Алекса Рейн
Архив прикосновений

«Ты – камертон», – сказал он.

А я всю жизнь жил в расстроенном мире.

– Из дневников Люка Вейланда

Глава 1

Дождь, начавшийся еще ночью, к утру превратился в назойливую монотонную морось, затуманивающую окна моей маленькой квартиры в Брикстоне. Я стояла у плиты, наблюдая, как пузырьки медленно поднимаются в чайнике, и перечитывала распечатанный контракт от «Хронос Консервейшн». Жирным шрифтом была выделена пометка: «Клиент: Люк Вейланд. Особые условия: повышенная тактичность и терпение. Известен сложным характером».

Я скептически хмыкнула, отодвигая лист. «Сложный характер» в мире изящных искусств обычно означало «самовлюбленный тиран с деньгами и связями». За шесть лет работы реставратором я повидала достаточно коллекционеров, считавших, что их потрескавшийся спинет ценнее королевских регалий. Мой принцип был прост: делай свою работу безупречно, игнорируй капризы, получай деньги. Эмоции оставляй за порогом мастерской.

Моя мастерская, вернее, ее жалкое подобие, располагалась в гараже позади дома. Там пахло лаком, древесной пылью и уединением. Сегодня же предстояло работать на чужой территории. Я допила чай, собрала чемодан с инструментами – старыми, проверенными временем друзьями, – и натянула практичное темно-синее пальто. В зеркале прихожей отразилась женщина тридцати одного года со строгим, не склонным к улыбкам лицом, прямыми каштановыми волосами, собранными в низкий пучок, и внимательными серыми глазами, привыкшими выискивать дефекты. Ничего примечательного. Идеальная невидимка.

Дорога в Суррей заняла полтора часа. Мой потрепанный серебристый хэтчбек с царапиной на левом крыле, оставленной грузовиком год назад, нервно чихал, протискиваясь сквозь утренние пробки. Навигатор привел меня в район бывших доков, ныне превращенных в модные лофты и студии. Здание мастерской Вейланда представляло собой переоборудованный кирпичный ангар внушительных размеров. Оно выглядело нарочито брутально и дорого одновременно. На парковке, выложенной старинным булыжником, теснились «Ленд Роверы», пара «Порше» и одинокий, но гордый «Бентли». Мой скромный автомобиль, припарковавшись в дальнем углу, казался бедным родственником, приехавшим на не тот праздник.

Я вышла, поправила чемодан на плече и направилась к огромной двери из черненой стали. Дверь не имела ни звонка, ни домофона – только массивная чугунная ручка-скоба. Я постучала, звук получился глухим и безнадежным, словно поглощенным толщиной металла. Минуту ничего не происходило. Я уже собиралась звонить куратору проекта, когда раздался громкий щелчок, и дверь, скрипнув, отъехала в сторону на тяжелой роликовой системе.

В проеме, залитый светом изнутри, стоял он.

Люк Вейланд. Фотографии в журналах не лгали, но и не передавали главного – интенсивности его присутствия. Он был высок, под метр девяносто, с широкими плечами пловца и узкими бедрами. Лицо – работа скульптора, увлеченного резкими углами и контрастами: высокие скулы, решительный подбородок, прямой нос. Но доминировали глаза – темные, почти черные, с тяжелыми веками и пронзительным, оценивающим взглядом, который скользнул по мне с ног до головы за одну секунду, успев, как мне показалось, зафиксировать цену моего пальто, марку обуви и, возможно, степень моего легкого раздражения.

Он был одет с той небрежной, стоившей целое состояние простотой, которую я ненавидела: темные джинсы, идеально сидящие по длине и облегающие бедра, просторная черная водолазка из тончайшего кашемира, подчеркивавшая ширину плеч, и кожаные рабочие ботинки без единой царапины. Ни пятнышка глины, ни пылинки. От него пахло не мастерской, а дорогим древесным одеколоном с нотками бергамота и свежесваренным эспрессо.

– Эмма Росс, полагаю? – его голос был ниже, чем я ожидала, бархатистым, с легкой, едва уловимой хрипотцой и отчетливой насмешливой ноткой. – Я уже начал терять надежду. Думал, «Хронос» решил подшутить, прислав мне призрак реставратора. Или очень, очень тихого грабителя.

Я почувствовала, как в уголке рта непроизвольно дергается. Великолепное начало.

– Извините за опоздание, господин Вейланд. Пробки на М25 были адскими.

– О, М25! Великий уравнитель. На нем одинаково томятся и скромные реставраторы, и гении, вроде меня. Проходите, проходите, не стойте под дождем. Хотя, – он сделал шаг назад, жестом приглашая войти, – внутри, признаться, ненамного веселее.

Я переступила порог, и мир изменился. Пространство захватило дух. Высота потолков достигала, наверное, десяти метров. Стены из неоштукатуренного кирпича, пол – полированный бетон. Гигантские промышленные окна, занимавшие всю северную стену, заливали зал холодным, рассеянным светом, идеальным для работы. И повсюду стояли они. Скульптуры.

Это не были абстрактные формы или классические бюсты. Это были человеческие фигуры в натуральную величину, выполненные с шокирующим, почти пугающим гиперреализмом. Молодая женщина, закутанная в ткань, где каждая складка, каждая тень выглядели живыми, шелковистыми. Рука, сжимающаяся в кулак, с такой детализацией вен и сухожилий, что казалось, вот-вот хрустнут кости. Мужской торс, где каждый мускул был вылеплен не просто анатомически точно, а с пониманием их работы под кожей. Это было восхитительно. И отвратительно. Слишком идеально. Слишком демонстративно. Казалось, каждая работа кричала: «Смотри, как я могу!»

– Ну что? – его голос прозвучал прямо у моего уха. Он подошел бесшумно. – Производит впечатление? Критики пишут, что у зрителей иногда случается тактильная галлюцинация. Им кажется, что они чувствуют тепло этой кожи. – Он указал на ближайшую скульптуру – обнаженную спину девушки, где каждый позвонок был прорисован под натянутой кожей. – Забавный психологический феномен, не правда ли?

– Феномен, основанный на исключительном мастерстве, – ответила я, отводя взгляд от слишком откровенной детализации. Мои слова прозвучали сухо, профессионально. – Фортепиано, господин Вейланд?

Он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки. Улыбка была ослепительной и совершенно неискренней.

– Прямо к делу! Обожаю прагматиков. Они как острый резец – безжалостны и эффективны. Следуйте за мной, мисс Росс. Ваш пациент дожидается с нетерпением, граничащим с отчаянием.

Он повел меня через главный зал, мимо рабочих столов, заваленных эскизами, кусками мрамора, банками с химикатами и странными, неопознанными инструментами. Воздух здесь был другим – гуще, насыщенный запахом сырой глины, влажного гипса, древесной стружки и старого металла. В глубине ангара была арка, ведущая в соседнее, чуть меньшее помещение.

Посередине этого зала, под призрачным белым покрывалом, стоял объект моей миссии.

– Леди и джентльмены, – провозгласил Люк с пафосом конферансье, – позвольте представить: «Каденс», рожденный в 1842 году от роду. Пережил промышленную революцию, две мировые войны, трех владельцев-дилетантов и, по неподтвержденным данным, нашествие жука-древоточца. Ныне его судьба, – он повернулся ко мне и сделал театральный жест, – в ваших, надо полагать, умелых руках. Постарайтесь не сделать ему еще больнее.

Он сорвал покрывало одним резким движением. Ткань, тяжелая от пыли, соскользнула на пол, подняв облако мельчайших частиц, которые закружились в столбе света. Я подошла, игнорируя его комментарий.

Рояль был типичным представителем своей эпохи и класса: массивный корпус из красного дерева, потускневший лак, позолоченные детали, покрытые патиной времени. Я надела тонкие хлопковые перчатки – привычный ритуал – и провела пальцами по крышке, ощущая текстуру. Затем открыла ее. Знакомый, сладковато-горький аромат ударил в нос – смесь старого дерева, пыли, окислившегося металла, войлока и чего-то еще, неуловимого, что можно назвать дыханием времени. Внутри царил ожидаемый хаос: паутина, толстый слой пыли на струнах и механизме, три лопнувшие струны, свисавшие, как разорванные нервы.

Я выпрямилась, сняла перчатки.

– Полная разборка, ультразвуковая чистка деталей, замена струн, перетяжка молоточков, регулировка всей механики, укрепление рамы, полировка. Срок в три недели – минимальный для качественной работы. Мне потребуется беспрепятственный доступ, стабильное освещение и, – я посмотрела ему прямо в глаза, – отсутствие комментариев в процессе работы.

Он поднял брови, и его улыбка стала шире, хищнее.

– О, не только прагматик, но и обладатель зубов! Восхитительно. Не волнуйтесь, я буду тише воды, ниже травы. Абсолютно прозрачен. Впрочем, – он сделал паузу, для драматического эффекта, – я могу быть и мухой на стене. Наблюдающей, впитывающей мухой-скульптором. Я, знаете ли, все впитываю. Как губка. Возможно, однажды я слеплю рояль из глины, который будет идеально, божественно фальшивить.

Я вздохнула, чувствуя, как нарастает знакомая усталость от общения с этим типом людей.

– Могу я приступить?

– Конечно, конечно! Я оставлю вас наедине с вашим… возлюбленным. Чай? Кофе? Воды с лимоном? У меня есть редкий улун, который пьют только тибетские монахи да я. И те лишь потому, что я им его подарил.

– Спасибо, я не нуждаюсь.

– Отказываетесь от улуна? – он приложил руку к сердцу с наигранной скорбью. – Это почти личное оскорбление. Ну что ж, ваша потеря. Работайте, колдунья. А я пойду… творить что-нибудь эпохальное. Или просто смотреть в потолок. Еще не решил.

Он развернулся и ушел, насвистывая что-то сложное и виртуозное – возможно, Паганини. Его свист эхом отдавался под высокими потолками.

Я выдохнула, сняла пальто, повесила его на спинку принесенного им же стула, и принялась распаковывать свой чемодан. Работа всегда была моим якорем, моей тихой гаванью. Дерево, металл, войлок – они подчинялись логике, законам физики. Их можно было изучить, починить, настроить. В отличие от людей. Особенно таких, как Люк Вейланд. Он был ходячим хаосом, завернутым в безупречный кашемир.

Я провела остаток дня, делая подробную фотофиксацию и первоначальную оценку состояния. Он несколько раз проходил через зал – то с папкой в руках, то с чашкой, то просто так. Иногда останавливался в арке и молча наблюдал. Его молчаливое присутствие было даже тяжелее, чем его болтовня. Его взгляд, который я чувствовала на своей спине, был интенсивным, сканирующим, будто он изучал не мою работу, а меня саму – как незнакомый механизм, который нужно разобрать и понять.

В пять часов я начала упаковывать инструменты. В главном зале он сидел за массивным дубовым столом, уткнувшись в планшет, рядом стояла чашка с остатками кофе. Казалось, он не двигался с места с тех пор, как ушел от меня.

– Я закончила на сегодня, – сказала я, останавливаясь на почтительном расстоянии от стола.

– Уже? – он поднял глаза, изобразив преувеличенное удивление. – А я только начал получать удовольствие от наблюдений. Что ж, до завтра, мисс Росс. Не забудьте выключить свет на выходе и запереть дверь. Воры нынче стали ужасно изобретательны, а я трепетно отношусь к своему… наследию.

Я просто кивнула и направилась к выходу. За спиной снова послышалось насвистывание.

Дорога обратно была чуть легче. Я заехала в свой привычный паб «У Якоря», расположенный в двух улицах от дома. Заведение было тесным, темным и уютным, с низкими потолками, липкими от времени деревянными столами и стойкой, отполированной тысячами локтей. Бармен, Джек, пожилой ирландец с лицом, похожим на высушенную кору, кивнул мне, уже протягивая полпинты моего обычного эля.

– Ну что, Эм? Как новый клиент? – его голос был хриплым, как будто протертым песком и виски.

– Один в один, – я сделала глоток, с наслаждением ощущая горьковатый вкус. – Богатый, самовлюбленный и уверен, что мир крутится вокруг его гениальности.

– Старая песня, – ухмыльнулся Джек, вытирая бокал. – Они приходят и уходят. А хороший эль – вечен. Держись, девочка. Не дай ему себя съесть.

– Он может попробовать, – парировала я. – Но подавится.

Джек рассмеялся, и его смех походил на далекий раскат грома. Я просидела в пабе еще час, слушая разговоры завсегдатаев, спорящих о футболе и политике. Это был мой мир – простой, предсказуемый, без претензий на гениальность. Люк Вейланд со своим цирком казался пришельцем с другой планеты.

Вернувшись домой, я села за ноутбук. Не для того, чтобы погуглить его – я уже знала достаточно. А чтобы проверить почту и каталоги поставщиков на предмет нужных материалов для рояля. Но пальцы сами вывели в поисковой строке: «Люк Вейланд тактильный реализм».

Статьи, интервью, репортажи с выставок. Он был везде. На фотографиях он смотрел в камеру с тем же насмешливым, слегка высокомерным выражением. Цитаты пестрели острыми, самоуничижительными шутками. «Я не создаю искусство, я ловлю и консервирую призраков ощущений». «Мои работы – это тактильные мемуары. Только без слов, одни отпечатки». Одна старая заметка в студенческой газете упоминала, что он учился в Королевской академии музыки по классу виолончели, но бросил после второго курса. Интересно.

Я закрыла ноутбук и подошла к окну. Дождь закончился, на мокрый асфальт легли отражения уличных фонарей. Я думала о его мастерской, о скульптурах, которые казались застывшими криками. О его взгляде, полном какого-то странного, жадного любопытства. И о том, что три недели в его обществе могут показаться вечностью.

«Всего три недели, – сказала я себе, гася свет. – Сделай работу и уходи. Никаких эмоций. Никаких глупостей».

Но даже тогда, в тишине своей квартиры, я чувствовала легкое, тревожное ожидание. Как будто, переступив порог его ангара, я не просто вошла в другое пространство, а подписалась на участие в странной, непредсказуемой пьесе. А он, без сомнения, был и режиссером, и главным действующим лицом.

Глава 2

На следующее утро я намеренно приехала на полчаса раньше, надеясь застать мастерскую пустой и спокойно подготовить рабочее место. Дверь, однако, была уже приоткрыта, и изнутри доносился незнакомый звук – не стук, не музыка, а равномерное, тихое шипение, похожее на работу парового котла или вытяжки.

Я вошла. Главный зал был пуст. Звук шел из-за приоткрытой двери в боковое помещение, которое я вчера не заметила – низкой, неприметной двери в кирпичной стене рядом с аркой. Любопытство, всегда было моим профессиональным союзником. Я тихо подошла и заглянула внутрь.

Это была небольшая комната, больше похожая на лабораторию или операционную. Стеллажи до потолка были заставлены банками с химикатами, мешками с гипсом, брусками воска, инструментами для литья. Воздух пах резко – кислотой, пылью и чем-то сладковатым, напоминающим миндаль. Люк Вейланд стоял у глубокой раковины из нержавеющей стали в резиновом фартуке и защитных очках, что-то тщательно размешивая в пластиковой миске мерным шпателем. На столе рядом лежал предмет, от которого у меня на секунду остановилось сердце.

Это была человеческая рука. Гипсовая. Но выполнена с такой потрясающей, пугающей реалистичностью, что мозг отказывался признать ее неживой. Женская рука, изящная, с тонкими, длинными пальцами и маленькой, идеально переданной родинкой на внешней стороне указательного пальца. Она лежала ладонью вверх, пальцы слегка согнуты, будто только что выпустили что-то хрупкое.

– О, ранняя пташка! – он не обернулся, но, должно быть, увидел мое отражение в блестящей поверхности вытяжки над раковиной. – Решила провести рекогносцировку? Не бойтесь, это не трофей маньяка. Хотя идея для инсталляции неплоха: «Галерея несостоявшихся жестов». Как вам?

– Что вы делаете? – спросила я, сделав шаг внутрь. Пол был застелен полиэтиленовой пленкой, хрустящей под ногами.

– Готовлю силикон для снятия слепка. Скучнейшая техническая работа. Но что поделать – великое искусство требует великой скуки. Не все могут просто ходить и сиять, как я. Некоторые должны пачкать руки. В прямом смысле.

Он наконец повернулся, снял очки. Его лицо, лишенное обычной насмешливой маски, выглядело сосредоточенным, усталым. На лбу выступила тонкая испарина. Он вытер руки о фартук и подошел к столу, к той самой гипсовой руке.

– Вы делаете слепки, – констатировала я.

– Коллекционирую, – поправил он мягко, почти нежно проводя пальцем в сантиметре над поверхностью гипса, не касаясь ее. – Руки. Лица. Иногда стопы, если форма интересная. Люди соглашаются за деньги или из любопытства. Полчаса неподвижности – и вуаля, ты становишься частью архива великого Вейланда. Романтично, не правда ли?

В его голосе снова зазвучала знакомая ирония, но в глазах я увидела нечто иное. Не коллекционерский восторг, а скорее болезненную, одержимую внимательность. Как будто он не просто смотрел на объект, а слушал его.

– Зачем? – вырвалось у меня. Вопрос прозвучал резче, чем я планировала.

Он отвел взгляд от руки и посмотрел на меня. Его темные глаза казались бездонными в тусклом свете лампы над столом.

– Память, дорогая моя. Память – ненадежный партнер. Она искажает, стирает, приукрашивает. Образы блекнут, голоса затихают. А форма… – он снова взглянул на гипсовый слепок, – …форма вечна. Ее можно взвесить на ладони. Ощутить ее вес, ее баланс, каждую неровность, каждый изгиб. Вот эта рука, например, принадлежала балерине. Видите это едва уловимое напряжение в мышцах ладони? Остаточную память о тысячах часов у станка, о бесчисленных па, о боли и грации? Я – вижу. Я – чувствую.

Он говорил это с такой абсолютной, не терпящей сомнений убежденностью, что по моей спине пробежали мурашки. В его словах не было пафоса. Была констатация факта, столь же неоспоримого, как закон гравитации.

– Это ваша… методика? Для скульптур?

– Методика? – он коротко рассмеялся, и звук был сухим, как треск ломающейся ветки. – Нет. Это моя страховка. От забывчивости. Или от слишком хорошей памяти. Как посмотреть. Ладно, – он махнул рукой, снова надевая маску легкомысленного хозяина. – Хватит о мрачных материях. Ваш рояль ждет, томясь в одиночестве. А я закончу здесь и, возможно, присоединюсь, чтобы понаблюдать за процессом разборки. Это должно быть медитативно. Или невыносимо скучно. Посмотрим.

Я вернулась к роялю, но покой был нарушен. Образ той комнаты, гипсовых рук, его лица, когда он говорил о «ощущении формы», преследовал меня. Это было слишком личное, слишком… интимное. Как будто я случайно заглянула в чулан, где хранятся не вещи, а призраки.

Я приступила к снятию клавиатуры. Это ювелирная работа, требующая полной концентрации. Каждая клавиша маркируется, механизм аккуратно разбирается на части, каждая деталь фотографируется и укладывается на промаркированный мат. Я погрузилась в знакомый, успокаивающий ритм: щелчок съемника, тихий скрежет старого дерева, запах пыли и металла. Мир снова сузился до понятных, логичных действий.

Через час он появился. Без фартука, в свежей темной футболке, с чашкой дымящегося чая в руках. Он придвинул табурет на расстояние примерно двух метров от меня, сел и начал наблюдать. Просто сидел и смотрел. Минут десять, пятнадцать. Это было невыносимо. Его молчаливое внимание было тяжелее любых колкостей.

– Вы действительно находите это интересным? – не выдержала я, не отрываясь от очередной клавиши.

– Безумно, – ответил он, и я почувствовала, что он улыбается, хотя и не видела его лица. – Вы работаете с такой… хирургической уверенностью. Каждое движение выверено, экономично. Как у опытного вора или сапера. Вы не боитесь что-то сломать?

– Боюсь. Поэтому следую инструкции и слушаю материал.

– Инструкция, – повторил он задумчиво. – А если ее нет? Если объект уникален и никто не знает, как он устроен внутри?

– Тогда ты слушаешь его, – сказала я, наконец извлекая капризную клавишу «фа-диез». – Дерево, металл… они сами говорят, где слабое место, где напряжение, где трещина. Нужно только уметь слышать. И не торопиться.

– Слышать тишину между щелчками и скрипами, – пробормотал он. – Интересная философия.

Он допил чай, встал и вдруг спросил:

– Вы обедаете?

Вопрос был настолько бытовым и неожиданным после всего этого сюрреализма, что я на секунду опешила.

– Обычно да. Беру с собой.

– Сэндвич? – произнес он с легким, но отчетливым оттенком брезгливости. – Углеводы и грусть, зажатые между двумя ломтями хлеба. Нет, это недопустимо. У меня тут, – он махнул рукой в сторону кухни, видной из арки, – есть человек. Анри. Он француз, и он считает, что готовить для меня – это крест, который он должен нести во имя высокой кухни и моего скверного характера. Остается всегда много. Не составите мне компании? В знак перемирия? Я буду вести себя прилично. Ну, или почти.

Отказаться было бы невежливо. Более того – мое любопытство, тот самый профессиональный порок, снова взяло верх. Я хотела увидеть, как этот человек ведет себя в самой обыденной из ситуаций.

– Хорошо. Спасибо.

Обед подавали на небольшом круглом столе на компактной, но сверхсовременной кухне, примыкавшей к главному залу. Анри, хмурый мужчина лет пятидесяти с усами, как у моржа, и вечно недовольным выражением лица, принес нам тыквенный суп-пюре с имбирем и кокосовым молоком, затем теплый салат с киноа, обжаренными грибами и трюфельным маслом, и на десерт – тарелку с тремя видами сыра и грецкими орехами. Еда была не просто вкусной. Она была произведением искусства, и ею нужно было наслаждаться молча.

Но Люк, конечно же, молчать не собирался.

– Так, – сказал он, разламывая хлебную палочку с хрустом. – Правила застолья. Не говорим о работе. Ни о моей, ни о вашей. Это скучно. Не говорим об искусстве. Это банально. Давайте лучше… поговорим о вашей самой нелепой детской травме.

Я чуть не поперхнулась супом.

– О чем?

– О травме. Физической. Я, например, в семь лет, пытаясь повторить трюк из цирка, сломал ключицу. Боль была адская, но еще хуже было разочарование от осознания, что я не летаю. Ваша очередь.

И так начался самый сюрреалистичный обед в моей жизни. Он задавал абсурдные вопросы, провоцировал, сыпал анекдотами из мира искусства, которые заставляли меня то смеяться, то негодовать. Он был блестящим собеседником – эрудированным, начитанным, с острым, парадоксальным умом. И абсолютно невыносимым. Он перебивал, передразнивал, делал паузы для драматического эффекта. Но за этой клоунской маской я иногда ловила искренний, живой интерес в его взгляде, особенно когда я рассказывала, как в четырнадцать лет, тайком от родителей, разобрала и собрала старый аккордеон деда, используя только иллюстрированную энциклопедию и упрямство.

– Значит, ваша страсть к реставрации – это бунт, – заключил он, отодвигая пустую тарелку. – Интересно. Бунт против забвения, против утилизации. Очень романтично.

– Это не романтика. Это уважение к функциональности.

– Функциональность! – он закатил глаза. – Какое скучное, мещанское слово. Искусство, дорогая моя, бесполезно. В этом его прелесть. Оно просто есть. Как горная гряда. Или сломанная ключица.

После обеда он не пошел со мной, а остался на кухне, говоря, что ему нужно «переварить не только трюфели, но и нашу беседу». Я вернулась к работе с ощущением, будто только что сошла с карусели – голова слегка кружилась, и я не могла понять, раздражена я или развлечена.

Вечером, в пабе, я делилась впечатлениями с Джеком.

– Сломанная ключица и трюфели? – старый бармен фыркнул, наливая мне вторую пинту. – Парень явно не без странностей. И явно пытается произвести впечатление.

– О, он производит. Как падающий кирпич на голову.

– Но не скучно? – прищурился Джек.

– Не скучно, – призналась я после паузы. – Но это опасно. Такие люди, они… затягивают. Создают вокруг себя поле. А потом оказывается, что за всем этим фейерверком – пустота. Или что-то очень темное.

Джек вытер руки о фартук и посмотрел на меня своими мудрыми, навыкате глазами.

– А может, и не пустота. Может, как раз наоборот – слишком много всего. И темнота – чтобы это все спрятать. Осторожнее, Эм. Гении они как фейерверк – яркие, красивые, но могут и пальцы обжечь. А то и всю ладонь.

Я кивнула. Он был прав. Но запретный плод, как известно, сладок. А Люк Вейланд был самым запретным и сложным плодом, который мне встречался. И какая-то часть меня, та самая, что в четырнадцать лезла в сломанный аккордеон, уже жаждала разобрать и его. Чтобы понять, как он устроен. И, возможно, чтобы доказать, что я не поддамся его чарам, как все остальные.

Глава 3

На следующий день я решила вернуть контроль над ситуацией. Я приехала ровно в девять, с холодной вежливостью поприветствовала Люка, который что-то чертил углем на огромном листе бумаги в главном зале, и сразу ушла к своему роялю. Сегодня мне предстояла работа с литым чугунным шпангоутом – рамой, державшей всю нагрузку струн. Ее нужно было тщательно очистить, проверить на скрытые трещины и при необходимости укрепить.

Я разложила инструменты, надела увеличительные очки и включила яркую переносную лампу. Свет выхватил из полумрака массивную, покрытую вековой пылью и окислами конструкцию. Я погрузилась в осмотр, проводя тонким зондом по каждому сантиметру металла, прислушиваясь к звуку, которым он отзывался на легкие постукивания.

Примерно через час я нашла ее. Не явную трещину, а тончайшую, почти невидимую линию напряжения, расходящуюся от одного из крепежных отверстий, словно паутинка на морозном стекле. Это было опасно. При полном натяжении струн давление могло разорвать металл по этой слабой линии. Стандартный ремонт предполагал замену всей детали, что было практически нереально для инструмента 1842 года.

Я вздохнула, сняла очки и откинулась на спинку табурета. Нужно было сообщить заказчику. Или, как это ни неприятно, самому Люку. Он был связующим звеном с мистером Бруксом.

Я нашла его в той самой технической лаборатории. Дверь была открыта. Он стоял у верстака и… бил молотом по листу меди. Но не формировал его. Это были не скульптурные, точные удары. Это был яростный, хаотичный стук, полный какой-то немой ярости. Его лицо было бледным и сосредоточенным, мускулы на обнаженных предплечьях напрягались при каждом взмахе. Он не замечал меня.

Я постояла на пороге, наблюдая за этим странным ритуалом. Это не было работой. Это была разрядка. Как будто он выбивал что-то из себя. Или вбивал.

Когда он на мгновение замер, переводя дух, я кашлянула.

Он резко обернулся, молот застыл в воздухе. В его глазах на секунду мелькнуло что-то дикое, незащищенное, но тут же спряталось за привычной маской легкой усталости.

– Эмма. Вы как призрак. Или очень тихая мышь.

– У меня проблема, – сказала я, без предисловий. – Трещина в раме. Микроскопическая, но критическая.

Он медленно опустил молот, положил его на верстак и вытер руки о темные рабочие штаны.

– Покажите.

Я привела его к роялю, показала злополучное место под увеличением. Он наклонился, его лицо оказалось совсем рядом с моим. Я почувствовала запах его кожи – смесь мыла, пота от недавних ударов и все того же древесного одеколона. Он долго и молча рассматривал трещину, его дыхание было ровным, спокойным.

– Да, – наконец произнес он. – Вижу. Это плохо.

– Я могу попробовать укрепить ее инжекцией специального полимерного состава, но это риск. Если не сработает, рама лопнет при настройке, и будет уже поздно. Идеальный вариант – найти аналогичную деталь для замены. Но шансы…

– Есть один человек, – перебил он, выпрямляясь. – Старик Харгрейв. Он коллекционирует запчасти от старых инструментов, как другие – фарфоровых кукол или монеты. У него в подвале должен быть склад. Я… я ему кое-что должен. Он поможет.

– Мы поедем к нему? – уточнила я.

– Мы? – он посмотрел на меня с легким удивлением, будто мысль о совместной поездке была экзотической. – Вы хотите?

– Это мой проект. И моя проблема. И, если честно, после вашего рассказа о его паранойях, мне интересно посмотреть на этого человека.

Уголок его рта дрогнул.

– Хорошо. Завтра утром. Приготовьтесь к погружению в мир, где конспирология встречается с манией величия и пахнет нафталином. Он считает, что Би-би-си вживляет в лакированные поверхности скрытые сообщения. Весело будет.

Он ушел, оставив меня размышлять над его внезапной готовностью помочь и над тем странным, яростным стуком, который я застала. Что за демонов он выбивал из меди? И связаны ли они с трещиной в моем рояле или с чем-то гораздо более глубоким?

Обед в этот день был тихим. Анри подал крем-суп из лука-порея и тартинки с сыром грюйер. Люк почти не говорил, погруженный в свои мысли. Я тоже молчала, обдумывая завтрашнюю экспедицию. Я заметила, что он ел левой рукой, а правая, та самая, что держала молот, лежала на столе ладонью вверх. На костяшках я разглядела свежие, неглубокие ссадины.

– Вы поранили руку, – констатировала я.

Он взглянул на свою кисть, как бы впервые замечая повреждения.

– Пустяки. Медь бывает острой.

– Вы били по ней голой рукой?

– Не совсем. Но иногда барьер между материалом и тобой должен быть минимальным. Чтобы чувствовать отдачу. Боль – тоже информация.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о температуре воды или силе ветра. Боль – информация. Для него, видимо, так и было. Я вспомнила его коллекцию слепков, его разговор об ощущении формы. Он жил в мире тактильных данных, где все, от нежного прикосновения до удара молота, было просто… входным сигналом. Это было странно и немного жутко.

Вечером, когда я уже собиралась уходить, погода снова испортилась. Начался ледяной дождь, стучащий по стеклянной крыше мастерской. Люк вышел проводить меня до двери, взглянул на хмурое небо и сказал:

– Ехать в такую погоду – безумие. Оставайтесь. Гостевая комната к вашим услугам. Утром поедем к Харгрейву со свежими силами.

Предложение было разумным, но оно снова стирало границы. Однако мысль о поездке по скользким дорогам в потрепанной «Тойоте» не вызывала энтузиазма.

– Хорошо. Спасибо.

Ночь прошла спокойно. Я слышала, как он поздно ходил по мастерской, потом доносились приглушенные звуки виолончели – на этот раз что-то мелодичное, но все так же грустное, возможно, Боккерини. Музыка была его ночным ритуалом, способом завершить день. Или усмирить демонов.

Утром мы выехали рано. Люк вел свой темно-серый «Рендж Ровер» уверенно, почти молча. Машина была роскошной, но внутри царил аскетичный порядок. Ни безделушек, ни личных вещей. Только запах качественной кожи и чистоты. Он включил музыку – камерные сонаты для виолончели, – и мы ехали под аккомпанемент печальных, красивых мелодий, глядя на проплывающие за окном промокшие поля и леса Суррея.

Особняк Харгрейва предстал перед нами как воплощение готического упадка: викторианский дом с облупившейся штукатуркой, заросший плющом, с покосившимися водосточными трубами. Сад был хаотичным нагромождением старых роз, бузины и чего-то, похожего на гигантский ревень. Нас встретил сам хозяин – тощий, сутулый старик в бархатном, засаленном халате, с седой, взъерошенной шевелюрой и горящими, как угольки, глазами за толстыми линзами очков.

– Вейланд! – прохрипел он, не открывая калитку. – Привел кого? Шпиона из аукционного дома? Из Метрополитен-музея?

– Реставратора, Эдмунд. Ей нужна деталь для рояля Брукса. Каденс, 1842. Рама треснула. У тебя в подвале должны быть ящики с запчастями от Рейнхардта.

– Рейнхардт! – старик оживился. – А, так это для Брукса! Он мне еще за ту виолу не заплатил… Ну ладно, идите. Только смотрите под ноги. Там живет… аура. Очень старая и очень капризная аура.

Подвал действительно был обителью «ауры» – запаха сырой земли, плесени, ржавчины и мышиных гнезд. Электричество подавалось по одной лампочке с длинным, потрескавшимся шнуром. Воздух был густым и холодным. Мы провели там почти три часа, перебирая ящики со старым железным хламом: колками, струнодержателями, обрывками струн, кусками дек, проржавевшими педальными механизмами.

Люк работал молча, с удивительным терпением. Его изысканные руки без колебаний копались в грязи и паутине. Он знал, что ищет, методично отбрасывая ненужное. И именно он, в конце концов, нашел. В самом дальнем углу, на дне дубового ящика, завернутая в пожелтевшую газету «Таймс» от 1927 года, лежала чугунная скоба.Он извлек ее, сдул пыль и протянул мне.

– Вот.

Я взяла деталь. Она была холодной и неожиданно тяжелой. Наши пальцы соприкоснулись на долю секунды. И он… вздрогнул. Не сильно, но заметно. Он резко отдернул руку, словно от прикосновения к раскаленному металлу, и на его лице на мгновение мелькнула гримаса, которую я не успела разобрать – боль? Отвращение? Страх?

– Простите, – пробормотал он, отводя взгляд. – Рефлекс.

– Все в порядке, – сказала я, хотя внутри все сжалось от неловкости и нового вопроса. Что это было?

Он быстро оправился, снова надев маску деловитого спокойствия.

– Отлично. Поехали назад. Здесь пахнет тленом и призраками, а я сегодня не в настроении для спиритических сеансов.

На обратном пути он был еще более замкнут. Казалось, то случайное касание выбило его из колеи сильнее, чем три часа в сыром подвале. Он не включал музыку, и тишина в салоне стала гулкой и напряженной.

– Спасибо, – сказала я наконец, чтобы ее разрядить. – Без вас я бы не нашла эту деталь за неделю.

– Пустяки, – отозвался он, не глядя на дорогу. – Я просто знаю, где рыться в… хламе. – Он бросил на меня быстрый взгляд. – Вы вчера слышали?

Я поняла, о чем он.

– Виолончель? Да.

– И что вы думаете?

– Что вы играете… для себя. Чтобы услышать что-то, кроме тишины.

Он коротко, беззвучно усмехнулся.

– Чтобы заглушить что-то, кроме тишины. Тишины здесь нет, Эмма. Есть шум. Постоянный. А музыка… она хотя бы имеет форму. Ее можно контролировать.

Он больше не сказал ни слова до самой мастерской. Но в его последней фразе, в этом признании в «шуме», была такая глубокая, невысказанная усталость, что мое раздражение на его странности начало таять, уступая место острому, почти болезненному любопытству. Что за шум? И почему прикосновение, даже мимолетное, вызвало такую реакцию?

Вернувшись, мы молча разошлись. Я – чистить и проверять найденную деталь, он – неизвестно куда. Но через час он появился на кухне, где я как раз кипятила воду для чая, с двумя тарелками в руках. На них лежали сэндвичи – простые, из зернового хлеба, с ветчиной, сыром и листьями салата.

– Обед, – сказал он, поставив одну тарелку передо мной. – Анри сегодня не придет. Пришлось импровизировать.

Сэндвич был на удивление хорош. Хлеб свежий, ингредиенты качественные. Мы ели стоя у кухонной стойки, глядя в окно на серый день.

– Вы неплохо готовите, – заметила я.

– Выживаю, – парировал он. – Готовка – это тоже скульптура. Только съедобная и недолговечная. Вам нравится работать с деревом?

Вопрос застал меня врасполох.

– Дерево… честное. Оно стареет, меняется, но в нем всегда видна история. По срезам, по текстуре, по темным пятнам от влаги или светлым – от солнца. Его нельзя обмануть.

– А людей можно?

– Людей обмануть проще. Они сами хотят верить в обман.

Он кивнул, доедая свой сэндвич.

– Мудро. Вы, кажется, не слишком доверяете людям, мисс Росс.

– Я доверяю фактам. Состоянию древесины. Прочности металла. Качеству клея. Люди… они часто подводят.

– Потому что они меняются? – спросил он, и в его глазах загорелся знакомый огонек интеллектуального интереса.

– Потому что они непоследовательны. Дерево, если оно гнилое, останется гнилым, пока его не вырежешь. Человек может казаться прочным, как дуб, а внутри оказаться трухлявым. Или наоборот.

– Значит, вы предпочитаете знать худшее сразу. Чтобы не разочаровываться потом.

– Это эффективная стратегия.

– И одинокая, – заметил он тихо.

Мы помолчали. Он вымыл тарелки, а я вернулась к работе. Найденная деталь после очистки оказалась в идеальном состоянии. Замена была возможна. Я почувствовала прилив профессиональной гордости и облегчения. Проект можно будет завершить в срок.

Вечером, когда я уже собиралась уезжать (дождь прекратился), он снова вышел проводить меня.

– Завтра начнете замену? – спросил он.

– Да. Если все пройдет хорошо, через пару дней можно будет натягивать струны и начинать настройку.

– Брукс будет доволен. Он любит, когда все идет по плану. – Он помолчал. – Вы… хорошо справились. С поиском. С оценкой. Большинство на вашем месте запаниковали бы при виде такой трещины или сдались в подвале Харгрейва.

Это была первая прямая, без иронии, похвала от него. Она прозвучала настолько неожиданно и искренне, что я смутилась.

– Это моя работа.

– Да, – согласился он. – Но не все делают свою работу с такой… непоколебимостью. До завтра, Эмма.

Он назвал меня по имени. Впервые. Не «мисс Росс», не «колдунья». Просто – Эмма. И в его голосе не было ни панибратства, ни флирта. Было уважение.

Я ехала домой, и его слова, его странная реакция на прикосновение, его признание в «шуме» и этот последний, простой комплимент крутились у меня в голове, складываясь в запутанную мозаику. Он был противоречием во плоти: изысканный и грубый, насмешливый и уязвимый, избегающий прикосновений, но погружающий руки в глину и грязь. И чем больше я видела этих противоречий, тем меньше он походил на карикатурного самовлюбленного гения. Он походил на человека, запертого в какой-то невероятно сложной, болезненной ловушке. И мне, против всякой логики и осторожности, все сильнее хотелось понять, что это за ловушка.

Дома меня ждало сообщение от Сары: «Ну что, разобрала своего Принца Тьмы на запчасти?» Я не ответила. Потому что начинала бояться, что дело обстоит как раз наоборот. Что это он, со своей харизмой, своими тайнами и своей болью, по кусочкам разбирает мои защитные стены. И я, похоже, позволяла ему это делать.

Глава 4

После удачной экспедиции к Харгрейву работа пошла быстрее. Я удалила поврежденную раму и начала кропотливую подготовку к установке новой детали. Это требовало абсолютной точности: малейший перекос привел бы к неравномерному распределению натяжения струн и неминуемому разрушению всей конструкции.

Люк по большей части держался на расстоянии. Он явно погрузился в работу с новым блоком мрамора, который теперь занимал почетное место в главном зале. Оттуда доносился ровный, ритмичный стук резца и скрежет пилы по камню – звуки методичные, сосредоточенные, не похожие на тот яростный хаос, который я застала в технической комнате. Иногда он выходил, весь в белой мраморной пыли, похожий на призрака, мыл руки в глубокой раковине у стены и молча наблюдал за мной несколько минут, прежде чем вернуться к своему камню.

Мы выработали молчаливый ритм сосуществования. Утром – короткое «доброе утро» у кофемашины. День – работа в параллельных вселенных: я в мире дерева и точной механики, он – в мире камня и формы. Обед – всегда в час, на кухне. Анри вернулся к своим обязанностям, и наши трапезы снова стали маленькими кулинарными событиями, за которыми Люк неизменно вел легкую, но неглубокую беседу. Он избегал личных тем, но с интересом расспрашивал о технических аспектах моей работы, о химии старинных лаков, о физике распространения звука в дереве. Его вопросы были точными, умными, выдавали глубокое понимание материалов, хоть и с другой, художественной стороны.

Прошла неделя. Я уже установила раму, закрепила ее и приступила к монтажу механики. Работа требовала ювелирной точности и полного погружения. Однажды, регулируя сложную систему рычагов англичанки (так назывался один из типов механизма), я так увлеклась, что не заметила, как наступил вечер. Когда я выпрямилась, окостенев от долгого сидения в неудобной позе, в мастерской уже царили сумерки. Главный зал тонул в сизом полумраке, скульптуры превращались в загадочные, угрожающие тени. Свет горел только у моего рояля и… в дальнем углу, где Люк все еще работал.

Он сидел на низком складном стуле перед мраморным блоком, но не резал камень. Он что-то рисовал пастелью на большом листе бумаги, прикрепленном к мольберту. Его поза была расслабленной, но сосредоточенной. Я тихо подошла ближе, не желая мешать, но движимая любопытством.

На бумаге рождался не эскиз скульптуры, а что-то совершенно иное. Это была абстрактная композиция, но не хаотичная. Она напоминала… паутину. Сеть тончайших, переплетающихся линий, расходящихся из нескольких центров. Одни линии были резкими, темными, почти черными. Другие – размытыми, цветными: приглушенно-синими, пепельно-серыми, бледно-лиловыми. В некоторых узлах этой сети линии сгущались, образуя темные, напряженные пятна. В других – расходились, истончаясь до невидимости. Это было одновременно красиво и тревожно. Как карта неизвестной территории или визуализация чьих-то нервных путей.

Он почувствовал мое присутствие и обернулся. На его щеке и на лбу были разноцветные следы пастели. В сумерках его лицо казалось моложе, уязвимее.

– Застигли меня за несерьезным занятием, – сказал он без обычной иронии. Голос был тихим, усталым.

– Это что?

– Попытка навести порядок, – он отложил пастельный мелок и откинулся на спинку стула, разминая пальцы. – Внутри. Иногда шум… он приобретает форму. Цвет. Эти линии… – он указал на рисунок, – это эхо. Отголоски. Темные – старые, болезненные. Цветные… более свежие, но не обязательно приятные. Я пытаюсь их… распутать. Хотя бы на бумаге.

Я подошла ближе, рассматривая сложную сеть.

– Это похоже на нейронные связи. Или карту метро в голове какого-то безумного архитектора.

Он коротко рассмеялся.

– И то, и другое. В каком-то смысле. Каждое ощущение, каждая память о прикосновении… она оставляет след. Нейронную дорожку. Со временем их становится так много, что они сплетаются в этот клубок. Рисование… это способ увидеть врага. Или союзника. Еще не решил.

Он встал, потянулся, и его позвоночник хрустнул.

– Должно быть, вы голодны. Анри сегодня оставил утку конфи. И картофель по-савойски. Разогрею, если хотите.

Предложение было заманчивым. Во-первых, я действительно была голодна. Во-вторых, уходить в этот сырой, темный вечер не хотелось. А в-третьих… эта странная пастельная «карта» и его спокойное, лишенное защит объяснение создавали новую, невиданную ранее близость.

– Спасибо. Я помогу.

Мы молча разогревали еду на кухне, двигаясь в тесном пространстве с отлаженной синхронностью, словно делали это каждый день. Накрыли на маленький стол. Зажгли свечу – простую, в железном подсвечнике. Еда была восхитительной: утка таяла во рту, картофель, томленый в утином жиру с травами, был невероятно ароматным.

– Спасибо, что не сбежали, увидев мой… психоделический бред на мольберте, – сказал он, делая глоток красного вина.

– Почему бред? Это же ваш внутренний ландшафт. У каждого он есть. Просто не все могут или хотят его изобразить.

– А у вас? – спросил он, пристально глядя на меня поверх бокала. – Каков ваш внутренний ландшафт, Эмма Росс?

Вопрос застал меня врасплох. Я отрезала кусочек утки, выигрывая время.

– Упорядоченный. Как чертеж. Или схема сборки. Все по полочкам. Все логично.

– Скучновато.

– Зато безопасно, – парировала я. – Никаких неожиданных узлов и спутанных линий.

– А разве жизнь без неожиданностей – жизнь? – в его голосе прозвучал легкий вызов.

– Это эффективная жизнь. Я не ищу острых ощущений. Я ищу… целостности. Чтобы все части сложились в работающее целое. Будь то рояль или собственное существование.

Он покачал головой, но не в осуждение, а с какой-то странной грустью.

– Целостность… Красивое слово. Но оно предполагает, что изначально было нечто целое, а потом разбилось. А если изначально были только осколки? И ты пытаешься собрать из них хоть что-то, что будет отдаленно напоминать вазу, а не просто груду черепков?

Его слова висели в воздухе, тяжелые и откровенные. Он говорил о себе. О своем «шуме», о спутанных линиях на бумаге. О гипсовых слепках в архиве. Он собирал осколки чужих прикосновений, пытаясь составить из них хоть какую-то картину себя. Или, может, пытаясь доказать, что он вообще существует, раз может все это фиксировать.

– Может, и не нужно собирать вазу, – осторожно сказала я. – Может, можно сделать мозаику. Где каждый осколок остается самим собой, но вместе они создают новый узор.

Он замер, глядя на меня. Свеча отбрасывала танцующие тени на его лицо, делая его черты то мягче, то резче.

– Вы говорите как реставратор, – наконец произнес он. – Который ценит историю каждого фрагмента.

– Потому что я им и являюсь.

Мы допили вино в более легкой, задумчивой тишине. После ужина я вызвалась помыть посуду, а он вернулся к своему мольберту. Когда я вышла, он стоял перед рисунком, но уже с влажной губкой в руке и медленно, методично стирал пастель, превращая сложную сеть в размытые, бесформенные пятна цвета.

– Зачем? – не удержалась я. – Это же было… честно.

– Потому что завтра будет новый шум, – ответил он, не оборачиваясь. Его голос был плоским. – И новые линии. Этот рисунок уже устарел. Он фиксирует прошлое. А жить нужно в настоящем. Как бы громко оно ни звучало.

Он сказал это с такой ледяной, обреченной решимостью, что мне стало холодно. Он жил в вечном потоке ощущений, и любая попытка зафиксировать, понять, упорядочить была для него бессмысленной, потому что через мгновение все менялось, нарастая новыми слоями.

– Я пойду, – сказала я тихо.

– Да. Уже поздно. Завтра… вы будете натягивать струны?

– Начну, да.

– Тогда до завтра. Спите хорошо, Эмма. И пусть вам снятся… упорядоченные, логичные сны.

Я уехала, но его образ – стоящий перед стираемым рисунком, с губкой в руке, – преследовал меня всю дорогу. Это был жест не разрушения, а смирения. Признания поражения в борьбе с собственным сознанием.

На следующий день в мастерской царила атмосфера напряженного ожидания. Натяжение струн – ключевой, самый ответственный этап. Одна ошибка – и вся предыдущая работа насмарку. Я проверила все крепления, все регулировки по десять раз. Люк, вопреки ожиданиям, не погрузился в мрамор. Он устроился на табурете в нескольких метрах, заявив, что «исторический момент требует исторического свидетеля», но вел себя на удивление тихо и серьезно.

Я начала с басовых струн, самых толстых и сильно натянутых. Звук натягиваемой стальной струны – низкий, угрожающий гул – наполнил зал. Люк не моргнул. Я продолжала, струна за струной, проверяя натяжение динамометрическим ключом. Работа была медленной, монотонной, требующей полной концентрации. Прошло несколько часов. Рояль постепенно обрастал стальной паутиной, еще немой, но уже полной скрытой энергии.

Во время натяжения одной из струн среднего регистра случилось непредвиденное. Старая, вероятно, уже микротрещиноватая колковая пластина, не выдержав возросшего давления, издала резкий, сухой щелчок. Не громкий, но отчетливый. Я замерла. Люк вскочил с табурета.

– Что это?

– Колковая пластина, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Возможно, треснула. Если это так…

– Струна лопнет и может травмировать, – закончил он, подходя ближе. Его лицо было сосредоточенным. – Что делать?

– Нужно сбросить натяжение. Осторожно. И проверить.

Я взяла свой ключ, мои пальцы, привычные к точным движениям, дрожали от адреналина. Люк стоял рядом, его присутствие было плотным, почти физическим, но не давящим. Он наблюдал, как я медленно, по миллиметру, ослабляю струну. Скрип колка был единственным звуком в гробовой тишине мастерской.

Когда напряжение спало, я внимательно осмотрела пластину под сильной лупой. Трещины не было. Был лишь старый, глубокий след усталости металла, который сдался под давлением и издал тот самый щелчок, но не пошел дальше.

– Кажется, пронесло, – выдохнула я. – Но натягивать эту струну снова до полного тона нельзя. Нужно найти золотую середину. И, возможно, заменить пластину в будущем, но это уже после сдачи работы.

Люк кивнул.

– Значит, он никогда не будет звучать идеально?

– Он и не должен, – ответила я, неожиданно для себя. – Ему почти двести лет. Идеал – для новых инструментов. А этот… он имеет право на шрамы и на пониженное натяжение на одной струне. Главное, чтобы он пел. А не кричал от боли.

Я подняла на него глаза и увидела, что он смотрит на меня с каким-то новым, глубоким пониманием.

– Вы говорите о нем, как о живом, – тихо сказал он.

– Потому что он и есть живой. Просто его жизнь другая. Медленнее. Но от этого не менее реальная.

Мы смотрели друг на друга через немой, оплетенный струнами корпус рояля. В этот момент не было заказчика и подрядчика, гения и ремесленника. Были двое людей, стоящих перед древним, хрупким существом, которое мы вместе пытались вернуть к жизни, принимая его недостатки.

– Давайте закончим, – сказал он. – Осторожно.

Я кивнула. Мы продолжили. Он уже не сидел, а стоял рядом, подавая инструменты, передвигая свет, делая все, что я просила, без лишних слов. Его помощь была точной, своевременной. Он чувствовал ритм работы, как чувствовал ритм музыки. К вечеру все струны, кроме одной, «травмированной», были натянуты до рабочего натяжения. Рояль стоял, напряженный и величественный, как корабль с поднятыми парусами перед штормом.

Я отложила ключ. Мои руки дрожали от усталости и нервного напряжения.

– Первая часть завершена, – сказала я.

– Выпьем? – предложил он. – Не вино. Что-то покрепче. За упрямство старого дерева и стальных нервов.

Он принес графин с янтарным виски и два тяжелых стакана. Мы сидели на ящиках в полумраке зала, перед молчаливым роялем, и пили. Виски было дымным, торфяным, с долгим послевкусием. Оно согревало и расслабляло.

– Вы сегодня… были хладнокровны, – сказал Люк, глядя в свой стакан. – Как сапер.

– Я просто делала свою работу.

– Нет. В тот момент, когда раздался щелчок, большинство бы запаниковали. Или сделали бы что-то резкое. Вы же… вы слушали. Как будто советовались с инструментом. Это редкий дар.

Его похвала, лишенная привычной иронии, смутила меня сильнее любой колкости.

– Я всегда так работаю.

– Я знаю. Я наблюдал. – Он отпил виски. – Вы не пытаетесь подчинить материал. Вы ведете с ним диалог. Это… уважительно. Я ценю уважение к материи. Потому что материя – это все, что у нас есть. В конечном счете.

Он говорил о своем архиве, о слепках, о мраморе, о памяти, запертой в гипсе. Материя была для него вместилищем истины, может, единственной истиной.

– А что насчет нематериального? – рискнула я спросить. – Музыки? Эмоций?

– Музыка – это колебания воздуха. Эмоции – химические реакции в мозгу. Все это – физика и химия. Все упирается в материю. В форму. В след, который она оставляет.

Его мировоззрение было пугающе цельным и безнадежно одиноким. Весь мир для него сводился к тактильным отпечаткам, к формам, которые можно зафиксировать и положить на полку. А все остальное – эфемерно, неважно, нереально.

– А что насчет того, что нельзя потрогать? – настаивала я. – Доверие? Привязанность?

Он медленно повернул ко мне голову. В сумерках его глаза были черными дырами.

– Доверие оставляет след в нейронных связях. Привязанность меняет биохимию. Это тоже материально. Просто… более хрупко. Его сложнее сохранить. Оно не лежит смирно в гипсе. Оно… утекает сквозь пальцы.

Он произнес это с такой тихой, сдержанной горечью, что мне захотелось… что? Дотронуться до его руки? Утешить? Но я помнила его реакцию в подвале Харгрейва. И я сидела неподвижно.

– Иногда, – сказала я осторожно, – чтобы что-то почувствовать, нужно позволить этому утечь. Иначе это тюрьма.

Он резко встал, отнеся стакан к раковине.

– Мудро. Но не для всех осуществимо. Некоторые из нас рождаются архивариусами. Наша задача – не чувствовать. Сохранять. Даже если это сжигает изнутри. Простите, мне нужно… проверить кое-что в архиве.

Он ушел, оставив меня одну с недопитым виски и с тяжелым чувством. Я снова наткнулась на стену и отступила. Он был готов говорить об абстрактных линиях на бумаге, но стоило копнуть глубже, к настоящим, человеческим чувствам – и он бежал в свой архив, к безопасным, безмолвным слепкам.

Я допила виски, собрала вещи и ушла. В машине, прежде чем завести двигатель, я посмотрела на освещенные окна мастерской на втором этаже. Там, в его личных апартаментах, горел свет. Он был там. Со своими архивами, со своим «шумом». Совершенно один.

И я, Эмма Росс, реставратор, любительница порядка и логики, сидела в своей машине и чувствовала острую, почти физическую боль от его одиночества. И от осознания того, что никакой полимер, никакой клей, никакая самая точная регулировка не смогут починить то, что сломано внутри Люка Вейланда. Можно было только принять эти повреждения как данность и попытаться сделать так, чтобы механизм жизни, хоть и с фальшивой нотой, продолжал работать.

Это было самое страшное открытие за все время работы с ним. И самое неизбежное.

Глава 5

Тишина в моей квартире после того вечера в мастерской казалась иной – более гулкой, нагруженной невысказанными мыслями. Я стояла у окна, опираясь лбом о прохладное стекло, и смотрела, как по Брикстону, уже погруженному в предрассветный сизый сумрак, бредут запоздалые прохожие и шныряют фары редких машин. Образ Люка, застывшего перед стираемым рисунком, его слова о «шуме» и архивариусе, сжигаемом изнутри, не отпускал. Это была не просто странность богатого художника. Это была рана, живая и глубокая, и моя профессиональная привычка искать слабые места, трещины, теперь неумолимо фиксировала ее в нем.

Но это не имело значения. Или не должно было иметь. Через несколько дней настройка будет завершена, я получу чек от «Хронос Консервейшн» и больше никогда не увижу Люка Вейланда. Его демоны останутся его демонами. Мой мир – упорядоченный, пахнущий лаком и старым деревом, – вернется в свое привычное русло.

Я налила себе чашку крепкого чая, слишком крепкого, и села за кухонный стол, где лежали распечатанные каталоги поставщиков и мои заметки по «Каденсу». Сегодня предстояло начать тонкую настройку механики и первых струн. Ювелирная работа, требующая безупречного слуха и абсолютно твердой руки. Именно то, что мне было нужно, чтобы вытеснить из головы ненужные мысли.

Приехала я в мастерскую ровно в семь. Дверь из черненой стали была заперта. Я постучала, звук, как и в первый раз, поглотился толщиной металла. Внутри царила тишина. Не та творческая тишина концентрации, а пустая, безжизненная. Он, видимо, еще спал. Или не ночевал здесь. Меня это не касалось.

Достав ключ, который он вручил мне пару дней назад («Чтобы не стучать, как нищий у ворот рая», – сказал он тогда с обычной насмешкой), я открыла тяжелую дверь. Огромное пространство встретило меня полумраком и холодом. Гигантские окна были серыми от утреннего тумана, скульптуры стояли как немые стражи забытого королевства. Я щелкнула выключателем, и несколько прожекторов над моим рабочим местом зажглись, выхватив из темноты рояль. Он выглядел одиноким и ожидающим.

Я повесила пальто, надела свой привычный рабочий хлопковый халат поверх джинсов и простой футболки, собрала волосы в тугой пучок и принялась за подготовку инструментов. Настройка – это ритуал. Я разложила камертоны, настроечные ключи, резиновые клинья для глушения струн, ленты. Завела метроном на телефоне – его тиканье помогало найти внутренний ритм.

Первые несколько часов прошли в полном уединении. Я погрузилась в мир интервалов и биений, в тонкую борьбу за чистоту звука. Работала медленно, по одной струне, проверяя каждую октаву, прислушиваясь к тому, как отзывается корпус, как ведет себя новая рама под нагрузкой. Помимо слуха, я использовала электронный тюнер, но всегда больше доверяла собственному уху. Инструмент должен был не просто показывать «зеленую зону» на экране, он должен был петь.

Звук начал рождаться примерно к одиннадцати. Сначала робко, с фальшью, с дребезжанием неточных молоточков. Я регулировала, подкладывала войлок, подтачивала. Постепенно, октава за октавой, хаос начал обретать гармонию. Это был самый волнующий момент реставрации – когда безжизненный объект начинает дышать, обретает голос. Я забыла о времени, о Люке, о его «шуме». Существовал только я, рояль и рождающаяся музыка.

Не знаю, сколько прошло времени, когда я почувствовала на себе чей-то взгляд. Острая, знакомая тяжесть между лопаток. Я не обернулась, закончив подтягивать струну «ля» первой октавы. Звук получился чистым, прозрачным, с легким бархатным призвуком, характерным для старых инструментов.

– Он начинает говорить, – раздался его голос. Он стоял в арке, прислонившись к кирпичной кладке. На нем были те же темные джинсы и черная футболка, но выглядел он иначе. Не помятым, а каким-то… вымытым, прозрачным. Под глазами легла тень, словно он не спал всю ночь. Но улыбка, пусть и слабая, на губах присутствовала.

– Да, – коротко ответила я, откладывая ключ. – Медленно, но верно.

– Я слышал. Издалека. – Он сделал несколько шагов вперед, но остановился на почтительном расстоянии. – Вы играли что-то?

– Нет. Просто проверяла ход. – Я сняла резиновые клинья с группы струн. – Хотите услышать?

Вопрос вырвался сам собой, вопреки моему правилу не вовлекать клиентов в процесс. Но это был не просто клиент. Это был человек, который часами наблюдал за работой, нашел нужную деталь в заплесневелом подвале и чей внутренний мир, как я начинала подозревать, был столь же сложно настроен, как этот рояль.

Он кивнул, и в его гладах мелькнуло что-то похожее на детское любопытство. – Очень хочу.

Я села на отреставрированный, но еще не покрытый лаком табурет, провела пальцами по клавишам – они пока были неровными по ощущению, некоторые западали чуть глубже. Не обращая на это внимания, я взяла несколько аккордов – простых, чистых. Звук разлился по залу, теплый, немного приглушенный из-за еще не отрегулированной окончательно механики, но невероятно живой. Он заполнил пространство, столкнулся с кирпичными стенами и вернулся эхом.

Люк замер. Он не просто слушал. Он впитывал. Его взгляд был прикован к инструменту, но казалось, он слышал не только ушами. Он слегка прикрыл глаза, и я увидела, как напряглись мышцы его шеи, как сдвинулись брови. Он ловил не мелодию, а сам звук, его текстуру, его физическое присутствие в воздухе.

Я сыграла простую гамму, затем небольшую, меланхоличную фразу из адажио, которое часто использовала для проверки нижнего регистра. Басы отозвались густым, бархатным рокотом, в котором угадывалась мощь, сдержанная возрастом.

Когда последний звук растворился в тишине, он открыл глаза.

– Он… скрипит, – сказал Люк неожиданно. – Не инструмент. Звук. В середине, между нотами. Как будто… сустав, который давно не двигался.

Я смотрела на него, пораженная. Он уловил именно то, что я сама заметила, но не могла сформулировать – едва уловимое сопротивление материала, легкую «помятость» звука, характерную для старых, но живых инструментов. Это не был дефект. Это была память.

– Это его возраст, – сказала я. – И его история. Его нельзя убрать, не убив сам звук.

– Как шрам, – тихо произнес он. – Который не обезображивает, а придает характер.

– Да.

Он подошел ближе, наконец, и сел на ящик напротив. Его движения были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть хрупкое звуковое эхо, все еще витавшее в воздухе.

– Вы вчера сказали… что нужно позволять чувствам утекать. Иначе это тюрьма.

Я насторожилась, почувствовав поворот в разговоре. – Я говорила в общем.

– В общем, – повторил он. – А в частности? Вы сами так живете? Позволяете утекать?

Вопрос был прямым и неудобным. Я потянулась к тряпке, стала вытирать уже чистые клавиши.

– Я стараюсь не накапливать то, что может помешать работе. Эмоции, раздражение, привязанности. Они как пыль в механизме – мешают четкой работе.

– Холодная метафора, – заметил он. – Но эффективная. А если эта «пыль» – часть механизма? Если без нее шестеренки просто не будут цепляться друг за друга?

Я перестала вытирать клавиши и посмотрела на него.

– Вы пытаетесь философствовать о настройке рояля?

– Я пытаюсь понять, – он откинул прядь черных волос со лба, – как человек, который так тонко чувствует материал, так уважительно с ним говорит, может быть столь… безжалостен к собственной внутренней механике.

Глаза его были темными и серьезными. Ни капли насмешки. Он действительно хотел понять. И это было опаснее любой игры.

– Потому что моя внутренняя механика – это мое дело, господин Вейланд, – ответила я, и в голосе прозвучала сталь, которую я в него и вкладывала. – И она работает безупречно. Без лишнего скрипа. Теперь, если вы не против, мне нужно продолжить. У вас, я уверена, тоже есть работа.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, и на его лице промелькнула тень чего-то – разочарования? Досады? Затем привычная маска легкой иронии вернулась на место.

– Конечно, конечно. Не буду мешать хирургу за операцией. – Он поднялся. – Анри сегодня приготовил что-то с трюфелями и уткой. Опять. Кажется, он решил, что это ваш фаворит. Буду рад вашей компании в час.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Я выдохнула, ощутив странную дрожь в кончиках пальцев. Он задел что-то. То, что я сама тщательно законсервировала и убрала подальше. Я не позволю ему этого. Не позволю.

Обед, однако, был неизбежен. Ровно в час я вымыла руки, сняла халат и направилась на кухню. Запах был действительно божественным. Люк уже сидел за столом, листая что-то на планшете. Он кивнул мне, жестом приглашая занять место.

Анри, хмурый как всегда, расставил перед нами тарелки. Это была не утка, а изысканный террин из печеных овощей и фуа-гра, поданный с хрустящим хлебом и медово-горчичным соусом. Еда, как всегда, была шедевром.

Первые несколько минут мы ели молча. Затем Люк отложил планшет.

– Извините за утреннюю… пытку философией, – сказал он неожиданно. – Иногда я забываю границы. Это профессиональная деформация. Когда твоя работа – вытаскивать наружу то, что внутри, начинаешь думать, что имеешь право лезть куда угодно.

Извинение, пусть и обернутое в типичную для него форму, было неожиданным.

– Принято, – сказала я нейтрально. – Но границы лучше все-таки помнить.

– Постараюсь, – он улыбнулся, и на этот раз улыбка казалась менее напряженной. – Расскажите лучше о скрипе. О «шраме» звука. Это можно как-то… зафиксировать? Не на пленку, а материально?

Вопрос перевел разговор в безопасное, профессиональное русло. Я почувствовала облегчение.

– В прямом смысле – нет. Это комбинация тысяч микроскопических факторов: неравномерная плотность древесины, микротрещины в литье рамы, износ войлока… Это эмерджентное свойство системы. Оно существует только когда система работает, когда звучит.

– Как жизнь, – пробормотал он. – Существует только в процессе. А попытка остановить, зафиксировать – убивает.

– Примерно так.

Он покачал головой, размышляя.

– Значит, мой архив… он коллекционирует не сами ощущения, а только их пустые оболочки. Скорлупки.

– Зато они вечны, – парировала я. – Ваши гипсовые руки будут существовать и через сто лет. Звук этого рояля, его уникальный «скрип» – умрет вместе с ним, когда дерево окончательно рассыплется в прах.

– Вечность скорлупок, – повторил он с горьковатой усмешкой. – Звучит не очень вдохновляюще, не правда ли?

В этот момент в мастерской раздался резкий, настойчивый звонок. Не от двери – у двери не было звонка, – а от внутреннего домофона на кухне. Люк нахмурился, явно не ожидая гостей.

– Простите, – он встал и подошел к панели на стене. – Да?

Из динамика донесся мужской голос, вежливый, но твердый. – Господин Вейланд? Это детектив-инспектор Мэлоун из полиции Суррея. Мне нужно с вами поговорить. По поводу вчерашнего инцидента в галерее «Вернисаж».

Лицо Люка стало каменным. Все следы задумчивости или легкой иронии исчезли, сменившись ледяной, настороженной сдержанностью.

– Сейчас открою, – коротко бросил он в микрофон и выключил связь.

Он повернулся ко мне. – Вам, пожалуй, лучше вернуться к работе. Или… остаться здесь. Но, скорее всего, это займет время.

В его глазах читалось нежелание, чтобы я уходила. Не просьба, а скорее констатация факта, что присутствие другого человека могло быть ему сейчас на руку.

– Я допью кофе, – сказала я, делая вид, что меня ничто не беспокоит. – Если, конечно, я не помешаю.

Он только покачал головой и вышел встречать гостей.

Через минуту в кухню вошел он в сопровождении двух мужчин. Первый, детектив Мэлоун, был крепким, седеющим мужчиной лет пятидесяти в практичном пальто, с внимательным, усталым взглядом. Второй, помоложе, вероятно, сержант, держал блокнот в руках.

– Мисс… – начал Мэлоун, увидев меня.

– Эмма Росс. Я реставратор, работаю здесь над инструментом, – представилась я, сохраняя спокойный тон.

– Мисс Росс, – кивнул детектив и перевел взгляд на Люка. – Господин Вейланд, как я уже сказал, речь о вчерашнем вечере в галерее «Вернисаж», где проходит ваша персональная выставка. Примерно в 23:30 была сработана сигнализация. Прибывшая на место группа обнаружила не взлом, а… акт вандализма. Была повреждена одна из ваших работ.

Люк стоял неподвижно, но я увидела, как сжались его пальцы.

– Какая именно? – спросил он, и его голос был низким, ровным, без эмоций.

– Скульптура под названием «Отпечаток IV». Гиперреалистичное изображение женской спины.

Я вспомнила ту самую скульптуру, на которую он указал мне в первый день. Ту, где был прорисован каждый позвонок.

– Что с ней сделали? – спросил Люк.

Детектив обменялся взглядом с сержантом. – Ее… изрезали. Не просто поцарапали. Кто-то нанес множество глубоких порезов острым предметом, вероятно, скальпелем или макетным ножом. Фигура практически уничтожена. Также на месте был оставлен… предмет. – Он сделал знак сержанту, тот открыл пластиковый пакет с доказательствами. Внутри лежал небольшой, изящный металлический инструмент, покрытый засохшей глиной. Это был стилус для лепки, один из тех, что я видела в разбросанных на столах Люка.

– Это ваш инструмент? – спросил Мэлоун.

Люк взглянул, и его лицо ничего не выразило. – Похожих сотни. У меня, у студентов, в любой мастерской. Доказательство не слишком убедительное.

– Согласен, – не стал спорить детектив. – Поэтому мы здесь. У галереи есть записи с камер наблюдения. Человек, проникший внутрь, знал, где они расположены, и избежал большинства углов. Но мы получили одно нечеткое изображение. Мужчина, в капюшоне, среднего роста. Руки в перчатках. Ничего особенного. Но он явно знал, что делает, и имел конкретную цель – именно эту работу. У вас есть недовольные клиенты? Конкуренты? Может, кто-то, кто имел личные претензии к этой конкретной скульптуре?

Люк медленно провел рукой по лицу. Впервые за все время я увидела на нем признаки настоящей, глубокой усталости. Не позы, а настоящего изнеможения.

– Конкуренты в мире искусства редко прибегают к вандализму. Это дурной тон. Клиенты… – он тяжело вздохнул. – «Отпечаток IV» был сделан по слепку. С живого человека. Моделью была женщина по имени Иветт Лоран. Французская пианистка. Мы… сотрудничали несколько лет назад. Недавно она вышла замуж. За очень ревнивого человека, который, как я слышал, не одобрял того, что ее обнаженный слепок выставляется на всеобщее обозрение.

В кухне повисла тишина. Детектив Мэлоун кивнул, делая мысленную заметку.

– Вы можете предоставить ее контакты и контакты ее мужа?

– Контакты Иветт – да. Ее мужа… не уверен. Я не поддерживал с ней связь после окончания работы.

– Это будет полезно, – сказал Мэлоун. – А как насчет вас, мисс Росс? Вы вчера вечером были здесь?

Вопрос был задан вежливо, но я почувствовала легкий укол. Люк напрягся.

– Мисс Росс уехала около шести вечера, – четко сказал он. – Я проводил ее до двери. После этого был здесь один.

– И никуда не выходили? – уточнил детектив, глядя на Люка.

– Нет. Работал в архиве. Потом, ближе к полуночи, поехал в галерею – у меня есть ключи – чтобы проверить одну деталь в другой работе. Сигнализация была уже сработана, на месте уже была полиция. Я дал показания на месте.

– Да, мы сверимся, – кивнул Мэлоун. Он еще несколько минут задавал уточняющие вопросы о системе безопасности галереи, о возможных недоброжелателях, затем вручил Люку свою визитку. – Мы свяжемся, если будут новости. И, пожалуйста, если вспомните что-то еще…

Когда полицейские ушли, в кухне снова воцарилась тишина, но теперь она была густой, тяжелой. Люк стоял у окна, глядя в никуда. Его профиль был резким, как у одной из его же скульптур.

– «Отпечаток IV», – тихо произнес он, больше для себя, чем для меня. – Иветт… У нее был шрам. Маленький, в форме полумесяца, под левой лопаткой. От падения с дерева в детстве. Она гордилась им. Говорила, что это отметина авантюристки. – Он повернулся ко мне, и в его глазах горел холодный, чистый гнев. – Они не просто уничтожили скульптуру. Они вырезали именно этот шрам. Словно хотели стереть саму память о нем. О ней.

Я сидела, не зная, что сказать. История с ревнивым мужем звучала логично, банально даже. Но что-то в его реакции, в этом леденящем спокойствии, за которым бушевала ярость, говорило, что дело не только в этом.

– Вам стоит сообщить об этом полиции, – наконец сказала я. – Про шрам.

– Они и так это увидят на фотографиях, – отмахнулся он. – Это не важно.

– Тогда что важно?

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, будто решая, можно ли доверять.

– Важно то, – сказал он медленно, – что они знали. Знают. Не просто ревнивый муж, увидевший скульптуру в каталоге. Кто-то, кто знает детали. Знает значение. – Он сделал паузу. – И оставил мой собственный инструмент. Это не вандализм. Это послание.

– Кому? – спросила я. – И что оно говорит?

Он улыбнулся, но улыбка была безрадостной, оскалом.

– Оно говорит: «Я знаю твои тайны». Или: «Твои архивы небезопасны». Или… – он замолчал, и его взгляд стал отрешенным. – Или что-то еще, что я, возможно, забыл.

Он выпрямился, снова надевая маску контроля.

– Простите, что втянул вас в этот неприятный эпизод. Не волнуйтесь, ваша работа и ваша безопасность здесь вне угрозы. Это… личное.

– Вы уверены? – не удержалась я. – Если кто-то знает детали и имеет доступ к вашим инструментам…

– Уверен, – перебил он резко. Затем, смягчив тон, добавил: – Пожалуйста, просто закончите настройку рояля. Для мистера Брукса. И для себя. Все остальное – моя забота.

Он вышел из кухни, и вскоре из главного зала донесся знакомый, яростный стук молота по металлу. На этот раз он звучал не как разрядка, а как вызов. Как объявление войны невидимому врагу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.