Кира Мэйбон
Коммунальный Бог

Сосед Лёньке не понравился сразу, но предшествовал появлению нового жильца в их затянутом паутиной пыльном коммунальном мире самый обычный день, ничем не отличавшийся от других. Последний нормальный день, не только по Лёнькиному разумению, но и остальных детей, проживавших по адресу, улица Рябиновая, дом 47. За пыльными стеклами, теплыми от бьющего сквозь ватные облака Солнца, стоял май. Вчера была гроза, первая в этом году, и поэтому вытоптанная у парадного шаткими ступнями местной алкашни земля напоминала Лёньке драный брезент, вымоченный в краске цвета лазури с проблесками медленно плывущих над черными шаткими крышами облаков. То тут, то там сквозь влажно-вонючую, комковатую почву прорывались еще редкие, но сочные всполохи зелени. Скоро объявят субботник, дядя Саша со второго этажа вместе с Николаем Львовичем начнут красить клумбы. Женщины – деловито охать, и то и дело хватаясь за покатые китовьи спины и размазывая по красным лицам пот, смешанный с грязью, сажать в эти пёстрые, нелепые клумбы из старых крашенных покрышек, цветы. Дворник Пётр – чинить скамейки, чертыхаясь сквозь сгнившие, отец сказал Лёньке что такое от табака, зубы. Это от того он горланить не будет, потому что рядом высыплют тощие и дебелые после родов, а Лёнька судил по собственной матери, худоба которой за целых десять лет его жизни никуда не делась, мамаши с колясками, в которых будут верещать маленькие уродливые, сморщенные розовые дети, словно птенцы, перекликаясь и передразнивая слюнявыми и беззубыми ртами птиц настоящих, строящих гнезда в зеленеющих кронах над ними.

Была суббота, отец был дома в не самом добром здравии и еще менее добром настроении. Это вчера он с дядей Мишей Свечкиным пошел играть в карты в подвал, а вернулся ночным шатуном, впотьмах соскребая одеревенелыми пальцами со стен пятничную пыль, бубня что-то себе под нос и сокрушаясь о проигрыше. От него пахло водкой и рабочим потом, смешанным с вонючим лаком. Отец Лёнки, Яков Иванович, был строитель. Мать, Дарья Дмитриевна, швеёй на местной фабрике. А жили они в полностью переведенной под нужды рабочего класса коммуналке. Раньше здесь было общежитие, для тех самых швей, мать Лёньки, будучи еще студенткой профучилища, жила в одной из этих комнат. Сейчас ссохшиеся и растрескавшиеся половицы с ободранной бурой ляпью то и дело стонали и грохотали на стыках под ногами новых жильцов. Все три этажа трёхподъездного Лёнькиного дома были практически одинаковыми, отличаясь разве что наличием, или же отсутствием, в зависимости от времени года жильцов. Все этажи, кроме первого, были смежными. Общая кухня, общие туалеты с грязными и обшарпанными ваннами и вечно забитыми стояками, костьми гремящими по темным зимним вечерам.

Семья Лёньки жила на последнем этаже, в северном крыле в тесной комнатёнке с одним единственным окошком на грязный двор. В своё время, это когда Лёнька едва появился на свет, отец выхлопотал для них затхлый застенный чуланчик, который впоследствии переделали под Лёнькину комнатку, пробив дверь в квартиру, и замуровав прежнюю, выходившую в коридор. А вот, например у Таи Савельевой, живущей на первом этаже прямо под ними, родители выкупили комнату по соседству и оборудовали там детскую с размахом, это по сравнению с вызывающими клаустрофобию пространствами в Лёнькиной власти. Тётя Рита, Тайкина мать, всё раньше бродила с дутым пузом, поглаживая его да приговаривая с Тайкиным братиком, спрятавшимся внутри, будто Диоген в бочке, будто тот мог ее услышать, да только вот не разродилась. Лёньке мать сказала, что тот задохся, обернувшись вьюном в кишках, да так и не выпростался, а когда вытащили его, то был он весь синюшный и даже уже не пищал. Тётя Рита чуть не умерла, а потом едва не ряхнулась, но вроде бы обошлось, три года уж как прошло. Лёнька, частенько играя у Таи, порой видывал слабую, вымученную улыбку на бескровных губах тёти Риты, когда та заходила проведать детей.

В целом, соседи у Лёньки были хорошие. По крайней мере в их крыле. Сразу за кухней и санузлом, располагавшихся справа от лестницы, и негласно разграничившими пространство этажа на пресловутые крылья, жила Зоя Ильинична, маленькая старушка, при встрече угощавшая Лёньку вкусными конфетами. Напротив нее жил какой-то полковник Рукавицын, отставной, конечно, настоящие живут в армии, так Лёньке однажды со знанием дела, сказал Генка Решетов с первого этажа. Полковника Лёнька в жизни видел лишь дважды, то был хмурый мужик с лысиной, отцовских лет, таскавший шинель и запах едкого одеколона. Да видать съехал, квартира его пустовала вот уже пол года. В конце коридора по правую руку жил премерзкий старикашка Акашев. На самом деле имя у него было и звали его Афанасий Людвигович, но все называли его за глаза просто Акашевым, будто бы сокращение это изымало из упоминания нелюдимого и гневного старика и всяческое к тому уважение. Акашев в пору молодости был то ли учителем музыки, то ли танцев, по другим версиям и вовсе работал худруком в Доме Культуры имени Лены Измайловой, да было то давно, а вот ненависть к детям у него осталась. Старик любил кричать, по делу и без, и, если никого из взрослых рядом не было, хватать своими цепкими, изуродованными артритом когтистыми пальцами местное хулиганье за шкирку да развешивать оплехуи. Лёньке с Таей тоже доставалось. Акашев считал, что ему все должны, и что окружают его невероятнейшие дикари и деревенщины, не знавшие ни нотной грамоты, ни пощады в изуверском своем обращении к разговорной речи. Сам старик чертыхался так, будто бы не ноты преподавал, а был всю жизнь путейщиком. Помимо прочего, Акашев по утрам любил заседательствовать в туалете, доводя до белого каления всех вокруг, и особенно тех из жильцов, кто опаздывал на работу. В Лёнькином курене, как отец любил называть их темный захламленный закуток, уже выработалась своя тактика против ненавистного Акашева – попросту ходить в уборную по своим расписаниям. И пусть он знай себе сидит там, может чего и высидит. Об этом казусе не знали разве что новые соседи, иногда появлявшиеся на Лёнькином этаже, но едва столкнувшись с утренним «засранцем», и не по разу испоганив себе этим день грядущий, быстро приспосабливались. «Отбив» территорию старик, явно про себя, внутри своей чумной чуланной душонки, кичился и хорохорился, и даже не смотря на то, что никто уже давно не принимал его в серьез и по утрам не барабанил в дверь туалета с диким ревом, все равно упорно сидел там по часу читая газету или занимаясь размазыванием соплей или вонючих мокриц по облезлой штукатурке, кто ж его разберет. На тему того, чем там занимается старик у детей, да и у взрослых имелся длинный список версий, впрочем, навряд ли они были сильно оторваны от реальности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.