Дмитрий Николаевич Поляков-Катин
Эпицентр
Роман

* * *

© Поляков-Катин Д.Н., 2022

© ООО «Издательство „Вече“», 2022

* * *

Часть первая
1944 год (июль)

Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8, Главное управление имперской безопасности (РСХА), IV управление, гестапо, 16 июля

С утренней корреспонденцией на стол начальнику IV управления РСХА Генриху Мюллеру легло нераспечатанное секретарем письмо с грифом «Вручить лично». Обратный адрес и имя отправителя на конверте отсутствовали.

У Мюллера болела голова и тянуло в области печени, вероятно, после румынского коньяка, испробованного им накануне в обществе вернувшихся с Балкан двух перевербованных агентов «Сигуранцы». Коньяк был дрянной, явно из какой-нибудь сельской винокурни, но Мюллер настолько вымотался за день, что осознал это только поутру, опрометчиво поверив этикетке с чеканным профилем Александра Македонского. «Проклятые цыгане, – мрачно думал он, – за пару лишних леев они черту натянут рога».

Не сдвигая с места лежавшие на столе локти, Мюллер повертел конверт в пальцах, зачем-то понюхал его, прищурившись, вгляделся в написанный от руки адрес и только потом вскрыл с помощью металлической линейки. Развернув выпавший из конверта лист, он быстро пробежал текст. Затем, после небольшой заминки, нацепил маленькие, круглые, в тонкой металлической оправе армейские очки и перечитал написанное медленно и внимательно.

В письме говорилось: «Группенфюрер! Имею Вам сообщить, что 20 июля в ставке „Вольфшанце“ будет совершено покушение на Адольфа Гитлера. Хочу также уведомить, что три дня назад уже была предпринята такая попытка, но она сорвалась по независящим от заговорщиков причинам. Группенфюрер! Еще есть время, чтобы предотвратить это чудовищное преступление. Верный член партии, патриот Германии. Пилигрим».

Мюллер уронил письмо на стол. В задумчивости он стал снимать очки, потянул зацепившуюся за ухо дужку и раздраженно сдернул их, повредив крепление в оправе.

Подобные депеши приходили на Принц-Альбрехтштрассе в изобилии, чаще всего на них просто не обращали внимания. Предупреждали о разном: о подозрительном соседе, все время что-то пишущем в своем углу, не исключено, антиправительственные листовки; о преступных ошибках генералов с подробным изложением путей исправления их просчетов; о том, что карточки пора отменить, так как все можно купить на черном рынке в Панкове; что фрау Зильде смеялась над ужимками Геббельса в киножурнале «Вохеншау», а герр Браун назвал его доводы идиотскими и высморкался в газету с портретом фюрера. Не было ни времени, ни ресурсов разбираться с подобной чепухой.

Это письмо не распечатали и не передали референтам лишь потому, что на конверте стоял гриф «Вручить лично» в виде штемпеля, принятого в системе РСХА.

Анонимки неравнодушных граждан о готовящемся покушении на фюрера поступали в гестапо всегда, а в последнее время их стало даже слишком много. Поначалу их пытались тщательно проверять, но ни одна так и не получила подтверждения. И хотя имелось распоряжение Гиммлера уделять такого рода доносам самое пристальное внимание, постепенно к ним стали относиться формально, в основном с целью подстраховаться на случай проверки.

Но в этом послании присутствовало что-то, мимо чего Мюллер не мог пройти. И в первую очередь – бумага. Бумагу такого, чуть голубоватого оттенка использовали исключительно в аппарате Главного управления имперской безопасности, точнее, с третьего по шестое управление: внутреннее СД, гестапо, крипо и СД Шелленберга. То есть человек, написавший письмо и поставивший штемпель на конверте, очевидно, работал в РСХА и, следовательно, мог владеть информацией исключительной достоверности.

Чутье полицейского подсказывало Мюллеру, что на сей раз все может оказаться по-настоящему серьезно. А если так, то действовать полагалось незамедлительно.

Он нажал кнопку коммутатора.

– Слушаю, группенфюрер, – раздался голос секретаря.

– Шольца ко мне, – бросил Мюллер.

Закурив, он поднялся, подошел к окну, открыл створку и присел на подоконник. С улицы внутрь душного кабинета вместе с птичьим трезвоном ворвался поток свежего воздуха, насыщенного ароматом роз, цветущих в садах напротив. Лето перевалило за экватор и устало катилось к августу с его пряной сыростью и долгожданной прохладой. Молодая женщина в темной шляпке с заброшенной кверху вуалькой умиротворенно катила перед собой детскую коляску. С мягким урчанием по улице друг за другим проплыли одинаковые служебные «мерседесы». Против здания тайной полиции в немом карауле выстроились грузные каштаны, помнящие кайзера Вильгельма. За одним из них, самым старым, Мюллер наблюдал весь год, усматривая в его сезонных переменах высокий смысл течения жизни, состоящей из воодушевляющих взлетов и обескураживающих падений.

По логике сейчас надо было немедленно доложить о полученном сигнале руководству. Вообще говоря, о том, что против фюрера вызревает какое-то преступление, было известно давно. Уже два года гестапо наблюдало за действиями заговорщиков в среде военных, были известны имена, места встреч, кого-то из них время от времени допрашивали, отстраняли от дел, кто-то даже сидел на предварительном следствии, но вся эта история тянулась вяло, осторожно, без огонька, в первую очередь, видимо, потому, что Гиммлер, имевший серьезные виды на армейское руководство, не хотел вносить еще больший разлад и в без того натянутые отношения с вермахтом. Мюллер четко осознавал, что рейхсфюрер не заинтересован в педалировании расследования, и как умный служака следовал хоть и не оформленной в прямое указание, но верно угаданной им линии непосредственного начальства.

Но теперь, когда до покушения, если верить сигналу, оставалось всего четыре дня, начальство следовало поставить в известность. Пепел с почти догоревшей сигареты, крепко зажатой в пальцах, посыпался на костюм, Мюллер с досадой выбросил ее в окно и стал отряхивать брюки. «Но какое начальство?» – задался он вопросом.

Ясно, что речь не шла о Кальтенбруннере – этот поднимет трезвон, а потом, когда ничего не произойдет, спустит собак на Мюллера. Докладывать надо было либо Гиммлеру, либо кому-то из окружения фюрера, с кем у Мюллера сложились доверительные отношения. Это мог быть начальник партийной канцелярии Борман или начальник рейхсканцелярии Ламмерс – с обоими шеф гестапо вел тонкую игру, поставляя им важную информацию из недр РСХА.

«Допустим, Гитлер будет убит, – размышлял Мюллер. – В этом случае Ламмерс теряет влияние. Борман – нет. Борман – партия. А Гиммлер – полиция, гестапо, Ваффен-СС. Они поладят. Потому что есть вермахт, который имеет свой интерес». От Гитлера устали, его смерть была бы благом для всех. Мюллера занимало одно: что будет после Гитлера? Он, как никто, понимал, что в политике правит тот, кто контролирует аппарат насилия. Именно он – позвоночник любого государства. И значит, идти через голову Гиммлера в данной ситуации было смертельно опасно.

А если покушения не будет? Если удастся его сорвать? Тогда Мюллер будет осыпан наградами – и можно забыть о послевоенной лояльности победителей. Он будет нужен только Гитлеру – покойнику, ведущему рейх в могилу.

Дверь бесшумно открылась, в проеме появился штурмбаннфюрер Шольц, одетый в неброский серый костюм с партийным значком на лацкане. Шольц был одним из немногих людей, кому шеф гестапо доверял практически всецело. Душа технократа – все-таки тоже душа. Несмотря на корректно-грубоватое отношение к подчиненным, Мюллер умел быть верным, и Шольц ценил это в нем.

Мюллер жестом указал место за боковым столом и сам уселся напротив.

– Он заговорил, – сказал Шольц.

– М-м?

– Лемке, радист, которого мы взяли. Обошлось без интенсивного допроса. Достаточно было намекнуть. Он сам все понял. И если верить его словам…

– Об этом позже, – оборвал его Мюллер и выложил перед ним письмо. – Взгляни-ка на это.

Он сунул в рот сигарету и, пока Шольц читал текст, сквозь пелену дыма напряженно изучал его лицо, которое ничего, кроме ровного интереса, так и не выразило. Единственным эмоциональным всплеском было задумчивое почесывание носа.

– Что скажешь? – спросил Мюллер, когда Шольц отложил письмо.

Тот поднял на него голубые глаза:

– Это же через четыре дня.

– Да. Так что ты скажешь?

– Очевидно, писано кем-то из наших. Бумагу такого цвета можно встретить только у нас.

– Верно. – Мюллер взял с письменного стола конверт и перекинул его Шольцу: – Вот еще.

– Угу, – согласился Шольц, разглядывая штемпель. – Тогда определенно РСХА. – Он вновь всмотрелся в текст и добавил: – Писал мужчина. Вероятнее всего, левой рукой, если, разумеется, он правша. И наоборот.

– Пожалуй. Твои действия?

Шольц помялся и заметил:

– Я думаю, надо доложить рейхсфюреру.

Повисла угрюмая пауза. Мюллер сел боком, навалился локтем на стол и тихо спросил, уставив на Шольца тяжелый, немигающий взгляд, пригвоздивший того к стулу:

– А зачем?

– Но это не обычная кляуза.

– Да, не обычная, – согласился Мюллер. – Но я спрашиваю – зачем? Что это даст?

– Я не понимаю, Генрих.

– А что тут понимать? Рейхсфюрер никогда не стремился вмешиваться в дела заговорщиков настолько, чтобы пресечь эту историю. А если он этого вообще не хочет? Если в его планы не входит им помешать? М-м?.. Думаешь, его обрадует вынужденная необходимость перейти к решительным действиям?

– Но мы ставим себя под удар.

– Мы подставляемся в любом случае. Но не это главное. Мой дед, простой мельник из Цвизеля, говорил: «Пусть лучше взбесится стая, чем вожак». Понимаешь меня? – Мюллер с силой выпустил дым из ноздрей и тяжело засопел, крепко сжав тонкие губы. Затем метнул в портрет Гитлера на стене пронзительный взгляд и продолжил: – Сейчас не тридцать пятый год, Кристиан. Нас бьют. И будут бить до тех пор, пока тут что-то не переменится в сторону… здравого смысла. Мой мудрый старик учил меня: «Не лезь в драку вожаков, если не хочешь стать одним из них». Очень скоро по нашим вожакам будут палить картечью. И у меня нет амбиций попасть в их число.

Уловив заминку, Шольц неуверенно спросил:

– Так что же делать?

– Ждать. И наблюдать. – Они посмотрели друг на друга и отвели глаза, как бывает, когда слова проникают вглубь и оставляют впечатление полного взаимопонимания. Вдруг Мюллер улыбнулся, как он умел, одними губами: – Отступим пока. И посмотрим из зала, кто возьмет на себя роль спасителя Германии. Тем более что ждать, если верить этой бумажке, осталось совсем недолго. А полиция, мой дорогой друг, нужна всем и всегда.

«А если это провокация? – вдруг подумал Мюллер и сразу ответил: – Чушь. Покушение сорвется – и я спрошу, хоть бы и у Ламмерса: почему те, кто устроил проверку, не предотвратили его? А в случае удачи – за мою лояльность будут платить все, даже военные». В архиве тайной полиции велись компрометирующие досье практически на каждого из бонз рейха, и они находились под полным и прямым контролем шефа гестапо. Мюллер не стал произносить этого вслух.

– Я понял, – сказал Шольц. – Уверен, что вы выберете лучшую стратегию. А что делать с этим? – Он указал на письмо.

– Возьми себе. – Мюллер встал, ладонью провел по лбу, словно хотел стереть боль в висках. Поднялся и Шольц.

– Бумагу эту надо списать, как будто ее и не было. Конверт пришел пустой, – распорядился Мюллер. – И постарайся выяснить, кто этот доброжелатель? Мне бы очень хотелось пожать его мужественную руку и посмотреть в глаза. Привлеки Земана и Броха. Но только так, чтобы ни тот, ни другой не узнали содержимого письма. Если вычислишь его в ближайшие сорок часов, дам тебе отпуск.

– Спасибо, Генрих. Я сделаю что смогу, без поощрения. Вы же знаете, я не бываю в отпусках.

– Напрасно. Мозгам, штурмбаннфюрер, надо время от времени давать отдых. Даже таким, как твои. Ну, да ладно, обойдемся ужином в «Энгельгарде». – Мюллер умолк. Веки его были воспалены и мелко подрагивали. Потом он сказал: – Найди мне его. Он либо дурак из партийной массовки, либо это осознанный намек на то, что он может сообщить нечто большее. Только поторопись. Как бы не было поздно. У меня к нему назрела пара насущных вопросов.

Они направились к двери.

– Минуту, – вдруг замер на месте Шольц, – у меня мелькнула идея. А что если подбросить то же самое в почту Кальтенбру… нет, лучше кому-то, кто близок рейхсфюреру?

– Ты имеешь в виду Шелленберга?

– А почему нет? Шелленберга, Вольфа. Только не Брандта, конечно. Оставить печать на конверте, а письмо переадресовать. И посмотреть, какая будет реакция?

– Ну, что ж, подумай об этом, Кристиан. – Мюллер мгновенно оценил преимущества предложенной Шольцем схемы: тот же Шелленберг обязательно доложит Гиммлеру, и можно будет понять, каковы намерения шефа СД, сколь велико его влияние на рейхсфюрера и каким сам рейхсфюрер видит свое будущее. – Только бумага должна быть обычная… нет, лучше школьная, в клеточку… Подумай об этом. Но – быстро. Времени нет. А пока, будем считать, что все изложенное в анонимке – чистой воды бред жертвы барабанщиков Геббельса. – Мюллер вновь провел рукой по лбу, встряхнул головой. – Кстати, что там за переполох в четвертом отделе? – поинтересовался он.

– Да вот, гауптштурмфюреру Штельмахеру из «оккупационного» дурной сон приснился. Вскочил среди ночи, выхватил из-под подушки пистолет и, видимо, ничего не соображая, всадил пулю в ягодицу своей любовнице, которая копошилась в темноте. Одевалась, наверное.

– Да? И что, жива любовница?

– Ничего страшного, сквозное, пустяки. Беда в том, что она… это жена Вайнеманна.

– О! Он же его начальник! – хмыкнул Мюллер. – Да-а, сюжет не для слабонервных. Казарменный водевиль какой-то.

– Вайнеманн желает выслать его в Варшаву.

– По мне, это мелко. Мог бы вызвать на дуэль. Впрочем, пусть разбирается сам, как хочет. Его жена. Как бы теперь он ее не подстрелил… – Мюллер замер, словно о чем-то внезапно вспомнил. – Ладно, так что ты там говорил про Лемке? Лемке сказал, что-то сказал…

– Ах, да, Лемке, связист. Мы его допросили. Он потёк. Ему мало что известно. Его держали в максимальном неведении, брали на сеанс, выдавали шифровку – и всё. Стучал, как дятел, получал деньги. Похоже на правду. Во всяком случае, я ему верю. Он даже не знает, на кого работает сеть. Но кое-что он все-таки сообщил.

– Ну?

Шольц посмотрел в глаза Мюллеру:

– Он сказал, что в нашем ведомстве роется крот.

Двумя месяцами ранее

Москва, Октябрьское Поле, южнее деревни Щукино, Лаборатория № 2, 10 мая

В среду, накануне совещания у Сталина, начальник 1-го управления НКГБ Павел Ванин решил съездить к Курчатову на место его непосредственной работы или, как говорили между собой, «на объект». Он вызвал служебную «эмку», но от водителя отказался – за руль сел сам, прихватив Валюшкина в качестве сопровождающего. Несмотря на возникшую путаницу в донесениях разведки по поводу предстоящей высадки союзников во Франции, настроение у Ванина приближалось к степени безотчетной радости, и он ничего не мог с этим поделать.

С самого утра солнце заливало все вокруг ослепительным светом с такой избыточной щедростью, что казалось, вот-вот, и в мире исчезнут тени. Распустившаяся лишь в начале мая черемуха приукрасила бедный пейзаж оживающего после третьей военной зимы города. Пьяный дух белоснежных цветков, усыпавших жидкие, чудом уцелевшие кустарники московских дворов, проникал в окна затхлых, перенаселенных квартир как знак выздоровления и надежды. Даже очереди, вечные, серые барельефы вдоль облупленных стен, тянувшиеся за хлебом, продуктами, карточками, к молочным бидонам и водоразборным колонкам, даже они как будто повеселели, словно с солнечными лучами и новым гимном Александрова, гремевшим из уличных репродукторов, к ним вновь вернулось нечто важное, крепко подзабытое из того, что почти уже скрылось в туманном прошлом.

Курчатов, отличавшийся педантичной пунктуальностью, точно рассчитал, сколько времени потребуется, чтобы доехать от площади Дзержинского до Щукино, и вышел к шлагбауму на проходной ровно тогда, когда автомобиль Ванина показался из-за поворота. Его долговязая фигура в просторной толстовке и легких, льняных брюках довоенного фасона была видна издалека, точно маяк, обозначающий путь на самый засекреченный объект страны под нейтральным названием Лаборатория № 2. Рядом с Курчатовым стоял молодой ассистент в наброшенном на плечи белом халате.

Предъявив документы, Ванин отогнал машину на стоянку, передал ключи Валюшкину и направился к Курчатову, приветливо раскинув руки.

– Здравствуй, Игорь Васильевич, здравствуй, дорогой. Вот посмотреть приехал, как ты тут с фашизмом воюешь.

– Давно пора, – просиял тот, пожимая руки Ванину. – А то ведь ты у нас такой редкий гость, Павел Михайлович. Падаешь, аки сокол с небес, внезапно. А мы тебя ждем. Сам знаешь, без твоей огневой поддержки нам в атаку ходить трудно.

– Поддержим, – заверил Ванин. – Из шкуры выпрыгнем, а поддержим.

Курчатов слегка приобнял Ванина и указал ему на дорожку вдоль рядка цветущих юных яблонь, ведущую к невзрачному трехэтажному корпусу с облезлым флигелем, именуемому сотрудниками «красным домом».

– Ну, идем, Павел. Покажу тебе наши позиции. В этом году ты у нас, считай, ни разу не бывал.

Они пошли к «красному дому», неспешно, тихо переговариваясь. Ассистент следовал за ними на деликатном расстоянии. Задержались возле сетки, натянутой между шестами.

– А это что у вас? – удивился Ванин.

– Ребята площадку сделали. Мы здесь в волейбол играем. А ты подумал?

– А я подумал, в футбол.

Оба рассмеялись. В глазах Курчатова вдруг загорелся азартный огонек.

– А давай сыграем? – предложил он. – Минут за десять я тебя общёлкаю.

– Да я для этой игры, кажись, ростом не вышел, – как бы нехотя отозвался Ванин, уже сбросивший ремень и закатывающий рукав гимнастерки. – Ты-то вон какой вымахал. К тому же я в сапогах, а у тебя вон ботиночки парусиновые. Фору давай!

– Ладно, раз так. Гасить не буду. Саша, – обратился Курчатов к ассистенту, – айда со мной! – И Ванину: – Дать тебе кого-нибудь из моих?

– Не надо. – Ванин повернулся к стоянке, на которой маялся бездельем Валюшкин, высматривая что-то под колесами «эмки», втянул нижнюю губу и свистнул. Валюшкин вскочил и обернулся. – Эй, Серега, давай сюда! – крикнул он. – Вторым будешь!

Края волейбольного поля были отмечены битым кирпичом. Курчатов подхватил забытый в траве видавший виды кожаный мяч, отошел на заднюю линию и легким взмахом прямой ладони отправил его на половину Ванина. Ванин взял мяч с обеих рук и мягким ударом передал Валюшкину, который засуетился и пропустил его между растопыренных пальцев. Последовала новая подача. Потом еще. Валюшкин, если и принимал пас, отправлял мяч в любом направлении, кроме как в сторону соперника. Наконец Ванину удалось блокировать резкий удар Саши и перехватить инициативу. Его подача удивила Курчатова: пытаясь принять слишком низкий пас, Саша кувыркнулся в траву. Валюшкин взвизгнул от восторга. «Да ты прямо Анатолий Чинилин!» – воскликнул Курчатов. Мяч вернулся к Ванину. Курчатов указал партнеру на край поля и сосредоточился. Удар – и принятый «на манжет» мяч взмыл ввысь. Курчатову страшно хотелось «погасить», но он сдержал себя, помня о форе, обещанной Ванину. Валюшкин опять пропустил подачу, и Ванин не смог сдержать ироничную улыбку.

Еще минут десять они взбивали пыль на волейбольной площадке, пока с досады на свою неловкость Валюшкин не саданул сапогом по мячу, отправив его под сетку прямиком на половину противника. Саша принял летящий мяч на внутреннюю часть стопы, отпасовал Курчатову, тот грудью остановил его и сильным ударом ноги вернул Ванину. Волейбол плавно перетек в футбол то на той, то на другой стороне поля. А когда, взмокшие, веселые, они бросили гонять мяч, то увидели в окнах «красного дома» множество лиц, с интересом наблюдающих за ними.

– Ну вот, – подвел черту Курчатов, – теперь бороду надо стирать.

– Будем считать, победила дружба, – улыбнулся Ванин, одергивая гимнастерку под ремнем. – Верно, Валюшкин? Давай к машине.

Резкими ударами ладоней Курчатов выбил пыль из штанин. Лицо его преобразилось, стало спокойно-собранным.

– Ладно, Павел Михайлович, идем уже, – сказал он. – Займемся делом.

За год, прошедший с момента учреждения Лаборатории № 2 – сверхсекретного института, экстренно созданного исключительно для разработки урановой бомбы, на пустыре бывшего Ходынского поля, когда-то служившего армейским стрельбищем для военных лагерей, внешне мало что изменилось. Ванин почему-то думал увидеть здесь какие-то заметные перемены. Но нет, всё та же усеянная старыми гильзами, разрезанная надвое оврагом пустошь с примыкающим массивом соснового леса; всё та же палатка из выцветшего, задубевшего на ветру армейского брезента, приспособленная под испытательную лабораторию; всё тот же недостроенный красный корпус института экспериментальной медицины, избранный Курчатовым для головного здания своей организации, к которому приладили второй флигель, а в апреле наконец-то соорудили над ним крышу. Среднюю часть здания заняли лаборатории, там же разместили кабинет Курчатова, в крыльях поселились сотрудники, подвал оборудовали под мастерские.

Всё, что смогла дать истекающая кровью страна.

Сцепив руки за спиной, Курчатов шагал впереди Ванина своей размеренной, слегка заплетающейся походкой и почти восторженно демонстрировал ему свои владения, словно это были не кирпичный барак с брезентовой палаткой, а, по крайней мере, научный зал Лондонского королевского общества.

– Ты думаешь, у нас тут одни старики? Академические крысы вроде меня? А вот и нет. Посмотри, какие орлы! Посмотри. Молодые, веселые, злые! Они у меня молодцы. Работают по двадцать часов в сутки. Здесь и спят. Да я тоже, признаться, частенько до дома не добираюсь.

– Спи у нас. Мы же тебе кабинет дали.

– Нет уж, у вас не очень-то и уснешь. Я лучше здесь, со своми. Кстати, вот познакомься, – подпихнул он худого парнишку лет тринадцати в коротком халате, измазанном углем, – наш сын полка, Кузьмич. Лаборант от Бога! Нет такой колбы, которая сбежит от него немытой.

Курчатов подобрал его на вокзале. Кузьмич стянул у него бумажник, но был схвачен. Мальчишку хотели сдать в милицию, однако Курчатов, узнав, что тот круглый сирота, потерявший родителей в первые месяцы войны, решил оставить его у себя.

Люди здоровались, Ванин пожимал протянутые руки и думал о том, как их мало, ничтожно мало. Семьдесят четыре человека, из которых лишь треть – научные сотрудники.

И тем не менее он был удивлен, сколько всего вместилось в столь незначительное пространство. Со слов Курчатова, одновременно эта горстка людей умудрялась вести не меньше пяти-шести направлений, каждое из которых было сопряжено с другими единой задачей – созданием действующего ураново-графитового котла для наработки «взрывчатки» будущей бомбы – оружейного плутония.

«Через пару недель приступим к опытам по выработке надкритических масс в системах на быстрых нейтронах», – похвастался кто-то из сотрудников, на что Ванин отреагировал значительным кивком головы, показав, что такая абракадабра для него не пустой звук, хотя это было не так.

Значительно большее впечатление на него произвел стенд на втором этаже здания с двумя боевыми винтовками, повернутыми дулами друг к другу. Чтобы понять физику «пушечного» подрыва бомбы, производился встречный выстрел, и в момент столкновения двух пуль, по специально разработанной методике, осуществлялось высокоскоростное фотографирование, разбивающее этот процесс на множество кадров. Для Ванина повторили опыт, и он ясно услышал, как с треском разряжались электрические конденсаторы скоростной фотографии. «Мы пришлем тебе карточки», – пообещал Курчатов.

В армейской палатке проводили испытания по определению чистоты поступавшего с Московского электродного завода графита. Работа велась круглосуточно. Днем разгружали грузовики с графитом, выкладывали из крупных брусков кубы и призмы с нейтронным источником в центре, а ночью, когда было меньше помех, вели измерения. Вот и теперь сотрудники лаборатории сооружали тяжелую пирамиду, которая должна была дотянуться до самого верха палатки. Ванин вспомнил Хартмана, своего агента в Берлине, который в прошлом году передал информацию о том, что немецкие физики переориентировались с тяжелой воды на сверхочищенный графит в качестве замедлителя нейтронов. Он не стал напоминать об этом Курчатову, но тот сам заговорил:

– Вовремя тогда пришел намек на графит. Побольше бы такой информации. Я говорил Васину: пусть завод займется очисткой. Он распорядился. Пришло четыре тонны. Смотрим – ну, не то! Грязный. Зольность и примеси бора в их графите увеличивают сечение захвата нейтронов на порядки. Я им говорю: убирайте примеси. А они – это невозможно, не понимаем, чего ты хочешь. Вот и приходится самим отбирать, поштучно. Глядишь, с партии один-два бруска подойдут более-менее, остальное – шлак. А надо, видишь ли, сотни тонн идеально чистого. Идеально.

– А там что? – Ванин кивнул на небольшой холмик с крышкой на петлях.

– Идем, покажу.

С загадочным видом Курчатов откинул крышку, и по крутой лестнице они спустились в погреб. Зажгли свет. В центре просторного помещения стояла большая бочка, наполненная водой.

– Хозяйство моего брата Бориса, – пояснил Курчатов. – Попробуем здесь, в этой вот штуке, извлечь плутоний. Смешно? Вот и мне смешно. А только – чем богаты…

Помогая себе руками, чтобы быть понятым, Курчатов постарался доходчиво изложить Ванину суть метода. Получилось, что в бочку с водой будет погружена колба, содержащая около десяти килограммов раствора солей урана, с нейтронным источником в центре. Пойдет излучение. Вода замедлит быстрые нейтроны источника до тепловой энергии, при которой они наиболее эффективно взаимодействуют с атомами урана. При благоприятном исходе промежуточный продукт накопится до насыщения уже через пару недель.

Ванин вежливо слушал его, следя не столько за ходом мысли, сколько за одержимостью ученого…

Скамейка была врыта в землю в ста метрах от «красного дома». Они сидели на ней и смотрели на овраг, покрытый ярко зеленой травой с полянами из желтых цветов одуванчиков, под линзой бледно-голубого неба. Над одуванчиками мелькали крылья бабочек и мотались, точно спросонья, тяжеловесные шмели, жужжание которых, то усиливаясь, то отдаляясь, разносилось по всей округе.

– Река где-то там? – спросил Ванин.

– Да, – махнул рукой Курчатов, – в той стороне. Закуришь?

– У тебя какие?

– «Казбек».

– Давай.

Курчатов достал коробок, чиркнул спичкой и дал прикурить Ванину. Тот затянулся и заметил:

– А ты седеешь.

– Это ничего. – Курчатов невесело усмехнулся. – Это даже красиво.

Они замолчали. Ванин сидел, уперевшись локтями в колени, и вертел на пальцах фуражку, удерживая ее изнутри за околыш.

– И что скажешь, комиссар? – спросил Курчатов. – Видал наши достижения?

Ванин молчал, зажав в зубах папиросу.

– Ты знаешь, Павел, я оптимист. Наукой вообще должны заниматься только оптимисты. Только дух, устремленный ввысь, способен воспринимать хаос как поприще. Но буду с тобой откровенен: год прошел, а мы мало чем можем похвастаться. На одном оптимизме далеко не уедешь. При одинаковых задачах условия, в которых трудятся физики Германии и США, заметно отличаются от наших… мягко говоря. Лос-Аламос, институт кайзера Вильгельма… Я не говорю о бытовых проблемах, это чепуха. И за мозги наших ученых я абсолютно спокоен. Те же Гуревич и Померанчук, как говорится, на кульмане раскатали теорию гетерогенной сборки котла. – Его пальцы непроизвольно стали мять папиросу. – Но вот материально-техническая база, возможности, они должны быть усилены в десятки, нет, в сотни раз. С этой кустарщиной пора кончать. Такими темпами мы ничего не успеем… Я докладывал Молотову, но он, как мне кажется, занят другими вопросами. Если бы немцы, американцы увидели это… – Он кивнул в сторону «красного дома».

– Всё так, всё так, – устало согласился Ванин. – Не буду скрывать, они нас в расчет не берут. У них ведь тоже агентура. Гонятся друг за другом.

– Может, оно и к лучшему?

– Может быть. По всему выходит, что мы здорово отстаем. А, Игорь Васильевич?

Папироса в пальцах Курчатова посыпалась, он достал из пачки другую. Лицо его потемнело.

– Так.

– И что будем делать?

– Возражать будем. Все, что идет из разведупра и от вас, жизненно важно. Но у нас зачастую даже нет технической возможности проверить полученные данные, только одна теория. У меня много полномочий, но мало возможностей. Отозвал вот с фронта шестьдесят специалистов, а получил только двадцать шесть – остальные или погибли, или пропали без вести. Идет война, бойня, и люди не понимают, не могут понять, чего мы от них хотим? Делают, конечно, выполняют приказ, но не понимают. Надо делать танки, самолеты, пушки – все для фронта, все для победы. А я к ним с какими-то трубами, электроустановками, графитом, с опытами какими-то непонятными – чепухой, одним словом. Как назойливая муха. И не скажешь им… – Он смолк и ударил себя кулаком по колену: – Это не катастрофа. Разруха – вот что это такое! Не так надо, Павел, не так… Что-то разнылся я сегодня, не находишь?

– Это ничего. Можешь. – Ванин выпустил дым через ноздри и загасил окурок. – Ты вот что, будь осторожнее. Поберегись. Народу у тебя мало, а сигналы наверх идут.

– Да знаю я. И кто доносы пишет, тоже знаю.

– Так чего ж ты его не уберешь?

– Зачем? Работает он хорошо, с отдачей. Толк от него есть. А пишет… так заставили, наверно. Да и пишет, думаю, так, вполсилы, чтоб отвязались. Парень-то дельный.

– Ну-ну, тебе видней. – Ванин сделал глубокий вдох. – А вид отсюда – как у нас в Ожогино. Просторы.

– Ожогино, это где?

– Село такое. Шатровская волость Ялуторовского уезда Тобольской губернии. Село Ожегино. Я ж деревенский, там родился.

– А я – в городке Сим Челябинской области. Слыхал?

– Знаю. Отец – лесник, мать – учительница. Беспартийный. Женат. Сорок лет.

– Сорок один.

Они рассмеялись.

– Поеду, пожалуй, – вздохнул Ванин. – Хорошо у тебя тут, но… дел невпроворот. Завтра у Верховного встретимся?

– Погоди, – встрепенулся Курчатов, – у нас же вон там огороды. Выращиваем сами, что растет. Я скажу ребятам пакет картошечки нашей тебе насыпать.

– Спасибо, не откажусь.

Прошла секунда, другая… минута. Ванин не пошевелился.

– Забавно, – тихо сказал Курчатов, задрав подбородок. – Я им выдаю гипотезы на основании ваших донесений, пытаюсь их применить к нашим исследованиям, а они как зачарованные смотрят мне в рот, будто я гений какой-то.

Молчание – лишь тонкое цвирканье какой-то невидимой птички.

– Они смотрят мне в рот, – еще тише добавил он. – А я смотрю в их глаза. И вот я думаю: это – Бетховен? Чайковский? Бах? – Курчатов покачал головой. – Нет. Это – Равель. Да, Равель. «Болеро».

Берлин, Кройцберг, 10 мая

Колокольчик над входной дверью в «Черную жабу» глухо звякнул. Рыжий Ломми, владелец пивной, даже не посмотрел в ту сторону, занятый подсчетом дневной выручки. В зале, несмотря на участившиеся за последнее время бомбежки, было довольно оживленно. За пеленой табачного дыма в глубине угадывался пустой стол. Припадая на больную ногу, Гесслиц пересек зал и уселся на свободное место. Он достал платок, протер взмокшее лицо, щелчком пальца выбил из пачки сигарету, поймал ее губами и принялся хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.

Ломми молча поставил перед ним кружку с пивом и дал прикурить от своей зажигалки. Потом перекинул через плечо полотенце, чиркнул мелом по грифельной доске над столом и присел напротив.

– Извини, – сказал он, – литровые все разобрали. Посуду бьют, а новой взять негде.

Одним глотком Гесслиц ополовинил кружку, вытер губы и, выдохнув, в два глотка допил оставшееся. Отодвинул и затянулся сигаретой.

– Говорят, какие-то спецталоны хотят ввести для пивных: со второй бочки – налог, а по талонам – с третьей. Слыхал? – поинтересовался Ломми, нагнувшись к столу.

Гесслиц не взглянул на него и хмуро проворчал:

– Слыхал. Про спецталоны на тот свет. Если что, отложу тебе парочку.

– У вас, быков, там все такие шутники? – фырнул Ломми, вставая, чтобы принести свежую кружку. Налил, сунул ее Гесслицу и сел обратно, прихватив рюмку вермута.

– Вчера был на Принценштрассе. Там «томми» квартал снесли, еще в апреле, чтоб этим сукам яйца повыдирали. Одного сбили, – мстительно улыбнулся Ломми, – хвост торчит до сих пор. В руинах люди копошатся, как муравьи. Прямо там и живут, если у соседей нет места. Полдома стоит, и ладно. Детей-то из города увезли, а старики остались. Да уж, высшая раса ютится в развалинах и готовит себе еду на утюге! Не видел? Переворачивают утюг, врубают в розетку и жарят на нем картошку. Я им ведро яиц отнес, так что сегодня у нас без омлета. – По небритым скулам Ломми прокатились желваки. – Бомбили бы заводы, суки, заводы все в пригородах, так нет, на жилые дома сбрасывают, чтоб запугать.

Ломми умолк, потом заговорил опять:

– И что любопытно, погибла куча пленных. Своих. Они там с прошлого налета разгребали. Вот их первым делом и накрыло. Сейчас опять расчищают. Говорят, от Курфюрстендамм осталось одно воспоминание.

Из кухни его позвали.

– Да сейчас, иду! – махнул он рукой и пояснил: – Чеха взял на работу. Хотел французика, но он запросил, как лейтенант вермахта. А этот готов работать хоть за еду. Но я плачу ему пятьдесят марок, и, по-моему, все довольны… Если спецталоны на пиво введут, брошу всё к чертовой матери.

– Тебе чего надо? – оборвал его Гесслиц.

Ломми поджал губы, словно собирался с духом, чтобы открыть рот; повозил рюмку по столу.

– Ты же видишь, Вилли, я скоро сено буду подавать вместо капусты. За деньги ничего не купить. С карточками-то набегаешься, да и по ним нормы снижают. Вот и выкручиваюсь. Пару банок сосисок – за шнапс, свинину – за сигареты. Ну, ты и сам знаешь… А дело вот какое. У меня брат живет в Гентине, двоюродный. У него мастерская по ремонту сельхозтехники. Ну, и хозяйство кое-какое. Пропуск мне нужен. Я тут договорился с одним снабженцем. Раз в неделю он ездит в Бранденбург за продуктами, там до Гентина километров двадцать. Маленький крюк, никто не заметит. Я бы с ним и мотался. А брат картошки, мяса, капусты для «Жабы» даст. Ты же – крипо. Можешь помочь с пропуском?

– Гентин, говоришь? – буркнул Гесслиц.

– Ну, да, Гентин.

– Родина Моделя…

– Чего?

– У тебя же машина есть.

– А бензин?

– Ладно. Подумаю, что можно сделать.

Гесслиц отхлебнул пива, посидел молча и спросил:

– Чего еще?

Ломми осушил свою рюмку с вермутом и забрал пустую кружку у Гесслица. Почесал рыжую щетину на щеке.

– Да вот, заходил тут один тип. Много вопросов задавал. Не иначе, из ваших. Но он почему-то спрашивал про тебя.

– И что ты ему сказал?

– Ну, что? Самое главное… Что в жилах у тебя течет пиво, а не кровь. Что ты любишь айсбайн и можешь сожрать сразу два, но в основном употребляешь баночные сосиски в похлебке из рубца, потому что айсбайн сегодня трескают только генералы. Еще – что в последнее время ты пьешь, как хряк, сбежавший от мясника… Может, ты и правда сбежал от мясника, Вилли?

– Как он выглядел?

– Как все ваши шпики – обыкновенно. Такой плотный, среднего роста, нос картошкой. Пиджак у него кожаный. И шляпу не снял.

Минул час. Потом еще полчаса. Гесслиц сидел один, навалившись локтями на стол, положив лицо на ладонь, окутанный сигаретным дымом. Он опять перебрал с выпивкой.

Потом он тяжело поднялся, рукавом смазал черточки на грифельной доске и, сунув в пустую кружку купюру, нетвердой походкой направился к выходу.

Путь до дома оказался долгим. Он останавливался возле каждого темного фонаря, чтобы подумать о важном, но у него не получалось. Два дня он провел в засадах, которые полиция устроила бандитам, обчищавшим квартиры во время налетов авиации, когда хозяева находились в бомбоубежище. Неделю назад грабители застали жильцов дома – те, вероятно, решили переждать бомбежку у себя, не спускаясь в подвал, – и застрелили стариков и молодую женщину. Глава крипо Артур Небе распорядился арестовать убийц во что бы то ни стало и ответственным за операцию назначил его, Гесслица. С помощью своей агентуры Гесслиц взял под контроль всех известных ему барыг. Им предложили альтернативу: либо они сдают тех, кто придет к ним с перечисленными вещами, либо – концлагерь. Без исключения все согласились помочь: они хорошо помнили, как накануне войны, по личному распоряжению Гиммлера, всех числящихся в картотеке крипо рецидивистов без суда и следствия бросили в Заксенхаузен, Лихтенбург и Дахау, на что потребовались сутки, и не было никаких сомнений в том, что этот опыт может быть мгновенно повторен.

«Сбежал от мясника…» Губы Гесслица дрогнули в пьяной ухмылке.

На сей раз у него была весомая причина, чтобы надраться. Два месяца назад оперативная группа крипо, куда вошел и Гесслиц, по приказу Небе, была направлена в Амстердам с заданием выследить преступников, которые расклеивали антинацистские листовки, резали колеса германской техники, засыпали всякую дрянь в бензобаки. Гестапо не хватало людей, и все чаще они привлекали к своей работе сотрудников криминальной полиции. Довольно быстро быки из крипо вычислили тех, кто бесчинствовал на улицах. Ими оказались старшеклассники одной из школ в Пейпе. Было решено произвести аресты по месту проживания каждого в полночь.

Поздно вечером насквозь промокший под дождем Гесслиц отыскал в Пейпе подвал, где они собирались. Могучим ударом плеча он выбил дверь и ввалился внутрь. На него в ужасе уставились двое парней и три девчонки, что-то обсуждавшие за столом. Гесслицу особенно запомнились глаза одной – круглые, изумленно-наивные. Такие бывают у котят, которые только знакомятся с окружающим их миром.

– Кто из вас понимает немецкий? – рявкнул он.

Парень и девушка, как в школьном классе, подняли руки.

– Переводите! Немедленно собирайтесь и бегите прочь из города. К бабушкам, тетям, дядям. В деревню. Куда хотите. Но чтобы через час никого тут не было! Домой нельзя – там вас арестуют. Уходите поодиночке. Быстро!

Их взяли, когда они выводили из соседнего здания трех одноклассниц евреек, которые прятались там от полиции. Каждого подростка Небе, срочно примчавшийся в Амстердам, допрашивал самолично – безжалостно, жестко, – при чём Гесслиц вынужден был присутствовать, и никто из них, даже та, с беспомощными глазами, ни тогда, ни потом – а допросы были разные – не выдал его, безуспешно попытавшегося их спасти.

Позже за успешную операцию Небе вручили Золотой рыцарский крест Военных заслуг. Опергруппа также получила поощрения. А вчера пришло известие, что двоих арестованных ребят казнили – судя по принятой в Нидерландах практике, через повешение. Остальных сослали в лагерь…

Наконец, он добрался до дома. Оглашая гулкое пространство свистящей одышкой, Гесслиц поднялся на свой этаж, долго рылся в ключах, выбирая нужный, а потом столько же тыкал им в замок. Дверь поддалась. Шаркая подошвами, он ввалился внутрь, закрыл дверь, смахнул с головы шляпу, на ощупь, хватаясь за стены, прошел в столовую и нашарил на стене выключатель. Вспыхнула лампа, и в ту же секунду слух его пронзил исполненный ужаса и отчаяния крик. Хмель тотчас слетел с него. Ударом ладони Гесслиц погасил свет. Постоял секунду, чувствуя, как закипает на лбу испарина. Потом осторожно, на цыпочках, приблизился к креслу, стоявшему перед плотно закрытыми шторами, в котором, еле заметная в темноте, свернулась маленькая фигурка Норы.

– Что ты, малышка, что ты? – тихо, очень тихо спросил он, нагибаясь к жене. Она словно окаменела, прижав ладони к лицу, и только когда его рука осторожно легла ей на плечо, он почувствовал мелкую, ровную дрожь, сотрясавшую ее тело, как у перепуганной кошки.

– Это же я. Я пришел, милая.

Нора неуверенно отняла ладони от лица, подняла голову. Пальцы Гесслица коснулись ее мокрой от слез щеки.

– Это я, – повторил он как можно мягче.

Она взяла его широкую ладонь и прижалась к ней.

– Вилли, Вилли, я ждала тебя весь день, а тебя все не было, не было…

– Прости, малышка, я не знал. Я так устал, что решил зайти к Ломми. Прости меня.

– Ничего. Главное, что ты дома… дома, дома… Главное, что ты дома.

Ее слабый голос звучал так беспомощно, что у Гесслица защемило сердце.

– Давай я включу свет?

– Конечно. Почему мы сидим в темноте? Странно, что ты его не включил…

– Я забыл.

Он осторожно отнял руку и вернулся к выключателю. Ему потребовалось усилие воли, чтобы нажать на него. Он повернулся к жене и наткнулся на огромные голубые глаза, полные печали и недоумения.

– А я спала… – удивленно сказала Нора. – Кажется, я спала?

– Да, – подтвердил он, – ты спала.

Она вскочила на ноги. Стала озираться, словно что-то искала.

– Странно… Ты будешь ужинать? Я сделала макароны… сделала макароны.

– Нет, милая, нет. Я не голоден.

– Ладно… – рассеянно сказала она, замерев в дверях кухни. – Ладно. Тогда я пойду в церковь. Я не была в церкви… Ты проводишь меня?

– Куда, малышка? Уже поздно. Церковь закрыта. Завтра.

– Правда? Вот уж не подумала бы. А впрочем… впрочем… – Она потеряла мысль и в растерянности уставилась на него.

Гесслиц с медвежьей нежностью обнял ее и прошептал на ухо:

– Пора спать. Идем спать?

Она встрепенулась:

– Спать… Да, спать… Конечно, я пойду спать… А ты?

– Иди, милая, и я тоже. Скоро. Через пару минут.

Нора кивнула и покорно удалилась, кутаясь в домашний халат. С выражением физической боли на лице Гесслиц сел за стол и замер, обхватив голову руками. Две недели, проведенные в гестапо, не прошли для нее бесследно. Избили ее только раз – у дознавателя сдали нервы от усталости; в основном заставляли присутствовать при допросах других, где применяли так называемые устрашающие меры. Все эти месяцы Гесслиц старался стереть из ее памяти ужасные переживания, но травма была слишком глубока. Он умолял ее перебраться к сестре в Кведлинбург, хотя бы на время, хотя бы для того, чтобы ненадолго сменить обстановку, забыть про ужасы гестаповских подвалов, не слышать бомбежек, – Нора не хотела слышать об этом. Гесслиц был истощен. Он не знал, что еще предпринять, чтобы оградить ее от терзающих душу химер…

На столе лежала стопка газет и квитанций, извлеченных Норой из почтового ящика. Взгляд Гесслица упал на серый лист плотной бумаги в самом низу. Машинально он вытащил его. Это была обычная агитационная листовка с изображением Гитлера и лозунгом «Фюрер, мы следуем за тобой!», какими Имперское министерство народного просвещения и пропаганды заваливало дома и квартиры города. Левый верхний угол был слегка испачкан синими чернилами.

Спустя девять месяцев глухого молчания Гесслиц получил сигнал из московского Центра. Он означал, что начиная с этого дня на протяжении двух недель по средам и субботам с полудня до часа в парке перед Тропической оранжереей Ботанического сада в Далеме его будет ждать связной.

Москва, Волынское, «ближняя» дача председателя Государственного Комитета Обороны (ГКО), 11 мая

Сталин появился в полукруглом зале, когда все расселись за длинным столом. Курчатов не видел его больше года. Ему показалось, что Сталин стал меньше ростом, ссутулился, но вместе с тем немного пополнел и, в общем, выглядел вполне здоровым, хоть и усталым, человеком, чему способствовало, возможно, известие о том, что двое суток назад был взят Севастополь, не сегодня-завтра Крым будет полностью освобожден. Спокойным жестом он остановил начавших вставать с места собравшихся, и все подчинились. Здесь были Молотов, Берия, Ванин, руководитель военной разведки Кузнецов и Курчатов.

Еще при входе на дачу вытянувшийся в струнку дежурный офицер вполголоса доложил каждому, что это рабочая встреча и протокол вестись не будет.

Сталин занял кресло рядом с Молотовым, некоторое время сидел неподвижно, сосредоточив взгляд на сложенных перед собой руках. Все молча ждали. Потом он вынул из нагрудного кармана френча изогнутую трубку «бент», зажал ее в руке и, ткнув мундштуком в сторону сидевших напротив Кузнецова и Ванина, сказал:

– Наша разведка умеет испортить праздник. Не так ли, товарищ Кузнецов? Я ознакомился с вашим докладом. Мне бы хотелось услышать соображения товарища Ванина, который, насколько я понимаю, согласен с вашими выводами.

Ванин встал, одернул рукава кителя. Над переносицей пролегла напряженная борозда.

– Так точно, товарищ Сталин, выводы военной разведки я поддерживаю. По нашим данным, работа немцев над урановой бомбой выходит на финишную прямую. Пока нам не удается разглядеть всю картину… в основном мы опираемся на косвенные факты. Это вызвано крайней засекреченностью германской программы, ее, так сказать, компактностью, что ли, и одновременно – рассредоточенностью: лаборатории разбросаны по всей стране, каждое звено работает над своей узкой задачей. А полную картину видят только несколько физиков. Например, сегодня – и это нам известно – они бьются уже над проблемой веса будущего изделия. Иными словами, тема доставки…

– Сколько времени, по-вашему, потребуется немцам, чтобы сделать бомбу? – перебил его Сталин.

– Мы думаем, год-полтора.

– Хорошо. Продолжайте.

– Ясно одно, немцы преодолели фазу наработки уранового заряда, провели испытание безоболочного устройства в Полесье и приступили к изготовлению боеприпаса. При этом никто из крупных немецких физиков пока не готов пойти на контакт со своими коллегами из третьих стран, в том числе нейтральных. А именно к этому стремятся наши англо-американские союзники.

– Союзники, – презрительно фыркнул Сталин. Он достал из кармана коробку «Герцеговины Флор», вынул из нее несколько папирос и принялся ломать их, ссыпая табак в трубку. – Союзники, – повторил он с той же презрительной интонацией, чиркнул спичкой, раскурил трубку и, выпустив дым через нос, сказал: – Вон, Кузнецов говорит, они уже испытывают бомбардировщик для урановой бомбы. «Сверхкрепость», кажется?

– Б–29, товарищ Сталин, – подтвердил Кузнецов. – Испытания ведутся на авиабазе Мурок в Калифорнии. Его модифицировали: расширили бомбовые отсеки, убрали оборонительное вооружение, чтобы повысить грузоподъемность, усилили замки бомбодержателей и так, по мелочи. Потолок – одиннадцать километров. Немцы, в принципе, могут достать. Они отрабатывают выход на цель, сброс, быстрый разворот и уход от воздушных потоков, вызванных взрывом.

– Вот. А узнаём мы об этом от кого? От союзников по антигитлеровской коалиции? Нет. Мы узнаем об этом от нашей разведки.

Сталин поднялся и стал медленно, бесшумно прохаживаться по ковру вдоль стола, попыхивая трубкой. Он остановился возле Ванина, задержал на нем острый взгляд:

– Я перебил вас, Ванин. Прошу простить. Продолжайте.

– Да… Так вот, – собрался с мыслями Ванин и посмотрел на Курчатова, не понимая, до какой степени откровенности можно доходить в его присутствии. – По предварительным данным, в Хэнфорде у американцев уже работают один или два котла, которые нарабатывают плутоний. На заводе в Ок-Ридже его обогащают и доводят до оружейного качества. Если так пойдет, скоро они выйдут на промышленный уровень в производстве плутониевой взрывчатки. Мы предоставили эти данные товарищу Курчатову, он согласился с нашими выводами. Более того, поступили донесения, что в США, возможно, начались исследования по имплозивной схеме в разработке конструкции бомбы.

Неожиданно слова Ванина дополнил Берия:

– С ураном у них вроде возникли проблемы при проектировании мембран газовых диффузионных установок. Но это чисто технологическая сложность, а с этим в США всё благополучно – и мозги, и руки, и деньги есть в избытке.

– Короче говоря, всё говорит о том, – подытожил Ванин, – что американцы на прямой дороге к бомбе – урановой или плутониевой. Полтора, может, два года – и они её сделают. Хотя пока немцы их серьезно опережают, и американцы это понимают.

Повисло угрюмое молчание. Сталин задержался возле окна. На улице садовник ловил забежавшую откуда-то собаку, которая, поджав хвост, ловко уворачивалась от его нападений.

– Я никогда им не доверял до конца, – медленно произнес Сталин. – С Рузвельтом еще можно говорить. Но Черчилль… у него все карты крапленые. Я думаю, уже через месяц наши доблестные союзники высадятся во Франции и откроют второй фронт. У нас не должно быть иллюзий: помощь наших союзников – это помощь не нам, а своим интересам из страха, что успехи Красной армии могут стать привлекательными для народов Европы. Они боятся, что мы первыми возьмем Берлин и можем на нем не остановиться. Есть такой сенатор в США Трумэн, так вот он на второй день после нападения Гитлера на Советский Союз открыто заявил какой-то газете: «Если мы увидим, что выигрывают русские, мы будем помогать немцам. Если мы увидим, что выигрывают немцы, мы будем помогать русским. Пусть они убивают друг друга, а мы станем смотреть». Такая у них доктрина по отношению к нашей стране, к нашему народу. И она не поменялась. Она всегда была и будет такой. Понимаете меня? Не дай бог нам иметь дело с этим Трумэном.

Он нажал кнопку звонка. Вошел майор.

– Там собака прибежала, – сказал Сталин. – Покормите ее.

– У нас также не должно быть иллюзий, зачем англичанам и американцам понадобилась эта сверхмощная бомба, – продолжил он. – Разбить Гитлера? Нет. Доктрина не поменялась. Эта бомба предназначена нам. И только одно заставляет их спешить – то, что Гитлер может сделать эту бомбу первым и обрушить ее на них. В любом случае и бомба Гитлера, и бомба наших друзей, обе эти бомбы предназначены для нас. Они вонзят нам нож в спину, как только нашими руками уберут Гитлера с карты Европы. Вот с этой мыслью и должны работать наши физики, наши разведчики и наши руководители.

Он пристально посмотрел на Молотова, который сидел за столом удивительно неподвижно, глядя куда-то в стекла своих очков, и который, словно спиной почувствовав его взгляд, вдруг ожил, снял очки и двумя пальцами размял переносицу. Именно на него было возложено общее руководство советским урановым проектом. Обремененный множеством обязанностей в качестве заместителя председателя ГКО, Молотов явно тяготился не совсем понятной ему задачей, к которой он относился с недоумением, формально. Сейчас, например, его больше волновала очередная реорганизация руководящих органов, затеянная Сталиным исключительно в целях упрочения своей личной власти: на протяжении всей войны он постоянно манипулировал крупными политическими фигурами, то ослаблял их, то усиливал, чтобы сбалансировать сферы влияния и не дать ни одному центру силы обрести самостоятельность. Молотов знал, что через неделю его лишат поста председателя Оперативного бюро ГКО и передадут его Берии. Молотов был занят выводом из войны Финляндии и Румынии, которые не вняли советскому ультиматуму и теперь должны были за это поплатиться. Ему было не до урановых котлов Курчатова. Он плохо в них разбирался.

– Работа лаборатории обеспечена государством в той мере, в какой позволяют возможности нашей экономики. Установлены производственные связи. Налажено устойчивое взаимодействие между лабораторией Игоря Васильевича, отраслевиками, профильными заводами и научными институтами. – Крупная, похожая на кувалду голова Молотова, казалось, с трудом поворачивалась на короткой шее. Можно было подумать, что он обессилен, даже истощен. Нарком иностранных дел был великолепным дипломатом. Говорил он ровно, обстоятельно, безэмоционально: – Проблема у нас с урановой рудой. Пока результаты неутешительные. Геологи ищут. По всей стране ищут. Залежи урана найдены в Киргизии, правда, в небольших количествах. Координация разведывательных работ возложена на академиков Вернадского и Хлопина. Вернадский жалуется в Управление геологии, но они ищут. Все силы брошены. Мало ее у нас. Не могут найти. Ищут.

– Хочу показать вам один документ, подписанный товарищем Курчатовым, – перебил его Сталин и протянул Молотову телеграмму. – В нем Курчатов официально обращается к Кафтанову с просьбой помочь получить пять килограммов прутьев из красной меди на Дорогомиловском заводе.

– Это не злой умысел, – заметил Молотов, прочитав телеграмму. – Такой порядок, форма.

– Порядок? – Сталин вернулся в кресло рядом с Молотовым, сел к нему вполоборота. – Если из-за этого вашего порядка мы плетемся в хвосте, теряем время, подвергаем угрозе страну, то надо менять порядок. Нам что важнее – страна или эта ваша форма? Порядок создают люди, а не Господь Бог. И если от работы Курчатова зависит судьба страны, дай ему такую форму, чтобы у всех от зубов отскакивало. Если не хотят их потерять. – Он вынул телеграмму из рук Молотова и сказал: – Давайте послушаем теперь, что скажет сам Игорь Васильевич.

Ладонь Сталина слегка покачнулась над столом:

– Не надо вставать, товарищ Курчатов. С вашим ростом я буду ощущать себя пигмеем.

Губы Курчатова растянулись в вынужденной улыбке. Лицо побледнело.

– Я постараюсь быть кратким, товарищ Сталин. Не стану перечислять наши достижения: они есть, они существенные. За год мы смогли совершить прорыв в развитии работ по урану. Я подробно изложил это в докладе, который направил товарищу Молотову. Поэтому сейчас, здесь, пользуясь возможностью говорить прямо, хочу остановиться на трудностях, так как их устранение является условием успеха нашей программы. – Он отложил в сторону карандаш, который крутил в руках, словно хотел отбросить всё лишнее. – Главная проблема – это темп работы над проектом. Если темп не будет ускорен, наша работа обречена.

Лицо Сталина потемнело. В голосе прозвучало раздражение:

– Мы дали вам, товарищ Курчатов, много полномочий. Не меньше, чем Жукову на фронте. Результаты работы Жукова мы видим. Что мешает вам, с вашими полномочиями, добиваться таких же результатов на своем фронте?

Курчатов выпрямил спину, помедлил, прежде чем ответить:

– У Георгия Константиновича помимо полномочий есть несколько десятков дивизий, обеспеченных необходимой техникой и поддержкой тыла. Нам же приходится опираться в основном на свои полномочия. А этого слишком мало…

– Вы получаете всё, что требуете, – уточнил Молотов.

– В математике, Вячеслав Михайлович, о таких ситуациях говорят – условие необходимое, но недостаточное. Чтобы прямоугольник был квадратом, все углы должны быть равны девяноста градусам – это условие необходимое. Но его недостаточно – должно соблюдаться ещё и равенство сторон. Да, сегодня мы располагаем необходимой материально-технической базой, пригодной для решения проблемы урана. Но она недостаточна для ее решения в те сроки, о которых мы говорим. В Лос-Аламосе построены десятки лабораторий, в которых работают тысячи специалистов. А у нас? Я дорожу своими сотрудниками, их потенциал достаточен для выполнения поставленной задачи. Но это все равно что хорошо обученный солдат без оружия. Мы не требуем, Вячеслав Михайлович, мы постоянно просим – и наши просьбы не всегда находят быстрый отклик в смежных организациях, которые недооценивают значения проблемы. Неблагополучно обстоит дело с сырьем и вопросами разделения. Мы просили Институт редких и драгметаллов снабдить нас разными соединениями урана и металлическим ураном, но воз и ныне там. Я не стану перечислять все проблемные сферы – от чистого графита до строительства циклотрона в Москве, – их много. Отмечу другое. Мне дали возможность прочитать сотни страниц донесений нашей разведки по теме урановых исследований за рубежом, которые были получены, я думаю, с немалым трудом. Это очень ценные донесения. Но у меня нет технологических возможностей, чтобы проверить их хотя бы на подлинность.

– Что вы предлагаете? – спросил Сталин.

– Нужно менять схему организации работ на государственном уровне. Полномочия Лаборатории номер два должны подкрепляться незамедлительным обеспечением в полной мере ее потребностей на любых отраслевых уровнях. Требуется рывок. Его надо готовить.

– Хорошо. Мы подумаем об этом. Какой резерв времени у нас есть, по-вашему?

– Нам неизвестно, как далеко продвинулась Германия, но если исходить из донесений по США, то год. Много – полтора.

Сталин долго молчал, и все ждали. Потом он поднялся, медленно подошел к столу возле стены, вытряхнул трубку в круглую пепельницу, но закуривать не стал и тихо, словно про себя, произнес:

– Исходя из ваших заявлений, у меня складывается впечатление, что все наши сражения – это игра. А настоящая война нам только еще предстоит. Пока мы деремся, несем потери, где-то в тихих лабораториях выращивают зверя, который одним ударом сметет и наши армии, и наши города. Выходит, артиллерия – больше не бог войны?.. Должен ли я понимать это именно так?

Он обвел собравшихся хмурым взглядом. Все молчали. Встал Берия.

– Да, товарищ Сталин, – ответил он, – вы правильно понимаете.

Помолчав, Сталин сказал:

– Я думаю, теперь мы отпустим товарища Курчатова… Идите, Игорь Васильевич, работайте.

Когда Курчатов вышел, Сталин спросил, обращаясь к Ванину и Кузнецову:

– Как вы считаете, продолжит Гиммлер выторговывать себе послевоенную неприкосновенность путем сдачи нашим союзникам секретов немецкой бомбы?

– Всё зависит от скорости нашего наступления и наступления союзников во Франции, товарищ Сталин, – ответил Кузнецов. – Если Гиммлер увидит, что армия несет катастрофические потери, что территории уходят, то он вернется к торгу. Пока же он пытается поссорить нас с союзниками.

– Согласен с товарищем Кузнецовым частично, – поднялся Ванин. – Наши источники в нейтральных странах фиксируют активность эмиссаров Гиммлера не только по дипломатическим каналам, но и по линии разведки. Можно предположить, что после прошлогоднего провала переговоров Шелленберга с «Интеллидженс Сервис» в Берлине, которые мы контролировали, привел к скандалу внутри ведомства, и они притихли. Но время работает против них. И значит, им придется возобновить контакты с людьми Даллеса и Мензиса.

После долгой паузы Сталин сказал:

– Мы предоставляем разведке полную свободу действий. Любая информация будет приветствоваться. Любая. Вторая, не менее важная задача – воспрепятствовать установлению контактов между немцами и англосаксами по обмену информацией, связанной с урановой программой Гитлера. Такие контакты следует пресечь безоговорочно. Пресечь или оттянуть возможность передачи США урановых секретов немцев. Любой ценой.

Через полчаса на дачу должны были приехать члены Политбюро, и Сталин отпустил Ванина и Кузнецова, объявив для Молотова и Берии перерыв.

Берия вышел в сад. Предстоящее вступление в должности зампреда ГКО и председателя Оперативного бюро означало, что круг его обязанностей существенно увеличится: придется плотно заниматься наркоматами оборонного комплекса, тяжелой промышленности и транспорта. Он понимал, это отвлечет его от контроля за работой госбезопасности в целом и разведки в частности.

Попрощавшись с Кузнецовым, Берия удержал Ванина.

– Слышал, ты решил вернуть в игру Рихтера? – спросил Берия.

– Три группы, которые мы забросили в Берлин, были уничтожены. У нас нет и не может быть людей в аппарате РСХА. Кроме Рихтера. Его информация насчет испытаний в Белоруссии подтвердилась. Немцы бомбу взорвали. Позже, чем он передал. Но информация подтвердилась же.

– Рихтер был арестован гестапо и вышел сухим из воды, даже не потеряв в должности. Это требует убедительных объяснений. Знай, что Меркулов не приветствует его возвращение. Он не говорит нет, не говорит да, но скорее все-таки против. У меня лежит его рапорт. Я его не поддержал… Пока.

– Спасибо, Лаврентий Павлович.

– Ну, что ж, не промахнись, бригадир. – Взгляд Берии испытующе впился в Ванина, отчего тот невольно поежился. – Я не всегда смогу тебя прикрыть. Не промахнись.

Пятью месяцами ранее 1943 год (декабрь)

Стокгольм, Блазихольмен, Национальный музей, 3 декабря

В этот раз на встречу с Юнасом Виклундом пришла Мари Свенссон – рослая, голубоглазая блондинка из отдела политических связей, с недавних пор привлеченная к делам высшей степени секретности ГСБ – Генеральной службы безопасности Швеции. Ее аккуратный, вздернутый носик был усеян веснушками, на губах плавала загадочная полуулыбка, а узкие бедра, обтянутые клетчатой юбкой с умопомрачительным разрезом сзади, могли спутать речь у самого стойкого женоненавистника. Несмотря на свою легкомысленную внешность, Мари Свенссон была известна железным характером кадрового майора ГСБ и склонностью к нестандартным решениям. К тому же ей было свойственно редкое для миловидных девушек качество – полная самоотдача в работе. Не располагая досугом для выстраивания серьезных отношений, Мари имела сразу двух тайных любовников (самцов, по ее определению), с которыми встречалась раз в неделю строго по расписанию для быстрой, техничной, как она выражалась, «ликвидации физиологической обузы». Виклунд видел ее впервые. Будучи ценителем женских прелестей, он приосанился, набросил на себя личину сердцееда и со всей доступной ему галантностью предложил Мари придерживаться версии, будто влюбленная пара заглянула в музей насладиться великой живописью.

В последнее время «Интеллидженс Сервис», высокопоставленным агентом которой числился Виклунд, заметно активизировалась в Стокгольме, и поэтому встречаться с ним приходилось на нейтральной территории, дабы случайно не раскрыть тот факт, что – одновременно и в первую очередь – Виклунд был штатным сотрудником службы безопасности Швеции.

Оказалось, музей полон посетителей. Чтобы спокойно поговорить, надо было найти такое место, где было бы не столь людно. Слегка придерживаясь за локоть, галантно подставленный ей Виклундом, Мари переходила из зала в зал и с нескрываемым восхищением рассматривала полотна.

– Я не была здесь года четыре, но очень хорошо всё помню, – сказала она. – Вот на этом месте висела картина Кранаха. Где же она? А! Вон там. Они ее перевесили. Идемте посмотрим.

Они подошли к небольшому полотну, на котором за столом, уставленном яствами, была изображена молодая девушка, вложившая свою руку в ладонь богатого старца.

– «Неподходящая пара», – указал Виклунд на табличку. – Это не про нас?

– Вы не такой старый, а я не такая юная, – улыбнулась Мари.

– Кранахов было два.

– Это Старший.

– Не лучший… – покачал головой Виклунд.

– Как сказать. Мне этот больше нравится. Между прочим, – тонкий палец Мари дотронулся до виска, – я даже помню, что эта картина захвачена нами в ходе Тридцатилетней войны как трофей. Идемте наверх, там поспокойнее.

По широкой парадной лестнице, окруженной гипсовыми копиями знаменитых греческих статуй, они поднялись на второй этаж. Виклунду очень хотелось прижать руку девушки к своему боку, но не получалось – Мари едва касалась его локтя. В залах шведского искусства и правда почти никого не было.

– Никогда не понимала, почему наша живопись ценится меньше, чем французские импрессионисты или тот же Гойя? По мне, так Валландере и Линдман колоритнее Ренуара с Мане, а портреты Рослина ничем не хуже – а даже ярче, выразительнее! – какого-нибудь Пуссена с его тусклой манерностью.

– Зачем сравнивать портрет и пейзаж? – улыбнулся Виклунд.

– Я сравниваю экспрессию и страсть.

– Есть искусство всечеловеческого объема, а есть созвучное какой-то определенной нации. Уверяю вас, даже эвенки задаются такими вопросами. Ответ очевиден. В вас говорит шведский патриотизм.

– А это совсем не плохо. – Мари говорила быстро, энергично, внезапно останавливалась, словно домысливала сказанное, и продолжала с большей уверенностью. – Нас винят в холодности, потому что мы северные, но посмотрите на Амалию Линдгрен. Как просто, ясно и вместе с тем глубоко! Какая гармония в деталях! Какая легкая кисть! И где тут холод, я спрашиваю? Только ни слова о том, что женщинам нечего делать в искусстве и наше место – Kinder, Kirche, Küche. Я вижу ироничный блеск в ваших глазах… – Она повернула к нему лицо: – Поговорим о деле?

– Конечно. Ведь мы с вами для этого встретились… К сожалению.

– Юнас, – тихим голосом сказала она, осмотревшись, – вы, конечно, знаете, что в «Интеллидженс Сервис» не прочь восстановить диалог с Шелленбергом по урановой программе рейха.

Виклунд поднял брови в знак согласия.

– Наши боссы посовещались и пришли к такому выводу, – продолжила она. – СИС может выйти на Шелленберга по-разному. Есть сложный путь – через его доверенных лиц в нейтральных странах, включая нашу. Тем более что сам Шелленберг делал такие попытки. Это чревато оглаской: подобные контакты трудно будет скрыть… Пойдемте, не будем стоять на месте.

На этот раз Мари взялась за локоть Виклунда покрепче.

– С другой стороны, Шелленберг – это Гиммлер, а с Гиммлером говорить никто не хочет. Конечно, англичане сумеют преодолеть любое моральное препятствие, если увидят выгоду, тем более если выгода связана с урановой гонкой, однако секретность таких переговоров будет беспрецедентной. Да и для Шелленберга участие в них представляет собой смертельную опасность.

Они опять остановились.

– Понимаете, наши очень не хотят, чтобы тема германской урановой бомбы оказалась вне поля внимания ГСБ Швеции. Мы не против, чтобы эта информация попадала к англичанам или американцам, но хотим как минимум ознакомиться с ней – и лучше всего заранее.

– Понимаю, – кивнул Виклунд. – А еще лучше, если эта информация придет к англосаксам от нас, так? Швеция думает о будущем. Понимаю.

– Но есть и другой путь, насколько мне известно.

– Вам? – Виклунд не мог оторвать глаз от ее губ. Девушка была не столько красива, сколько чарующе привлекательна, а это зачастую действует посильнее красоты.

– Нам. Не придирайтесь к словам, Юнас. Я просто пытаюсь собраться с мыслями. К сложившейся ситуации неприменимы стандартные методы. Нам было бы выгодно, чтобы Шелленберг воспользовался контактом, который уже начал действовать через сеть, связанную с отелем «Адлерхоф». Идемте, идемте…

– Вы с ума сошли, – шепотом воскликнул Виклунд. – Контакт с Шелленбергом был утрачен из-за провала Хартмана. Да, ему удалось предупредить СИС – радиста, связных, – но все они лежат на дне. Там голову поднять никто не смеет, и бог знает, сколько это продлится. Да и Шелленберг, я думаю, вряд ли решится на новую попытку. Судя по всему, их раскрыло гестапо, а с этими ребятами и Шелленберг шутить не станет.

– И тем не менее. Поймите, это не моя прихоть. Простая логика. И для СИС, и для Шелленберга самый короткий путь – вновь обратиться к услугам Хартмана, который по-прежнему находится в Германии. Но главное, этот путь – единственный, позволяющий нам полностью быть курсе переговоров Шелленберга и СИС. А лучше – наших переговоров под вывеской СИС. Так лучше. Хартман должен найти возможность возобновить контакты с людьми Шелленберга.

– О чем вы говорите? С Хартманом нет прямой связи.

– Знаем, Юнас. Поэтому я здесь, с вами…

– Нет… нет, дорогая моя… Нет, это исключено. Я едва избежал ареста. В Хартмана стреляли. Я не могу поехать в рейх. Меня сразу заберут в гестапо. Я и здесь-то не чувствую себя в безопасности.

– Вы зря опасаетесь. «Адлерхоф» – шведский. Он по-прежнему открыт. Вам гарантирована дипломатическая неприкосновенность.

– Плохо вы знаете гестапо. Да и с Хартманом после всего, что произошло, никто, кроме Мюллера, разговаривать не станет.

– Но вы эмиссар СИС. Вы. Вам надо ехать, чтобы разобраться на месте.

– Даже не думайте.

– Насколько нам известно, и СИС рассчитывает на вас.

– Нет, нет и нет. Именно это я скажу своим друзьям в СИС. И то же самое передайте в ГСБ. Я не самоубийца. К тому же у меня и здесь дел невпроворот.

– Ну, что ж, так и передам… Я вас понимаю.

– Вот и замечательно. Попробуйте вытащить Шелленберга в Цюрих. И там я готов встретиться с ним от имени СИС хоть завтра. Вот так.

– Как бы там ни было, мы просим вас сообщить в СИС о целесообразности именно такой схемы взаимодействия с Шелленбергом.

Некоторое время они прогуливались по залам музея, переговариваясь о том о сем. Задержались возле окна, в котором за пеленой снегопада были видны Королевский дворец и белые льды залива. Звонко хлопнула дверь, кто-то рассмеялся. Виклунд схватил Мари за плечи.

– Спокойно, – прошептал он, – не оборачивайтесь. Какая-то подозрительная группа сзади. – Он привлек ее к себе: – Раз уж мы влюбленная пара…

И Виклунд впился губами в сочные губы Мари, которая позволила ему проникнуть в рот с поцелуем. Но через секунду ее зубы намертво стиснули его язык. Глаза Виклунда полезли из орбит. Он что-то невнятно промычал. Мари разжала зубы. Виклунд отступил на шаг, выхватил из нагрудного кармана носовой платок и стал промокать кровоточащий язык, не сводя изумленного взора с девушки, которая с ласковой улыбкой расправляла складки на своей кофточке.

– А вообще, цена любой картины зависит от аукционного оценщика, – пробормотал Виклунд, с трудом ворочая языком. – Всего хорошего, фрёкен Свенссон.

Берлин, 19 декабря

Ночью Майеру снились танки, почему-то свои, «тигры». Их гусеницы медленно и неотвратимо наползали на его ноги, вдавливали их в землю, ломали грудь, приближались к лицу…

Он вывалился из кошмара, мокрый от пота, задыхающийся, когда часы показывали начало пятого. Долго сидел на краю кровати, курил, смахивая липкие капли с кончика носа. Постепенно пульсирующая боль в затылке сменилась головокружением. Майер скрыл от Шелленберга обстоятельства своего ранения в полевом штабе под Москвой, когда разрыв танкового снаряда русских отправил его в госпиталь с тяжелой контузией. По правде говоря, тогда он не посчитал это серьезным увечьем, но последствия сказались уже через год.

Секундная стрелка на часах стучала все сильнее и сильнее. Майер зажал уши ладонями, но ее маршевый шаг никуда не пропал и только усилился, заполнив голову гулким, ритмичным звоном.

Больше он не уснет. Уже под утро он пройдет в кухню и выпьет две рюмки водки. Затем сварит крепкий кофе и будет неподвижно сидеть за столом, дожидаясь, когда в заиндевевших окнах соседнего дома забрезжат огоньки свечей. Тогда он встанет перед зеркалом, сделает пару глубоких вдохов и возьмет себя в руки. Медленно, вдумчиво побреется, осторожно проводя лезвием по шраму на подбородке, умоется ледяной водой, зачешет назад влажные, светло-русые волосы, одернет мундир с красной лентой Железного креста 2-й степени в петлице и, натянув сапоги, крепко притопнет ими по полу. Ровно в половине седьмого он выйдет из дома.

По раскинутой на всю улицу снежной шкуре, с яблочным хрустом проминавшейся под ногами, уверенным, твердым шагом Майер шагал к гаражу, где стоял его служебный «опель». Полы плаща хлопали по коленям. Было еще темно, но по всему ощущалось, что рассвет уже близок. Утренний холод кусал щеки, в морозном воздухе витали ароматы остывших очагов и свежеиспеченного хлеба. Вчерашние бомбардировки не задели его квартал.

Из тени полуобвалившейся арки навстречу Майеру вышел офицер в зимнем пальто с меховым воротом, с тростью в руке. Майер приложил руку к фуражке и прошел мимо.

– Оберштурмбаннфюрер?

Майер остановился, секунду помедлил и обернулся.

– Оказывается, мы с вами в одном звании. Я знаю вас как Грубера. Но вы Майер. Я не ошибся?

Майер не поверил своим глазам. Прямо перед ним, живой и, очевидно, здоровый, разве что заметно похудел, стоял Франсиско Хартман, о котором в ведомстве Шелленберга вслух не вспоминали. Рука Майера сама потянулась к кобуре.

– Не надо, – покачал головой Хартман и указал глазами на противоположную сторону улицы, где на обочине замер старый фургон с красным крестом на крыльях. Фары машины мигнули, из водительского окна высунулось дуло автомата. Майер опустил руку.

– Будьте благоразумны, – сказал Хартман, – не стоит делать резких движений.

В глазах Майера полыхнул гнев.

– Вы сумасшедший или идиот, Хартман, – процедил он сквозь зубы. – Как вам хватило наглости объявиться здесь? Вам, русскому агенту. Надеюсь, для вас не будет новостью, что все донесения, которые мы вам предоставили, были продублированы советской пианисткой в Нойкельне? Вас раскрыли… и что я вижу? Вместо того чтобы сидеть в погребе, вы разгуливаете по Берлину!

Ни теперь, ни после Майер так и не дал себе отчета в том, что сболтнул лишнее. Но Хартман его услышал. Ему несказанно повезло: он получил несколько секунд, чтобы проанализировать сказанное Майером.

– Сумасшедший и идиот – это одно и то же, – задумчиво уточнил он. – Что касается советской радистки, то вы не забыли, что «Интеллидженс Сервис» – британская организация, а Британия – пока еще союзница СССР? Конечно, не все наши интересы совпадают, но обмен информацией между разведслужбами – не такая уж редкость. Будем справедливы, ваши донесения не имели высокой ценности, да вы и сами это прекрасно понимаете, поэтому мы обменивали их на что-то более существенное из того, что могли предоставить русские. А русские, в свою очередь, получали вашу полупустышку. Или вы хотели, чтобы СИС полностью прекратила работу на этот период?

– Но нам об этом не было известно.

– Даже в минуты откровений разведки делятся не всеми подробностями своих интимных похождений. И давайте прервем этот стон о продажной любви, тем более что в наших делах, как вам должно быть известно, другой не бывает. У нас мало времени. Чтобы не задубеть здесь от холода, я буду краток.

– Вы будете кратки? – ошеломленно повторил Майер, и пар изо рта на мгновение окутал его лицо.

– По возможности. – Хартман будто не замечал возмущения, душившего Майера. – Еще летом мы установили ваш адрес, поэтому мое появление не должно вас удивлять. Да, гестапо смешало нам карты. Но прошло много времени, и мое руководство поручило обратиться к господину Шелленбергу с предложением возобновить наш разговор по известному направлению. Он вправе не доверять мне лично, но СИС, за которой стоят Англия и, в известном смысле, американцы, – единственная пригодная для переговоров сила, когда речь заходит о шефе СД. Особенно после провала покушения на «тройку» в Тегеране. Передайте это оберфюреру. И добавьте, что моя персона в качестве контактного лица утверждена высшей инстанцией СИС. Слишком много мы знаем друг о друге. Нам будет трудно разойтись. – В голосе Хартмана прозвучали нотки угрозы. – Не думаю, что мой арест гестапо – в интересах господина Шелленберга и тех, с кем он согласовывает свои действия. Так ему и скажите. И вот еще. Завтра я буду ждать вас здесь в это же время, в шесть тридцать три. Вы принесете мне ответ Шелленберга. Если ответ будет «да», то встретиться мы предлагаем не в Берлине, а в Цюрихе – либо с самим оберфюрером, если такое возможно, либо с его доверенным лицом. Например, с вами. Это деликатная тема, поэтому люди вроде фон Гогенлоэ, засветившие ваши намерения во всех салонах Берна и Стокгольма, сюда не подходят. – Его рука в черной перчатке описала круг возле носа. – Говорят, в Цюрихе мало что изменилось – подают отличные устрицы с холодным мозельским. Детали обсудим позже. Хайль, оберштурмбаннфюрер.

Хартман быстро пересек улицу, запрыгнул в кабину фургона, и машина исчезла за поворотом.

Новость, принесенная Майером, вогнала Шелленберга в глубокую задумчивость. О Хартмане к этому моменту все как будто забыли. События на Восточном фронте развивались столь стремительно, что заниматься сбежавшим шпионом, который не то умер, не то остался жив, у гестапо не было ни сил, ни желания – тем более что русская сеть, судя по эфиру, была ликвидирована. В полицейских участках по-прежнему пылились его фото, но на них все реже задерживали взгляд.

Утром за завтраком жена вдруг сказала, глядя, с каким раздражением он пытается срезать верхушку яйца: «Милый, чтобы скорлупа не попала внутрь, требуется резолюция высших сил. Всё будет так, как должно быть. Не трать свой гнев понапрасну». Посмеиваясь над окружением Гиммлера, потакавшем его мистицизму, сам Шелленберг верил в готовность Судьбы соответствовать его намерениям. Поэтому то, что сообщил Майер, было воспринято им как, возможно, недостающее звено в цепи решений, способных обеспечить спасение либо Германии, либо системы, либо его лично.

Шелленберг размышлял. Конечно, можно было бы проигнорировать предложение Хартмана – правда, тогда придется его ликвидировать (с этим легко справится Майер), – и продолжить свой путь к гильотине. Русские вот-вот выйдут на границы рейха и вряд ли на них остановятся. Англосаксы подгрызают вермахт с юга, но так будет не всегда – им придется в полной мере войти в игру. Пока этого не произошло, руководство Великобритании и США оказалось атаковано многочисленными посланниками рейха с предложением всевозможных вариантов сепаратного мира, которые, если и рассматривались, то без особого интереса. Шелленберг внимательно ознакомился с итогами Тегеранской встречи лидеров «большой тройки», на которой они кое-как поделили послевоенный мир, а Рузвельт предложил разделить Германию на пять государств. Но главное: Сталин, Рузвельт и Черчилль договорились об открытии второго фронта в течение мая будущего года. Фиаско Гитлера стало для Шелленберга очевидным.

В этой связи отбросить Хартмана было бы недальновидно. Единственным упреком к нему следовало считать обвинение в сотрудничестве с русской разведкой. Однако можно было временно принять его объяснение, и если все, что сказал Хартман, правда – а это похоже на правду, – то тогда апробированный канал связи с западными союзниками мог быть задействован вновь.

С Шелленбергом, ассоциировавшимся с Гиммлером, и так не желали договариваться – помимо работы в высшем эшелоне СС ему не забыли инцидент в голландском Венло, когда в ноябре 1939-го при его прямом содействии были захвачены и вывезены в рейх два агента СИС. Теперь к этому добавилось провальное покушение на «тройку» в Тегеране, о котором упомянул Хартман. Координацию операции «Длинный прыжок» поручили шефу Главного управления имперской безопасности Кальтенбруннеру. Он привлек к ней оберштурмбаннфюрера Скорцени, начальника секретной службы в VI отделе РСХА, который возглавлял Шелленберг. Судя по словам Хартмана, никому в СИС дела не было до того, что Шелленберг имел весьма косвенное отношение к диверсионной деятельности – покушения на премьер-министра не простят никому, пусть и косвенного. Они взяли радистов, готовивших плацдарм для высадки диверсионной группы, затем и всю вскормленную Канарисом агентурную сеть в Тегеране, и бог знает, что им там наболтали.

Не говоря уж о том, что с каждым днем закулисные шашни с противником в принципе становились все более проблематичными. Еще в августе, после высадки союзников на Сицилии, в Сантандере, при посредничестве испанских дипломатов, тайно встретились шеф абвера Канарис, директор «Интеллидженс Сервис» Мензис и глава Управления стратегических служб США Донован, чтобы обсудить три вопроса: условия перемирия на западе, продолжение войны на востоке, устранение Гитлера. Подробная информация о прошедшей встрече легла на стол Шелленбергу. Это сильно задело его самолюбие. Правда, последствий переговоров в Сантандере не было. Разведка донесла: Донован получил резкий окрик от самого Рузвельта, что стало сигналом и для Мензиса – ведь Черчилль уж тем более не погладит его по голове. Это был полноценный крах. Шеф СД не дал хода этой информации и положил ее под сукно, рассчитывая воспользоваться ею впоследствии.

Шелленберг понимал, его веса недостаточно для контактов с англосаксами. С ним, ближайшим сотрудником Гиммлера (а Гиммлер – это лагеря, истребление евреев, гестапо), станут говорить лишь в том случае, если круг предложенных тем будет уникальным. Исключительно уникальным. Это значило, что торговаться возможно, имея в портфеле только одно – урановую программу рейха, на которую они уже клюнули. Единственное, что заставит считаться с ним и даст право выдвигать условия, сыграв на противоречиях союзников. И следовательно, отмахиваться от услуг Хартмана – нецелесообразно.

Шелленберг нажал кнопку вызова секретаря. Тот проник в кабинет столь бесшумно, что Шелленберг вздрогнул, обнаружив его возле себя.

– Пригласите ко мне Майера, – раздраженно бросил он.

Берлин, Литцензее, 20 декабря

Несмотря на ночные бомбардировки прошедших двух дней, на разрушенный Шарлоттенбург и сметённые кварталы Трептов, Тиргартен, Кёпеник, несмотря на острую нехватку самых простых продуктов и выгребание из-под завалов погибших и раненых, в городе тем не менее ощущалась предрождественская суета. Людям хотелось праздника даже в такой, бумерангом к ним вернувшейся катастрофе, даже в общественных домах, госпиталях, на дымящихся развалинах.

Вот уже битый час Мари Свенссон кружила по Берлину на стареньком «БМВ–320», принадлежавшем отелю «Адлерхоф», пытаясь пробиться к озеру Литцензее, что на западе города, через улицы, заваленные грудами кирпича от рухнувших стен и перекрытые полицией порядка. Серые, укутанные грязными шинелями фигуры пленных сонно копошились в руинах, окоченевшими руками они растаскивали камни в стороны, что-то выкрикивали простуженными голосами на непонятных языках, грелись возле бочек с горящим в них мусором. Раз за разом Мари перенаправляли в объезд, пока пожилой шуцман не посоветовал ей обойти пострадавший район вдоль Ландвер-канала.

Когда наконец она добралась до Нойе Кантштрассе, которая вывела ее к Литцензее и примыкавшему к нему парку, часы показывали четверть пятого, то есть она опоздала на сорок минут. Мари дважды обогнула парк и с облегчением разглядела из окна автомобиля сидевшего на третьей скамейке от входа мужчину в военной форме.

Хартман готов был ждать ее еще столько же и даже больше. Спустя три месяца после бегства совладельца «Адлерхофа» и по совместительству агента «Интеллидженс Сервис» Юнаса Виклунда, которому, по правде говоря, ничего серьезно не угрожало, появление в Берлине эмиссара шведской службы безопасности было воспринято Хартманом как манна небесная. Все это время после тяжелого ранения он приходил в себя на ферме, принадлежавшей дяде Андреаса, единственного оставшегося в живых участника советской группы нелегалов. Единственного, кроме самого Хартмана, который не только остался без связи с Москвой, но, в результате возникшего к нему интереса со стороны гестапо, очевидно, утратил и доверие Центра. Что касается взаимоотношений с СИС, с которой он сотрудничал под контролем Виклунда и, следовательно, шведской ГСБ, здесь также установилось глубокое затишье. Остатки британской агентурной сети затаились и ждали хоть каких-то указаний с острова, а их всё не поступало, словно про них совсем забыли.

Припорошенная свежим снегом тропинка в парке была усеяна звездочками птичьих ног. Внезапно в серо-синих облаках проглянуло холодное солнце, и голые кроны деревьев окрасились золотистым блеском. Стояла удивительная тишина, изредка нарушаемая хриплым карканьем ворон в вышине да плотным хрустом снега под ногами.

– Майер сообщил Шелленбергу о нашем предложении. Как я и предполагал, Шелленберг за него ухватился.

Хартман медленно шел по тропинке, оставляя за собой следы сапог с круглой ямкой от наконечника трости.

– Насколько велика вероятность, что он сохранит интерес к нашему каналу и к вам в качестве контактного лица? – спросила Мари, которая шла рядом, кутаясь в демисезонное пальто, ошибочно выбранное ею не по погоде.

– Шелленберг самонадеян, осторожен, но у него нет иного выхода. Получается этакий спасительный шантаж. Как умный человек он, конечно, понимает, что колесо истории покатилось вспять и надо что-то делать, чтобы не угодить под него. Это с одной стороны. С другой – он боится. Если в рейхе прознают о его миротворчестве, он не проживет и часа. А с третьей – он понимает: мне известны такие подробности его прошлых усилий, за которые ему снесут голову в пять раз скорее. Наконец это шанс. Для разведчика шанс – уже полдела. Так что предложенный ему вариант, по-моему, идеальный.

– Боюсь, Франс, наша беседа не может быть долгой. Давайте по существу.

– По существу… – Хартман остановился, закурил. Протянул пачку Мари. – Хотите? Нет?.. По существу, Шелленберг согласится на контакт в Цюрихе. Однако не сейчас, а когда решит, что это возможно. А пока он готов держать связь через Майера. Обозначил места встреч с его людьми, если понадобится, и систему знаков. О готовности к контакту в Цюрихе нам станет известно по откинутой занавеске в кухонном окне квартиры Майера. Тогда и будем договариваться. Вот так пока. Вот так.

Мари смахнула снег с еловой ветки и сказала:

– Хочу еще раз обратить ваше внимание: местная ячейка СИС не должна знать об игре с Шелленбергом. Шелленберг, в свою очередь, должен быть уверен, что имеет дело с СИС. А место СИС займет наша служба безопасности. Разумеется, мы поделимся с ними, когда придет время извиняться за дружбу с нацистами.

– Конечно, – понимающе склонил голову Хартман. Для него было очевидным, что по нынешним временам такая информация может стоить дороже золотого запаса страны.

Накануне отъезда в Берлин с Мари встретились шеф ГСБ Хальгрен и начальник контрразведки Лундквист. Похожий на лемура и такой же медлительный, Хальгрен тогда сказал: «Сейчас все охотятся за урановой бомбой Гейзенберга. Видимо, в Лос-Аламосе не всё идет гладко. Для нас важно, чтобы информация Шелленберга раньше времени не попала в руки американцев. Ее источником для них должны стать мы, а не „Интеллидженс Сервис“. В нужное время и в нужных для нас объемах». Потому Мари посчитала важным заметить:

– А СИС, между прочим, колеблется. Черчилль категорически не желает контактировать с немцами. Тем более – с людьми из СС.

– Замечательно… – практически безразлично отреагировал Хартман. Он понял, что информация от шефа СД пока будет концентрироваться в Стокгольме. «И это хорошо, – подумал он. – Это даст нам фору по времени».

Мари мягко дотронулась до его руки. Ей определенно нравился этот уравновешенный, умный, сильный человек.

– А вам идет форма оберфельдарцта.

– Звание, конечно, преувеличено, – улыбнулся Хартман. – Зато и вопросов меньше. Я ведь, знаете, врач по первому образованию. Терапевт второй категории. Такое совпадение. – Он протянул ей руку. – Сколько вы пробудете в Берлине, фрёкен Мари?

– Неделю. Нужно разобраться с делами отеля вместо Виклунда. Все-таки теперь я его заместительница не только по линии СИС.

– Жаль, очень жаль, что мы не сможем с вами хотя бы поужинать.

Мари осторожно, чтобы не обидеть, вынула руку из его ладони.

– Жаль, – согласилась она. – Надеюсь, это – предложение, от которого я не захочу отказаться. Увидимся, Франс, обязательно увидимся.

Машина Мари пронеслась вдоль ограды и скрылась за поворотом, а Хартман долго еще сидел на скамейке, осмысливая произошедшее. Иногда ожидание требует от человека не меньше мужества, чем поступок. Хартман устал от существования в вате бездействия, когда страна, приютившая его сына, в одиночку билась с объединенными германской свастикой армиями Европы. В октябре был взят Смоленск. Войска Красной армии освободили Киев. Месяц назад – Гомель. А он ворошил сено на ферме родственника Андреаса.

Получив задание от шведов, Хартман задумался: как поступить в отсутствие связи с Москвой, которая всегда настороженно относилась к несогласованным действиям?

В итоге он пришел к выводу, что, если он устранится, сверхценная информация по урановой бомбе рейха пойдет в любом случае, но тогда – мимо него, а следовательно, и мимо советской разведки. Он должен быть внутри процесса – только так можно владеть данными досье Шелленберга, ближе всех в руководстве СС стоящего к урановым разработкам, а также, возможно, и влиять на их распространение.

Ясно одно – необходимо восстановить связь с Москвой. Но как?

Два месяца спустя
1944 год (февраль – март)

Посессерм, округ Ангербург, Восточная Пруссия, 24 февраля

Шелленберга с души воротило от назидательного аскетизма Гиммлера, с этим его «Мое величайшее желание – умереть бедным», с тоскливой рыбной похлебкой на обеденном столе, с мелочным анализом расходов на общественный транспорт посыльного, с голыми стенами в рабочем кабинете и стремлением видеть в скромности доблесть, а в доблести – безымянный героизм самодостаточного арийца. Само собой разумеется, Шелленберг, как актер, в тысячный раз играющий одну и ту же роль, изображал абсолютное понимание моральных пристрастий своего шефа и тщательно скрывал беззаветную любовь к ресторанам с изысканной кухней и роскошным апартаментам.

Вот и этот шестидесятиметровый барак в селе Посессерм, что в окрестностях ставки рейхсфюрера «Хохвальд», высокопарно именуемый полевой штаб-квартирой, казалось, должен был стать для всех его посещающих немым укором в нескромности и мотовстве.

В кабинете врач-мануальщик рейхсфюрера Феликс Керстен проводил лечебный сеанс страдающему желудочными коликами Гиммлеру. Шелленберг мерял шагами скрипучий коридор, останавливался, нетерпеливо тряс коленом, бросал взгляд на часы и, вздохнув, продолжал свой бессмысленный путь из одного конца коридора в другой.

Наконец, спустя час посвежевший рейхсфюрер бодрой походкой вышел из кабинета. За ним показался взмокший толстяк Керстен, на ходу вытирающий руки полотенцем.

– А, оберфюрер! – воскликнул Гиммлер. – Я ждал вас вечером.

– Простите, рейхсфюрер, вечером мне надо быть в Берлине. Самолет через три часа.

– Хорошо. Проходите в кабинет. Я буду через одиннадцать минут. – Он направился в ванную комнату, на ходу завершая разговор с доктором: – В современной терапии, мой дорогой Керстен, все глубже укореняются натуральные методы лечения. Это естественно, ведь мы часть природы. В омовении колен Кнейппа есть что-то раннехристианское. Сам ритуал способствует выздоровлению. Я пользуюсь его методом, хотя не люблю холодной воды… Закончим наш разговор в другой раз.

Шелленберг молча поздоровался с Керстеном и вошел в комнату, больше напоминающую казенное присутствие, чем кабинет второго человека в рейхе. Врач последовал за ним, чтобы забрать свои вещи.

– Рейхсфюрер хорошо выглядит, – сказал Шелленберг, усаживаясь в кресло. – Ваше искусство творит чудеса. Не могли бы вы посмотреть мою супругу? У нее часто болит голова.

– Конечно, господин Шелленберг. Возможно, это мигрень. Сейчас это распространенное явление. Нервы, бомбежки. Плохое питание. Да и вам бы поменьше курить.

– А, – махнул рукой Шелленберг, доставший сигареты, но вовремя вспомнивший, что Гиммлер категорически не приемлет курение, кроме послеобеденной сигары. – По мне, так это лучшее лекарство от мигрени. Что нам осталось? Сигарета, рюмка коньяка. Боюсь сказать об этом своей жене.

Ровно через одиннадцать минут Гиммлер появился в дверях в зимнем мундире и сапогах. Шелленберг встал.

– Сидите, оберфюрер, – сказал Гиммлер и сел в кресло напротив. – Так что привело вас в Ангербург?

Шелленберг украдкой взглянул на часы.

– Здесь рядом разведшкола абвера. Хочу выбрать пару человек для заброски в Англию и кого-то – за линию фронта к русским. А заодно прибрать к рукам это заведение.

– Канарис согласится?

– Адмирал деморализован. У него возникло много свободного времени. На Тирпицуфер его видят все реже. Он постоянно торчит в своем особняке на Бетацайле. Молится в церкви.

– В церкви? Молится?

– Да, он греческий католик. Чуть что, едет в Испанию. Там, в Альхесирасе, у абвера филиал. Говорят, он много времени проводит на кухне. Готовит. Он хорошо готовит, между прочим… Зачем ему эта школа?

– Вермахт держится за военную разведку зубами.

– Но он не умеет ею распорядиться, – возразил Шелленберг. – Дивизию «Бранденбург» бросают в бой как обычное воинское соединение. Вмешайтесь, рейхсфюрер.

Гиммлер задумчиво постучал ногтем указательного пальца по передним зубам.

– Вы на верном пути, Шелленберг. Вся военная разведка представляет собой дублирующий орган СС. Смысла в ней мало. Настало время предельной концентрации физических и моральных сил. Только крепкий кулак сможет противостоять натиску врага. Ведомство Канариса решительно обветшало. Мы вдохнем в него дух СС.

Мысленно Шелленберг поморщился от барабанных фраз, указывающих не столько на решимость, сколько на растерянность перед надвигающейся угрозой. Он посчитал, что сейчас самое время перейти к делу, которое привело его в Посессерм.

– Вы помните, я вам говорил, рейхсфюрер, о предложении СИС продолжить разговор, прерванный прошлым летом, – осторожно начал Шелленберг.

– Ах, вы об этом, – флегматично фыркнул Гиммлер. – Я мог бы догадаться.

– Позволю себе напомнить, что, проанализировав наше положение, мы согласились с целесообразностью принять это предложение.

– И что же?

– Прошло два месяца. Мы молчим, рейхсфюрер.

– Вы знаете мою позицию. Через две недели пройдет испытание установки Гейзенберга. Взорвем ее и после посмотрим. Если рейх получит эту бомбу, не понадобятся никакие переговоры.

– Но согласитесь, нам надо быть готовыми к любому развитию событий, – мягко возразил Шелленберг. – Самое дорогое, что сейчас есть, – время. Начав разговор с англичанами, мы получим резерв времени. И распорядимся им по своему усмотрению…

– Вы готовы рисковать головой, Шелленберг? – резко оборвал его Гиммлер.

– Только ради спасения Германии.

– Будьте скромнее. Не ассоциируйте свою голову с Германией.

– О своей голове я даже не думал, рейхсфюрер.

Гиммлер поерзал в кресле. Сменил позу, положил ногу на ногу.

– Не знаю, Вальтер, по-моему, это слишком рискованная игра.

– Видите ли, рейхсфюрер, – Шелленберг машинально вынул и сразу убрал обратно в карман пачку сигарет, – с каждым днем у нас остается меньше возможностей быть услышанными. В ближайшее время, вероятнее всего в июне, на севере Франции союзники начнут наступление, и мы окажемся зажатыми между двух фронтов. С нашим стремительно тающим потенциалом сколько мы сможем продержаться? При этом ни Черчилль, ни Рузвельт не горят желанием вести диалог с Германией, тем более – с нами.

– А чем мы хуже какого-нибудь Канариса?

– Буду с вами предельно откровенен. Они не простят СС лагерей и решения еврейского вопроса в том виде, в каком мы его осуществляем. У них идея – судить…

На последних словах Гиммлер вскочил и стал кружить по кабинету, размахивая руками. Он был в гневе.

– Вот это мне нравится! – вскрикнул он. – Нас собираются судить! Кто? Кто собирается нас судить? Англичане? Уж не те ли самые англичане, которые перебили всех индейцев на континенте, захватили их земли, после чего назвали себя американцами и объявили благочестие высшей добродетелью? В Тасмании они подчистую истребили племена дикарей! А буры? Почему никто не говорит о бурах? Двести тысяч женщин и детей согнали в лагеря и уморили голодом! Эти англичане собрались нас судить? А почему не поляки с кучей трупов русских военнопленных в своих лагерях? Мы не забыли им резню мирных немцев в Бромберге! Может, еще и французы, которые устроили такую бойню в Алжире, что волосы встают дыбом? Вы знаете, что они вытворяли? Они наполняли людей водой и прыгали на них, чтобы вода вышла изо всех отверстий. А еще сажали на стекло, снимали скальпы, катали по ковру из шипов. Вот чем они занимались! Да уж если на то пошло, это мы должны устроить им суд! – Внезапно он успокоился, точно сдулся, и сел за стол. – Им не нравятся наши исправительные лагеря. Евреи, между прочим, живут в них на всем готовом. Их кормят, им выдают одежду. Мы над ними не измываемся просто так, как французы над алжирцами. Если бы не упорство фюрера, я дал бы им работать. Мне никогда не нравилась программа уничтожения еврейского народа. Помните, мы были готовы отдать их любой стране, которая пожелает их принять. Отказали все! Англия, Франция, Бельгия, США, Австралия! Все! Поляки запретили въезд евреям с польскими паспортами! А Бонне? Предложил рассмотреть меры для предотвращения их прибытия во Францию! Тогда мы захотели переселить их всех на Мадагаскар. Но фюрер был неумолим. Он сделал свои выводы, к которым его подвели все эти праведники. Нет, мы не лучше – но и не хуже их. Мне не в чем оправдываться. Я солдат, и приказ для меня не пустой звук.

– Вы правы, рейхсфюрер, – согласился Шелленберг. – Но ни один вор не станет ловить себя за руку. А вот заклеймить другого, чтобы отвести от себя…

Гиммлер отрицательно покачал головой:

– Нет, Шелленберг, нет, нет. Воздержимся пока от ваших контактов. Слишком рискованно. Слишком преждевременно. Не всё потеряно, не всё. Вчера наша авиация нанесла грандиозный удар по Лондону. Послушаем Гейзенберга. Сделаем выводы. Я приказываю остановиться.

Зазвонил телефон. Гиммлер снял трубку. Лицо его просветлело.

– Гудрун? Да, девочка моя, я не в Берлине. Работа, милая. Ты получила брошь, которую я тебе выслал? Нет? Разве ты не видела дядю Альберта? Сходи к нему, он остановился у Брюхнеров. Брошь у него. Что? Математика? Девочка моя, математика очень важная наука. Я хочу гордиться тобой. Ничего страшного. Мы разберемся вместе.

Шелленберг встал, поднял руку, прошептал: «Хайль», – и пальцами показал, что уходит.

Гиммлер, не отрываясь от телефона, махнул ему на прощание.

Берлин, Далем, Больцманнштрассе, 18, Институт физики Общества кайзера Вильгельма, 25 февраля

Всё время перелёта из щелей видавшего виды «юнкерса» отчаянно дуло. Шелленберг, как ни кутался в генеральское пальто, основательно простыл. На аэродроме ему доложили, что некий капеллан, которого вызывает в Берлин военный викарий, просит взять его на борт. Шелленберг удивился и разрешил (капелланов в войсках почти не осталось, а в СС не было никогда) и, пока летели, с дремотным любопытством развлекался излишне словоохотливой болтовней немолодого, коренастого священника в мешковатой, застиранной форме гауптмана с католическим крестом на цепочке. Французский коньяк, предложенный Шелленбергом, чрезмерно развязал ему язык.

– А теперь, господин оберфюрер, положение сильно изменилось. В эти выходные с позволения нашего командира Вернера Курца я провел три мессы в польской церкви – и одну с причастием, вот так. И знаете, сколько пришло военных? Почти все, кто узнал. Год назад многие смеялись надо мной, спорили. Меня, видите ли, даже побили. А теперь? Через грязь и кровь Восточного фронта они все-таки пришли к Богу. Они очистились. Вот так. Им стало тяжело нести этот груз в темноте и одиночестве. Видите ли, когда я отпевал их товарищей на краю братской могилы, никто не остался равнодушен к Всевышнему.

Его пальцы с въевшейся под ногтями чернотой возбужденно шевелились, словно ему не хватало слов.

– Разве идея национал-социализма не светит им, как путеводная звезда? – удивился Шелленберг.

– Конечно, мой господин. Но это здесь, на земле. А там, в бесконечном пространстве посмертного существования?.. Когда смерть близко, люди припадают к стопам Господним. Вот так, видите ли.

– Но что они могут знать, простые солдаты?

– Человеческая мудрость, – лицо капеллана на мгновение озарилось краской безумия, – определяется не количеством знаний, а масштабом понимания.

– Вы отпускаете грехи всем? А как быть с теми из них, кто, скажем так, исполняет преступные приказы?

– Я отпускаю грехи всем, кто раскаялся. Но им надо понимать, что никогда и нигде преступные приказы не оправдывали их исполнителей. Вот… Как там в Писании-то? – Слезящиеся глазки уставились в потолок. – «Не следуй за большинством на зло и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды». – Очередная рюмка с коньяком отправилась в рот. – Чего уж тут скажешь-то? – развел руками каппелан.

Когда самолет приземлился, Шелленберг был мрачнее тучи. Спускаясь по трапу, он обернулся к стоящему за его спиной смущенному капеллану и холодно бросил:

– Вы много выпили, любезный. Вам приснился дурной и опасный сон. Мой вам совет: забудьте его как можно скорее.

Прямо из аэропорта Шелленберг поехал в Далем на Больцманнштрассе, где в сером трехэтажном здании, построенном в стиле скупого берлинского модерна, расположилась дирекция Института физики Общества кайзера Вильгельма. Промчавшись сквозь шлюзы гестаповской охраны, приветствовавшей его звонким щелканием каблуков, он прошел под арку с горельефом в виде головы римлянина в шлеме и попросил дежурного связать его с директором института Вернером Гейзенбергом. Оказалось, тот находится в некоем бункере неподалеку. Он обещал скоро вернуться, но Шелленберг решил не ждать и пошел к нему сам.

Обогнув холодильную лабораторию, он увидел низкое, похожее на КПП сооружение без опознавательных знаков. Звонка не было, Шелленберг кулаком ударил в металлическую дверь, которая сразу открылась. На пороге вырос крепкий унтерштурмфюрер.

– Гейзенберг здесь?

– Так точно.

Шелленберг шагнул внутрь и увидел узкую лестницу, полого убегающую вниз.

– Господин Гейзенберг там, – деревянным голосом доложил унтерштурмфюрер.

– Хорошо.

Внутри было холодно. Шелленберг поднял воротник пальто и начал спускаться по высоким ступеням. Навстречу из глубины подземелья, давясь от смеха, поднимались двое. Их веселые голоса были слышны издали.

– И тут он говорит: «Профессор, вы только что съели весь наш запас урана». «Ладно, – говорит профессор, – тащите пурген, обогащение произведем в клозете». О, Вальтер, рад вас видеть!

Неистребимая жизнерадостность всегда поражала Шелленберга в этом немецком гении. Взъерошенный, курносый, сияющий белозубой улыбкой Вернер Гейзенберг возник из-за поворота, перепачканный с ног до головы цементной пылью. Вместе с ним был белобрысый, в отличие от него, высокий и худой и такой же пропыленный Карл Вайцзеккер, больше похожий на студента, чем на авторитетного физика.

– Я ждал вас к вечеру, – воскликнул Гейзенберг. – Идемте, я покажу вам чудо.

И он увлек Шелленберга на пятиметровую глубину. Пройдя комнату администрации с заваленными бумагами столами, чертежными кульманами и блоками управления по стенам, они спустились еще ниже и оказались в тускло освещенном коридоре.

– Там у нас тяжеловодный котел монтируют, – махнул рукой в сторону уходящей вниз лестницы Гейзенберг. – Вы его уже видели. Скоро закончим. А там… идемте.

Пока они шли по коридору, Гейзенберг возбужденно говорил:

– Понимаете, это прорыв! Беспрецедентный прорыв в ядерной физике! По сути, мы на пороге полного укрощения цепной реакции, образно выражаясь! – Он даже рассмеялся.

В неуютном, холодном боксе, отделенном от лаборатории двухметровой железобетонной стеной, за столом сидел молодой человек в очках с широкими линзами и в клетчатом английском пиджаке и что-то писал. При появлении Шелленберга он вскочил, опрокинув стул, и замер в неловкой позе, явно не зная, куда девать руки.

– Багге, – представил его Гейзенберг, поднимая стул. – Эрих Багге. Вы не знакомы?

Шелленберг пожал Багге руку.

– Я о вас много слышал.

– Спасибо, – почему-то выпалил Багге и окончательно смешался. – То есть я…

Гейзенберг подвел Шелленберга к маленькому окну со свинцовым стеклом, в мутных разводах которого просматривалось довольно громоздкое сооружение, напоминавшее спину кита.

– Вот смотрите, знаменитый изотопный шлюз, плод научной мысли нашего Эриха. В этом герметичном кожухе вращается ротор… Давай-ка, Эрих, расскажи сам.

– Ротор… – повторил Багге и, заикаясь, продолжил, как на экзамене. – В него подается гексафторид урана. За счет центробежной силы газ разделяется на тяжелую и легкую фракции, которые группируются в разных зонах ротора. Вот… Они разбегаются в разные стороны, как одноименные полюса магнита, и группируются в двух заборниках. В нижний попадает обедненная смесь, а в верхний – смесь с концентрацией атомов урана–235. Потом ее пропускают через систему вращающихся конусовидных заслонок. Скорость вращения подбирается так, чтобы более легкие изотопы урана–235 успели проскочить в отстойник, а оставшиеся после разделения изотопы урана–238 – нет.

Багге умолк. Шелленберг извлек из кармана носовой платок и высморкался.

– Так, – сказал он. – И что?

– Как что? – изумился Гейзенберг. – На выходе получается обогащенный уран–235! Понимаете? Полтора года мы не могли завести эту машину. И вот завели! Подобрали оптимальную скорость! Да ведь этим целый город можно отапливать!

– И сколько урана она может… м-м-м… извлечь? – спросил Шелленберг у Багге.

– Производительность, конечно, невелика – пара граммов за сутки. Но если десятки таких устройств соединить в каскад, то наработка урана возрастет в разы, если не на порядок.

– Понятно. – Шелленберг почувствовал, что того и гляди чихнет. – Пойдемте куда-нибудь, где потеплее, Вернер. А вас, Багге, ждет поощрение от фюрера.

В камине директорского кабинета тлел огонь. Шелленберг плюхнулся в кресло перед ним, вытянул ноги и длинной кочергой поворошил угли. Пламя вспыхнуло ярче, осветив затененное помещение.

– Отопить город – это, конечно, хорошо. А в военном, что дает в военном плане? – спросил он у Гейзенберга, который нервно расхаживал по кабинету.

– В военном… – потускневшим голосом отозвался Гейзенберг. – В военном плане на выходе получается оружейный уран, годный для заряда урановой бомбы. Конечно, его еще нужно наработать в достаточном количестве, но это уже дело техники. Для нас, физиков, все перешло в завершающую стадию. Через десять дней взорвем установку под Гомелем, сами всё увидите. Возьмем ли мы схему Багге или ультрацентрифуги Арденне, предпочтем выработку урана или плутония – принципиально вопрос решен. Больше урановой руды – больше 235-го – быстрее бомба. Организационно мы движемся в разных направлениях одновременно, не мешая друг другу, вам это хорошо известно.

– И каковы сроки?

Гейзенберг присел на подлокотник кресла напротив.

– В такой обстановке, в какой мы работаем… постоянные бомбежки, налеты все чаще, все разрушительнее. Люди трудятся круглосуточно, и все равно… задержки с подвозом необходимых материалов, трагедии в семьях… И потом, нам приходится постоянно переезжать. А это значит – разбирать аппараты, грузить, перевозить, монтировать заново. Последовательность процесса нарушена, и все приходится начинать сначала…

– И все-таки, Вернер?

– Но как я могу сказать?.. При таких обстоятельствах… если мы получим условия, пригодные для спокойной работы, возможно, год… Да, год, пожалуй. Может, меньше. Теперь многое зависит от схемы детонации, от способа доставки. А это уже не наше дело.

– Год – это много. Год не устроит фюрера.

– Но что я могу сделать? Силы природы имеют свои законы.

– Придется заставить их поторопиться. Вы великий физик, на вас все надежды.

– Не надо лести. Боте, Ган, Арденне – имена не менее звонкие.

– Бомбардировщик, – резко сменил тему Шелленберг. – Каким вы видите бомбардировщик?

– Никаким. Меня это не касается. Пусть этим занимаются конструкторы фон Брауна. Послушайте, Вальтер, – Гейзенберг наклонился к Шелленбергу, приняв доверительную позу, – пройдут годы, и мои дети спросят меня, что сделал я в этой жизни? Что я скажу? Бомбу?

– Опять вы за свое, – поморщился Шелленберг. – Хорошо, что здесь нет прослушки. А хотелось бы знать, задаются такими вопросами ваши конкуренты? Оппенгеймер? Курчатов? Сомневаюсь, что у них есть время предаваться моральным терзаниям. Ну, положим, русские не в счет. У них там, по их собственному смешному выражению, конь не валялся, то есть чистое поле, на котором сидит дюжина теоретиков и думает. А вот Оппенгеймер… этот может. Не он сам, конечно. Но не думаю, что у кого-то из них хоть на секунду палец задержится над кнопкой, открывающей бомболюк над Берлином. Кстати, три дня назад в палате общин Черчилль уже поделил Германию. Он предложил нашими территориями компенсировать потерю Польшей восточных земель, которые отошли Советам… У нас нет времени, Вернер. И его становится все меньше.

– Да-да, вы это уже говорили когда-то. Мой предшественник на этом посту, возможно, нашел бы ответ…

– Сомневаюсь. Мудрость всегда кажется более мудрой, чем она есть на самом деле, особенно в отсутствие мудреца. Не думаете же вы, что Эйнштейн остался в стороне от работы над бомбой? А вот Курчатов, что вы можете сказать о Курчатове?

– Это сильный ученый. В тридцатом году Эренфест рассказывал мне о его исследованиях по сегнетоэлектрикам. Я, правда, думал, что русские выберут Иоффе или Капицу, но они выбрали Курчатова. Не стоит недооценивать русских, Вальтер.

Шелленберг откинулся на спинку кресла, задумчиво пустил кольцо дыма вверх и прикрыл глаза.

– Если американцы убьют нас, то потом они убьют русских, но нас не будет. Если мы убьем американцев, то и русским не жить, но что делать с остальными? Если русские убьют нас, американцы будут с ними договариваться. А вот если мы и американцы окажемся в паритете, то общим усилием мы отправим на тот свет всех большевиков. Не того ли желают лидеры свободного мира?

Гейзенберг встал, подошел к буфету, достал бутылку коньяка, налил себе полную рюмку и залпом выпил ее.

По пути к выходу Шелленберг заглянул в неприметную комнату, где его дожидался доктор Шпаан, ответственный за контакты с кураторами СС.

– Вот что, доктор, – сказал Шелленберг вскочившему навстречу Шпаану, – будете докладывать лично мне и только мне обо всех серьезных прорывах в урановом проекте документально, а также обо всех контактах господина Гейзенберга вне научной среды. Вы, кстати, включены в ведущий состав и сможете присутствовать на конференциях.

– Понял, господин оберфюрер.

Шелленберг вылетел из дверей института и поспешил к своей машине, возле которой стоял эсэсовский «опель». Снаружи рваными хлопьями валил густой, мокрый снег, уже покрывший всё вокруг непроницаемым белым панцирем. Из «опеля» шустро выскочил советник Гейзенберга, штурмбаннфюрер доктор фон Краббе.

– Значит так, штурмбаннфюрер, – сказал Шелленберг, усаживаясь на заднее сиденье своего автомобиля, – ваша задача – пристально наблюдать за Шпааном. Важно, чтобы его связи не выходили за рамки нашего круга. Чуть что – сразу ко мне. Вам всё ясно?

– Так точно, оберфюрер.

От Института физики Шелленберг поехал к себе на Беркаерштрассе, где располагалось VI управление СД (внешняя разведка). Еще находясь в институте, он позвонил Майеру, чтобы тот ждал в приемной его кабинета. Когда Шелленберг практически вбежал в двери VI управления, то с него пот катил градом.

– Майер, заходите, – бросил он на ходу, не обращая внимание на секретаря Краузе, что-то пытавшегося ему сообщить. Майер проследовал за ним и вытянулся на пороге. Как был в пальто, Шелленберг упал в кресло, закурил и, изнемогая, отбарабанил:

– Во-первых, ознакомьтесь с последними донесениями нашей агентуры из США и Англии по Лос-Аламосу и лаборатории Ок-Ридж. Там есть много интересного, но не всему можно верить. Во-вторых, свяжитесь с Остензакеном, бароном. Слышали о нем? Важно определить детали беседы с ним в Цюрихе. Передайте, что в ближайшие дни к нему прибудет человек от меня. Это срочно. В-третьих, этим человеком будете вы, Майер. И в-четвертых – отбросьте занавеску на своей кухне.

На лице Майера не отобразилось никаких эмоций.

Оставшись один, Шелленберг долго сидел за столом, то и дело переворачивая песочные часы в малахитовом корпусе, подаренные ему в Москве, где он побывал в мае 41-го под видом представителя германской химической промышленности, чтобы оценить состояние коммуникаций, связывающих центр СССР с Уралом и Сибирью.

«Банально… – подумал он. – Истина всегда банальна».

Через два часа, добравшись наконец до своей виллы в Далеме, он буквально рухнул на руки встревоженной супруги с температурой 38 градусов.

Стокгольм, Польхемсгатан 30, Генеральная служба безопасности, 29 февраля

Спустя три дня в Ваксхольм от имени Греты Бюхнер, шведки, недавно потерявшей жилище и ночующей прямо в госпитале, в котором работала, была направлена адресованная ее дяде, капитану парома Эйвинду Фредрикссону открытка с текстом следующего содержания: «Дорогой дядя, на днях я присмотрела комнату на окраине Берлина. Она мне понравилась. Дети живут у друзей, но теперь они смогут поехать в дом Гунара, если будет машина. Пришли теплые вещи как можно скорее. Твоя Грета».

Открытка была отправлена из отделения телеграфа в квартале от «Шарите». Грета довольно регулярно писала своему родственнику и получала от него ответ. В службе перлюстрации гестапо знали ее корреспонденцию, следили за ней, неоднократно проверяли, и потому открытка улетела в Швецию, не вызвав особых подозрений.

Через пять дней на Польхемсгатан в Стогкольме, где располагалась штаб-квартира службы безопасности, прочитали: «Шелленберг согласился на продолжение переговоров. Просим санкционировать переезд Хартмана в Швейцарию. Ждем документы и маршрут отхода».

– Если мы забираем Хартмана, надо согласовать это с «Интеллидженс Сервис», он ведь все-таки их агент, – сказал Хальгрен на закрытом совещании для узкого круга лиц. – Кроме того, нужно обосновать необходимость его присутствия в Цюрихе. Мы можем в виде услуги забрать связного, но с радистом пусть возятся сами, тем более что он немец. Под крышей СИС Хартман находится в компетенции Виклунда. Переложим эти проблемы на его плечи. Уж с этим-то он сможет справиться, не опасаясь за свою жизнь? Полагаю, можно намекнуть им на возможность продолжения контактов с СД по урану в ближайшей перспективе, а они завязаны на Виклунда, что соответствует реальности. – Хальгрен скрестил пальцы и выгнул руки, огласив комнату хрустом суставов, отчего по спинам собравшихся пробежали мурашки. – Полагаю, будет правильно, если эвакуацией Хартмана займется Мари Свенссон: они знакомы, у нее дипломатический статус, она хорошо говорит по-немецки и была в Берлине. Хочу вновь напомнить – вся операция имеет гриф высшей степени секретности. Любое упоминание о ней вне этих стен приравнивается к государственной измене со всеми вытекающими отсюда последствиями. Также заранее хочу развеять иллюзии: не стоит рассчитывать на то, что смертная казнь у нас отменена. Никто, конечно, не станет новым Альфредом Андером. Но в нашей ситуации действуют законы военного времени, и в случае чего уж если не гильотину, то тихую пулю болтунам я могу уверенно гарантировать.

Хальгрен задержал тяжелый взгляд на начальнике контрразведки Лундквисте, и тот без слов понял, о чем выразительно промолчал шеф ГСБ. Для Хальгрена не было большим секретом сотрудничество Лундквиста с руководителем резидентуры германской военной разведки в Швеции полковником Гансом Вагнером, известным под фамилией Шнайдер, занимавшим в посольстве Германии должность экономиста при аппарате военного атташе. С ним Лундквист, с согласия высшего руководства, координировал действия в Скандинавии, блокирующие работу советской и британской разведок, и охотно сдавал гестапо известных ему большевистских агентов и немцев-иммигрантов, которые интересовали Берлин.

Однако после катастрофы под Сталинградом и особенно после перелома на Орловско-Курской дуге шведское руководство взяло курс на медленный дрейф в сторону от слабеющего рейха. Были забыты двухлетней давности восторги короля Густава V по поводу успехов вермахта на Восточном фронте. Все чаще Стокгольм, «по независящим от него обстоятельствам», блокировал морские пути, по которым через шведские территориальные воды следовали немецкие военные корабли и транспортные суда. Все реже интересовался мнением стратегического партнера насчет своих внешнеполитических предпочтений. А недавно даже предусмотрительно позволил гражданам еврейской национальности вернуться в Объединенное Королевство.

Вальтеру Лундквисту не надо было лишний раз объяснять, что отныне тема урановых контактов Стокгольма и Берлина – абсолютное табу в его взаимоотношениях и с полковником абвера Вагнером, и с шефом гестапо Мюллером. Лундквист отчетливо почувствовал ледяной ветерок из могилы: пуля – не пуля, а автомобильная катастрофа или случайное падение с верхнего этажа постепенно делались вполне вероятной перспективой.

Нюрнберг – Вальдсхут, 10 марта

В сыром мартовском воздухе попахивало весной, совсем чуть-чуть, каким-то пронзительным оттенком воспоминания о теплых, солнечных днях. Бурые сугробы на склонах вглядывались в самое сердце пустыми проталинами, будто спрашивали: «Скоро? скоро?» Им вторили стаи ворон, черным облаком кружившие над спутанной проволокой крон и гулким карканьем возмущавшиеся надоевшими холодами: «Пора! Пора! Пора!»

– Хотите остановимся? – спросила Мари. – У вас усталый вид.

– Не нужно, – улыбнулся Хартман. – Я ведь должен изображать больного человека. Мой усталый вид будет весьма кстати.

В Нюрнберг он приехал поездом. Там его подхватила Мари на мощном посольском «хорьхе». Ему пришлось расстаться с формой оберфельдарцта, сбрить усы и переодеться в серый костюм из твида в «пастушью клетку», пошитый в дорогом стокгольмском ателье, став Георгом Лофгреном, северогерманским консультантом Риксбанка Швеции.

Миновали Штутгарт. До пограничного пункта Вальдсхут оставалось сто семьдесят километров – два с половиной часа пути.

– Давайте я поведу, Мари, – предложил Хартман. – Все-таки логичнее, если за рулем будет мужчина.

– Хорошо. Только перед границей поменяемся обратно.

Чистенькие, уютные фахверковые домишки с дымящимися трубами; пивнушки, в мелких окошках которых видны степенные бюргеры, попыхивающие расписными фарфоровыми трубками; величественные замки, словно парящие среди перламутровых облаков; убегающие вдаль безмятежные долины в зигзагах заячьих следов, покрытые тающими, голубыми снегами, – здесь, в Южной Германии, о войне, казалось, знали лишь понаслышке.

– Где-то тут родился Гиммлер, – сказала Мари.

– Нет. Он родился в Баварии, в Мюнхене. Это восточнее.

– Даже не верится, что такая красота могла породить такое чудовище. Не представляю, что бы я сделала, если бы увидела его.

– Шелленберг и есть Гиммлер, – заметил Хартман.

Мари помолчала, нахмурилась.

– А вам не противно? – спросила она.

– Я солдат. Как, впрочем, и вы, Мари. А солдат руководствуется приказом и целесообразностью.

Мари приоткрыла окно и закурила.

– Вам идет сигарета, – улыбнулся Хартман. – Так вы похожи на Ольгу Чехову.

– Вы ее видели? Она действительно такая красотка?

– Да, видел. На одном приеме. Если бы там были вы, ее красота слегка бы померкла.

– О, да вы умеете делать комплименты!

– Это профессиональное.

– Когда-то я тоже хотела стать актрисой. – Мари выпустила дым в окно. – Все глупые, смазливые девушки хотят быть актрисами.

– Что ж, вам не откажешь в рассудительности.

Они рассмеялись.

Через полчаса Мари задремала, а Хартман продолжил обдумывать свое положение. Гесслиц знал подход к швейцарской резидентуре Москвы. Но он, как считал Хартман, погиб, а самому Хартману были известны только адрес одной из явок в Берне и имя «спящего» агента НКВД с несколько опереточной фамилией Кушаков-Листовский, потомка старого купеческого рода из Петербурга, завербованного советской разведкой задолго до событий в Гляйвице. Располагая столь зыбкими зацепками, Хартман посчитал разумным заручиться еще одним, резервным контактом в Швейцарии, как говорится, на всякий случай. Оставив условный знак в потсдамском пансионе «Длинный хвост», он стал ждать отклика, который не замедлил появиться. Встреча была назначена там же. Человек, которого Хартман знал как Жана и который, со своей стороны, звал его Иваном, приехал один, что являлось свидетельством доверия.

– Бог мой, Иван, куда вы пропали? Я уж не чаял увидеть вас живым! – воскликнул Жан, протягивая Хартману сигару. – Судя по трости, приобретенной вами, очевидно, не для изящества походки, порвалась дней связующая нить?

– Порвалась, – не стал отрицать Хартман. – Датскому принцу этот парадокс стоил головы. Рассчитываю на вас. Поможете обрывки их соединить?

– Гамлет был неудачником. Одиночка. К тому же он не умел торговаться.

– Вот и ладно. Тогда обсудим детали.

Хартман не сомневался, что в лице Жана он имеет дело с американской разведкой. А Жан пока еще гадал, с каким зверем он заигрывает. Но в любом случае ему было интересно. Разговор получился коротким и плодотворным. Хартман не стал скрывать, что скоро окажется в Швейцарии, где ему предстоят беседы по вопросу урановых вооружений. С кем и когда, он не позволил себе распространяться.

– Я продам вам что-то из этой информации, – пообещал он. – В Цюрихе.

– В чем слабое место большевиков? – ухмыльнулся Жан. – Они недооценивают могущества рынка. Идеалисты. Вы тоже идеалист, Иван. Но вы небезнадежны. Рынок помогает мозгам работать здраво, практично, с обоюдной выгодой. Заслуга вашего Маркса перед человечеством в том, что он этого не понял.

Договорились, что каждые две недели в четверг на главном почтамте Берна можно будет ожидать телеграмму на имя Жоржа Готье, в которой, соответственно принятой кодировке, Хартман назначит встречу в одном из трех заранее обозначенных мест города. Также обсудили пароль и условия контакта. Таким образом при неблагоприятном развитии ситуации у Хартмана появлялась возможность маневра. Кроме того, теоретически он мог встроиться в игру Управления стратегических служб США вокруг германской урановой бомбы. Хартман рассудил, что, если предотвратить подобные контакты будет не в его силах, то оказаться в курсе происходящего – уже немалое достижение.

– Господи, я заснула, – встрепенулась Мари. – Долго я спала?

– Нет. – Хартман посмотрел на часы. – Всего сорок три минуты.

– Где мы?

– Проехали Эггинген. До границы меньше часа.

– Давайте меняться, – вздохнула Мари. – Вы полуляжете сзади как человек, которому нездоровится. И наденьте шляпу. Придется немного полицедействовать.

– Вот чего я никогда не хотел, так это быть актером.

– Почему? Это так романтично, особенно в юном возрасте.

– Наверное, потому, что самая желанная и самая недопустимая роскошь в нашей жизни – это быть собой. Просто быть собой. Я предвзято отношусь ко всему, что создает видимость правды.

Они поменялись местами. Мари села за руль, глядя в зеркало заднего вида, подкрасила губы, взбила прическу и надавила педаль газа. По радио официальный военный комментатор генерал Дитмар вдруг заявил, что следует готовиться к серьезным поражениям, поскольку на Восточном фронте германские войска столкнулись с «сезоном грязи».

– Надо поторопиться, – заметила Мари. – Иначе всё решится без нас. Русские придут не только в Германию.

Хартман промолчал.

На пограничном пункте Вальдсхут было на удивление пустынно. Перед шлагбаумом стояли только две машины. К «хорьху» Мари подошел обер-лейтенант жандармерии в теплых наушниках. Он явно сильно мерз.

– Попрошу документы, – сказал он простуженным голосом. – Цель вашей поездки?

– Мы едем в Цюрих. Наш сотрудник, господин Лофгрен, серьезно болен. – Мари повернулась к Хартману, который забился в угол машины и тяжело дышал. – Ему предстоит операция в госпитале Хайлиггайст. К сожалению, в Германии таких специалистов не нашлось. Вот наши паспорта. Вот документы из Хайлиггайст, подтверждающие запись на обследование. А это резолюция господина Риббентропа на разрешении покинуть Германию через Вальдсхут.

– Täck fönstret lite, Marie. Det blåser hårt, – подал голос Хартман.

– Bära med mig, George, – с укоризной отозвалась Мари.

– Подождите несколько минут, фрау… – Обер-лейтенант заглянул в паспорт, – фрау Свенссон.

– Фру, – с улыбкой поправила его Мари, – если позволите, фру Свенссон, господин офицер.

– Так точно, фру Свенссон. Простите.

Забрав документы, обер-лейтенант подошел к тучному майору, который что-то возбужденно объяснял впереди стоявшему водителю. Прервавшись, майор повертел в руках бумаги, особенно внимательно изучил факсимиле Риббентропа и махнул рукой. Обер-лейтенант вернулся к «хорьху».

– Всё в порядке, господа, – сказал он, передавая документы Мари. – Можете ехать.

Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8, РСХА, IV управление, гестапо, 15 марта

Начальник отдела C1, занимавшегося обработкой информации, полицайрат Пауль Мацке, изнывая от изжоги, допивал второй стакан воды с содой, когда секретарь принес ему обзор событий по секторам: картотека, справочная служба, наблюдение за иностранцами, визовый отдел и прочее. Мацке нацепил на нос очки и, вздыхая и чертыхаясь, погрузился в чтение. Спустя полчаса он вызвал к себе начальника визового отдела Швайдера.

– По поводу Майера. Почему так долго? – сурово спросил Мацке.

– В соответствии с распоряжением номер восемьдесят семь дробь шесть полагается десять суток на ответ: необходимо согласовать с инстанциями, запротоколировать, но из-за бомбежек подзатянулось, – с невозмутимым видом одетого в латы регламентов и инструкций чиновника отрапортовал Швайдер. – Майер оформлялся у нас в центральном аппарате, а бумаги запустил через Фронау, округ Райниккендорф, где он проживает. Пока запросили, пока они отреагировали, пока согласовали, провели по цепочке…

– С ума можно сойти! Идите.

Помявшись в нерешительности, Мацке направился в кабинет Шольца. Все в гестапо знали, что Шольц ходит в любимчиках Мюллера, и относились к нему с осторожностью. Просьбы Шольца, как правило, исполнялись досконально, особенно те, которые передавались на ухо. Мацке помнил о желании Шольца знать обо всем, что происходит в ведомстве Шелленберга.

– Привет, Кристиан, – как можно беспечнее бросил Мацке, входя в кабинет Шольца, и замер перед шкафом, заполненным куклами в национальных нарядах. – О, у тебя пополнение! Эти откуда?

– Это польские. Прислали коллеги из Кракова. Я там был до войны. Ты же знаешь, я собираю кукол только из тех стран, в которых побывал. Симпатичные, правда?

– Да. Сестра моей жены живет в Венгрии. Если хочешь, попрошу ее прислать оттуда какую-нибудь веселенькую парочку.

– Я не был в Венгрии, – отрезал Шольц и сел за стол. – Что привело тебя ко мне?

– Да вот, – Мацке сунул ему тонкую папку, – завалялась тут одна чепуховина. Я бы не обратил внимание, но ты говорил, что тебя интересует любая информация из конюшни полуфранцуза. Вот и решил закинуть ее тебе. – Мацке ткнул пальцем в нужную строчку. – Тут, видишь? Норберт Майер, оберштурмбаннфюрер. Он из шестого управления. Как говорят, близок к Шелленбергу. Формально он числится в группе VIА – общие заграничные и разведывательные дела, но это так, для виду, а работает он напрямую с полуфранцузом. Вот… Где-то с двадцать второго февраля начал оформление выездных документов: райзепаспорт, партийная характеристика, ну и все такое…

– Черт тебя побери, Пауль! – воскликнул Шольц. – Двадцать второго февраля! А ты только сейчас притащил мне это!

– Бюрократия, Кристиан, ты же сам знаешь. Зарылись в согласованиях, инструкциях, регламентах. Без официальной подачи уже и «здрасте» не скажешь. Я сам только сейчас получил. Невозможно работать, честное слово!

– Куда он оформляется?

– Швейцария. Цюрих.

– С какой целью?

– А черт его знает. Цель не обозначена.

– Надолго?

– На месяц… Сначала на месяц – с правом пролонгации.

– Ну, и где он сейчас?

– Да уже там… полагаю.

– Всё!! Иди, Пауль. Иди от греха подальше. Чепуховину он мне принес! А то я за себя не отвечаю.

Подумав, Шольц достал из стола формуляр и аккуратным почерком заполнил его, после чего вызвал к себе гауптштурмфюрера Штелльмахера из отдела Е (контрразведка), невзрачного блондина с соломенными усами.

– Возьмите, – протянул он заполненный формуляр Штелльмахеру. – Установите за этим человеком непрерывное наблюдение. Сейчас он в Цюрихе. Свяжетесь с нашей резидентурой. Оформите выездные документы. Докладывать будете лично мне, минуя все инстанции, день в день. Каждый шаг, слышите? Каждый. С кем, куда, когда? О своей миссии не распространяйтесь, даже своему непосредственному начальству. С Хуппенкотеном я договорюсь. Помните, это задание группенфюрера. Официальное распоряжение получите чуть позже. – Шольц выложил на стол карточку. – Вот его фото. Запомните. Оберштурмбаннфюрер Норберт Майер.

Три с половиной месяца спустя
1944 год (июнь)

Берлин, Лихтенберг, 13 июня

На небольшой площади перед кинотеатром «Макс Вальтер», вымощенной отполированным миллионами ног булыжником, тучный фельдфебель, преодолевая одышку и то и дело расправляя старомодные усы a la Бисмарк, муштровал подростков из Гитлерюгенда, привлеченных к службе в зенитных расчетах. Одетые в коричневые рубашки со свастикой на рукаве в касках, несмотря на теплый день, парни напряженно маршировали на глазах фельдфебеля и дурачились у него за спиной, изображая идиотов. Свисток в усах фельдфебеля, сопровождаемый одиноким барабаном, прерывался отрывистыми командами: «Стоять! Кругом! Марш! Балбесы!»

Гесслиц пересек площадь и вошел в кинотеатр, на фасаде которого висела красочная афиша «Венского вальса» с Мартой Харелль и Гансом Хольтом в главных ролях. Там он купил билет и прошел в фойе. Побродив среди редкой публики, Гесслиц постоял перед эстрадой, где маленький горбун, одетый как провинциальный денди, мягким тенором исполнял подзабытую «Так больше никогда не будет», после чего по тесному коридору направился к туалету и, не дойдя до него, шагнул в дверь, ведущую в служебное помещение. Темная, петляющая лестница вывела его на верхний этаж, где располагалась будка киномеханика, в которую можно было попасть из фойе, через служебный вход и из соседнего здания через внутренний двор. Именно здесь, в сопровождении тихого треска проектора, он встречался с вышедшим на него месяц назад сотрудником аналитической службы Верховного штаба сухопутных сил (ОКХ) Лео Дальвигом, переведенным в тыл после тяжелого ранения в Италии. Немолодой уже, седовласый Дальвиг имел звание майора, служил в Цессене, южнее столицы, что не мешало ему два-три раза в неделю бывать в Берлине по оперативной надобности, страдал чудовищным тремором кисти правой руки, при этом курил, как паровоз, и любил выпить, впрочем, в меру; в общении был мягок, прост и циничен. В 40-м его внезапно призвали в действующую армию – сначала в Северную Африку, а затем, в 43-м, в Италию, – к большому разочарованию советского руководства, которое рассчитывало на Льва Ильича Куртова, известного в рейхе под именем Лео Дальвига аж с 1933 года, именно в качестве кадрового сотрудника германского штаба. Сражающийся на западных рубежах театра военных действий офицер вермахта не мог принести советской разведке столько пользы, сколько «штабная крыса» в Берлине.

После разгрома группы Гесслица Центр трижды пытался внедрить в столицу рейха свежих агентов, но гестапо работало безупречно. Людей брали при устройстве на работу, при переходе границы, при проверке документов, при попытке выйти на контакт с кем-то из «спящих». Но вдруг случилось то, на что никто не рассчитывал, – Дальвиг угодил под массированную бомбардировку в Монте-Кассино, был комиссован и переведен в Берлин. Тотчас к нему направились трое сотрудников НКГБ, но двое из них, в том числе и радист, практически сразу погибли в перестрелке на проваленной явке. Спаслась и сумела кое-как социализироваться только одна девушка, русская, по документам Мод Ребрих. Она устроилась на работу в кинотеатр «Макс Вагнер» киномехаником – мужчин для работы в Берлине оставалось все меньше, – а теперь ей пришлось выполнять также и несвойственные женщине обязанности связного.

Они вынуждены были найти парня, который за хороший куш согласился работать на рации, полагая, что помогает американцам. Ему пообещали гарантии безопасности на будущих руинах рейха. С коммунистами Москва контактировать запретила, ибо, если кто из них и оставался на свободе, то в основном под жестким контролем гестапо. В ситуации страшной нехватки агентуры решено было рискнуть и возобновить контакт с Гесслицем.

– Вот смотри, Вилли, – Дальвиг передал Гесслицу фотографию, – вот этот парень – видишь? в кителе, капитан – это Ганс Штайнкоттен, единственный сын Гуго Штайнкоттена, профессора из Института физики. Это здесь, в Далеме.

– Знаю, – буркнул Гесслиц.

– Отец работает непосредственно с Гейзенбергом уже несколько лет.

– Для Ганса, надо понимать, война уже кончилась?

– Да. Попал в плен, как видишь. Под Псковом. Воевал в составе восемнадцатой армии группы армий «Центр». Это важно, отец может знать. Много любопытного рассказал про своего papa.

– Но институт, кажется, эвакуировали?

– Так точно. Но Гуго Штайнкоттен пока тут, мы проверили. Живет там же, в Далеме. Сын сообщил и адрес его, и место работы, и даже номер автомобиля.

– Не спрашиваю, о чем пойдет речь.

– Ну, да, Центр заинтересован в какой угодно информации по урановой бомбе. Хорошо бы также узнать, куда перебрались люди Гейзенберга и где он сам? Если Штайнкоттена хорошенько тряхнуть, глядишь, из него что-нибудь да посыплется, м-м? Судьба парня теперь в его руках. Расстрелять, конечно, не расстреляют, но откуда ему знать? Можно и припугнуть: большевики – зверье, пришлют ему пальцы сына в конверте на годовщину «Пивного путча».

– М-да, это ход. Это ход, – согласился Гесслиц. – Это сработает.

В подсобке, где они сидели, появилась Мод. Ей было около тридцати, внешность – самая обыкновенная, неброская, но не лишенная миловидности – идеальная для разведчика. В руках она держала поднос с двумя чашками дымящегося кофе.

– Ого! – удивился Гесслиц. – Да вы тут в роскоши купаетесь.

– Лео где-то раздобыл банку «Нестле», – пояснила Мод, протягивая ему чашку. – Даже странно, что в таком дыму ты уловил запах кофе. Гасите ваши папиросы, ребята. Фильм кончится через двадцать минут. Так что скорее пейте и катитесь отсюда.

Чашка Лео была размером больше и полна лишь наполовину. Он нагнулся к столу и подтянул ее к губам левой рукой, подверженной тремору не настолько, как правая.

– Главное, вместе с кофе не отхватить кусок фарфора, – мрачно пошутил он.

За пять минут до финальных титров Гесслиц спустился в зал, чтобы вместе со зрителями выйти из кинотеатра.

На площади был объявлен перерыв. Фельдфебель отдувался в скверике на скамейке, обмахиваясь фуражкой. Его подопечные поснимали каски и сбились в кучу, о чем-то оживленно шушукаясь и смеясь. Один из призывников, белобрысый парнишка лет пятнадцати, развязно крикнул проходившему мимо Гесслицу:

– Эй, дядя, закурить не найдется?

– Сопли вытри, – бросил Гесслиц, не останавливаясь. – Закурить ему.

Аэродром «Внуково», 15 июня

Уже битый час Ли–2, на котором Ванин должен был лететь в Тернополь, стоял на взлетной полосе. При опробовании правого двигателя на крыло вылетало слишком много масляных брызг, и бортмеханик вновь и вновь сверял показания температуры головок цилиндров и масла при разных режимах работы двигателя, в то время как один из техников, взобравшись на крыло, осматривал масломерную линейку. Другого самолета не было, и Ванин вынужден был ждать.

Проводить его до аэропорта вызвался начальник 3-го, англо-американского, отдела Гайк Овакимян, возглавлявший в 1-м управлении НКГБ агентурное направление под кодовым названием «Энормоз», в рамках которого советским физикам, работавшим над созданием урановой бомбы, передавались тщательно отобранные данные разведки, полученные из научно-технических центров – в первую очередь в США.

Накануне ночью Ванин и Овакимян заглянули в так называемый кабинет «И», выделенный персонально Курчатову в здании НКГБ, где он мог знакомиться с документами научно-технического характера, добытыми советской агентурой по всему миру.

При свете двух бакелитовых ламп Игорь Курчатов и его брат Борис, тихо переговариваясь, изучали содержимое увесистых папок с грифом «Совершенно секретно», дополненных только что полученными материалами от разведгруппы Квасникова в Нью-Йорке, а также и от работавшего в национальной лаборатории в Лос-Аламосе физика-коммуниста Клауса Фукса. Это были разрозненные – и по структуре, и по содержанию – документы, усилиями Овакимяна сгруппированные в более-менее схожие по смыслу блоки.

До недавнего времени имена источников информации, по соображениям секретности, оставались скрытыми, их тщательно замазывали чернилами. Однако когда, в очередной раз просматривая испещренными формулами страницы, Курчатов, обращаясь к Юлию Харитону, сказал: «Ну, это, без сомнений, Ферми, его рука», а Харитон, указав на другую страницу, заметил: «Оказывается, Теллер тоже у Оппенгеймера?», глава группы «С» по координации разведданных по урановой бомбе Судоплатов распорядился более не заштриховывать источники в донесениях, которые показывают ученым.

– Ну, как, дорогие Курчатовы, есть что-то интересное? – поинтересовался Ванин.

– У вас тут, как в пещере Аладдина, всегда что-нибудь да найдешь, – отреагировал Борис Васильевич. – Вот, американцы строят завод по производству плутония. И собираются открыть еще несколько для разделения изотопов. Вам, Гайк Бадалович, как кандидату химических наук, это может быть интересно.

Внешне братья были не похожи, а окладистая борода Игоря делала различие еще более разительным, но стоило кому-то из них заговорить, как в манере речи, в паузах, в подборе слов, в жестикуляции открывалось поразительное сходство, ясно указывающее на близкое родство этих людей.

– Да, американцы… – задумчиво повторил Овакимян. – А скажите, Игорь Васильевич, как, по-вашему, скоро они войдут в завершающую стадию?

Курчатов выпрямился, хрустнули позвонки, взглянул на брата и покачал головой:

– Не думаю… Дорого – не значит быстро. А нужно быстро. Судя по этим документам, они не чувствуют себя стабильно. Суетятся. Стараются сделать всё и сразу. Как говорится, идут широким бреднем. Да, заводы. Да, котлы. Множество гипотез, решений. И результат обязательно будет. Но в какие сроки? Очевидно, им критично не хватает 235-го урана. Складывается впечатление, что где-то они увязли. То ли запутались в центрифугах, то ли мембраны плохи, то ли сбоит система обогащения, то ли еще что-то. Они схватились сразу за всё, занялись одновременно и ураном, и плутонием, и имплозивной схемой, и пушечной. И теперь им трудно собрать это всё в кулак. Такое у меня впечатление…

– Так где же сейчас сердце Кощея? – спросил Ванин.

– Боюсь, в Берлине. Там собран цвет ядерной физики. И насколько я понимаю, они усердно работают. Но по ним у нас слишком мало информации.

– А мы?

– Мы отстаем. – Курчатов вздохнул и отбросил карандаш. – Мы отстаем. И от тех, и от других здорово отстаем. Да чего уж – проблемой урана у нас занимаются около семидесяти научных сотрудников, а в Америке – тысяча. О немцах я и не говорю… Видите ли, с научной точки зрения, всем всё понятно с начала сороковых. Теоретически цепная реакция исследована вдоль и поперек. Все знают, что нужен обогащенный уран–235. Или плутоний, для производства которого опять же требуется уран–235. Проблема в одном – в научно-технологическом решении. Как наработать обогащенный уран–235 в количестве, достаточном для производства бомбы? Вот кто успеет сделать это первым, тот и снимет банк, простите за буржуазную терминологию. – Курчатов нахмурился, взял новую папку и, глядя куда-то мимо, добавил: – Собственно говоря, это и есть суть того, что мы называем сегодня ядерной гонкой.

По пути в аэропорт Овакимян заговорил о бескорыстном сотрудничестве с учеными первого звена – как в США, так и в других странах, – причастными к разработке уранового оружия. Овакимян говорил по-русски без акцента, с еле заметным, внушительным аканьем, характерным для армян.

– Пора признать, Павел Михайлович, что опираться на идейных друзей, безусловно, надо, но их не так много в интересующей нас сфере. В основном там трудятся аполитичные люди, для которых социализм – не больше, чем красивое слово. Чем ближе создание оружия массового поражения, тем глубже сомнения умных, совестливых людей в своем выборе. Тем крепче осознание, что обладание таким оружием только одной стороной ведет мир к катастрофе. Политики, военные – люди особого замеса. Они не остановятся перед соблазном решить все проблемы одним ударом. Это понимают крупные ученые. Они видят, что их гений служит бомбе. И дипломаты наши, и разведка отмечают рост таких настроений в научной среде. По-моему, это тот крючок, за который надо ухватиться и осторожно-осторожно, как запал из мины, потянуть на себя.

– Да, пожалуй, ты прав, Гайк Бадалович, – согласился Ванин. – Тут хорошо было бы как-то донести пошире, что союзнички наши весьма двуличны. Как только Гитлеру свернут шею, мы сразу увидим их зубы. Это пока все играют в доверие, сотрудничество. Помнишь, попросили мы по ленд-лизу поделиться десятью кило урана и что-то там по сотне окиси, что ли, и нитрата. Чесался Гровс, чесался да и выдал от всех буржуйских щедрот аж целый килограмм. Правда, не металлического, а загрязненного. Лишь бы внимание от «Манхэттена» отвести. Вот и вся дружба.

– Да-да, это тихо-тихо понимают люди. И начинают делать выводы. Вот психологическая платформа для аккуратного разговора – без подкупа, без угроз, без пропаганды. Надо помнить, что они сами видят, как наши союзники нас игнорируют. Твой пример неплохо бы им в уши.

– А Курчатов что?

– А Курчатов тоже думает об этом, конечно. И тоже сомневается. Но еще он думает о том, как спасти Родину, как ни высокопарно это звучит. Ему трудно, Курчатову. Он такой один. Ему очень трудно, Павел Михайлович. Но он точно – думает…

На летном поле Ванина ждал Сергей Чуешев, майор из германского отдела, улыбчивый, легкий парень, в 42-м чудом избежавший ареста гестапо в Таллине после разгрома разведгруппы, связным в которой он был. С ним Ванин летел в Тернополь, где планировал на месте проконтролировать работу разведки по дезинформации вермахта насчет места и обстоятельств предстоящего массированного наступления советских войск в направлении Польши.

С прошлого дня Ванин был не в духе из-за неприятного случая на стадионе «Сталинец» после матча между ЦДКА и «Торпедо». Все только и говорили о предстоящем в конце июня розыгрыше Кубка СССР по футболу, и команды выкладывались так, словно от их победы зависела судьба страны. Возбужденные, Ванин и Чуешев вместе с толпой болельщиков выходили со стадиона, как вдруг дорогу им преградил жёваного вида инвалид с костылем, на засаленном лацкане пиджака криво висела потускневшая медаль «За отвагу». Распространяя вокруг себя смесь перегара и немытого тела, он шагнул к Ванину.

– Дай закурить! – требовательно прохрипел он.

Ванин выбил папиросу из пачки и протянул инвалиду, но тот сграбастал всю пачку.

– Ты чего делаешь, дядя? Спятил? – вскинулся Чуешев.

– Шта-а? – неожиданно заорал инвалид, выламывая челюсть, и рванул на груди рубаху, так что отлетели пуговицы. – Ты? Мне? Са-апляк!! Я на фронте вшей корми-ил! Я зубами фашиста грыз! А ты, штабная моль, в тылу отсиживался! Тушенку жра-ал! Глядитя, люди, морды гладкия! Пока нас танк «Ти-гар» гусеницей давил, они тут бабу ма-ацали! Водку кушали! Шта, суки, зассали? Мало вас, вертухаев, на фронте побили! ма-ала!

Внезапно Ванин, побелев, схватил его за ворот и крепко припер к стене. Достал из кармана купюру, сунул ему за пазуху. Сквозь зубы выдавил:

– Опохмелись, папаша. Купола на грудь тоже на фронте набили?

Чуешев подал упавший костыль.

На обратном пути Ванин молчал, мрачно дымя папиросой, а Чуешев рассказывал, что в Москве участились квартирные разбои: помяукают под дверью, человек откроет – и всё. А промышляют этим как будто мальцы и комиссованные с фронта инвалиды.

Бортмеханик опять завел двигатель самолета. Что-то ему не нравилось.

– Ну, ладно, пока они возятся, пойду, что ли, с девчонками побалакаю? – Чуешев кивнул в сторону сидевших на чемоданах неподалеку медсестер.

– Давай, иди, побалакай, – разрешил Ванин.

– Чего-то боязно, – поежился Чуешев, сгоняя складки на гимнастерке за спину. – Отвык я от женского общества, Пал Михалыч.

– Иди, не бойся. Если что – кричи.

Ванин задумался. На недавнем совещании Берия объявил главной стратегической задачей разведки – максимально полный сбор информации по работам над оружием массового поражения, а кроме того – недопущение разведок союзников к секретам урановой программы рейха. Эти постулаты были преобразованы в задание и разосланы в большинство зарубежных резидентур. Ванина беспокоило германское направление, где не хватало агентов, имеющих доступ к важным информационным источникам. Тем не менее задание включило требование Сталина воспрепятствовать любым попыткам физического устранения Гитлера. Сталин сказал: «Теперь нам невыгодна смена власти в Германии. Если убьют Гитлера, его место займет лицо, подотчетное нашим англо-американским друзьям, которые сохранят нацистский режим для дальнейшей борьбы с нами. Все переговоры германского сопротивления с нашими союзниками направлены на заключение сепаратного мира против нас. Замена Гитлера даст им повод для заключения такого мира. Пока Гитлер жив, переговоры будут пробуксовывать, а мы будем побеждать».

Техник опять полез на крыло.

– Ну, скоро вы там? – нетерпеливо крикнул Ванин, приложив ладонь к бровям.

– Сей момент, товарищ комиссар! – Перепачканный в масле техник попытался вытянуться на скользком крыле и с грохотом навернулся, чуть не скатившись с него. – Еще разочек опробуем, и – баста. Техдокументацию уже заполнили. Щас полетим!

Берлин, Далем, 17 июня

Месяц назад профессор Штайнкоттен потерял жену. Она тихо скончалась во сне от сердечного приступа, пока он работал в кабинете. Потерявший голову профессор, человек широко образованный, около часа пытался ее разбудить, сидел рядом, расправлял одеяло, возмущался, и потом, когда приехал доктор, подчеркнуто спокойным голосом уверял всех, что не всё потеряно, что надо что-то делать, что еще есть надежда. А когда осознал наконец, что ее больше нет и не будет, на него обрушилась пустота, какой он не знал всю свою жизнь.

Дабы сохранить самообладание и рассудок, профессор замкнулся на работе, сковав себя жестким, поминутным распорядком. Проснувшись утром, он досконально знал, как, когда и чем закончится день. На его довольно-таки безвольном лице с обвислыми усами и усталым взглядом сенбернара обозначилась загадочная решимость, как будто он концентрировал в себе волю для какого-то важного поступка. Он перебрался жить в свой кабинет, там же и спал на неудобном, скользком диване. С женой он буднично переговаривался через комнату: ему хотелось думать, что она его слышит и даже отзывается.

Штайнкоттен проснулся без четверти шесть, но встал только через пятнадцать минут по звонку будильника. У него было полчаса, чтобы привести себя в порядок: умыться, почистить зубы, побриться. Еще двадцать минут он обжаривал гренки, резал консервированную ветчину и варил кофе.

– Ты слышала, Анхен, срок карточек на одежду истек, – крикнул он, выкладывая завтрак на тарелку. – Говорят, что из-за дефицита текстиля новых карточек не будет. Все-таки хорошо, что ты купила то летнее платье в горошек, когда была в Веймаре.

Ровно в четверть восьмого Штайнкоттен вышел из дома. Он посмотрел на небо – не ждать ли дождя? – сунул зонт под мышку, запер дверь и по хрустящей гальке направился к калитке. До Института физики было пятнадцать минут ровной ходьбы. На улице царило безлюдное спокойствие, только на обочине притулился серый «опель» с откинутым капотом, под которым копошился водитель. Опираясь на зонт, как на трость, профессор направился в сторону института. Когда он поравнялся с «опелем», водитель вынырнул из-под капота и, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба, обратился к нему:

– Уважаемый, не окажете услугу? Будьте так любезны, сядьте за руль и включите зажигание.

Штайнкоттен посмотрел на часы, чтобы показать, что у него мало времени, кивнул в знак согласия и, прислонив зонт к корпусу автомобиля, занял водительское кресло.

Через минуту водитель выглянул из-за капота. Он молча уставился на Штайнкоттена. Белый, как мел, тот неподвижно сидел за рулем, губы его мелко тряслись, он неотрывно смотрел на прикрепленную к рулю фотографию, на которой его сын Ганс в кителе без ремня стоял окруженный смеющимися красноармейцами.

Гесслиц захлопнул капот. Вытирая тряпкой руки, приблизился к Штайнкоттену.

– Да, господин профессор, вы правильно понимаете, – сказал он. – Нам срочно надо поговорить.

В маленьком пансионе на соседней улице завтрак начинался в шесть утра. Девочка лет двенадцати, высунув язычок от напряжения, осторожно, чтобы не расплескать, принесла на подносе две миниатюрные чашечки кофе с тостами. Гесслиц помог ей выставить их на стол.

– Благодарю вас, – сказал Штайнкоттен, положил перед собой и сразу убрал сжатые в кулаки руки и, не притронувшись к кофе, поднял на Гесслица перепуганные глаза. – Знаете, а ведь я совсем не тот, кто вам нужен.

– Почему? – Гесслиц выдержал его взгляд.

– Видите ли, как бы это вам объяснить, я действительно работаю в Институте физики с профессором Гейзенбергом. Но сфера моих интересов… обязанностей, так сказать… это совсем не то, что вам нужно.

– А что нам нужно?

– Я догадываюсь… я догадываюсь, что вам нужно. Но вы ошибаетесь, если думаете, что я обладаю каким-либо объемом секретных сведений, связанных с военными вопросами. Совсем нет. Мое направление – чистая теория. Так сказать, сопутствующая дисциплина, простая наука. Понимаете? Нет?.. Ну, как вам сказать? Вот уже полгода я не участвую в практической работе Гейзенберга. Круг моих интересов – это проблемы ядерных взаимодействий, происходящих в результате обмена легкими частицами между нуклонами. Старая тема. Ее выдвинули еще, кстати, советские физики – Тамм, Иваненко. Что-нибудь вам говорит?.. Помимо легких мы ищем иные частицы, например мезоны и еще более тяжелые… Это не связано с урановыми исследованиями. Отнюдь. Я ведь даже в эвакуацию с институтом не уехал. Остался здесь. Иногда консультирую по отдельным аспектам научных задач – и всё.

– Скажите, а куда переехала лаборатория Гейзенберга?

Профессор опять положил руки на стол и повесил голову. После некоторой борьбы внутри себя он с явным усилием выдавил:

– Раскидали по разным землям. Гейзенберг обосновался в Хехингене, это в Баден-Вюртенберге. Там построили урановые котлы. Там многие наши коллеги работают теперь.

– Вы бывали там?

– Да. Я иногда выезжаю к ним, как я вам уже сказал, для консультаций. В принципе, в моих услугах они уже не нуждаются. Так, общие вопросы… Там такой прогресс.

– Прогресс?

– Конечно. Чудо-оружие – это не сказка, знаете ли.

– Ну, хорошо. А где они работают?

– Где-то в горах. Я не знаю, честное слово. Встречаемся мы обычно в городе, прямо на квартирах, где живут мои коллеги. Мы обсуждаем разные научные вопросы, спорим. И всё, я уезжаю. Но где-то неподалеку, знаете ли. Где-то в горах. Там везде горы, много гор… Очень серьезный контроль, гестапо, СС.

– А что, ученые живут в отдельных квартирах прямо в городе?

– Конечно. Все получили квартиры. Правда, без семей. Живут там без семей.

– Ну, а материалы?

– Я вас понимаю. Нет, все материалы остаются в сейфах по месту работы. Но никто не запрещает продолжать работать дома. Думать, искать решение, делать наброски. Это, конечно, можно и дома. Да, разумеется, можно. Люди же работают круглосуточно. Мыслят, обсуждают. Следить за каждым карандашным наброском не может ни одна полицейская служба. Это процесс. У многих столы забиты исписанными бумагами. Я видел. Чертежи, наброски. Кто-то установил дома сейф.

Гесслиц положил перед профессором блокнот и ручку.

– Прошу вас, профессор, напишите имена физиков, с которыми вы встречались, и адреса их проживания в Хехингене.

Штайнкоттен неуверенно взял ручку и перекинул очки на лоб.

– Гейзенберга я не видел с февраля. Ни его самого, ни близких к нему людей. Пожалуй, я могу кое-кого вспомнить. Но это не первое звено. Это хорошие ученые, они работают, они в курсе. Но не первое звено. Нет, не первое… – Он написал в блокнот три фамилии и вспомнил два адреса. – Вот. Других я не видел. Вы напрасно думаете, что встретиться с ними так же легко, как со мной. Нет, их хорошо охраняют, имейте это в виду… А здесь, в Берлине, ничего нет, ничего, вывезли всё подчистую.

– Неужто подчистую? – усомнился Гесслинг.

– У нас – да. Но есть еще Арденне, лаборатория профессора Арденне. Это в пригороде Берлина, да. В Лихтерфельде. У них там частное финансирование. Они отдельно.

– Но кого-то вы наверняка знаете?

– Блюма. Да, Клауса Блюма. Он работает у Арденне, с циклотроном… Знаете, что это такое?

– Он живет в Берлине? Вы у него бывали? Помните адрес?

– Да, бывал. – Голос его упал. – У Блюма дом в пригороде. Я покажу на карте.

Штайнкоттен на минуту замер и вдруг произнес жалобным голосом:

– Мой Ганс, мой мальчик, он очень хороший математик, очень. Знаете, однажды – я сам не видел, но мне рассказывали, из него же никогда слова не вытянешь – однажды кто-то спросил, какова высота здания Лейпцигского университета, в котором он учился? Ганс сказал: «Подождите немного» – выбежал наружу, измерил на земле длину тени от здания, затем – длину своей тени, составил пропорцию, вернулся и сообщил: «Двадцать три метра!» В этом он весь. У него талант к нестандартным решениям. – Губы профессора скривились в робкой, заискивающей улыбке. – Я был против, чтобы он шел в армию. Он мог избежать, но эта пропаганда. Геббельс его убедил. Он никакой не солдат. Мальчишка. Талантливый мальчишка, попавший в переплет… Что с ним будет?

– Ничего плохого с ним не случится, если о нашей встрече никто не узнает. – Гесслиц задержал выразительный взгляд на растерянном лице профессора. – Никто, слышите? Но если вам откажет здравый смысл, парня расстреляют.

На Штайнкоттена больно было смотреть, и Гесслиц на секунду пожалел о том, что взял такой непримиримый тон. Но лишь на секунду.

– Мне неприятно вам это говорить, но идет война. И только от вас зависит судьба вашего сына. Поймите это. – Гесслиц подозвал девочку, чтобы заплатить ей за кофе. – Ладно, у нас мало времени. Поговорим теперь о структуре исследовательских работ вашего института в той части, которая относится к урановой программе.

– Что вас интересует?

– Всё. Нас интересует абсолютно всё.

Через полчаса Штайнкоттен поднялся и, чуть не забыв зонт, направился в институт. Впервые он опоздал, но на это никто не обратил внимания. Он закрылся в своем кабинете и на протяжении шести часов напряженно работал за письменным столом, продолжив то, на чем прервался днем ранее. Как только секундная стрелка на настенных часах коснулась цифры 6, Штайнкоттен отложил бумаги, собрал ручки и карандаши в стакан, стряхнул со стола крошки от стирательной резинки, надел шляпу, запер дверь в кабинет и, попрощавшись с эсэсовцем на проходной, пошел домой. Моросил дождь, профессор раскрыл зонт. Ровно в семь часов он вставил ключ в замок своего дома.

Он тщательно помыл руки. Затем перешел в кухню, где пожарил свиной шницель, порезал помидор и огурец, разложил это все по тарелке и сел ужинать, на что потребовалось двадцать минут. Как обычно, он тщательно пережевывал мелкие кусочки мяса и запивал легким траминером с мозельского виноградника тестя. Потом вымыл посуду, вытер ее и убрал в шкаф.

Далее Штайнкоттен переоделся в домашнюю пижаму и прошел в ванную комнату. Там он умылся, почистил зубы пастой с мылом, неспешно побрился старой бритвой «Золинген», которой пользовался еще его отец, и опрыскал посвежевший подбородок одеколоном Мюльгенса. Затем он вернулся в кухню, взял ручку и на салфетке произвел расчет смертельной дозы снотворного. Налил немного воды в стакан, достал из шкафчика флаконы с морфием и атропином, смешал капли в нужной пропорции и залпом их выпил. Затем выключил свет и впервые после смерти жены вошел в спальню. Там, не зажигая света, он лег на свою половину кровати, сложил на груди руки и, улыбнувшись, еле слышно спросил:

– Ты здесь, Анхен? Я уже близко.

Берлин, 20 июня

С Сизым Фрицем Гесслиц встретился на окраине Панкова, в грязном баре, который работал прямо в руинах осевшего после бомбежки жилого дома с чудом уцелевшим электроснабжением. Сидя над кружкой «Берлинер Киндл», они переговаривались как старые знакомые, одинаково уважающие и презирающие друг друга. Имеющий липовый статус тяжело контуженного, Фриц не мог преодолеть в себе тягу к дорогостоящим модным вещам, органично сочетавшуюся в нем с удивительной безвкусицей. Замшевые туфли, широченные брюки и зауженный пиджак с хлястиком, на голове – кожаное кепи, которое он не снимал даже в помещении, скрывая под ним обширную лысину.

Гесслиц глядел на него тяжелым глазом сторожевого пса, нос к носу столкнувшегося с одомашненным волком. И на то были весомые основания, ибо Сизый Фриц был вор, а Гесслиц – полицейский.

– Бывало времечко, в «Адлоне» я омары кушал. С белым мозельским и девочкой на подхвате. – Серое лицо Фрица сморщилось в сладкой гримасе. – А теперь вот в гадюшнике с тобой пиво пью. Падение. Я мирный человек, Вилли. Мне не нужны проблемы. Ты же знаешь, замкнутое пространство вызывает во мне душевное страдание. Добро я помню: ты меня не упёк в тридцать девятом, я тебя не подставил в сороковом. – Он достал из кармана длинную дорогую сигару, понюхал ее, откусил, и выплюнул кончик, и неторопливо раскурил. – Что нам делить? Не первый год на одной грядке копаем, пора уже и привыкнуть. Крысой я не был, а что, куда – то не мое собачье дело. Ведь ты такой же, как мы, Вилли. У барыг колбасу тягаешь и не морщишься.

– Послушай, Сизый, – перебил его Гесслиц (он перегнулся через стол, вынул сигару изо рта Фрица, пламенем зажигалки опалил мокрый конец и, затянувшись, сунул ее себе в зубы), – я не брататься с тобой пришел. Да и грядки у нас разные. И пока ты мне тут заливаешь про омары и белое вино, часики тикают все быстрее. – Он достал из бумажника оттиск отпечатков пальцев и выложил его перед Сизым. – Твои?

Сизый Фриц послюнявил палец, провел им по подошве своей испачканной копотью туфли, приложил его к пустому месту на оттиске, внимательно сравнил отпечатки и лишь тогда ответил:

– Ну, похоже, что мои.

– Знаешь, откуда?

Фриц недоуменно выгнул пальцы на руках. Гесслиц со вздохом забрал карточку.

– Эти, – он ткнул в отпечатки, – квартира инженера Штудница на Фридрихштрассе. Коллекция часов, золото, костюмы. А эти – Кулергассе, пятого мая, квартира Герсдорфов. Жаль, они не спустились в бомбоубежище. Это стоило им жизни.

– Э-э-э, нет, – поспешно замотал головой Фриц, – тут перегиб. Фридрихштрассе – ладно, пусть, мое, каюсь. Но Кулергассе! Ты меня знаешь, Вилли. Я вор. Вор! Но не убийца. В биографии Фрица Краубе нет ни одного трупа.

– А какая разница? – Гесслиц разом допил пиво. – Кому до этого есть дело? Кроме меня, конечно. Грабежи были? Были. Твои – были? Были. Это даже не лагерь, Сизый, это гильотина.

– Я не знаю, кто поработал на Кулергассе. Это не наши.

– Ваши, не ваши – кто станет разбираться? Как запишем, так и будет. Грабежи во время налетов – гиблое дело, тухлое. Небе разрешил мочить вас без суда и следствия.

– Да чего ты, Вилли, в самом деле? Я ж мирный человек.

– Мирный? А зачем пистолет таскаешь?

– Какой пистолет?

– А вон тот, что в кармане. Отвисает.

– Ах, этот? – Брови Сизого простодушно взметнулись кверху. – Так это ж подарок. Друзья подарили. Время-то военное. Бандитов, сам знаешь, сколько развелось.

– Знаю. Много. Ну-ка покажи.

– А чего на него смотреть? Люди же кругом.

– Покажи, покажи.

– Ну, ладно, вот, гляди.

Оглянувшись по сторонам, Фриц выложил на стол маузер М с отделанной роговой костью рукояткой, к которой была прикреплена табличка с памятной надписью. Гесслиц взял его в руку и прочитал – «Дорогому Сизому от верных партнеров».

– Сентиментальный вы народец, блатные, – хмыкнул Гесслиц. – Дай пострелять.

– Ты чего, не настрелялся, что ли?

– Ну, из такого не доводилось. – Гесслиц сунул пистолет в боковой карман. – Пусть у меня побудет пока. Заодно и проверю, не из этого ли ствола убили Герсдорфов.

Повисла угрюмая пауза. Наконец, Сизый не выдержал:

– Чего ты хочешь?

Гесслиц ответил не сразу. Пыхнул зажатой в углу рта сигарой и загасил ее в кружке Сизого.

– Обнесешь пару точек. Возьмешь то, что скажу.

– Каких точек?

– Позже узнаешь. Возможно, и не в Берлине. И вот еще что: если не хочешь, чтобы жена с дочерью на летнем отдыхе не очутились в Дахау, будешь помалкивать, как рыба. Понял?

Фриц отодвинул недопитое пиво и бросил на стол купюру. Выгнул верхнюю губу:

– Видать, плохи дела у быков, коль без домушников обойтись не можете.

Когда вечером, по темной улице Кройцберга Гесслиц, устало хромая, возвращался домой, завыли сирены. Из репродукторов предупредили: «Воздушная тревога Пятнадцать – высшая степень опасности». Это означало, что с минуты на минуту будет массированный налет. Гесслиц прибавил ходу. Из подворотни под ноги ему выскочил кот, по-видимому, домашний, и посеменил рядом, взволнованно мяукая. По небу забегали желтые щупальца зенитных прожекторов. Перед входной дверью Гесслиц на секунду замешкался. Кот сел возле ног, задрал морду и уставился на него, точно спрашивал: что будем делать дальше? В сторону бомбоубежища по улице бежали люди. Махнув рукой, Гесслиц подхватил кота и поспешил в свою квартиру.

Нора стояла возле распахнутого окна и смотрела на блуждающие по черному небу лучи. Снаружи неслись возбужденные крики, вой сирен, гудки автомобилей, прорезаемые холодным речитативом громкоговорителей.

– Милая, что ты? Быстрее в убежище! – задыхаясь, крикнул Гесслиц.

Нора повернулась к нему. Лицо ее было абсолютно спокойно, даже умиротворенно.

– Зачем? – тихо спросила она. – Так лучше, чем в тишине.

– Но это воздушный налёт, милая. Мы можем погибнуть. – Гесслиц старался говорить как можно мягче. – Все спешат в убежище… Это же ненадолго.

Он как-то сразу сник, осознав, что она никуда не пойдет и что, как и в прошлый раз, им придется остаться, надеясь, что бомба не упадет на их дом. Помедлив, он улыбнулся и шагнул к ней:

– Ты только взгляни, кого я тебе принес.

– Боже мой, Вилли! – Глаза Норы восхищенно расширились. – Боже мой!

Она бережно, чуть ли не трепеща, взяла перепуганного кота на руки. А Гесслиц обнял ее своей медвежьей хваткой.

Когда воздух наполнился зловещим гулом летящих британских «москито» и глухо ухнули первые орудия на зенитных башнях Тиргартена, а следом забили расчеты, размещенные на крышах, и рванули первые сброшенные на город бомбы, окрасив всполохи в небе розовым отсветом пожаров, Гесслиц с закрытыми глазами неподвижно сидел в кресле, обнимая, как обнимают испуганного ребенка, притихшую у него на коленях Нору. А Нора нежно прижимала к себе дрожащее кошачье тело, и умиротворенная улыбка не сходила с ее губ.

Восточная Пруссия, Мазурские озера, «Вендула», штаб-квартира начальника рейхсканцелярии Ламмерса, 23 июня

В этот день в районе Бобруйска командующий 1-м Белорусским фронтом Рокоссовский мощными артиллерийскими и авиабомбовыми ударами по огневым точкам и артбатареям немцев начал операцию, получившую название «Багратион». Советские войска силами 1-го, 2-го и 3-го Белорусских фронтов и 1-го Прибалтийского фронта приступили к массированному наступлению в Белоруссии, имевшему целью фланговыми ударами с северо-востока и с юго-востока восточнее Минска взять в котлы дивизии группы армий «Центр», обескровить их и выдавить части вермахта, которые уцелеют, на территорию Польши, полностью освободив Белоруссию и обеспечив выход на юго-восточное побережье Балтики.

Одновременно высадившиеся в Нормандии войска союзников продолжили расширять плацдарм протяженностью до 80 километров в ширину и до 17 – в глубину. 25 дивизиям союзников противостояли 23 германские дивизии командующего группы армий «В» Роммеля. Войска 7-го корпуса 1-й американской армии, наступая к западному побережью полуострова Котантен, форсировали реку Мердер и отрезали находящиеся на полуострове немецкие части. Велись упорные бои за глубоководный порт Шербур, имевший стратегическое значение в вопросе снабжения войск.

На эти события Гитлер отреагировал с неожиданным воодушевлением. На оперативном совещании, проходившем в штаб-квартире начальника рейхсканцелярии Ламмерса «Вендула» – бункере вблизи Розенгартена, – фюрер прервал начальника штаба Верховного командования Кейтеля, докладывавшего обстановку на фронтах:

– В вашем голосе, генерал, звучит обреченность, пессимизм. Между тем ни к тому, ни к другому я не вижу оснований. Вспомните, после скольких побед Фридрих Великий потерпел поражение в Колинской битве. Его жизнь вступила в черную полосу, его генералы проигрывали сражения на всех фронтах, его завоевания таяли на глазах. И даже Берлин был ненадолго захвачен противником. И что? – Губы фюрера растянулись в мечтательной улыбке, отчего многим стало не по себе. – Король сконцентрировался и нашел в себе силы для контрудара. При Росбахе и Лейтене он в пух и прах разгромил врага! Вот о чем должен помнить каждый из нас.

Гитлер поднялся из кресла, обошел его и облокотился на спинку, точно профессор на кафедре перед полной аудиторией. Вид его являл признаки сильного нервного истощения: сказывались годы бесплодного сопротивления неизбежному. Он вынужден был придерживать правой рукой левую, чтобы не было заметно, как она дрожит вследствие приступа паркинсонизма. Глаза покраснели и слезились. Но он был абсолютно спокоен.

– Понимаю, – продолжил Гитлер, – легко впасть в пессимизм, когда на Германию сыплются бомбы и приходится драться и на западе, и на востоке. Но я верю в Рундштедта, и я верю в Буша. Буш отлично показал себя под Оршей и Витебском, отразив наступление русских. Я верю, он остановит их и сейчас. Благодаря разведке рейхсфюрера Гиммлера мы ждали этот удар, мы к нему готовы. Да, пришлось перебросить танковый корпус СС в Нормандию. Но чем сложнее задача, тем выше подъем несокрушимого тевтонского духа, не правда ли?

Генералы понуро слушали фюрера, очевидно, понимая, что группа армий «Центр» приносится в жертву сопротивлению наступающим войскам союзников в Нормандии. Тем паче что Гитлер забыл упомянуть о переброске во Францию и большей части люфтваффе, что делало положение Буша фатально безнадежным. Даже Гиммлер заметно приуныл, несмотря на похвалу фюрера. Действительно, еще в конце апреля агент Шелленберга сообщил, что в Москве обсудили два варианта наступления: в районе Львова и через Белоруссию. Буш предлагал заблаговременно отвести группу армий «Центр» к Бугу, но Гитлер не пожелал одномоментного трехсоткилометрового приближения Красной армии к столице рейха.

– Как и Фридриху Великому, о котором я упомянул, нам нужно сконцентрироваться на возможности нанесения контрудара, причем там, где противник ожидает его меньше всего. – Гитлер обвел собравшихся вызывающим взглядом. – Это будет асимметричный, в высшей степени сокрушительный удар. Вам известно, что мы начали серийное производство летающих бомб. Тринадцатого июня первые образцы были запущены в направлении Лондона, а спустя три дня сразу двести пятьдесят крылатых боезарядов обрушились на Лондон и южное побережье Англии. Во время вторжения Черчилль самонадеянно заявил, что война будет окончена до Нового года. После нашего налета мы его почему-то больше не слышим. Как гласит старая немецкая поговорка: не хвали день, пока не наступил вечер. Мне понравилось, как журналист Шварц ван Берк назвал наше новое оружие – Фау–1. Так и будем его называть впредь. Но это только начало! – воскликнул фюрер, постепенно возбуждаясь. – В закрытых лабораториях немецких ученых уже практически готово то самое чудо-оружие, о котором мы твердим с начала войны. Мы провели первые испытания – они успешны! Это будет бомба невероятно сокрушительной силы! Это будет немецкая бомба! Бомба возмездия! Когда мы получим ее, война окончится через сутки! Вот где наш будущий контрудар, господа!

Гитлер умолк. В бункере витало чувство недоверия; лишь стоявший рядом с фюрером обергруппенфюрер Ламмерс взирал на него с восторгом, и даже стеклянный глаз, заменивший потерянный им в боях за Силезию в 17-м году, казалось, сиял одушевлением.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.