Ди Шиллинг
Детство по цене щебня

Пролог

Агония окропила лицо, как дымящийся кипяток. Вязкий поток крови смешанной с жидкой, масляной грязью, заливал глаза, из-за чего мир вокруг облачился в бордовый цвет. Руки горели, будто их облили кислотой, а в районе затылка вовсе всё парализовало. Маленькая Альбина уже плохо соображала, что происходит. Она не могла понять, откуда доносится этот леденящий душу звук, разносящийся эхом над пиками бирюзовых елей равнодушного леса Восточной Сибири. Когда сознание начало медленно проваливаться в темноту, до неё вдруг дошло – этот звук словно вой Банши из толстой книги «Мифов и легенд», которую подарил ей отец на двенадцатилетие. Протяжный, не прерывающийся, отчаянный и до безумия знакомый – её собственный крик.

Прямо перед её гаснущим взором, будто напоминание о прошлой, навсегда утерянной жизни, в луже валялся школьный портфель. Боль не прекращалась, а горло уже разодрано в клочья. Альбина задыхается, но ужас сковал её в неподвижную статую. Она не могла даже пошевелиться, став парализованным свидетелем приближающейся смерти. Из оскаленной собачьей пасти воняет гнилью, разлагающимся мясом и сырой землёй. Горячая слюна, похожая на ядовитую слизь, прозрачными нитями свисает с окровавленных клыков. Глаза словно не собачьи, а как у мертвой рыбы на городском рынке – тусклые, бездушные. Зубы входят в кожу без предупреждения, беспорядочно, превращая детскую плоть в обезображенное месиво.

Альбина чувствовала, как черный мастиф прорывается к её костям. Это больше похоже на хруст молодой моркови. Несколько секунд и правая рука перестаёт двигаться. Пес добрался до позвонков. Он таскал девочку за шею по расхлябанной просёлочной дороге, как тряпичную куклу, и каждая песчинка налипала на открытые раны. Уцепился зубами за плечо и помотал мордой из стороны в сторону, словно возился с домашней подушкой, пытаясь распотрошить пуховую набивку.

Время застыло в янтаре. Сколько длилась эта пытка, ставшая бесконечным мигом, она не осознавала. На ум приходили лишь бессвязные слова: папа, братик, небо серое, что-то лопнуло, ничего не видно. Яркие цвета вспыхивали перед глазами и временами превращались в кошмарные коллажи. Затем снова размывались, оставляя её в пустой, утробной темноте, в которой царствовал лишь безжалостный, проникающий холод.

Вдруг рука зашевелилась, ощутилась теплой. Пальцы судорожно стиснули железную ручку. Мгла отползла нехотя, оставляя после себя тошнотворный землистый запах. Вместо неё вырисовывался коричневый узор дубового стола. Призрачный, мертвенно-синий свет монитора скользил по коже, и от чего-то сильно напугал. В детстве Альбины не было переносных компьютеров, тем более в этих компьютерах не место экселевским таблицам с… Чем? Точно, она же проверяла график рейсов фур, отбывших с территории предприятия за сегодня… На часах глубоко заполночь, а за спиной тяжелый рабочий день, тянущийся с девяти утра. Понятно, почему уснула.

Она проморгалась, словно глаза были полны песка. Небрежно потерла веки, из-за чего несколько нарощенных ресниц остались на запястье. Страх сменялся привычным раздражением. Вокруг не степь, а её кабинет на четвертом этаже главного здания завода. Рядом лежит картонный планшет, с прикрепленными к нему заметками по транспортировке груза – никеля, палладия и меди.

Страшная картина осталась далеко в прошлом – целых двадцать лет назад, но до сих пор иногда настигает Альбину в настоящем. Рядом с монитором компьютера стоит крохотный пузырек с таблетками. Их Альбине выписал психиатр при их последней встрече, и вот уже спустя пять лет они потихоньку перестают помогать. Сегодня особенная ночь. Вместе с противным сном, она схватила ещё и сонный паралич, так удачно повторяющий все те ощущения, которые она испытывала тогда, в инциденте с собакой, когда животное придавило её своим весом, точно мешок цемента – обездвиживание, ужас, боль.

В кабинете царил немой мрак, горит лишь настольная лампа. Мирно гудят вентиляторы процессора. Шторы задернуты, дверь заперта – комната словно отрезана от остального мира. Где-то на первом этаже должен гулять старенький охранник с фонарём, а в соседних зданиях, выделенных под обработку металлургических ископаемых предприятия, трудятся ночные смены.

Альбина выругалась и со злостью швырнула таблетки в урну. За последние дни столько всего навалилось, а теперь ещё и это! Вырубаться от изнеможения за работой допоздна вошло в привычку, но просыпаться от фантомного ощущения собачьих клыков на шее – точно нет. Доказательством того, что мерзкий сон когда-то был реальностью, служили продольные рубцы на лице и шее. Кривые росчерки ударов когтей мастифа исполосовали щеку, точно лезвия коньков лед на замерзшем озере. Полосы прошлись рядом с изгибом брови и задевали уголок рта. На шее прослеживались четкие следы глубоких укусов. Левый глаз полностью отказал, на роговице зияло молочное бельмо, лишь отчасти распознающее свет. Ни навыков врачей, ни молитв матери Альбины не хватило, чтобы сохранить ей полноценное зрение.

Альбина выключила компьютер. В тишине кабинета, где пахло озоном от техники и холодной пылью, она проверила почту. Откинувшись на спинку кресла, обитую черной кожей, она размышляла, есть ли смысл ехать домой. До утра считанные часы, а дела не закончены. Скоро предстоит организовывать сороковину её близкого друга и наставника Ержана Каировича Тагаева. Потом дележка пакета акций с его наследниками. Затем ежеквартальное заседание управления завода «ГранитТех», на которое она, как контролирующий акционер, должна провести через совет директоров инвестиционную программу. на приобретение нового оборудования для дробления руды. Затем отчетный период в налоговой, другие дела, и ещё, ещё…

Всё это казалось ей холодной, бесконечной колеёй, по которой она двигалась лишь по инерции. Это было похоже на попытку мыть посуду в доме, охваченном огнём: ты сосредоточен на мелкой, бессмысленной работе, пока пламя уже лижет потолок и дым наполняет легкие. Смерть Ержана Каировича сильно подкосила её. Происшествие двадцатилетней давности не только забрало у неё часть семьи, но лишило каких-либо надежд на будущее. Именно этот человек, друг её отца, Григория Болонского, взял на себя роль проводника для маленькой, изуродованной, забитой и онемевшей на пару лет девочки. Он вернул её в жизнь, в мир, в общество, которое пугалось её страшного лица, и даже ввёл в совет директоров завода «ГранитТех».

А теперь он мертв. Инсульт подобен молнии – он не разбирает возраста и вероисповедания своих жертв, бьёт внезапно и безжалостно. Ержан был относительно молод, в шестьдесят пять лет отлично справлялся с обязанностями руководителя инженерного отдела предприятия. Он следил за отчетностью по технической безопасности, подписывал каждый лист лично. Торговался с поставщиками, хитроумно выбивая скидки на сырье, и следил за недобросовестными подрядчиками. Каждый день раздавал задания начальникам участков. Лично лазал по двадцатиметровым железобетонным эстакадам, чтобы проверить их износ. Раз в неделю объезжал карьеры на БелАЗе*, не чурался спускаться под землю наравне с обычными специалистами и шахтерам, хотя в его имении находились тридцать пять процентов акций «ГранитТеха». Ержан Каирович и его семья были обеспечены по гроб жизни «пенсией» от завода, но он всё равно, как добросовестный «отец» предприятия, контролировал его работу и безупречно трудился на благо их общего с Альбиной дела.

Сорок дней, как его не стало, а его старший сын так и не приехал. Похороны, поминки, девять дней – везде участвовал только младший сын Ержана Каировича – Даниил. Альбина с женой покойного занимались организацией всех похоронных мероприятий, так как Светлана Борисовна Тагаева попросила не нагружать и без того убитых горем детей всеми этими разбирательствами с бюро и документами.

Даниил помогал как мог. Он только что окончил университет, получил красный диплом юриста, хотел работать с отцом на «ГранитТехе», а тут такое. Из уважения к Ержану Каировичу, Альбина не стала требовать больше, чем простого присутствия.

Однако Александр Ержанович не удостоил публику и этим. После вести Светланы Борисовны о смерти его отца, Александр перестал отвечать на звонки и сообщения. Безутешная мать едва не поехала в Москву из-за дурных предчувствий, но Альбина её не пустила.

– Ну да, конечно, давайте все разъедемся. Ержан Каирович тут как-нибудь сам схоронится, да? – сказала она тогда вдове Тагаевой. Она поклялась выдержать морально тяжёлые и для неё самой дни, ни на ком не срываясь, но тот факт, что взрослые люди вдруг решили вести себя, как дети малые, вывел Альбину из себя.

Однако, резкое отрезвляющее словцо сработало, Светлана Борисовна осталась в городе вместе с сыном, который не остался равнодушным к смерти отца. Позже на связь вышла жена Александра и едва заметно намекнула, что у последнего сейчас «непростой период в жизни, после которого ему приходится оправляться под капельницами», и что они всей семьёй, вместе с пятилетней дочерью точно приедут хотя бы на сороковину.

Альбина тогда смекнула – пьёт. Никто ей персонально, конечно, не докладывался, но смелую догадку подтвердила Светлана Борисовна, которая после звонка невестки тотчас успокоилась. Очевидно, проблемы сына с алкоголем уже давно были знакомы их семье. Ержан Каирович не любил говорить о старшем ребёнке, а если у него и проскальзывало какое-нибудь редкое откровение, то оно всегда было уничижительным и насмешливым.

Она медленно надела тяжелое шерстяное пальто. Одно лишь упоминание имени Александра Ержановича заставило её усталость отступить. Тридцать пять процентов акций Ержана – это был не просто огромный кусок «ГранитТеха»; это была решающая доля в предприятии, которое обеспечивало работой весь их регион и составляло основу её собственной жизни. Если Александр, этот безответственный пьяница, вдруг решит появиться и делить наследство, ему понадобится гораздо больше, чем просто присутствие на сороковине. Ержан Каирович всю жизнь строил завод, чтобы обеспечить будущее своих детей и целого города. И Альбина не позволит, чтобы его труд был пропит или пущен по ветру человеком, который не удосужился даже приехать на похороны отца. И это «больше», что потребуется Александру, Альбина была не намерена ему так просто отдавать.

Глава 1. Александр

Златовежий – это большой, изолированный город, затерянный в заснеженной части Восточной Сибири. Здесь лето наступает лишь условно, даря несколько недель серого солнца, после чего на шесть-семь месяцев приходят суровые холода. В этот долгий зимний период тундра превращается в ослепительно белое, блестящее полотно, которое простирается до самого горизонта, испещренное лишь густыми, сердитыми хвойными лесами, чьи бурые пики кажутся неприступными частоколами. Это край, где вечная мерзлота диктует свои законы, а воздух звенит от мороза.

Сам Златовежий в этом ледяном царстве выглядит как форпост цивилизации, ощетинившийся трубами и многоэтажками, стоящими на сваях. Его архитектура – монументальный, немного обшарпанный советский модернизм, выкрашенный в тускло-охристые, синие и бордовые цвета, чтобы хоть как-то бороться с серостью полярной ночи. Город, словно выкованный из руды и льда, был рожден из-за одного – Гранита. Заводские комплексы – главная артерия и смысл жизни Златовежего, изрыгают в небо оранжевый дым, который окрашивает низкое, тяжелое небо. Здесь деньги пахнут серой, а люди живут в постоянной борьбе с расстоянием, изоляцией и стихией.

Дом Ержана Каировича стоял в одном из немногих престижных районах Златовежского, где сталинская архитектура уступала место коттеджам для высшего руководства завода. В отличие от типовых городских зданий на сваях, его резиденция была построена по специальному проекту, словно приземистая крепость из темно-красного кирпича, возведенная прямо на скальном грунте, чтобы игнорировать нáсквозь промерзшую почву. Местность вокруг погребала стерильная белизна свежевыпавшего снега, нарушаемая лишь высокой кованой оградой, увенчанной острыми шипами. Из-за высоких стен едва виднелись черные, как смоль, ели. Это была территория абсолютного контроля, тихий островок тепла и изобилия в сердце стылой северной пустоши.

Внутри дома главенствовал уют. Никакого легкомысленного декора: только дорогие, темные породы дерева, массивные кожаные кресла и позолоченные рамы на стенах, в которых висели портреты семьи и старые черно-белые фотографии «ГранитТеха». Просторная гостиная, где сейчас проходили поминки, была центром мероприятия. В ней поместились и поминальный стол, и все многочисленные гости. От внешнего мира дом защищали толстые тройные стеклопакеты, сквозь которые пробивался тусклый свет полярного дня.

Сухой, студёный воздух Златовежего резко сменился душным, непривычным жаром, когда Александр Ержанович Тагаев вошел в родительский дом. Он ступил на полированный дубовый паркет прихожей осторожно и неспешно, словно чувствовал себя здесь не наследником, а незваным гостем. За его спиной скрипнула обитая сталью входная дверь.

Гомон в забитой людьми гостиной, где стоял тягучий запах ладана и поминальной еды, внезапно стих. Уличные сквозняки, прорвавшиеся вместе с Александром, заставили пламя свечей на столе и в красном углу колебнуться. Александр почувствовал, как на него устремились десятки ненасытных глаз.

– Сыночка! – Светлана Борисовна поднялась с дивана подле низенького стеклянного столика и быстро направилась к Александру. Видно, она успела поплакать. Её усталые глаза были красными и влажными, а на морщинистых пальцах виднелись остатки растертой черной туши. В руках она сжимала мокрый платок. – Боже мой, Шунечка! Как же я рада, что ты приехал! Ох, Господи-Господи, как хорошо! – женщина начала безудержно обнимать сына, целуя его то в одну щеку, то в другую.

Александру стало неловко перед незнакомыми ему гостями, но как он мог прервать мать, особенно в такой день, когда он и так сильно перед ней виноват?

На Светлане Борисовне надет шерстяной костюм траурного цвета, на шее повязана серая шелковая шаль. Под шалью чуть сверкало жемчужное колье из розовых бусин, которое Ержан Каирович подарил жене на последнюю годовщину – жемчужную свадьбу. Она так хвасталась им по видеосвязи детям в Москве, так расхваливала! Говорила, что так и думала, что Ержан подарит ей именно жемчуг, но и представить не могла, что он решится потратить почти два миллиона рублей на ожерелье с бусинами разновидности Акойя – любимыми бусинами Светланы.

– Прости, мам. – Только и получилось выдавить из себя Александру. Горе и стыд сдавили лёгкие, словно железные тиски. Казалось, одна Светлана Борисовна ни в чём его не упрекает и искренне рада, что сын вообще приехал.

– Да будет тебе, Шунечка! Уже сколько воды утекло. – Светлана Борисовна смотрела на его так, будто они не виделись несколько лет и был шанс, что больше и не увидятся вовсе. Смерть любимых заставляют задуматься о том, достаточно ли много времени мы проводим с живыми. – Иди, иди, поздоровайся со всеми. – Закончив с объятиями, она то и дело вытирала глаза платком. Она за локоть подталкивала Александра вглубь комнаты.

Зал, где собралось около тридцати человек, погрузился в тягостную тишину, словно в почтительном оцепенении. Большинство присутствующих – это мощные фигуры Златовежего: бывшие коллеги отца, городские чиновники, владельцы смежных бизнесов. Даже их горестный повод встречи заставил переговариваться шепотом.

Освещенной тремя люстрами, накрыт длинный поминальный стол. На его почетном месте меж свежих цветов в прозрачных вазах стоял портрет Ержана Каировича, перевязанный черной лентой. Перед ним – запотевший стакан водки, накрытый ломтем черного хлеба. Александру казалось, что отцовские угрюмые, вечно недовольные, сердитые глаза на портрете пристально наблюдают за ним. Это был взгляд оценки и разочарования, который прошивал его насквозь. Александру уже тридцать три года, возраст Христа, а он до сих пор чувствует себя ребенком перед этим беспощадным взором.

Александр с матерью под руку вынужденно обошли половину гостей. Это был долгий, утомительный ритуал: короткие, бессмысленные знакомства и обмен пустыми фразами с «кем-то очень важным», кого он видел разве что в детстве или юношестве – до того, как уехал поступать в Москву с билетами в один конец. Светлана Борисовна суетливо шептала сыну, кто кем приходится его отцу: «Это главный инженер после него на заводе, это – судья, это вот…». Но Александр не запоминал ни лиц, ни должностей. Вся эта галерея скорбящих смешалась в один однородный фон.

– Держитесь, Александр Ержанович. Трудное время. Как решать-то планируете? Ну, с заводом. – спросил его чиновник с короткой стрижкой, почти не скрывая интереса к фигуре старшего Тагаева.

После смерти Ержана Каировича внушительный пакет акций ГранитТеха – целых тридцать пять процента – переходил Александру. Сейчас общее внимание отвлеченно на горе, а концентрация усилий совета директоров завода направлена на перестройку аппарата управления без почившего руководителя инженерного блока. Благо Ержан Каирович с совестью подходил к своей работе и после его резкого ухода никаких важных процессов не рухнуло, но некоторые дела перешли на автоматизированное управление без его четкого контроля, что привело к путанице в документах и сопутствующим сложностям. Многие из посетителей сороковины теперь с нетерпением ждут, что-же с наследством отца Тагаева произойдёт дальше, ведь никаких официальных пресс-релизов Александр давать не торопился.

– Дела подождут. Я и так потерял много времени… Мы справимся, – сухо ответил Александр, отступая.

Ему было стыдно за своё опоздание. И особенно стыдно за позорную причину – слабость, о которой, наверняка, уже все были в курсе. Однако, как его терпеливо науськивала мать всю последнюю неделю, ошибки случаются со всеми, а глупость преследует людей порой на протяжение всего венца их долгой и неоднозначной жизни.

Александр Ержанович Тагаев никогда не был «плохим» сыном. Он был слишком заметным, слишком ярким пятном на идеально отглаженном полотне семейной династии.

Младший брат, Даниил, с самого детства был воплощением порядка: тихий, послушный, блестящий в точных науках и безукоризненном планировании – идеальный, почти готовый наследник для индустриального гиганта Ержана Каировича. Даниил олицетворял фундамент.

Александр же представлялся стихийным хаосом, полностью лишенным дисциплины. Он никогда не вписывался в спокойный, систематичный мир Тагаевых. В детстве, пока Даниил в своей комнате корпел над учебниками по физике, аккуратно выводя графики и формулы, Александр был громким, задиристым и вечно в синяках. Он не являлся хулиганом в дурном смысле, но его неуемная энергия находила выход в самых неожиданных и деструктивных – с точки зрения отца – формах.

Его школьный дневник регулярно украшали записи о драках на перемене, сожженных лабораторных работах по химии (он пытался сделать самодельную дымовую шашку) и уклончивых ответах на вопросы по алгебре, которую он считал «унылой и нетворческой».

– Дурак ты, Шура! – с яростным разочарованием говорил отец, тыча мальчику в лицо свернутой в трубочку тетрадкой, в которой живого места нет от учительских замечаний, и которой Александр рисковал получить по лицу. – Что это такое, я спрашиваю?! Мать, иди, погляди, как четверть закончил! Вот тебе твой «Шунечка»! Вот тебе и «сыночка»! Уголовник растет! За то, что избаловала, будешь потом передачки ему на зону носить, вот и узнаешь, что я был прав! Надо было пороть щенка!

Александра всегда тянуло к созиданию, но неправильному. Если Даниил строил модели мостов по чертежам, Александр искал заброшенные цеха и подвалы, чтобы превратить их в тайные штабы, используя найденный мусор и ржавые балки. Он стремился к свободе и масштабу, но это стремление всегда сопровождалось шумом, пылью и нарушением правил.

Однажды, в тринадцать лет, он украл у отца старые карты карьера «ГранитТеха», но не для изучения геологии, а чтобы нарисовать поверх них футуристический город, полный парящих мостов и асимметричных зданий. Он вручил их Ержану Каировичу с гордостью, уверенный, что это доказательство его видения.

Тогда и прозвучала фраза, которую Александр запомнил на всю жизнь, как личное клеймо:

– Ты выбрал песочницу, пока твой брат готовится управлять заводом. Нам нужны фундаменты, Шура, а не воздушные замки.

Ержан Каирович видел в Данииле своё прямое, безопасное продолжение, зеркальное отражение собственных амбиций. В Александре же он видел непредсказуемый и дорогостоящий риск, который мог подорвать всю конструкцию. Одобрение Даниил всегда получал за непоколебимую логику, за каждый рассчитанный шаг; Александр получал критику за опрометчивые порывы и идеи, слишком оторванные от земли.

Настоящий, болезненный разрыв произошел после университета. Ержан Каирович не терпел полумер – он требовал МГИМО или горнодобывающей инженерии, пути, ведущие прямиком к креслу руководителя. Александр же, по молодости мало размышляя о последствии своих поступков, самостоятельно задействовав некоторые отцовские связи в столице, поступил в Московский архитектурный институт едва ли ни чисто забавы ради. Кажется, как он теперь понимает, именно после этого его решения, Ержан Каирович окончательно махнул рукой на его жизнь.

Но судьба рассудила семью со зловещим юмором спустя почти десятилетия упреков, скандалов и ругани. Даниил действительно был очень умным и развитым молодым человеком, но его ни капли не интересовало то самое заветное директорское кресло за столом совета управления «ГранитТеха». Он отучился на горнодобывающей инженерии всего два года. Учился до тех пор, пока от навязанной отцом профессии, к которой он прикладывал столько сил, его не начало откровенно тошнить, а потом втайне от семьи и по первости даже Александра, оформил перевод на юридический. В этом году получил красный диплом и хотел наконец открыть всю правду отцу, но не успел…

Александр же, за десять лет измотанный, но также и наученный тяжбами взросления без благословения покровилеля в виде Ержана Каировича, прошёл огромный путь от предоставленного самому себе творческого, смекалистого, но по большому счёту бестолкового в серьезных вопросах сосунка до мужчины, способного обеспечивать свою семью в Москве, успешно поборовшего тяжёлые стадии алкоголизма и впервые за шесть лет сорвавшегося только сейчас, когда на него внезапно навалилось всё разом: смерть отца, у пятилетней дочки обнаружили врожденный порок сердца, а жена снова заикнулась о разводе.

Достаточно ли уважительными были причины Александра спустя столько лет снова притронуться к бутылке – не ясно. Да и, как говориться: «А судьи кто?». Уж точно не люди, собравшиеся сегодня здесь, на сороковине Ержана Каировича. Александр точно знал – у половины у самих рыльце в пушку, но некая кусающаяся сущность, родившаяся в душе Александра десяток лет назад, которую он пока не решил, как назвать – совесть или ответственность – грызла его болезненней осуждающих взглядов гостей мероприятия.

На массивном диване, на котором давеча сидела Светлана Борисовна, по обе стороны от пустого места расположились брат Даниил, пара местных, малознакомых ему подруг матери. О них она иногда рассказывала по телефону: Ольга Кишинёва, генеральша, – тощая, как струна, с прядями седых волос; рядом с ней – Галина Ольхова, жена городского прокурора, дама старше, полная и в круглых очках. Обе женщины поздоровались с Александром, сказали слова соболезнования, которые он за сегодня слышал уже не менее трёх десятков раз, одни и те же, как под копирку.

– Такая трагедия, мне так жаль тебя, мальчик! – разохалась Кишинёва. – Сил и добра тебе, здоровья…

– Да-да, Ержан наверняка смотрит на нас с небес и очень счастлив, что вы снова собрались под одной крышей, все его близкие люди, хотя и по такому ужасному поводу… – Подхватила подругу Ольхова.

– Ой, да, девочки, да! – расчувствовалась мать. – Ой боже-боже, как бы пережить день, – на выдохе сетовала она, – ой как бы пережить!

Снова череда бессмысленных обменов фраз о скорби и любви к ближним осталась позади. Женщины ушли, решив оставить семью в уединении.

Но, конечно, какая это семья Тагаевых без Альбины Григорьевны Болонской – негласная дочери этого дома и, судя по всему, отцовской замены непутевому старшему сыну. Они с Александром встречались всего пару раз, в те редкие поездки Александра в Злотовежий на день рождения Елены Борисовны – женщина чаще ездила в Москву сама, чтобы не провоцировать семейный конфликт пуще прежнего – но никогда долго не разговаривали. Меж Альбиной с Александром вечно скользила какая-то пассивная агрессия с оттенком глупой, детской ревности.

Брат Даниил лично встретил Александра, его жену и дочь из аэропорта прошлой ночью. Они уже успели провести долгий разговор, обсудив всё, что произошло за эти сорок дней: острую боль потери отца, организацию похорон и поминок, неопределённое будущее «ГранитТеха» и, самое главное, истинную причину, по которой Александр так задержался.

Помимо матери, младший брат был его единственным, безусловным союзником в этом доме. Он, конечно, считался любимчиком отца – тем самым прилежным, образованным и многообещающим сыном, полной противоположностью Александру. Но Даниил никогда, ни единым словом не осуждал старшего брата. Он искренне любил его и понимал, что проблем в жизни Александра хватало и без его порицания. Помимо слов Светланы Борисовны приветствие Даниила было самым приятным, самым искренним моментом за этот сложный день.

Но хорошего понемножку.

– Шунечка, ты помнишь Альбиночку? – вдруг мягко, но громко спросила мать, чем помешала Александру и дальше успешно игнорировать её присутствие в комнате.

Как не помнить Альбиночку? Он, к сожалению, помнил: не просто «Альбинчку», а Альбину Григорьевну Болонскую – девочку, которую в их жинь привёл отец, изуродованную и онемевшую, но которую он затем принялся воспитывать в циничную главу «ГранитТеха». Однако, как показали годы, «воспитание» – не сильная сторона Болонки – так молодую женщину прозвали коллеги и конкуренты.

Внезапно Альбина перестала быть частью безликого, осуждающего фона. Она стала единственным, идеально видимым центром неприязни Александра. До того она сидела на диване, облокотившись на глянцевую кожаную спинку, неподвижно, будто высеченная из камня. Её поза выражала полное отсутствие тревоги. На ней был глубокого угольного цвета шерстяной костюм-тройка с аккуратно торчащим из декоративного кармашка платком узора красных цветов – крошечный жест демонстрации высокого положения даже в столь трудный для всех час. Темные сапоги на толстом каблуке придавали деловому образу Альбины утонченной женственности, а галстук, бережно повязанный поверх черной рубашки наоборот – изюминка маскулинности. Темные каштановые волосы туго скручены в узел на затылке, в ушах мерцали бриллиантовые серьги, а на запястье переливался мириадом огней браслет из того же набора. Зарубцованные белёсые полосы на левой щеке, брови и кончике верхней губы резко обрывались, как следы старых ударов хлыста. Матовая, молочная вуаль слепого глаза не была прикрыта, а наоборот, словно бы демонстрировалась на показ, как уродство и боль, которые она приняла с высоко поднятой головой, с изощрённой честью.

Единственным зрячим глазом Альбина буравила Александра с самого его появления на пороге дома. Взгляд был проникающим, но абсолютно мертвым, словно она смотрела сквозь него, как на маленькую, ничтожную золотую рыбку в комнатном аквариуме. Что у неё на уме, нельзя было угадать по её безупречно ровному выражению лица, но все её оскалённые намерения, как неосязаемые иглы, всего отлично прослеживались в интонации голоса и ядовитых речах. Это Александр ясно помнил с их последней встречи…

Он с сожалением понял, что молчать больше не получится. Снова натянул в меру приветливую улыбку:

– Альбина Григорьевна, здравствуйте. – медленно проговоривая это, он вспоминал, как Даниил вчера вечером уронил пару слов о том, что Альбина злится на Александра за, цитата, «неумение прибрать свою жалкую немощность в руки хотя бы раз в шестьдесят девять лет, на похороны отца»…

Альбина чуть наклонила голову – движение, которое могло означать что угодно: смиренное признание или высокомерие.

– Шунечка, да сядь же! – прошептала Светлана Борисовна, привлекая внимание к освободившемуся от её подруг месту.

Альбина, не меняя позы и не отводя от него своего пустого взгляда, сказала, чуть улыбнувшись:

– Конечно, Александр Ержанович, присаживайтесь. Не утруждайтесь стоять. Вы и так, должно быть, очень устали после такой продолжительной рабочей командировки.

В этой фразе, произнесенной ласковым, почти сочувствующим тоном, не было ни грамма доброты. Каждое слово – «устали», «продолжительной», «командировки» – ощущалось ударом поддых. То был прозрачный, публичный кивок на слухи о его пьянстве, замаскированный под деловую вежливость.

Александр почувствовал, как к лицу приливает жар, и это было хуже, чем стыд перед чиновниками. На него смотрели его брат и мать. Александр сглотнул, цепляясь за единственную доступную линию обороны: агрессивную вежливость.

– Благодарю, Альбина Григорьевна. А вы, я вижу, по-прежнему в строю. Ни дня отдыха, да? Наверное, сейчас на заводе даже спокойнее, чем здесь, в зале?

Губы Альбины еле заметно, на миллиметр, изогнулись в сторону.

– На заводе всё стабильно, Александр Ержанович. Мы просто продолжаем дело Ержана Каировича. Вы же понимаете, «ГранитТех» нельзя бросить или отложить на сорок дней. – Она сделала паузу, чтобы этот удар набрал максимальную силу. – К счастью, завод держится не только на эмоциях и отсрочках.

Светлана Борисовна, по всей видимости, заподозрила, как Александр закипает, поспешила сменить тему. Даниил опустил глаза, не желая встревать между «старшими».

– Что-то мы ни с того начали. Давайте не будем о работе… И вообще, мы только что встретились! Саша, как у тебя дела в общем? Хорошо себя чувствуешь? Наверное, мёрзните с Миланочкой и Катюшкой. Здесь-то холода совсем другие, ваши курточки из Москвы, наверное, как летние сорочки. Приезжайте к нам с семьёй, проведем время вместе! А то, наверное, уедете скоро, у тебя же там салон твой машинный простаивает.

Не получилось в прошлый раз, Александр попробовал достойно зайти в беседу снова.

– Да есть такое, мам, Катя с Миланой скоро уедут, их жизнь – в Москве. А я вот планирую задержаться…

– Ты об этом не говорил вчера… – удивился Даниил. – Мама права, у тебя там салон. Не страшно оставлять его так надолго… – прервался парень, но Альбина любезно закончила фразу за него.

– Снова.

– Снова? – Александр изобразил глубокое раздумье. Глядя на Даниила, ответил Альбине. – Это вряд ли. Я уверен, наши управляющие в Москве достаточно компетентны, чтобы продержаться и сорок дней, и несколько месяцев, если будет угодно, без моего личного контроля. Не то, что некоторые.

– О, я польщена таким сравнением, Александр Ержанович, – откликнулась Альбина с фальшивой любезностью. – Компетентность в управлении, знаете ли, сейчас особенно ценна. У вас с этим как? Порядок?

– Да уж с меня не убудет. – коротко бросил ей Александр.

– Да что ты в самом деле, Альбина! – воодушевлённо залепетала Светлана Борисовна, хлопнув в ладоши. – Это же просто чудесно! Столько лет вас двоих, мальчиков, не было в городе вот так, чтоб на подольше, а не только на пару дней или один Данилка на каникулах. Но почему? Что-то случилось? Или просто устал? Всё равно дело хорошее, давно надо было приезжать!

Альбина промолчала, но насмешливо вздёрнула бровями.

Александр понял, что момент настал. Попытки матери снова сменить тему только укрепили в нём веру в правильности его намерений.

– Устал? Нет, скорее созрел и осознанно принял решение.

Альбина мгновенно опустила брови, и ее лицо стало похоже на туго натянутый жгут. Не явно, но забеспокоилась, с упоением подметил Александр.

– Я не уверена, что понимаю, на что вы намекаете, Александр Ержанович. Я, как законная глава совета директоров, могу заверить вас…

– Вы можете заверить кого угодно, Альбина Григорьевна, – резво перебил Александр, наслаждаясь тишиной, которая повисла над их «семейным» диванчиком. Он больше не защищался от нападок, ничего не доказывал, а просто произносил факты. – Но я говорю не о вашей работе, а о моей. До сих пор я думал, что «ГранитТех» – это достояние отца, его главное детище, которого мне никогда не суждено было коснуться. Однако, за последние пять лет многое изменилось, слишком многое. Я достаточно подумал над всем, что сейчас происходит: такой ответственный человек, как отец – и не оставил завещания, когда все его коллеги понаписали бумаг ещё лет десять-пятнадцать назад? Удивительно, не правда ли? Значит, он не рассчитывал вручить капитал акций в руки своих дорогих коллег. – Александр многозначительно посмотрел в глаза Альбине, которая, кажется, перестала моргать вовсе, а лишь презрительно вглядывалась в его мрачное лицо. – Извини, брат, я слышал, как вы с ним говорите о заводе. Только глухой не понял бы, что ты с первого его слова о предприятие пытаешься повесить трубку.

– М-да, отец глухим не был… А я думал, я самый умный! – вполголоса горько усмехнулся Даниил, прикрыв лицо рукой. Светлана Борисовна обняла его за плечи.

– Ближе к делу, пожалуйста. – попросила Альбина. – У вас, кажется, к нам какое-то неутешительное заявление.

Александр нарочно тянул время, чтобы эта змея заёрзала на месте.

– Пока не к вам, Альбина Григорьевна, а к моей семье. Вы здесь случайно оказались.

– Вы здесь, – Альбина быстро обвела взглядом комнату с гостями, – тоже.

Александр неспешно осмотрел обстановку вокруг, останавливаясь на ошеломленном лице матери.

– И всё же, с тем, что я скажу дальше, вы поспорить не в силах, сколько бы яда из вас, Альбина Григорьевна, ни просочилось. – Александр почувствовал, как мать легонько пихнула его локтем, но не повел и бровью. – Я задержусь. И не просто как гость.

Александр выдержал паузу, глядя прямо в мертвую вуаль левого глаза Болонской.

– Как старший наследник, я инициирую процедуру вступления в права владения. Пока нотариус формирует наследственную массу, я намерен принять на себя доверительное управление долями матери и брата. В совокупности это – тридцать пять процентов акций. Блокирующий пакет, Альбина Григорьевна. И я воспользуюсь правом этого пакета, чтобы занять место отца в Совете директоров. Это моё последнее слово.

Глава 2. Альбина

Сороковина миновала, оставив после себя лишь горький привкус ритуального ладана и тяжесть невысказанных обид. Гнетущий саван траура, окутывавший «ГранитТех», наконец начал истончаться, обнажая под собой жесткий каркас насущных проблем.

Альбина вошла в свой кабинет в понедельник утром, неся на плечах непривычную легкость после короткого побега. Выходные, проведенные в загородной тишине на пару с её близким другом, стали для неё своего рода декомпрессией – единственным способом не дать напряжению разорвать её изнутри.

С утра Альбина успела разобрать малую долю документов, оставленных её личной секретаршей Марией на её столе. Бумаг накопилось за два дня так много, будто Альбины не было на месте целую неделю, а всё потому, что большую часть обязанностей покойного Ержана Каировича, до поиска хорошей ему замены, она пока что взяла на себя.

Альбина первой же папкой закрыла вопрос о задержке тридцати вагонов-хопперов на узловой станции. Пришлось лично звонить в управление железных дорог, используя тот самый «металлический» тон, который заставлял диспетчеров работать в два раза быстрее.

Вторая папка с маркировкой «Север-4» лежала, придавленная степлером. Альбина нехотя открывала её, заранее зная, что ждёт внутри. Там всё, как она и предполагала – сухие сводки сейсмологов и официальное предписание: «Приостановить проведение взрывных работ до выяснения причин повышенной вибрационной нагрузки на жилой сектор».

Этот сектор, горизонт «Север-4», был главной артерией «ГранитТеха». Именно оттуда шла самая богатая руда, питавшая дробильный комплекс.

– Бюрократические крысы, – процедила она сквозь зубы, вчитываясь в графики.

Проблема была старой, как сам карьер. Жилой поселок Ледодевичий разросся слишком близко к промышленной зоне вопреки предупреждениям юридического отдела завода. Каждый раз, когда на «Севере-4» закладывали мощный заряд, в сервантах жителей Ледодевичего звенела посуда, а в местную администрацию летели пачки жалоб на «землетрясения». Теперь же, воспользовавшись смертью Ержана Каировича, надзорные органы решили показать зубы, заморозив лицензию на детонацию.

Анализируя документы, Альбина стремительно грелась. Если не произвести обрушение породы сегодня, через трое суток дробильные установки встанут на сухой паек. Завод замрет, а этого нельзя допустить даже в самом страшном кошмаре, с собаками или без них.

Альбина ещё раз перепроверила все данные, а затем набрала телефон заместителя главного инженера Филатова.

– Семен Петрович, я смотрю отчет по «Северу-4». Видела, что процесс замер…

– Альбина Григорьевна, так предписание же… – голос инженера в трубке звучал замучено. – Сейсмика зашкаливает. Если рванем по старой схеме – в поселке окна вылетят. Нас под суд отдадут.

– Мы не будем рвать по старой схеме. Переходите на метод короткозамедленного взрывания. Уменьшайте массу единичного заряда в два раза, увеличивайте количество скважин. Да, это втрое больше буровых работ и дороже по детонаторам, но амплитуда волны упадет ниже критической отметки. Пусть эти надзорные органы хоть волосы на себе рвут – по их требованиям мы чисты.

– Но, Альбина Григорьевна, это же сумасшедшие расходы на подготовку!

– Риск остановки производства – это сто процентов убытка. Риск жалоб от Ледодевичего при новой схеме – пять процентов. Я выбираю пять. Я знаю, Ержан Каирович тоже подобное проворачивал, так что не такое уж и новшество – это наше решение. – Она взяла ручку и размашисто подписала распоряжение о закупке дополнительных партий электронных детонаторов. – Под мою ответственность, естественно. Разметка закладки должна быть у меня к утру. И распорядитесь, чтобы в Ледодевичий отправили машину с бесплатным щебнем – якобы для ремонта дорог. Пусть это будет «подарком» от завода перед вечерним шумом.

Альбина положила трубку. Она только что выкупила для завода еще неделю жизни, заплатив за это огромными расходами. А это ведь только начало понедельника…

После разбирательств с «Севером-4» наконец настала долгожданная передышка. Огромное пространство кабинета, когда-то обставленное её отцом, Григорием Сергеевичем Болонским, с купеческим размахом, Альбина сразу после получения статуса мажоритария, методично перекроила под себя. Массивный стол для совещаний из темного дуба в форме буквы “Т” остался на месте, но всё остальное теперь дышало исправленным на современным манер сталинским ампиром. Высокие, пятиметровые потолки подавляли любого входящего. Тяжелая лепнина по периметру, когда-то вычурная, теперь была выкрашена в матовый цвет мокрого графита, что лишало её излишней парадности, превращая в строгий геометрический узор. Стены были облицованы широкими панелями из карельского березового шпона, тонированного в холодный серо-коричневый оттенок. В простенках между окнами высились пилястры из полированного темного лабрадорита, в глубине которого вспыхивали редкие синие искры, похожие на всполохи сварки в цеху. Из панорамных окон открывался вид на индустриальное чрево завода: скопища разношерстных промышленных зданий, дымящие трубы, снующие погрузчики и бесконечные эшелоны с рудой.

В воздухе витал едва уловимый аромат горького кофе и свежей типографской краски. На идеально чистой поверхности стола нет ни одной случайной бумаги – только два монитора компьютера для более оперативной работы, исписанный черный ежедневник и стакан ледяной воды к чашке эспрессо. Здесь не было места фотографиям в рамках или памятным безделушкам. Единственным украшением служили дизайнерские низко подвешенные лампы и несколько напольных растений по периметру – их всегда поливает только Мария.

Альбина, может быть, и забыла бы поесть, если бы обед ей не принесли младшая сестрёнка Василиса вместе с Алёной Жуковой – женой старшего брата Альбины, которая по совместительству является её личным юристом.

Алёна Владимировна Жукова была той редкой женщиной, которой удавалось превращать свою красоту в инструмент, а не в украшение. Несмотря на родство с Болонскими и более чем щедрый семейный достаток, она наотрез отказалась от роли свободной домохозяйки. Жизнь в тени успешного мужа и его властной сестры казалась ей медленным самоубийством, поэтому из профессии Алёна не ушла, а наоборот, даже преуспела в ней.

За пять лет совместной работы в «ГранитТехе» они с Альбиной прошли путь от вынужденного родственного союза до крепкой, проверенной кризисами дружбы. Альбина с первого дня оценила хищную хватку Алёны – она не просто знала законы – она чувствовала их слабые места. Там, где другие юристы видели тупик, Алёна видела возможности. Она собаку съела на лавировании между дырами в местной судебной системе, умея так изящно трактовать параграфы и статьи, что закон неизменно оказывался на стороне «ГранитТеха». Эти чудесные способности делали её важной частьюкланаБолонских.

Младшая сестра, Василиса, напротив, была соткана совсем из другого полотна. Альбина растила её с малых лет, стараясь заменить мать, но ни суровость воспитания, ни жесткий климат Златовежего не оставили на девочке своего отпечатка. Кроткий нрав, мягкость в каждом движении и какая-то почти детская, хрупкая пугливость достались Василисе в наследство от матери – из тех времен, когда та ещё помнила, как заботиться о своих детях.

Она казалась существом, случайно забредшим в этот грубый мир из доброй сказки. Невысокая, тоненькая, как молодая ива, с копной русых волос – подарок от дедушки – и россыпью золотистых веснушек, которые не исчезали даже зимой. В свои девятнадцать Василиса сохранила ту чистоту взгляда, которую обычно теряют еще в подростковом возрасте. Она только что окончила школу с отличием и поступила на первый курс дизайнерского факультета в Златовежский университет искусств.

Голос Василисы – тихий, певучий – всегда сопровождался кроткой улыбкой. Стоило ей войти в комнату, и в душе, огрубевшей от сибирских морозов и бесконечных производственных войн, вдруг начинало расцветать яркое, безоблачное лето. Альбина была готова поклясться: то, что её сестрёнка выросла такой – светлой, нежной и ни капли не похожей на своих братьев или саму Альбину, – было ни чем иным, как Божьим промыслом. Словно судьба решила оставить в их семье хотя бы одно воистину чистое сердце.

Девушки принесли на обед стряпню Алёны – Василиса как раз несколько дней гостила в их доме, пока Альбина уезжала за город. К женской компании присоединилась и Мария. Альбина с контейнером в руках уселась на край своего стола, а остальная троица по человечески устроилась на единственном в кабинете сером диванчике.

– Неплохо. – изрекла Альбина, прожевав последний кусок курицы на фарфоровой тарелке из подарочного набора. Он хранился в коробке в нижнем шкафчике деревянной застекленной стенки. Ержан Каирович прежде приходил к Альбине обедать, принося с собой еду Светланы Борисовны и всегда ругался, когда она доставала эту посуду, предназначенную по древней традиции «для праздников». Альбина никогда не понимала его позицию. Они же страшно богатые, какие к черту тарелки на праздники? Стекло и в новый год стекло. Наверное, это от того, что в молодости старший Тагаев начинал карьеру на «ГранитТехе» рядовым рабочим. Вспомнив его сейчас, Альбина пожала плечами своим мыслям – девяностые не для всех сулили одну лишь разруху.

– Неплохо?! – ошеломленно повторила Алёна. – Да ты с этим своим Глебом последние дни питалась водкой да фруктами. А как было бы лучше? С активированным углём?

Мария не обращала на них внимания, а Василиса лишь тихо посмеялась.

– Не теряй мысль про уголь, – бросила Альбина, запивая обед ледяной водой. – Со всем этим дерьмом в последнее время впору переходить на что-то покрепче, но боюсь, вакансия главного алкаша в совете директоров скоро будет занята настоящим «профессионалом».

Она сделала паузу, криво усмехнувшись своим мыслям об Александре, и продолжила уже мягче:

– С Глебом мы пили позавчера. Он вытащил меня на рыбалку, к проруби на озере, и шесть часов кряду травил байки про свою работу. Каждый раз поражаюсь очарованию его клиентуры! А вчера мы просто отмокали дома, занимались какой-то бытовой чепухой. Я… я впервые в жизни сама чистила рыбу.

Альбина поджала нижнюю губу, глядя куда-то в лакированную поверхность стола.

– Всё было настолько плохо? – осторожно поинтересовалась Мария, убирая светлые пряди за спину.

– Глеб сказал, что нужно отрезать осетру голову и через это… отверстие доставать всё остальное рукой. Чтобы «сохранить целостность текстуры для равномерной жарки».

В кабинете воцарилась тишина. Мария медленно отложила вилку, словно визуализировала действия с рыбой у себя в голове. Алёна первая озвучила вопрос, который застыл в воздухе:

– Ты дура, Аль? Ты хоть раз видела, как разделывают рыбу? Ну, хотя бы в рекламе?

– Да я сказала ему! – Альбина всплеснула руками, едва не задев стопку документов по «Северу-4». – Мол, Глеб, за кого ты меня держишь, я видела по телевизору, что там просто режут брюхо! Но он посмотрел на меня так серьезно, с этим своим шаманским авторитетом, и уверил, что это какой-то древний метод северных народов. Наплел про «гидродинамику внутренностей» и техническую составляющую… И я, как последняя идиотка, полезла рыбе в горло. Ой, лять, как же он ржал…

Василиса засмеялась тоже, её смех подобен россыпи серебра. Она до последнего старалась внимательно слушать сестру.

– Аля, я тебе говорила, чтобы ты чаще готовила с нами. Хотя бы на Новый год попробуй, осталось два с половиной месяца. Попробуй, может, тебе понравится. А то в следующий раз снова попадешься на пранк от Глеба.

– На что попадусь? – Прищурилась Альбина. – А впрочем, не важно. Знаешь, что, золотце, чтобы у вас на столе и дальше появлялась дорогущая браконьерская рыбка хотя бы раз в год, я, пожалуй, оставлю готовку людям, сведущим в этих делах. Ты то мне на что? Будешь учиться в универе и разделывать рыбу, если наша кухарка заболеет, договорились?

Василиса наигранно нахмурилась и скептически фыркнула.

– Как будто ты бываешь дома…

– Васенька, в последнее время у нас и правда большой загруз. – Алёна легонько погладила её по русой макушке. Василиса была уже взрослой, но Алёна, как и вся их семья, до сих пор испытывала к девушке трогательные материнские чувства. – Тебе Алька делегировала рыбу, а вот горящие задачи завода теперь передать особо некому. Ничего, скоро всё наладится.

Василиса промолчала. В этой тишине не было ни капли обиды на то, что Альбина вечно пропадает в офисе. Напротив, в её взгляде читалась тихая благодарность, которую невозможно облечь в слова.

Василиса слишком хорошо помнила – или знала из рассказов – ту черту, которую Альбина перешагнула много лет назад. Ведь сестра не была обязана в свои едва исполнившиеся восемнадцать становиться врагом для собственной матери, выбивать в судах лишение той родительских прав и брать на себя ответственность, которая раздавила бы любого другого. В том возрасте, когда девушки выбирали платья для свиданий, Альбина выбирала адвокатов и сражалась за право стать для маленькой Васеньки единственным полноправным опекуном. Она пожертвовала своими нервами, своей юношеской легкостью и тем самым бесценным правом «пожить для себя», чтобы хотя бы эта девочка Болонская никогда не увидела тех ужасов, которые пришлось пережить старшим детям их семьи.

Раньше, в подростковом возрасте, Василиса часто винила себя в каждом седом волоске, мелькавшем в темных прядях сестры, и в каждой её неудаче, хотя Альбина ни разу не давала ей для этого повода.

Но теперь, четырнадцать лет спустя, глядя на Альбину сквозь призму взрослого понимания, Василиса осознала важную вещь: она никогда не являлась тяжкой ношей для старшей сестры, а наоборот, может быть, всегда была её путеводной звездой.

– Правда, Альбина Григорьевна, я тоже так думаю. – вклинилась Мария. – Вы всё злитесь на этого преемника Тагаева, а вдруг так окажется, что он нормальный человек? Ержан Каирович тоже был с ним строг, но, так-то, в портрете безответственного дурочка-пьяницы, каким вы его рисуете, обычно конкурентоспособного автосалона в столице, – она сделала краткую паузу перед последним словом, – не предполагается.

– Факт. – поддержала женщину Алёна, – Ержан Каирович от него по десять раз за год отказывался, помните? «Всё, он мне больше не сын!» – начала она пародировать громовой бас покойного Тагаева, нарочито ставя ударения на последние гласные. – «Пускай теперь свои бетонные коробки строит, пускай на шалашовках женится, пускай то, это». Он никогда особо ему не помогал после того, как узнал про архитектурный. Это у нас тут все «свои» и живется попроще, а в столице без бабок нужно крутиться.

Василиса прикрыла рот рукой, словно ей в голову пришла внезапная и очень важная деталь. Она негромко произнесла:

– А я вспомнила… Помните, когда Светлана Борисовна заходила к нам на чай в прошлом году под Рождество? Она тогда всё вздыхала и жаловалась, как Саше тяжело дается каждая копейка. Говорила, что в этой их Москве люди «едят друг друга», и он там в своем салоне буквально живет, чтобы просто остаться на плаву. – сестрёнка мимолетно улыбнулась, – Прям как ты, Альбина. – аккуратно бросила она провокационную фразу, а потом продолжила основной рассказ. – Светлана Борисовна так плакала, мол, Ержан Каирович даже слышать о нем не хочет, а парень там спину гнет, чтобы доказать, что он чего-то стоит без отцовских денег и одобрения.

Мария задумчиво вертела в руках свои очки. Она была умной женщиной средних лет, и Альбина ценила её мнение.

– Знаете, у меня подруга из универа в Москву переехала, пыталась там цветочный бизнес поднять, – Мария покачала головой. – Она рассказывала страшные вещи. Там если ты не чей-то родственничек, тебя сожрут еще на этапе регистрации договора аренды. Конкуренция такая, что люди готовы друг другу глотки перегрызть за лишний метр парковки. И если Александр Ержанович не просто открыл этот салон, а удержал его в столичном хаосе, да еще и без копейки от отца… Это значит, что он прошел такую школу выживания, о которой наши местные «авторитеты» и понятия не имеют.

Алёна криво усмехнулась. Закинув ногу на ногу и поправив чёрную юбку-карандаш, она облокотилась на спинку дивана и уверенно принялась рассуждать:

– Упрямство не оплачивает аренду на МКАДе, Маш. Но давайте будем честными: если он выжил в московских налоговых джунглях и на «сером» авторынке без папиного зонтика, значит, зубы у него отросли побольше, чем мы думали. Ержан называл его неудачником только потому, что тот не строил шахты. Но построить бизнес с нуля, пока тебя поливают грязью из родного дома… Будем откровенны, это не фиаско. Даже если этот бизнес крошечный по сравнению с «ГранитТехом».

Альбина слушала их, прищурив свой единственный глаз. На её губах заиграла улыбка – не злая, но такая ядовитая, что, казалось, воздух в кабинете начал горчить.

– О, прошу вас, продолжайте, – протянула она с паточной вежливостью. – У меня сейчас сердце разорвется от жалости. Давайте объявим минуту молчания в честь великого столичного мученика. Это же просто библейский сюжет: взрослый мужчина – вы только вдумайтесь! – сам зарабатывал себе на хлеб. Какая неслыханная жестокость со стороны мироздания! – Она с грохотом поставила чашку с водой на стол. Жестикуляция отрывистая, нервная, – Светлана Борисовна всегда умела превращать обычную бездарность в греческую трагедию. «Едят друг друга»? Здесь, девочки, это называется обычным вторником. Если вы всерьез считаете, что выживание автосалона делает его «опасным», то мне стоит нанять телохранителя, чтобы защититься от владельца местной булочной – он тоже, бедняга, встает в четыре утра и очень «крутится».

Альбина подошла к окну. С четвертого этажа заводоуправления открывался вид на Златовежий – город, который не жил, а, казалось, лишь бесконечно отбывал наказание в самом сердце промерзшей материковой плиты.

Здесь, среди бескрайних лесов, утопающих в вязкой, серой мгле, время словно застыло в точке вечного ноября. Снег, который должен был быть ослепительно белым, здесь напоминал саван, густо присыпанный угольной пылью и графитовой крошкой. Он лежал на крышах облупленных хрущевок тяжелыми пластами, превращая жилые кварталы в ряды одинаковых надгробий.

Златовежий представлял собой странный, болезненный симбиоз сурового быта и несбывшихся грез советского брутализма. Прямые, как стрела, проспекты, рассчитанные на марши гигантов, теперь были зажаты между облупившимися фасадами домов, чьи мозаики с изображениями покорителей космоса медленно осыпались, обнажая гнилой бетон.

Вдалеке, на самой границе между промышленной зоной и жилыми массивами, возвышался «Шахтёр» – памятник, чей масштаб подавлял любую волю. Стометровая фигура из почерневшего от кислотных дождей титана изображала атлета, который, вонзив могучие руки в землю, буквально разрывал её плоть, извлекая на свет кристалл горной породы. Острые углы его плаща, напоминающие крылья футуристического самолета, впивались в серое небо, а пустота в его железных глазах не казалась безжизненной, а наоборот, внушала величественность. Этот колосс, когда-то символизировавший триумф человека над природой, теперь выглядел как забытый бог войны, охраняющий свои пустые владения.

На центральной площади, прямо напротив «Титана», раскинулось здание городской администрации. Это разгулялся апофеоз сталинского ампира – тяжеловесный, гранитный зиккурат, устремленный ввысь острым шпилем, который венчала тусклая пятиконечная звезда. Здание казалось не построенным, а высеченным из цельной скалы. Колонны с капителями в виде снопов пшеницы и шестеренок подпирали тяжелый портик, на котором застыли барельефы грозных комиссаров в кожанках.

Чуть в стороне, словно стыдясь своего соседства с индустриальными гигантами, притаилось здание Консерватории имени Чайковского. Когда-то оно было жемчужиной города. Его фасад, выкрашенный в бледно-желтый, «больничный» цвет, облупился, обнажая грифельную плоть бетона, похожую на лишайник. Ряды когда-то белоснежных кариатид, подпирающих балкон, теперь казались замерзшими насмерть женщинами, чьи лица стерли метели и время. Глухие, высокие окна занавешены тяжелыми пыльными шторами, из-за которых иногда, едва слышно, пробивался звук одинокого рояля. Консерватория была памятником культуре, которая пыталась прорасти сквозь вечную мерзлоту, но в итоге была задушена угольным дымом и временем.

А дальше, до самого горизонта, уходили бесконечные ряды хрущевок – серые панельные коробки. Они стояли в строгом, военном порядке, образуя лабиринты, в которых можно было блуждать вечность, возвращаясь к одному и тому же подъезду с облезлой скамейкой.

Это были не дома, а склады для человеческих жизней. Каждое окно в этих «сотах» светилось тусклым желтым или мертвенно-голубым светом телевизора, создавая иллюзию тепла. Панельные швы, замазанные черной смолой, напоминали шрамы на теле великана. Здесь, в тесноте кухонь, под низкими потолками, люди пили крепкий чай и смотрели на падающий за окном пепел, ожидая весны.

Альбина смотрела на этот распятый холодом пейзаж, и в её взгляде не было брезгливости – лишь тяжелая, собственническая нежность. Она знала, что для любого заезжего гостя Златовежий кажется чистилищем, ошибкой на карте, местом, где Господь уронил банку с серой краской и забыл её поднять. Но для неё этот город был живым организмом, огромным и неуклюжим зверем.

Злотовежий был её домом.

Альбина не оборачиваясь, бросила женщинам через плечо.

– «Зубы» Александра – это обида брошенного ребенка, которому купили нежеланную игрушку. И сейчас он пытается отнять её у тех, кто эту игрушку чинил, мыл и берег все эти годы. Так что оставьте эти сопли для турецких сериалов. Если его так измотала Москва, то наш завод его просто пережует и выплюнет. А я прослежу, чтобы он при этом не подавился своей «тяжело заработанной» копейкой!

На лицах женщин как один мгновенно пробрался изумленный ужас. Как всегда в таких случаях первой тишину нарушила Алёна:

– Мне нечего ответить. Ты стерва.

– Не поняла? – переспросила Альбина.

– Она хотела сказать, то ты к нему слишком строга, прям как Ержан Каирович когда-то… – попыталась разрулить спор Василиса.

Алёна удивленно усмехнулась.

– Я не это хотела сказать…

– Определенно слишком, – едва слышно поддержала Василису Мария, собирая пустые контейнеры из-под обеда.

– Возможно, – неуверенно продолжила Василиса, – Ержан Каирович… Навязал тебе свою точку зрения о нём, а тот факт, что Александр Ержанович накосячил и не приехал на похороны отца, твоего близкого человека, как-то сильно разозлил тебя и уверил в правильности… твоих выводов об этом человеке.

Альбина лишь неопределенно повела плечом, не желая продолжать этот сеанс массового помешательства. Она не понимала, почему все вокруг не хотят представить, какая катастрофа сейчас происходит у них на глазах: гигантский кусок власти над серьёзным предприятием, огромным металлургическим заводом переходит в руки какого-то самоуверенного проходимца, ни дня не работавшего в этой сложной и опасной сфере, где ошибка или недосмотр приравниваются к человеческой жизни. Кризис ломится в двери, как неуправляемый товарный состав, у которого отказали тормоза на крутом спуске, а эти слепцы наивно верят в «лучшее в людях».

Неожиданно удачно в дверь постучали. После сухого и едва ли не брезгливого «Входите», лицо Альбины мгновенно преобразилось, когда она увидела в проходе Даниила. Жесткая складка у губ разгладилась, а в зрячем глазу промелькнуло что-то похожее на подлинную радость.

– Привет, Даня! – крикнула она, и её голос утратил строгость.

Младший сын Тагаевых всегда нравился Альбине больше старшего: умненький, ответственный, почтительный к «взрослым», всегда не натужно вежлив и благородно учтив. Природа сыграла в его внешности в удивительную лотерею, смешав кровь так искусно, что результат казался магическим. От матери ему достались густые, льняного цвета волосы, которые сейчас, в холодном свете офисных ламп, отливали чистым золотом. Но самым поразительным в его лице был разрез глаз. Чистокровные восточные очи отца, – казаха по родословной – миндалевидные, с четко очерченной радужкой цвета крепко заваренного чая – смотрелись на фоне его светлой кожи и пшеничных бровей невероятно магнетически.

Он был высок, но строгие деловые костюмы ему пока не шли – Хотя и выпустился полгода назад, Даниил всё ещё казался студентом, напялившим отцовский пиджак. Их с Альбиной разница в возрасти всего восемь лет, но она не могла развидеть в нем милого и воспитанного, но всё ещё подростка, такого же, как младшая сестрёнка.

– Простите, я не помешал? – Даниил неловко кивнул женщинам. Его взгляд чуть дольше задержался на улыбчивом лице Василисы. – Альбина, Вы позволите? Я зашел на минуту.

– Конечно-конечно, только тебя и ждали!

Он подошел ближе, и в пространстве кабинета, пропахшем озоном и кофе, внезапно повело чем-то свежим – дорогим парфюмом с нотами кедра и мяты. Даниил остановился у стола и осторожно, почти благоговейно, накрыл ладонь Альбины своей.

– Я хотел… просто поблагодарить вас, Альбина, – начал он, осторожно пожимая её протянутую руку, словно на секунду от волнения позабыл этикет и побоялся переборщить с жестами доброй воли. – За организацию сороковин. За то, как безупречно вы устроили всё, от прощания до последнего дня ритуальных мероприятий.

Альбина чуть заметно качала головой в знак благодарности за приятные слова, которых, вообще-то не ожидала. Усопший был частью её близкого окружения. Её роль в процессии похорон сама собой разумеющаяся.

– Кто-то же должен был держать штурвал, Данечка, – глухо отозвалась она, не поднимая взгляда, охотно отвечая на рукопожатие. – Я просто не могла позволить, чтобы прощание с Ержаном Каировичем превратилось в рыночную суету.

Даниил на мгновение опустил взгляд на свои переплетенные пальцы. На его светлом лице, в разрезе темных глаз, отразилась тень недавней боли.

– Мама до сих пор пребывает в каком-то оцепенении, – тоном ниже продолжил он. – Она говорит, что без вашей помощи, без вашей воли мы бы просто утонули в этой бездне. Все эти бумаги, ритуалы, сотни людей… Для нас это был кошмар, из которого нет выхода. Отец бы, наверное, заругал нас за такую слабость…

Альбина наконец посмотрела на него. В её взгляде промелькнула мимолетная, почти материнская жалость.

– Светлана Борисовна создана для того, чтобы её оберегали, а не для того, чтобы сражаться с бюрократией, – она едва заметно усмехнулась. – Не вини её в этом, Даня. И себя не вини. У каждого своя роль в этой семье, выросшей вокруг «ГранитТеха». Моя роль – поддержать вас в случае, если вы не справляетесь. Когда-то твой отец сделал тоже для меня. С радостью клянусь отдавать долг и оберегать вас с матерью всю оставшуюся жизнь. Как оказалось, есть такое бремя, которое не тяготит душу, а облегчает её.

Даниил поднял на неё глаза. В них светилось что-то, чего Альбина не видела уже очень давно – чудесное, ничем не замутненное восхищение.

– Знаете… отец всегда гордился вашей силой. Раньше я думал, что это просто его суровый характер – ценить только сталь и тех, кто на неё похож. Но теперь, когда я увидел вас в деле…

Он сделал паузу, и Альбина почувствовала, как под ключицей что-то болезненно сжалось. Услышать это от Даниила было почти так же отрадно, как если бы это сказал сам покойный Тагаев.

– Он редко говорил мне об этом в лицо, – почти шепотом перебила она, и её голос на секунду дрогнул. – Обычно он просто…

– Ругался меньше, чем обычно. – подсказала Алёна, немного расчувствовавшись о их разговора.

– Да! – скорбно рассмеялась Альбина, заражая смехом других – Василису и Марию. Минутка радости после тяжелого разговора подобно лекарству.

– Да, именно! – поддержал её Даниил. – Но он был прав, – горячо возразил он. – Он был абсолютно прав в своём восхищении вами. Спасибо, Альбина. За то, что в самый страшный момент не дали нам всем распасться на части.

Альбина приняла благодарность Даниила и дала благодарность в ответ. Вдруг на лице её поселился сумрак подозрений.

– Допустим, пол минутки позади. Ещё тридцать секунд ты хотел потратить на другой вопрос, верно? Я даже уже знаю на какой…

Даниил замялся, его длинные светлые ресницы на миг опустились. Когда он снова поднял взгляд, в его «отцовских» глазах промелькнула мольба.

– В общем, да, есть такое дело…

– Александр Ержанович? – догадалась Алёна.

– Да.

– Всё нормально, не бойся так. Что ты хочешь узнать? Или тоже планируешь рассказать, какой он у тебя хороший щеночек? Будет работать ответственно, взяток не берет, к лотку приучен? Не старайся, тут уже, – Альбина укоризненно посмотрела на трёх женщин на диванчике – Марию, Василису и Алёну. – у него полным-полно адвокатов.

– Нет, рассказывать ничего не буду. – объяснялся Даниил как-то неуверенно, – Я и правда думаю, что мой брат хороший человек и сможет влиться в систему, но… По первости не могу отвечать за его благоразумие. Он так-то тоже очень гордый, как вы заметили.

– Да уж, заметили. – с иронией кивнула Альбина.

– Я просто хотел узнать, что вы намерены делать дальше. Я знаю, мать уже спрашивала вас, но она и близко не понимает тонкостей в делах завода, акций и прочий рабочий сленг, касающийся отца и наследства. Внятно мне ничего толком объяснить не смогла, поэтому хочу спросить у вас напрямую. Конечно, я осознаю, что вы считаете меня человеком из… подручных Александра, чужаком, но если считаете нужным поделиться своими мыслями, я буду очень рад. Неясность дня завтрашнего очень пугает…

– Послушай меня, Данечка, и постарайтесь выдохнуть. В этом кабинете неясность – это непозволительная роскошь, которую я себе не прощаю, – голос её зазвучал обволакивающе, дружелюбно. – Ты не чужак, Даня. Ты Тагаев. И я не допущу, чтобы вы со Светланой Борисовной тревожились.

Но как только речь зашла о старшем брате, выражение её лица изменилось. Словно в помещение вдруг завоняло едкой производственной краской.

– Что же касается нашего… как бы его окрестить? Короля подержанных иномарок… Видишь ли, Даниил, Александр Ержанович в своем благородном порыве «влиться в управление» перепутал промышленный гигант с детской площадкой. Он искренне верит, что столичного апломба достаточно, чтобы диктовать условия здесь, на севере. Это было бы забавно, если бы не было так удручающе. Напомни ему: «ГранитТех» – это закрытое акционерное общество. Он не может просто выставить наследство на торги, как свой автомобильный мусор, так что этот козырь мертв. Но, разумеется, его подпись всё еще имеет вес. У меня есть мысли на его счет, но планами они станут только после личного разговора. Передай ему: я жду встречи. Если он струсит и откажется от очной ставки – я окончательно спишу его в утиль, как бесхребетного труса. А с таким балластом у моих людей грамотно вести дела не представляется возможным…

Глава 3. Александр

Номер люкс в единственной приличной гостинице Златовежего – «Полярная звезда» – пахнул хлоркой, старыми коврами и дорогими духами Кати. Сочетание было тошнотворным. Для Кати этот номер, обставленный тяжелой мебелью с претензией на роскошь девяностых, был камерой пыток. Для Александра – временным штабом, который медленно превращался душную клетку СИЗО.

Александр сидел в глубоком кресле, обложенный папками так, словно пытался выстроить из них баррикаду. Свет настольной лампы выхватывал его осунувшееся лицо. Смерть отца еще не осела в сознании, а дел уже невпроворот.

Шла всего вторая неделя его пребывания в Златовежем. Он еще не успел занять кабинет Ержана Каировича, не сделал ни одного распоряжения, не позвонил ни одному поставщику. Он даже на территории завода толком не был – только мельком видел из окна машины серые громады цехов и бесконечные вереницы большегрузов.

Но этот бюрократический ад уже вытягивал из него силы. Юридически всё выглядело подозрительно просто. Право на наследство было неоспоримо, вхождение в совет директоров – вопрос кроткой формальности. Никто не чинил препятствий, никто не оспаривал завещание. Дверь в «империю» была распахнута настежь.

Однако именно эта легкость и пугала его больше всего.

Александр смотрел на технические ведомости, на графики отгрузки щебня, на списки подрядчиков – и чувствовал себя так, будто его заставили читать текст на мертвом языке. Он понимал экономику, знал, что такое рентабельность и кэш-флоу, но он совершенно не представлял, что стоит за этими цифрами в реальности Сибири. В Москве его бизнес являлся прозрачным: автомобили, контракты, чистые офисы. Здесь же за каждой строчкой отчета томились тонны взрывчатки, грунтовые воды, износ огромных дробилок и три тысячи человек, которые привыкли к твердой руке Ержана Каировича.

Александра тревожил вакуум его экспертности. Он владел акциями на бумаге, но был абсолютным нулем в операционной жизни завода. Александр понимал: как только он поставит первую подпись, как только официально займет место в совете, инерция, на которой завод катился после смерти отца, закончится. И управлять этой махиной придется ему.

А еще была Альбина.

Она не звонила ему, не угрожала разбирательствами, не пыталась перехватить контроль через юристов. Она просто ждала. Эта тишина была красноречивее любых исков. Она знала, что он сейчас сидит в этом отеле, задыхаясь от собственной некомпетентности, пытаясь за неделю разобраться в том, в чем люди совершенствуются десятилетиями.

– Саш, ты меня вообще слышишь? – Катя сделала шаг к столу, скрестив руки на груди так, что шелк халата натянулся. – Здесь даже нет элементарной, понимаешь, элементарной медицины!

Мир Александра сейчас выглядит странно и противоречиво и Катя тому ещё одно доказательство. Она словно была создана для интерьеров из полированного стекла и бетона, для мягкого света столичных веранд и запаха свежеобжареной арабики. Здесь же, в номере «люкс» гостиницы «Полярная звезда», она смотрелась как экзотическая орхидея, по ошибке высаженная в банку из-под солидола.

Екатерина Ивановна Сычёва в тусклом свете гостиничного номера выглядела как глянцевый манекен, случайно забытый в подсобке краеведческого музея. Она была хрупкой, но это не та хрупкость, которую хочется защитить, а та, что требует постоянного, дорогостоящего обслуживания. Тонкие запястья с золотым плетением часов, ключицы, остро выступающие под шелком халата, – всё в ней было выверено до миллиметра. Даже волосы, цвета холодного шампанского, лежали волосок к волоску, несмотря на то что она то и дело рывком откидывала их с лица.

Глаза большие, широко расставленные, цвета морской воды у берегов Балтийского курорта. В них не было той глубины, что обещает понимание, зато была кристальная, ледяная прозрачность. Когда Катя злилась, этот взгляд становился плоским и непроницаемым. Даже запах, исходивший от неё, был чужим. Она пахла весенним Парижем – сложным букетом из белых цветов и едва уловимой пудровой горечи. В Златовежем, где воздух густой от запаха хвои, мокрого камня и дизельного выхлопа, она – дикость.

Катя резко захлопнула дверцу шкафа, так что тяжелые плечики внутри жалобно звякнули. Она развернулась к Александру, и её лицо, обычно напоминавшее безупречную маску из рекламы дорогой косметики, сейчас исказилось от брезгливого негодования. Она театрально взмахнула рукой в сторону окна, за которым во тьме угадывались очертания ночного города.

– Я заехала сегодня в эту их центральную аптеку. Знаешь, какой там запах? Там пахнет хозяйственным мылом и безнадегой, Саша! Когда я спросила про японские витамины для Миланы и швейцарский комплекс для кожи, на меня посмотрели так, будто я прошу продать мне обогащенный уран! Эта женщина за прилавком… у неё были такие глаза, Саша! Она смотрела на меня с такой классовой ненавистью, будто я лично украла у неё молодость. Мне пришлось купить какой-то жуткий сироп в коричневой стеклянной бутылке, который страшно даже открывать, не то что давать ребенку!

Катя подошла вплотную к столу и с силой ударила ладонью по папке, которую Александр только что открыл.

– Милане здесь плохо! Ты слышишь, как она дышит? У неё в легких – эта ваша проклятая пыль, эта крошка, которой здесь пропитано всё, от простыней до хлеба! Она там у Светланы Борисовны кашляет уже второй час, а ты… ты просто сидишь в этом ёбаном кресле и смотришь в свои бумажки! Что ты там надеешься найти?

Катя схватила со стола стакан с водой и тут же поставила его обратно с таким грохотом, что вода выплеснулась на юридический акт.

– Посмотри на эту воду, Саша! Она желтая! Я не могу здесь даже умыться, не говоря уже о том, чтобы растить ребенка. У тебя с головой всё нормально?! Я тебе неоднократно уже об этом говорила, а тебе наплевать! Ответь мне уже, блять, что-нибудь!

Александр смотрел на неё, но не слышал слов. Он разглядывал её лицо – тонкое, аристократичное, застывшее сейчас в гримасе брезгливого раздражения. Внезапно, наслоившись на этот образ, в его памяти всплыла другая женщина.

Та Катя, которую он встретил пять лет назад на выставке в ММОМА. Она стояла у какой-то абстрактной инсталляции, смешно щурясь из-за близорукости, и в её взгляде было столько чистого, незамутненного любопытства к миру. Он помнил, как она смеялась – запрокинув голову, открыто, не заботясь о том, как выглядит её профиль. Помнил ощущение её волос в ладони после дождя, когда они прятались под козырьком подъезда на Чистых прудах, и ему казалось, что эта златокудрая девушка – самое замечательное и ценное, что когда-либо попадало в его руки. А что теперь?

Александр медленно поднял голову. В его взгляде не было ни ярости, ни желания оправдываться – только бесконечная, вымороженная усталость. Он посмотрел на мокрое пятно, расплывающееся по юридическому акту – вода из стакана, который Катя швырнула на стол, уже начала коробить бумагу. Прямо поверх гербовой печати.

Он не понимал, в какой именно момент их жизнь превратилась в этот бесконечный «бартер». Когда их любовь деградировала до обсуждения логистики, престижа и того, насколько «соответствует уровню» окружающая их обстановка. Сейчас перед ним стояла незнакомка. Красивая, безупречно одетая, но бесконечно чужая женщина, для которой его родовое гнездо было лишь «дырой», а его попытка разобраться в деле отца – досадным капризом, мешающим её комфорту.

– Уран, значит? – Его голос прозвучал неестественно тихо, почти шепотом, отчего женщина невольно осеклась. – Мой отец сорок лет рыл эту землю, чтобы ты сейчас могла рассуждать о японских витаминах. Можешь проявить чуть больше уважения к моей работе?

Он медленно встал, и Катя невольно сделала шаг назад.

– Ты не Милану спасаешь. Ты спасаешь свою привычку завтракать в «Кофемании» и обсуждать с подругами, какой сегодня курс евро. Тебе плевать на её кашель, Катя. Ты просто вдруг очутилась в реальности, в которой и тебе тоже ради жизни в достатке приходится чем-то жертвовать. Ты хоть понимаешь вообще ценность денег? Знаешь, как тяжело они достаются? Единственный раз за весь наш брак я попросил тебя поддержать мое решение, а ты сразу же побежала подавать на развод!

– Ты, блять, невыносим! Ты вообще не слышишь, что я тебе говорю! Вот поэтому-то мы и разводимся, потому что ты ёбаный эгоист! Плевать ты хотел на нас с Миланой! Вырастет, посмотрит какой у неё был папаша, узнает, на что ты её променял. На вот этот вот ледяной клоповник у черта на рогах! Делай что хочешь, ебись тут как угодно, но мы с ней улетаем обратно в… – она попыталась вернуть себе инициативу, но он перебил её одним коротким жестом руки.

– Хватит! Я всё слышал. Про развод, про суды. Если ты хочешь лететь – лети. Но если ты посмеешь использовать мою дочь как заложницу в этой твоей дешевой драме, я не посмотрю на то, что мы когда-то были семьёй.

Он подошел к шкафу, выхватил тяжелое шерстяное пальто и, не глядя в зеркало, накинул его на плечи.

– Куда ты?! – вскрикнула Катя, и её голос сорвался на визг. – Мы не закончили! Опять ты вот так заканчиваешь разговор! Как мне надоело твоё наплевательское отношение ко мне и к Милане! Ненавижу тебя!

Александр взялся за ручку двери.

– Я всё услышал, Катя. Твои слова приняты к сведению, – бросил он, не оборачиваясь.

– Кем приняты? Тобой что-ли? Да ты издеваешься?!..

Голос Кати продолжал звенеть в ушах. Этот визг – тонкий, ядовитый, пропитанный неприкрытым отвращением к нему звенел в ушах ещё какое-то время. Александр не нашел в себе сил обернуться. Не нашел слов, чтобы возразить, потому что любое слово сейчас превратилось бы в топливо для нового витка её истерики. Он просто вышел, оставив за спиной липкое эхо оскорблений.

Такси – старая, дребезжащая «Лада», в салоне которой пахло дешевым табаком и потертой, пыльной обивкой – везла его сквозь сумерки Златовежего. Александр прижался горячим лбом к холодному стеклу. Успокоение приходило медленно. Катя была права. Как бы он ни пытался убедить себя в обратном, глядя на город из окна, он видел именно то, о чем она кричала: дыру.

Мимо проплывали бурые остовы недостроенных зданий, заваленные обледенелым мусором, пустыри и тусклые, облупившиеся фасады хрущевок. Свет редких фонарей выхватывал из темноты сутулые фигуры прохожих в бесформенных шубах. Весь город казался огромным, медленно остывающим трупом.

Такси подпрыгивало на выбоинах, выхватывая светом фар остовы сугробов. За окном проплыла старая вывеска «ГАСТРОНОМ №3», выполненная из толстых стеклянных трубок. Половина букв давно перегорела, и в ночи тускло мигало лишь «…АСТРО…ОМ». Рядом, на стене хрущевки, всё еще держался огромный жестяной плакат с профилем Ленина, краска на котором облупилась, превратив лицо вождя в пугающую серую маску, изъеденную коррозией.

Была ещё одна вещь, которую Александр признал только сейчас, чувствуя, как внутри всё окончательно сводит.

Его отец, Ержан Каирович, тоже оказался прав с самого начала. Катя никогда не была ему женой. Она была красивым, безумно дорогим аксессуаром, который Александр скорее «приобрел», чем «завоевал». Она не стала его опорой в те дни, когда он терял бизнес, он не нашёл в ней утешения, когда умер отец. Всё это время она просто методично и профессионально сосала из него ресурсы: деньги, внимание, время, силы.

Их брак не просто трещал по швам – швы давно разошлись, обнажив пустоту. Катя любила его счета, его потенциал и его фамилию, но сам Александр – со всеми его сомнениями, страхами, болью и зависимостью – был ей не просто не нужен. Он был ей противен. Восемь лет жизни, тысячи общих планов, дочь – всё это обесценилось и поблекло с годами.

Александр посмотрел на свои руки – дрожат. В горле возник знакомый, тошнотворный зуд. Сухость, которую не могла утолить вода. Желание выпить вернулось с новой силой. Оно было не острым, а тупым и ноющим, как зубная боль. Внутри, где-то в самом темном углу сознания, зашевелился зверь. Алкоголь не предлагал решения – он предлагал тишину. Благословенную, ватную тишину, где голос Кати превратился бы в невнятный гул, а проблемы на заводе получали отсрочку ещё на какое-то время.

«Один глоток. Чтобы руки не дрожали», – шептал внутренний голос.

Александр сжал кулаки. Он вспомнил свой последний запой – ту серую липкую бездну, из которой он выбирался по капле, теряя остатки самоуважения.

Он заставил себя дышать глубоко и размеренно, вытесняя мысли о выпивке яростью. Это была сухая злоба на самого себя – за ту немощную, скулящую волю, что периодически сдавала позиции перед лицом уродливой зависимости. Винить в этом было некого. Нервное окружение, тяжелая работа, вечно меняющаяся и подкидывающая жестокие сюрпризы жизнь, в которой он смыслил как свинья в апельсинах – всё это было лишь удобными отговорками. Реальность была проста: он обычный ублюдок и слабак, который из-за ебаного бахвальства продал счастливые воспоминания дочери за бутылку помойного пойла.

Память, обостренная трезвостью, внезапно вышвырнула его в ту самую ночь.

Полтора года назад. Квартира в Москве. Александр помнил, как свет от уличного фонаря косо резал прихожую, и как он, не в силах даже поймать фокус, вусмерть пьяный ползал по дорогому паркету у Миланы под ногами. четырёхлетняя девочка смотрела на него так, словно перед ней был не любимый отец, а животное. А он хрипел, размазывая по лицу сопли вперемешку с перегаром, и изрыгал пьяные клятвы:

– Да я… я за свою девочку всех порву! Завтра… завтра, сука, татуировку набью с тигренком и твоим именем! Слышишь? На всю грудь! Моё ты солнышко… Иди сюда… обними папу!

Он помнил, как потянулся к ней, едва не рухнув лицом на пол, и как Милана вскрикнула, когда его тяжелая, пахнущая дрянным табаком ладонь коснулась её плечика. Она не просто плакала – она задыхалась от ужаса. А он продолжал скулить:

– Не плачь, Миланочка… Тигренок, папа же тебя любит… Тигренок…

Тогда на крики прибежала Катя. Она каким-то чудом выгнала Александра в подъезд, на мороз, и правильно сделала. Даже сейчас в такси его передернуло так, что по позвоночнику пробежал ледяной пот. Спустя полтора года всё равно было до тошноты, до рвотных спазмов противно вспоминать ту поганую ночь. Хотя, спустя время, именно такие мерзотные воспоминания, на удивление помогали держаться лучше любого куратора в рехабе, в котором Александр тоже успел побывать.

Когда машина затормозила у «Шахтера», Александр расплатился и вышел в ледяную сырость вечера. Он стоял перед входом в приличный классический ресторан – угрюмым зданием из темного камня, – и чувствовал странную, почти пугающую легкость вперемешку с методично нагнетающим ужасом. Сегодня ему больше не нужно было притворяться счастливым мужем. Впереди его ждала встреча с куда более серьёзным и опасным во всех смыслах оппонентом – Болонкой.

Внутри «Ангара» поражала тишиной. Раньше здесь, судя по всему, располагалось фойе ведомственного Дома Культуры. Дизайнеры постарались скрыть советское прошлое за белым сланцем и дубом, но здание сопротивлялось: под современным натяжным потолком всё еще угадывались очертания мощных кессонов, а массивные колонны, которые теперь называли «лофтовым бетоном», на самом деле были всё тем же сталинским гранитом, который помнил еще деда Александра.

Вокруг ресторана царила тишина, нарушаемая лишь далеким, едва уловимым гулом завода. Ели на парковке покачивались от ветра, бросая длинные, ломаные тени на припаркованные внедорожники.

Александр поправил лацканы своего пальто, чувствуя, как белозубые ветра покалывают кожу. Он выглядел безупречно – классический крой черного костюма из дорогой шерсти, пальто с иголочки, красный шелковый галстук, выверенная небрежность прически – светлые короткие волосы расчесаны на две стороны, уложены воском. Александр благоразумно приготовился к встрече за несколько часов перед ней, ещё до домашнего скандала. Он подумал, что, в общем-то, если и найдет Альбина, до чего докопаться, то уж точно не до его джентльменского внешнего вида.

Он вошел в парадную ресторана и посмотрел по сторонам. Тихо играла лёгкая музыка. Сидели всего несколько столиков – середина недели, как никак, хотя, по местным меркам заведение считалось элитным.

Альбина ждала его почти у самого входа. Она не снимала пальто – тяжелого, графитового цвета, с жесткими плечами, которые делали её силуэт еще более монолитным. В тусклом свете холла она сосредоточенно печатала что-то в телефоне, и блики от экрана подчеркивали рваные края шрама на её щеке, делая лицо похожим на застывшую маску из битого стекла.

Заметив Александра, Альбина без тени притворной радости или светского радушия коротко махнула ему рукой – жест, скорее приличествующий прорабу на объекте.

Когда Александр подошел ближе, молодая женщина медленно встала, убрала телефон в карман и сухо произнесла:

– Вечер добрый.

– Я пока не уверен. – так же безэмоционально ответил Александр. Последняя неделя выжала его досуха. Постоянное давление со стороны Кати – слова Богу Милана всего этого не видела, Светлана Борисовна забрала внучку к себе на несколько дней – и горы непонятных цифр в отчетах превратили его нервную систему в оголенный провод. Сил на лживую любезность больше не оставалось. Тем более, сейчас они были одни – вне зоны досягаемости общих знакомых, соболезнующих родственников и любопытных коллег. Здесь можно было не тратить время на формальности.

– Ну, да, – хмыкнула Альбина, окинув его оценивающим, почти ироничным взглядом. – Понимаю.

Она молча развернулась и направилась в глубь ресторана. Альбина привела его в обособленную от остального зала комнату для рандеву. Внутри преобладал камерный полумрак, пахло табаком и цветами с просторного подоконника. Стол скромно накрыт на две персоны: только приборы, кристально чистая вода и корзинка с хлебом. Никаких излишеств, подчеркивающих статус – только функциональность.

Альбина скинула пальто на спинку свободного стула, оставшись в строгом черном жакете. Она дождалась, пока Александр сядет напротив, и только тогда нарушила тишину:

– Ну что, Александр Ержанович, как ваши дела? Уже попривыкли к городу? Надеюсь, сервис в «Полярной звезде» не слишком травмирует вашу утонченную душу?

– Всё в порядке, Альбина Григорьевна. Терпимо, – Александр коротко кивнул, глядя на то, как вошедший официант бесшумно разливает воду по бокалам.

Воду. Александр задумался. А ведь из вредности Альбина могла попросить подать вино, хотя бы себе, как принято за деловым ужином, но не стала. Посчитала, что это будет слишком?

– Вот и славно. Златовежий, конечно, не Монте-Карло, но у нас есть свой шарм. Воздух чистый… если не дышать слишком глубоко. Ваш отец всегда говорил, что здесь человек проявляет свою истинную суть. Вы уже нашли свою? – её очаровательная улыбка таила за собой нечто зловещее.

– Ищу с фонарями. – ответил Александр скрестив руки на груди. Его скептический настрой не спугнул даже посторонний официант.

Эта фальшивая игра в светскую вежливость была невыносима. Альбина продолжала что-то говорить о погоде, о планах мэрии на реконструкцию набережной и прочей ерунде, не имеющей никакого отношения к теме их встречи. Она делала это с издевательской воздушностью, смакуя каждое пустое слово, словно проверяла, как долго Александр сможет выдерживать этот белый шум её голосы, прежде чем сорвется.

– …впрочем, мэр наш, Никита Алексеевич Стрельцов, человек в миру прагматичный и имеющий широкий карман, надеется на спонсорство завода, – Альбина помогла официанту поставить последнюю супницу с подноса на стол и добродушным кивком проводила его за дверь. – Ержан Каирович всегда любил, чтобы город выглядел достойно в глазах заезжих гостей, хотя напрямую давать деньги Никите Алексеевичу считал затеей довольно губителной. Вы ведь тоже цените эстетику, Александр Ержанович? Говорят, в Москве без этого ни одну сделку не закрыть. – Всю еду наконец принесли и посторонние их больше не потревожат. Альбина отломила кусок черного хлеба, но разговор не закончила. – Так вот и мы посчитали, что закрывать сделку через посредников Стрельцов будет не эстетично… Сами связались с подрядчиками, обсудили…

Александр чувствовал, как внутри него, где-то под ребрами, начинает пульсировать тупая злость. Снова. Он смотрел на её изуродованное лицо, на этот безупречный черный костюм, на спокойные руки с золотыми браслетами и понимал, что еще одна минута разговора о «набережной» – и он просто встанет и уйдет.

Его бесило не само отсутствие конкретики, а то, с каким мастерством Альбина методично, слово за словом, выстраивала между ними стену из вежливого мусора. Александр кожей ощущал её пренебрежение – оно не было явным, она не хамила, но её интонации, эта полуулыбка на нетронутой шрамом стороне лица… Она держала его за дурака.

Для Альбины он был просто мальчишкой, красивым аксессуаром в дорогом пальто, который по ошибке забрел в кабинет к взрослым людям. Она словно ждала, когда он начнет зевать или кивать, соглашаясь с её пустой болтовней, чтобы окончательно вычеркнуть его из списка живых угроз. Эта её манера обходить острые углы была самым изощренным видом издевательства. Она отказывала ему в праве на серьезный разговор, отказывала в праве быть хозяином ситуации.

«Она думает, я не замечу?– пронеслось в голове у Александра. – Думает, я ослеплюсь тем, что она удостоила меня добрым словом после последнего разговора на сороковине?»

Его раздражение подпитывалось и тем, что Альбина была права в своей осторожности. Александр действительно ничего не знал о заводе. Но признать это перед ней сейчас, пока она упражнялась в красноречии о судьбе городских клумб, было выше его сил.

– Так, всё, хватит! Я так больше не могу. Давай я скажу тебе, как есть, а по твоему ответу пойму, стоит ли нам вообще продолжать этот ублюдский ужин.

Альбина замерла. Она не отстранилась, лишь медленно опустила бокал на скатерть. Её единственный глаз прищурился.

– Ты недолюбливала меня и раньше, Альбина. Еще при жизни отца, хотя ты меня в глаза не видела. Всё, что у тебя есть на мой счет – это его слова. Вероятно, не самые лестные, – Александр впился взглядом в её лицо. – Теперь же ты меня просто ненавидишь. И я тебя не виню. Я оскорбил Ержана Каировича, твоего близкого человека, тем, что опоздал на его похороны по… согласен, по совершенно свинской причине, которую никто не обязан ни понимать, ни уважать. Я живу с этим. А ещё я живу в кольце бесконечного вранья. Жена уговаривает меня бросить всё и вернуться в Москву – она так «беспокоится» о здоровье дочери, что я почти верю, будто её не тошнит от здешнего воздуха и отсутствия бутиков. Мать вообще делает вид, что завода нет. Она печет пироги и причитает, какой я «хороший мальчик», как я со всем справлюсь. Работа не волк, Саша, посиди с нами… Она никогда не скажет мне, что я недостоин кресла отца, даже если я завтра спущу «ГранитТех» с молотка. Они все врут мне, Альбина. Из большой, чистой любви они методично заливают меня розовыми соплями. – Он сделал небольшую паузу. – И только ты… Ты единственная, кто не станет заботиться о моей тонкой душевной организации и сможет быть со мной честной. Станешь ли ты тем человеком, который наконец скажет мне всё в лицо? Прямо здесь. Или мы сделаем еще один заход про набережную? У тебя наверняка в запасе есть чудная история про цвет плитки, которой ты планируешь заткнуть мне рот? Может быть не про плитку, не про мэрию, а про что-нибудь ещё, что на первый взгляд кажется важным и серьёзным, но по сути является переливанием из пустого в порожнее? Ты ведь держишь меня за идиота. Признай, пожалуйста, или мы заканчиваем.

Альбина долго молчала, очень долго. Она рассматривала его с энтомологическим интересом, с каким наблюдают за ничтожным муравьишкой в домашнем террариуме, которому внезапно вздумалось качать права. Затем она медленно, с какой-то издевательской ленцой, откинулась на спинку кресла. Из кармана её брюк на стол легла помятая пачка крепких, толстых сигарет. Внутри пачки, среди плотно сбитых гильз, пряталась затертая зажигалка. Альбина неспешно закурила. Она не стала вежливо отворачиваться – она выдохнула первую струю сизого дыма прямо в лицо Александру, глядя сквозь эту завесу немигающим глазом.

Александр узнал этот запах мгновенно. Тяжелый, грубый, вонючий дух дешевого табака, от которого першило в горле и слезились глаза. Точно такие же сигареты – без фильтра, злые и едкие, как сама местная мертвая земля – всю жизнь курил его отец и не переставал курить, даже когда у того появились огромные деньги. Этот запах был запахом детства Александра.

Альбина демонстративно стряхнула пепел прямо в полупустую тарелку с остатками салата, превращая еду в грязное месиво. Она сделала еще одну затяжку, щурясь от дыма, и в зрачке её мельком что-то блеснуло.

– Значит, вам надоело кушать сахарную вату, и вы захотели битого стекла? Какое благородное желание пострадать. Хорошо, Александр. Давайпо существу. – начала она, и её голос прозвучал как скрежет ковша о горную породу. – Ты спрашиваешь, держу ли я тебя за идиота? Нет. Идиот – громко сказано. Я держу тебя за досадное недоразумение. – Она сделала глоток воды и снова затянулась, не сводя с него взгляда. – Думаешь, я ненавижу тебя за то, что ты опоздал на похороны? – Альбина рассмеялась, и шрам на её лице хищно дернулся. – Серьезно? Да мне плевать, что ты променял прощание с отцом на разборки с женой или похмелье в бизнес-классе. Я не верю в жизнь после смерти или в то, что ангелы смотрят на нас с небес, так что Ержану Каировичу уже всё равно, а мне некогда заниматься морализаторством. Я ненавижу тебя за то, что ты занял место, на котором должен сидеть состоятельный делец, инженер, воплощение ответственности, каким был твой отец, а не самоуверенная язва в итальянских туфлях. – Она наклонилась вперед, и в её единственном глазу вспыхнул холодный, ядовитый азарт. – Ты хоть знаешь, что такое «фракция 5-20»? Ты понимаешь, почему в этом квартале у нас просадка по логистике? Может быть хотя бы на расстоянии километра видел настоящий карьер? Нет. Ты читал отчеты и, наверное, даже выписал пару умных слов в блокнот. Но этого не достаточно. Именно по этому «ГранитТех» – ЗАО. Для завода ты – инородное тело. Сродни антиквариату в цеху: красиво, дорого, но если попытаться забить им гвоздь, он разлетится вдребезги.

Альбина приостановилась, наслаждаясь тем, как желваки заходили на лице Александра.

– Твой отец был крутым специалистом, и тоже, к слову, как ты, без профильного образования. Он всему научился здесь, взбираясь по карьерной лестнице выше и выше благодаря своему железному характеру и чувству долга перед людьми под его началом. Ержан Каирович чувствовал гору кожей. А ты… ты даже не знаешь местных правил. Ты приехал сюда со своим московским кодексом, где всё решается за ланчем. А здесь, если ты не умеешь рычать громче, чем экскаватор, тебя сожрут. И сожрут не из злости, а просто потому, что ты мешаешь процессу. Твое самодурство, твоя вера в то, что право подписи делает тебя всесильным – вот что приведет к катастрофе. Ты взорвешь этот завод просто потому, что перепутаешь рычаги.

Она едко усмехнулась, искренни, как Александр и просил в начале.

– У тебя есть два выхода, если ты действительно хочешь, чтобы завод выжил и сорок лет жизни Ержана Каировича не прошли зря. Оба варианта тебе не понравятся. Первый, – ты признаешь, что ты здесь декоративная фигура. Подписываешь всё, что я скажу, не задаешь лишних вопросов и идешь играть в «большого босса» перед женой. Оставайся в Златовежем, если хочешь, или едь в Москву, мне всё равно. Мне всего лишь нужно, чтобы у тебя была одна белая, нежная ручка, которая по команде ставит подписи, и ничего сверх этого я от тебя не требую. Второй вариант – ты продаешь мне свою долю акций. Мой юрист организует сделку за пару дней. Получаешь свои миллионы и валишь на все четыре стороны, возвращается к своей «нормальной» жизни. Гарантирую, все будут счастливы. Ты точно спасешь завод тем, что просто исчезнешь из его управления. – Альбина напрочь забыла про еду. Она докурила и потушила бычок о дно тарелки. Окна закрыты, так что горький дым ещё долго ощущался над столом. – Так что, Александр? Какой путьты выберешь, м?

Александр слушал её, не шевелясь. Внутри него, вопреки ожиданиям Альбины, не вспыхнул пожар паники. Напротив, наступила странная, пугающая тишина – та самая, что бывает в центре циклона. Ситуация действительно патовая. Альбина выстроила логическую ловушку, из которой нет очевидного выхода.

Здравый смысл Александра кричал: она права. Каждое её слово о его некомпетентности било в цель. Он действительно не знал кодов доступа к этой системе. Прогнуться под неё сейчас означало сохранить завод, получать огромный, стабильный, но тем немение всего лишь «утешительный» доход, успокоить Катю и выудить время на передышку. Это был путь наименьшего сопротивления.

– Александр, уверяю, я тебя не обижу. Ни тебя, ни твою семью.– не умолкала Альбина. Она словно змея, почувствовала слабость, сомнения Александра и тихочека, чтоб не спугнуть, принялась обвивать его шею. – Ты был прав, когда сказал, что твой отец был мне очень дорог. Во многом благодаря ему одному я сижу на своём месте главы совета директоров. Можем черным по белому прописать в договоре любую «пенсию» от «ГранитТеха» всем, кому пожелаешь: естественно, матери, Даниилу, тебе, Катерине Ивановне, Миланочке. Никто не окажется за бортом.

С другой стороны, если он сейчас станет тенью Альбины, он никогда не выйдет на свет. Он навсегда останется в истории Златовежего как слабый сын великого отца, который передал ключи от семейного склепа более достойному управленцу. Это значило расписаться в собственной никчемности.

Александр чувствовал, как стены этой уютной комнатки сужаются. Он был в углу, и Альбина это знала.

Александр медленно откинулся на спинку кресла, повторяя её позу. Его лицо, до этого напряженное, разгладилось, приобретая ту самую пугающую неподвижность, которой славился Ержан Каирович в моменты жестких переговоров. Он смотрел на Альбину в упор, и в его взгляде больше не было растерянности – только трезвый расчет.

– Браво, Альбина, – тихо произнес он, и в его голосе прорезались нотки храбрости. – Ты блестяще разложила партию. Ты права: в каждом твоем слове – чистая, неразбавленная правда, о которой я просил. Я не инженер. Я не «чувствую» гору. И мои успехи в автомобильном бизнесе по сравнению с размахом завода действительно выглядят смешно.

Он умолк на мгновение, давая ей возможность насладиться моментом триумфа, но тут же продолжил, не меняя тона:

– Ты предложила мне два пути: стать твоей тенью или исчезнуть. Оба варианта для тебя идеальны. Но у них есть один общий изъян: они оба предполагают, что я – слабак, который просто ищет, где помягче. Ты думаешь, я нырну под тебя от страха? Или куплюсь на твои чеки, чтобы сбежать под крылышко уютной Москвы?

– Продавать машинки и упиваться привилегией носить парчовый цилиндр наравне с другими интеллигентами. Да, всё верно. И где я не права?

Александр едва заметно усмехнулся, и эта усмешка была напитана той же желчью, что и её собственная.

– Везде. Я принимаю твой вызов, но на моих условиях. Да, я признаю: на данном этапе я бесполезен в совете директоров. И я готов стать той самой «ручкой», которая подписывает твои решения. Пока что. Но не надейся, что я буду просто послушным мальчиком на побегушках.

Он подался вперед, чтобы быть ближе к лицу Альбины.

– Условие первое: ты не просто «рулишь», ты меня учишь. Каждая твоя подпись, каждый твой звонок, каждая интрига в совете – ты объясняешь мне механику процесса. Я не собираюсь вечно быть твоим легальным щитом. Мне не нужна роль марионетки, мне нужны знания, которыми владел отец.

Альбина прищурилась, её шрам слегка побелел, но Александр не дал себя перебить.

– Условие второе: мы работаем как партнеры, а не как госпожа и слуга. В тот момент, когда ты решишь, что можешь играть у меня за спиной или использовать мою подпись для своих личных игр, которые идут вразрез с моими интересами – наша сделка аннулируется. И тогда я выберу твой второй предложенный вариант: продам долю. Но не тебе.Я продам её кому-нибудь другому из совета директоров. Этим поступком я не нарушу правила ЗАО и одновременно создам тебе столько проблем, сколько даже ты не вывезешь. Отец рассказывал, что ты владеешь контрольным пакетом акций, почему и являешься председателем, лицом, принимающим все важные решения и располагающим властью над бюджетом предприятия. Будет нестерпимо грустно, если какой-нибудь счастливчик станет равным тебе или, тем лучше, его полномочия превысят твои. Как ты там говорила? И все счастливы? Завод продолжает жить. Я получаю деньги и «нормальную» жизнь, а ты продолжаешь и дальше каждый день трудиться на благо «ГранитТеха», но уже спустившись на ступеньку пониже на лестнице иерархии совета. Какой же путьвыберешь ты?

В комнате повисла звенящая тишина. Александр не умолял – он ставил её перед фактом. Он предлагал ей выбор: либо она получает союзника, которого сама же и обучит, либо она получает хаос, который уничтожит всё, что она строила пятнадцать лет.

Альбина долго изучала его лицо, словно пыталась найти в нем трещину. А потом она медленно, почти неохотно, склонила голову набок. На её розовых губах заиграла странная подленькая кривизна.

– Ты действительно его сын, Александр, – прохрипела она. – Такой же ублюдок, когда тебя прижимают к стенке.

– Приятно слышать.

Альбина закурила снова. Теперь Александр закурил с ней, но свои, нормальные сигареты. Нюхать эту табачную вонь было уже невыносимо.

– Что же, скоро ты подпишешь документы о вступление в наследство. Уверена, Даниил и Светлана Борисовна передадут тебе свои доли в предприятии. Тогда же я созову совет директоров, чтобы хоть ради приличия вас познакомить. Пока что ты не просто как специалист пустышка, но и на бумаге тоже, так что загадывать раненько. У тебя ещё есть шанс испугаться и передумать.

– Это что же ты? Сливаешься? Я так и предполагал, что ты лишь зубы заговаривать мастер, но не думал, что так оно и окажется в жизни.

– А я знала, что ты окажешься занозой, но не думала, что ещё и такой слепой. Вроде у меня глаз не работает, а ты-то чего?

– В смысле?

– Набережная. – внезапно вспомнила Альбина. – Я же тебе не про неё рассказывала. А ну-ка, включи голову хоть на минуту.

– Ты десять минут пела мне про укладку плитки, Альбина. К чему этот цирк?

– К тому, идиот, что в этом городе ничего не делается просто так. Мэр наш, Никита Алексеевич – патологический ворюга, но при этом хочет выглядеть святым. Он выгребает бюджет до копейки, а дыры в отчетах латает за наш счет. Ты думал, я просто так хвасталась стройкой? Я объясняла тебе внутренние правила: Мы с Ержаном Каировичем никогда не давали ему денег напрямую. Ни копейки в лапу. Мы сами начали строить эту чертову набережную, сами закупили материалы и собрались нанимать рабочих. – Она подалась вперед, и запах табака стал почти невыносимым. – Я рассказывала тебе, как мы годами держим этого стервятника на коротком поводке, заменяя «откаты» реальными объектами. Схема проста – он суёт клюв в бюджет города почти что как в свой собственный кошелёк, завод берет на себя часть расходов города. По закону получается, что предприятие – щедрый благотворитель, а мэр пусть выкручивается, как хочет, если его внезапно накроют корупционные проверки. В итоге мы не лезем в дела города, а город не лезет в наши. И все счастливы. Ты сидел, раздувал ноздри и ждал «серьезного разговора», пропуская мимо ушей кусок системы, на которой держится наше выживание. Ты проглядел всё, Александр, потому что за своим гонором не слышишь ничего, кроме собственного эха. Если ты и дальше будешь так «слушать», мэр оберет тебя до трусов раньше, чем ты поймешь, куда ушли деньги «ГранитТеха». Понял теперь, что я имею ввиду, разглагольствую о «местных правилах» и почему они так важны?

Александр замолчал. В горле пересохло, а гнев сменился осознанием: она действительно начала его учить ещё в начале ужина, а он, как капризный ребенок, требовал, чтобы ему подали «важные дела» на золотом блюде.

– Я понял свою ошибку. – выговорил он, и этот короткий честный ответ стоил ему огромных усилий над собой.

Альбина почти одобрительно хмыкнула. Она медленно повернула голову, подставляя изуродованную сторону лица под прямой свет лампы. Шрамы выглядели как застывшие русла высохших рек.

– Это радует. Но этого мало. Я всё сказала. У тебя есть время подумать, используй его правильно. Набережная и всё к ней прилегающее – лишь верхушка айсберга. Посмотри на моё обглоданное собаками лицо и хорошенько запомни одну вещь: становясь частью системы, ты не просто вплетаешься в неё намертво. Ты повязываешь на ней и свою семью тоже. Это, – Альбина указала на багровые рубцы на правой щеке, – тоже своего рода плата. Так, как она оказалась слишком большой, я полагая, – Альбина беспокойно рассмеялась, – она раскидана не только на меня, но и на моего отца, так сказать. Уже давно не девяностые, и даже не нулевые, мир изменился, но правила остались прежними. Принимая на плечи огромные деньги и власть, ты отказываешься от спокойной жизни и сна. Посмотри на меня и представь, что такое может случиться с твоей дочерью. Что тогда станешь делать?

– Что с тобой случилось? Отец мне не рассказывал, а я не спрашивал.

– Нечто плохое. Что-то, что уже вряд ли случится в том виде, в котором случилось тогда, но чтоб совсем оно перестало существовать – гарантии нет. Устраивает?

– Вполне.

Их отвлёк звук мобильного уведомления. Альбина отвечала на сообщение в телефоне, в то время как Александр размышлял над её словами, по примеру Болонской, поджигая вторую сигарету подряд.

Он взглянул на Альбину. Она всё ещё была погружена в телефон, и синий свет экрана придавал её лицу мертвенно-бледный, почти фосфоресцирующий оттенок. В этой тишине, нарушаемой лишь раздражающим клацаньем кнопок, Александр удивительным для себя образом ощутил солидарность с этой женщиной.

– Знаешь, – произнес он, стряхивая пепел в ту же тарелку, которую Альбина уже превратила в импровизированную пепельницу. – Отец всегда ставил мне в пример именно тебя, не называя твоего имени. По началу я думал, что он говорил о Даньке, но потом вдруг осознал – нет, это точно про тебя, Альбина.

Альбина на секунду замерла, её палец завис над экраном. Она не подняла головы, но Александр заметил, как уголок её губ дрогнул в едва уловимой, невесёлой усмешке.

– Да? И что же говорил? Самые честные его слова всегда произносились за спиной. Будь то критика или комплименты.

– Он говорил, что есть люди-функции, а есть люди-фундаменты. И что если фундамент решит уйти, то всё здание сложится внутрь себя за пару секунд. Смотря на тебя сейчас, я даже не знаю, прав он был или нет. Как руководитель ты хороша, видимо. Но как человек – ты перегораешь в столь юном возрасте.

– Красиво завернул, – отозвалась она, не отрываясь от сообщения. – Только здесь метафоры не работают, Александр, а деньги и страх. Да если и метафору твою разобрать, выходит, хуйня твой механизм, раз его способен держать на плаву один только незаменимый управленец, что, кстати, не имеет никакой связи с реальностью. Мы все заменимы, твой отец в том числе. Ты метишь на его место, чем подтверждаешь мои слова.

Александр затушил сигарету, придавив фильтр с такой силой, будто хотел оставить след на самом дне тарелки.

– Денег у меня хватает, – тихо ответил он, поднимаясь из-за стола. – А страху я научусь у тебя.

Альбина наконец убрала телефон и посмотрела на него.

– Хватает или нет – узнаем завтра в девять. Не забудь взять платочек – вытирать слёзки. На проходной тебя будут ждать не с цветами.

Глава 4. Альбина

Территория «ГранитТеха» располагалась поодаль от города, и здесь, на открытом пространстве, сибирская природа обнажала свой истинный, костяной хребет во всей красе.

На многие километры вокруг

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.