# Кайра

Juliet Black

Кордекс никогда не был чудом.

Он научил её подниматься тогда, когда другие уже не могли встать.

Заставлял раны затягиваться быстрее, чем это должно быть возможно.

Он спасал жизни.

Дарил шанс тем, кто стоял на грани.

Но у всего есть цена.

И однажды Кайра заплатила сполна.

Оставшись одна в мире, который не умеет щадить.

Когда опасность начинает преследовать её на каждом шагу, дар перестаёт быть спасением.

Он становится причиной.

Единственное спасение — человек, который поклялся больше не давать ей шанса.

Иногда конец — это не выстрел.

Иногда конец — это дверь, которая закрывается навсегда.

## Глава 1


«Кайра» — третья книга цикла «Кордекс».

Для полного понимания мира, персонажей и событий рекомендуется начать с первой книги — «Крейден».

«Аксейд» — вторая книга цикла «Кордекс».


Кайра

Медленно поднимаю голову и смотрю вперёд, туда, где пустоши тянутся до самого горизонта, серые, безжизненные, равнодушные ко всему, что происходит внутри меня. Ветер проходит по земле, поднимает пыль, цепляется за обломки старых стен, и в этом движении нет ни угрозы, ни спасения — только бесконечное существование пространства, которому всё равно, кто в нём сидит и что теряет.

Спина упирается в холодный камень, ладони грязные, колени дрожат от усталости, но я не чувствую ни холода, ни боли в теле. Всё, что во мне сейчас живо, — это тяжесть в груди, которая разрастается медленно, мучительно, как если бы внутри меня раскрывали рану, не давая ей зажить.

Я одна.

Эта мысль не приходит резко. Она не кричит. Она просто оседает внутри, как пепел, и становится фактом, который невозможно оспорить. Мать мертва. Город остался позади. Крейден — тоже. И впереди нет ни одного лица, которое ждало бы меня, ни одного дома, куда можно было бы постучать, ни одной двери, которая открылась бы просто потому, что это я.

Смотрю на пустоши и понимаю, что если сейчас встану и пойду в любую сторону, это не изменит ничего. Мир не станет ближе. Он не станет мягче. Он даже не заметит моего движения.

И именно в этой тишине меня начинает разрывать по-настоящему.

Потому что всё это — из-за Кордекса.

Сначала мысль осторожная, почти оправдывающая. Я хотела спасти её. Я видела, как Мария угасает с каждым днём, как её дыхание становится тяжелее, как она прячет слабость за привычной улыбкой, чтобы не тревожить меня. Я знала, что обычные средства не помогут. Я знала, что времени почти не осталось. И я сделала то единственное, что могла — пошла за Кордексом.

Это был не выбор из жадности. Не из желания силы. Не из предательства.

Это была попытка удержать жизнь.

Но теперь эта же самая мысль оборачивается против меня, вонзается глубже, чем любой клинок. Потому что именно Кордекс привлёк внимание. Именно он стал причиной вопросов. Именно из-за него к нашему дому пришли чужие люди. Именно из-за него Мария оказалась под их руками. Именно из-за него её убили.

Зажмуриваюсь, и перед глазами встаёт её лицо — не мёртвое, не больное, а живое. Тёплое. С морщинками у глаз. С той особенной мягкостью во взгляде, которой она смотрела только на меня.

Она не заслужила такой смерти.

Она была единственной, кто не прошёл мимо.

Двадцать лет назад, когда мир сходил с ума, когда люди умирали на улицах, когда больницы были переполнены, когда начались войны за лекарства и города пустели быстрее, чем их успевали закрывать, маленькая девочка лежала на холодном полу среди обломков чужой квартиры. Люди проходили мимо. Они не останавливались. Они не смотрели в глаза. У каждого был свой страх, свой голод, своя борьба за выживание.

И только Мария тогда остановилась.

Она увидела меня — грязную, полуголодную, с разбитыми коленями и пустыми глазами — и не отвернулась. Она не спросила, откуда я. Не спросила, есть ли у меня семья. Она просто подняла меня с пола и забрала с собой.

С тех пор прошло двадцать лет.

Двадцать лет, в которых жизнь была далека от лёгкой. Мы скитались. Прятались. Искали еду там, где её уже не должно было быть. Делили последний кусок хлеба пополам. Спали в полуразрушенных домах, подвалами, в лесу, где по ночам было страшнее, чем днём. Она учила меня, как слушать шаги, как распознавать ложь по голосу, как не смотреть в глаза тем, кто может увидеть в тебе добычу.

Но даже в самые тяжёлые дни она оставалась светлой. Не наивной — сильной. Она не позволяла ожесточиться окончательно. Не позволяла мне превратиться в то, что тогда уже росло вокруг — в людей, которые режут за еду и предают за шанс прожить ещё один день.

Потом мы осели в Хардане. Жизнь там была жёсткой, грязной, опасной, но рядом была она. И пока она была рядом, я не чувствовала себя потерянной.

А теперь её нет.

И я знаю, что именно мой выбор стал последним звеном в цепи, которая привела к её смерти.

Слёзы снова подступают, горячие, неконтролируемые, и я не пытаюсь их остановить. Мне больно не только потому, что её убили. Мне больно потому, что я сама принесла в наш дом то, что привлекло чужие глаза. Я думала, что спасаю её. А в итоге дала повод тем, кто искал силу.

Кордекс.

Я почти физически ощущаю его присутствие внутри себя — чужеродное, холодное, как напоминание о цене, которую я ещё не до конца понимаю. Он держит моё тело. Не даёт окончательно рухнуть. Но он же и разрушил всё, что у меня было.

И от этого становится невыносимо.

Я вспоминаю Крейдена.

Как он впервые посмотрел на меня — с подозрением, с холодом, но всё же впустил. Как сказал, что если я под его стенами, значит, под его защитой. Как медленно между нами появилось что-то большее, чем просто договорённость. Как однажды он назвал меня своей тишиной — и в тот момент я впервые за долгие годы почувствовала, что могу не быть всё время настороже.

Я позволила себе чувствовать.

И именно тогда всё начало рушиться.

Я изначально пришла к нему с ложью. Я не сказала всей правды. Я скрыла то, что знала о Кордексе. Я боялась. Боялась, что если он узнает всё, он не станет разбираться. Что он выгонит меня прежде, чем я успею получить то, что нужно матери. Что он не поверит. Что сочтёт меня угрозой.

И, возможно, он имел бы на это право.

Я выбрала молчание.

Выбрала риск.

Выбрала спасать одного человека, поставив под удар другого.

И теперь, сидя здесь, в пустошах, я не могу сказать, что была полностью права. Но и назвать себя чудовищем не могу. У меня не было лёгкого выхода. Не было безопасного пути. Был только страх потерять мать и отчаянное желание удержать её рядом ещё хоть немного.

Опускаю взгляд на свои руки, дрожащие, испачканные пылью, и понимаю, что сейчас не знаю, куда идти дальше.

Впереди только бесконечная серая линия горизонта, за которой нет обещаний.

И впервые за всё время, сколько себя помню, во мне нет ни плана, ни цели, ни злости, которая заставляла бы двигаться.

Есть только боль.

И пустоши, которые смотрят на меня так же равнодушно, как смотрел мир двадцать лет назад на маленькую девочку, лежащую на холодном полу.

Я так глубоко ухожу в свои мысли, что перестаю слышать мир вокруг. Пустоши превращаются в размытый фон, а внутри остаётся только Мария, её голос, её руки, её запах трав и дыма, её тихое «всё будет хорошо», которое теперь звучит почти издевательством. Я сижу, обхватив себя руками, и не замечаю, как время проходит, как ветер меняет направление, как тени становятся длиннее.

И только резкий, чужой крик разрывает всё.

— Вон она!

Слова бьют по слуху, как удар по оголённому нерву.

Вздрагиваю и резко поворачиваю голову.

У края дороги, там, где начинается редкая полоса кустарника, стоит один из охранников Хардана. Я узнаю его не сразу — лицо знакомое, но сейчас искажённое, напряжённое, почти злое. Рядом с ним ещё несколько мужчин. Чужие. Оружие в руках. Взгляды направлены на меня.

Он указывает на меня пальцем.

В груди мгновенно всё сжимается, но это уже не та беспомощная боль, что минуту назад. Это холодное понимание.

Это они — те, кто приходили к дому, кто искали лекарство, кто расспрашивали о Кордексе и не остановились, даже когда мать уже ничего не могла им дать.

Я не слышу их слов, но вижу по губам, по жестам, по тому, как они переглядываются — они знают, кого нашли.

Они бегут, и в этот момент во мне что-то выпрямляется.

Если раньше из меня смогли выбить хоть часть правды, потому что у горла моей матери держали нож, потому что я слышала их угрозы и видела страх в её глазах, потому что верила, что, сказав половину, смогу выиграть время, защитить её и одновременно уберечь Арею, — то теперь всё иначе.

Больше не осталось никого, кем меня можно шантажировать.

Мне не за что торговаться. Не за кого бояться.

И Крейдена я больше не предам.

Не приведу к его воротам ещё одну войну.

Смотрю на свои колени — разбитые, в крови и пыли. На руки — грязные, дрожащие. Тело усталое, измотанное дорогой, слезами, бессонницей. Но под этой усталостью я чувствую другое — разогнанную пульсацию, будто внутри меня включили механизм, который не даёт остановиться.

Кордекс держит меня, подталкивает, разгоняет кровь, и я медленно поднимаюсь на ноги.

— Стой! — раздаётся крик. — Стой, слышишь?!

Разворачиваюсь и бегу.

Первые шаги даются тяжело, ноги будто деревянные, но через несколько секунд тело входит в ритм. Воздух рвёт лёгкие, пыль поднимается под подошвами, сердце бьётся слишком громко, но я не позволяю себе оглядываться.

— Стой! — кричат снова. — Держи её!

Слышу топот за спиной. Несколько человек. Быстрые. Решительные.

Бегу в сторону старого квартала — туда, где развалины плотнее, где узкие проходы, где легче потеряться. Бетонные стены стоят перекошенными зубами, окна пустые, чёрные, как глазницы. Я пролетаю через пролом в ограде, перепрыгиваю через куски металла, цепляюсь ладонью за ржавую трубу, едва не падаю, но удерживаюсь.

В голове только одно: не по прямой. Никогда не по прямой.

Сворачиваю резко вправо, потом влево, ныряю в узкий проход между двумя полуобрушенными зданиями. Там пахнет сыростью и пылью, земля усыпана стеклом, и каждый шаг может выдать меня звоном, поэтому я замедляюсь на долю секунды, выбирая место, куда ставить ногу.

За спиной слышны крики. Они разделяются.

— Вон туда!

— Она в квартал ушла!

— Быстрее!

Забегаю в разрушенное здание через провал вместо двери. Внутри темно, потолок частично обвалился, свет падает полосами через трещины в стенах. Я пересекаю комнату, поднимаюсь по обломкам лестницы на второй уровень, потом резко сворачиваю в сторону и, не добегая до окна, спрыгиваю вниз через пролом в полу, оказываясь в соседнем помещении.

Я не думаю — я чувствую, где тень гуще, где звук гаснет быстрее и где шаги не отдаются эхом.

Когда-то я считала это везением. Способностью просто «не попадаться». Но теперь я понимаю — это всегда было во мне. Я умела растворяться. Умела перестать быть заметной.

Я слышу, как они вбегают в здание: шаги тяжёлые и грубые, они не экономят движения и ищут глазами.

Прижимаюсь к стене в глубине узкого коридора, где часть кладки обвалилась, образовав нишу. Протискиваюсь туда, втягиваю плечи, сгибаюсь, стараясь занять как можно меньше места.

Дыхание самое опасное, поэтому я заставляю себя замедлить его: вдыхаю тихо и выдыхаю ещё тише.

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно снаружи, но я закрываю глаза и считаю удары, постепенно подчиняя ритм. Кордекс помогает — тело не дрожит так, как должно было бы. Мышцы подчиняются.

— Разделитесь! — слышу я. — Она где-то здесь!

Кто-то проходит совсем рядом. Я чувствую запах пота, слышу скрип ремня, тяжёлое дыхание. Он останавливается на секунду. Я задерживаю вдох, буквально замираю, как часть стены, как кусок мусора, как тень.

Он делает шаг дальше, потом ещё, и шаги постепенно удаляются. Минуты становятся вязкими, как густая грязь, и я не двигаюсь, не позволяя себе даже сменить позу. Пыль щекочет горло, в ноге начинает неметь мышца, но я терплю. Они бегают по этажам, кричат, спотыкаются, ругаются, а потом шум постепенно отдаляется.

Сижу ещё.

Десять минут. Двадцать. Час.

Солнце медленно смещается, и свет в проломах становится другим. Здание остывает, воздух густеет, а я продолжаю сидеть, прислушиваясь к каждому шороху. Любой звук может оказаться возвращением.

Только когда вокруг остаётся одна лишь тишина, настоящая и пустая, я осторожно выпрямляюсь. Ноги затекли, пальцы не слушаются, но я жива.

Сползаю из ниши и опускаюсь на пол, прислоняясь спиной к холодной стене. Дыхание всё ещё тяжёлое, но ровное. За пределами здания пустоши снова выглядят так, будто ничего не произошло.

Я остаюсь там.

Сначала просто потому, что не могу заставить себя встать. Потом — потому что понимаю: если выйду сейчас, если начну двигаться, то снова стану видимой. А пока я сижу в тени, среди обвалившихся стен и пыли, я почти исчезаю.

Сумерки медленно сгущаются. Свет в проломах становится тусклым, серым, затем растворяется совсем. Здание остывает. Камень под моей спиной холодеет, но я не меняю положения. Сил нет даже на то, чтобы устроиться удобнее.

Когда наступает ночь, пустоши меняются. Днём они равнодушные. Ночью — настороженные. Каждый шорох кажется шагами. Каждый порыв ветра — чьим-то дыханием. Я сижу, подтянув колени к груди, и слушаю темноту.

Иногда я закрываю глаза, и каждый раз, как только сознание начинает проваливаться, приходит сон — рваный, обрывочный и жестокий.

Мне снится мать.

Она стоит в дверях нашего дома, улыбается, будто всё по-прежнему. Я подхожу к ней, тяну руку, но её лицо вдруг меняется, становится бледным, глаза гаснут, и я снова слышу слова Лады, снова вижу, как земля уходит из-под ног. Я просыпаюсь резко, с хриплым вдохом, будто меня только что вытащили из воды.

Обхватываю себя руками, но дрожь не проходит. Меня трясёт не от холода, а от того, что внутри пустота стала слишком большой. Я чувствую, как слёзы снова текут по щекам, и не вытираю их. Пусть текут. В этой темноте никто не видит.

Иногда приходит другой сон.

Крейден.

Не тот, что стоял среди крови и говорил, что ему всё равно. А тот, что держал меня за плечи, когда я впервые переступила порог Ареи. Тот, кто однажды прижал к себе так крепко, будто мир вокруг перестал существовать. Тот, кто назвал меня своей тишиной.

Во сне я снова чувствую его руки на своей спине. Его тепло. Его дыхание у виска. И на мгновение кажется, что я не одна, что меня всё ещё можно удержать.

Но потом, в этом же сне, его руки исчезают, он делает шаг назад, и я просыпаюсь с ощущением, будто меня снова оставили. И каждый раз становится больнее.

Я не считаю, сколько раз проваливаюсь в сон и выныриваю обратно. Время теряет очертания. Ночь тянется бесконечно. Я то прижимаюсь лбом к коленям, то выпрямляюсь, вслушиваясь в шорохи. Иногда мне кажется, что я слышу шаги. Иногда — что кто-то стоит за стеной и смотрит на меня. Я замираю, перестаю дышать, жду. Но это только ветер. Только треск старых балок.

И всё равно страх не уходит.

Иногда в голове появляется мысль, такая тихая и страшная, что я сама боюсь её услышать: может быть, проще было бы не бежать. Проще было бы позволить им догнать. Проще было бы не просыпаться.

Я не отталкиваю эту мысль, она сидит рядом со мной всю ночь, как тень. Но я всё ещё дышу, и это значит, что я всё ещё цепляюсь.

Когда небо начинает светлеть, сначала едва заметно, потом всё увереннее, я понимаю, что просидела здесь до рассвета. Тело ноет, мышцы затекли, губы пересохли. Кордекс держит меня на поверхности, не даёт окончательно рухнуть, но он не убирает тяжесть изнутри. Он не лечит душу. Он не возвращает смысл.

Осторожно поднимаюсь на ноги и выглядываю из здания.

Пустоши при дневном свете выглядят ещё более беспощадными. Голая земля. Обломки домов. Пыль. Ни воды. Ни пищи. Ни укрытия, которое можно назвать безопасным надолго.

Здесь невозможно жить.

Еду тут почти не найти. Если и есть что-то съедобное, то спрятанное слишком глубоко или уже давно обобранное другими. И если люди снова будут прочёсывать эту территорию, они вернутся именно сюда — туда, где я уже оставила след.

Мне нужно уходить, потому что иначе я просто умру здесь от голода, от жажды или от чужих рук.

Медленно выхожу из здания, двигаясь осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Любой хруст под ногой заставляет сердце ускоряться. Любой шорох ветра заставляет напрягаться мышцы. Я оглядываюсь каждые несколько шагов, ищу глазами движение, силуэты, блеск металла.

Я иду по краю разрушенного квартала, выбирая маршруты, где меньше открытого пространства. Прячусь за стенами, обходя широкие улицы. Иногда замираю, прижимаясь к камню, когда слышу далёкий звук — может быть, птицу, может быть, что-то ещё. Паранойя становится естественной. Я не могу позволить себе расслабиться.

Кордекс поддерживает тело, шаги ровные, дыхание устойчивое, несмотря на усталость. Но внутри я сломана. Каждый метр даётся не усилием мышц, а усилием воли.

Пустоши постепенно редеют, разрушенные дома остаются позади, и впереди появляется тёмная линия — лес. Неровная, густая, скрывающая в себе неизвестность.

Лес — это риск.

Но и шанс.

Там сложнее найти. Там больше укрытий. Там, возможно, есть ягоды, корни, вода. Я не умею охотиться так, как умели мужчины из Хардана. Я не знаю ловушек, не умею метко стрелять. Но я могу искать. Могу прятаться. Могу выживать.

Вхожу в лес осторожно, почти на цыпочках, будто боюсь спугнуть саму тишину. Под ногами мягче — земля, листья, корни. Воздух другой — влажный, прохладный, пахнущий мхом и сырой древесиной.

Здесь тише.

И всё равно внутри меня шум.

Я делаю ещё несколько шагов вглубь, оглядываюсь, прислушиваюсь. Каждая ветка, треснувшая под ногой, отдаётся эхом в груди. Я чувствую себя маленькой среди этих стволов, среди теней, которые тянутся по земле.

Наконец я нахожу место — у подножия старого дерева, где корни образуют естественное углубление. Там можно присесть, спрятаться от прямого взгляда. Я опускаюсь на землю, облокачиваюсь спиной о шершавую кору.

Тело гудит от усталости.

Душа — от пустоты.

Смотрю перед собой, на переплетение ветвей, на свет, который пробивается сквозь листву, и понимаю, что не знаю, зачем продолжаю идти.

Мать мертва.

Крейден остался позади.

Мысль зависает внутри тяжёлым осадком, и лес на несколько секунд замирает вместе со мной. Я сижу, уставившись в переплетение корней, и эта тишина слишком плотная, слишком неподвижная, чтобы быть обычной. В груди глухо ноет, а вокруг — ни птиц, ни ветра, ни шороха листвы.

И именно эта неподвижность настораживает.

Сначала я не понимаю, что изменилось. Просто ощущение — чужое присутствие, едва уловимое движение воздуха, напряжение, которое не принадлежит лесу. Потом я слышу тяжёлый шаг.

Кровь резко стынет в жилах. Я поднимаюсь рывком, игнорируя боль в мышцах после бессонной ночи. Ладонь сама ложится на рукоять кинжала, пальцы сжимают её до побелевших костяшек. Я разворачиваюсь лицом к звуку, заставляя дыхание выровняться.

Из-за деревьев выходит мужчина.

Он не прячется. Не крадётся. Идёт прямо. Высокий. Широкоплечий. Движется спокойно, точно зная, куда направляется. На нём тёмная, потёртая одежда, на поясе ножны, в руке меч. Оружие не поднято для удара, но и не опущено — он готов.

Он один.

— Не подходи, — произношу хрипло, но твёрдо.

Он останавливается, и между нами остаётся несколько метров — дистанция, на которой можно успеть ударить или умереть. Его взгляд поднимается и встречается с моим, и по спине проходит холод.

В его глазах нет растерянности. Нет спешки. Нет удивления. Они тёмные, внимательные, изучающие. Он смотрит не на грязь на моих руках и не на разбитые колени. Его взгляд проходит глубже — оценивает, просчитывает.

Он массивный не только телом — присутствием. Пространство вокруг него словно уплотняется. Лес за его спиной становится второстепенным, размытым. Он — единственная чёткая фигура среди стволов и света.

Мой кинжал направлен в его сторону. Его меч — чуть в стороне, но рука напряжена.

Воздух между нами натянут до предела.

И я понимаю одно: если он сделает шаг вперёд — я ударю.

## Глава 2

Держу кинжал обеими руками — не потому, что так удобнее, а потому что пальцы дрожат, и мне нужно удержать их в напряжении. Лезвие направлено на него, рука вытянута вперёд, плечи жёсткие, спина прямая. Я чувствую, как пульс отдаётся в запястье, как металл холодит кожу, и это единственное, что сейчас удерживает меня от паники.

— Не подходи, — повторяю я, уже тише, но твёрдо.

Он опускает взгляд на кинжал. Не резко. Спокойно. Отмечает расстояние, угол, мою хватку. Потом снова поднимает глаза на меня.

Он осматривает меня целиком — с голов