там раскопки.

В этом была железная, неопровержимая логика Исабель. Мир был простым, если смотреть на него её глазами. Проблемы делились на решаемые и нерешаемые. Страхи – на рациональные и иррациональные. И с последними нужно было просто перестать себя накручивать.

– А если… – начала Вега, но Исабель её перебила.

– Нет. Никаких «а если». Сегодня после пар ты идёшь к Гайдуковой и говоришь «да». Всё. Тема закрыта. Пей кофе, он остывает.

Лекция по неврологии прошла как в тумане. Профессор что-то говорил о нарушениях мозгового кровообращения, а Вега смотрела в окно, где голые ветки деревьев чесали серое небо. Её мысли кружились вокруг холодных серебристых глаз Ариуса Костаса. Встреча в коридоре длилась секунды, но ощущение от неё осталось глубоким, как заноза. Он прочитал её пометку. Увидел в ней что-то, что зацепило его ледяной, аналитический ум. Что, если на конференции он захочет копнуть глубже? Что, если он один из тех «мастодонтов», которые с первого взгляда видят диагноз? Декан говорила, что он ценит нестандартный взгляд. А её взгляд… её взгляд был не просто нестандартным. Он был изнанкой её собственной души.

После пар она медленно побрела к кабинету декана. Ноги были ватными, в горле пересохло. Она уже почти решила сказать «нет». Придумать вескую причину: нагрузка, семейные обстоятельства, здоровье. Но когда она подняла руку, чтобы постучать в тёмную деревянную дверь с табличкой «Декан. К.В. Гайдукова», дверь внезапно открылась изнутри.

На пороге стояла сама Кристина Витальевна, уже в пальто, с сумкой через плечо.

– А, Гарсия. Как раз думала о вас. – Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по лицу Веги. – Вы с ответом?

Вега открыла рот, и в этот момент из глубины кабинета, из-за спины декана, вышел он. Ариус Костас. В тёмном, идеально сидящем костюме, без пиджака, в белой рубашке с расстёгнутым верхним пуговицей. В руках он держал тонкий планшет. Его присутствие, такое же плотное и вытесняющее, как и в прошлый раз, мгновенно заполнило собой всё пространство узкого коридора.

– Доктор Костас как раз заезжал по поводу программы мастер-класса, – пояснила декан, и в её голосе Веге почудилась лёгкая, почти незаметная нотка… чего? Настороженности? Уважения? – Ариус, это та самая студентка, о которой я вам говорила. Вега Гарсия.

Серебристые глаза медленно, неспешно перевели на неё свой взгляд. Он не кивнул, не улыбнулся. Он просто изучал. Как раньше изучал её конспекты на полу.

– Гарсия, – повторил он. Его бархатный, лишённый тепла голос произнёс её фамилию так, будто это был термин, нуждающийся в классификации. – Вы принесли решение?

Вега почувствовала, как под этим взглядом её собственная воля, шаткая и нерешительная, начала таять, как лёд под лучом лазера. Сказать «нет» сейчас, при нём, выглядело бы как проявление той самой слабости, которую она так ненавидела в себе и которую, как она подозревала, презирала бы и Астра. Но сказать «да»… это значило шагнуть прямо на его территорию.

– Я… – голос сорвался. Она сглотнула, заставила себя выпрямиться. – Да. Я согласна. Спасибо за доверие.

Кристина Витальевна едва заметно улыбнулась, одобрительно кивнув.

– Прекрасно. Завтра с утра зайдите ко мне, обсудим детали и получите материалы. Доктор Костас, тогда до встречи на конференции.

Костас ответил что-то дежурное, вежливое, не сводя глаз с Веги. Его взгляд казался физическим прикосновением, сканирующим не только лицо, но и то, что скрывалось за ним. Потом он коротко кивнул, прощально – скорее декору, чем людям, – и пошёл по коридору, его бесшумные шаги быстро растворились в полумраке.

– Вы сделали правильный выбор, – сказала декан, уже более мягко. – Не бойтесь Костаса. Он… своеобразный, но гений редко упаковывается в удобную для общества форму. Идите, отдыхайте. Завтра начнётся серьёзная работа.

Вега вышла из университета на холодный воздух позднего вечера. Решение было принято. Теперь пути назад не было. Она чувствовала странную смесь облегчения и ужаса. Как будто прыгнула с обрыва и теперь только оставалось ждать – расправятся ли крылья или…

Она шла домой, кутаясь в шарф, когда в голове, тихо, почти ласково, зазвучал голос.

– Ну вот. Совершила подвиг. Теперь мы все в одной лодке, сестрёнка.

Вега вздрогнула, остановилась посреди тротуара. Прохожие, спешащие по своим делам, обтекали её, как воду камень. Астра. Она молчала почти неделю, с того вечера с помадой на зеркале. Её тишина была тревожнее любых насмешек.

– Что тебе нужно? – прошептала Вега, стиснув зубы. Она уже научилась не отвечать вслух на людях, но внутренний диалог был таким же реальным.

– Мне? Да ничего особенного. Просто наблюдаю за развитием сюжета. Интрига нарастает. Холодный красавчик-доктор, закрытая конференция… – голос сделал театральную паузу. – Похоже на начало плохого психологического триллера. Я обожаю такие.

– Это не триллер. Это моя жизнь. И моя возможность что-то изменить.

– Ну сколько можно повторять, нашу жизнь, – поправил голос, и в нём прозвучала сталь. – И нашу возможность. Ты думала, я позволю тебе одной разгуливать среди этих светил? Они все будут смотреть на тебя, милую, старательную студентку. А я буду смотреть из твоих глаз. И, возможно, я увижу то, что ты не захочешь замечать.

Лёд пробежал по спине. Мысль о том, что Астра будет присутствовать на конференции, наблюдая через её глаза, слушая через её уши, была невыносимой. Это было вторжение в последнее, что оставалось её собственностью, в профессиональную сферу, в её попытку найти спасение в знании.

– Оставь это в покое.

– Не могу. Я – часть этого. Ты же сама так сказала тому профессору. И тем, и другим. Враг и союзник. Так вот я – твой союзник в этом маленьком приключении. Думаешь, он, этот Костас, не почувствует, что с тобой что-то не так? Он уже почуял. Я видела его взгляд. Он не просто смотрел на студентку. Он смотрел на… интересный случай.

Вега закрыла глаза, пытаясь отогнать нахлынувшую панику. Астра говорила то, о чём она сама боялась подумать.

– Молчи. Пожалуйста.

– Как скажешь. Но запомни: ты везешь с собой пассажира. И пассажир хочет знать, куда идёт корабль.

Присутствие отступило, растворившись в привычном фоновом давлении в висках. Но ощущение, что за её глазами притаился кто-то внимательный и безжалостный, осталось.

Дома её ждала рутина, которая стала якорем в штормящем море мыслей. Прибраться, приготовить ужин, разложить материалы к завтрашней встрече с деканом. Но когда она подошла к зеркалу в ванной, чтобы почистить зубы, её взгляд снова упал на тонкую царапину. Она была всё так же заметна. Рядом с цифрой «18». Напоминание.

Вега дотронулась до стекла кончиком пальца, проведя по едва ощутимому желобку.

– Что ты хочешь? – прошептала она отражению, но на этот раз вопрос был адресован не Астре, а себе. – Чего ты боишься на самом деле? Что он увидит? Или что ты сама увидишь?

Отражение молчало. Только тень под глазами казалась сегодня глубже.

Поздно вечером, уже в постели, укутанная в плед от Исабель, она взяла с прикроватной тумбочки визитку. «Клиника "Молчание". Ариус Костас. Генеральный директор». Она погуглила его на телефоне, как и Исабель. Статьи в рецензируемых журналах с сложными названиями: «Нейрокорреляты диссоциативной амнезии при ПТСР», «Экспериментальные протоколы интеграции альтер-состояний: этические границы». Фотографии с конференций: он всегда чуть в стороне от общей группы, с тем же отстранённым, аналитическим выражением. Никаких личных интервью, никаких упоминаний о семье, хобби. Человек-загадка, полностью состоящий из профессиональной репутации. Она выключила свет и уставилась в потолок.

Завтра начиналось что-то новое. И она, и тень внутри неё, были к этому не готовы. Но выбора больше не было…