Дмитрий Алексеев
Диагност. Мощи Ворожея

Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое.

Уильям Фолкнер

Пролог

Марк Илларионович Шумилов ненавидел три вещи в своей жизни: декабрь, коттеджные поселки с пафосными названиями и цифру «семь».

Декабрь в этой области был не временем года, а приговором: сорокадневная агония света, когда мир сжимался до размеров лужицы грязного талого снега под фонарем. Коттеджные поселки вроде «Лесной Сказки» были памятником чужой, невнятной ему жизни, где счастье измерялось квадратными метрами фасада из финского клееного бруса. А цифра семь… Семь была его сроком. Семь лет, как он отгремел в «горячих точках», с тех пор отвык от тишины, но так и не привык к этому сытому, спящему покою. Семь лет ночных смен охранником.

Именно в седьмом часу вечера, в первые сутки декабря, он заступил на дежурство. Его «крепость» – пост номер три, будка из сэндвич-панелей с одним померзшим окном, выходящим на центральную аллею «Лесной Сказки». Внутри – стул с продавленным сиденьем, стол, рация, журнал обходов, монитор с шестнадцатью камерами и вечно гудящий обогреватель, от которого мерзли ноги, но пекло лицо. И чайник. Главный союзник в войне со сном. На стене, прилепленный на жвачку, висел отрывной календарь с медведями – подарок от прошлогодней ёлки. Все дни до первого декабря были аккуратно оторваны.

Шумилов протер ладонью запотевшее стекло монитора, хотя знал, что через пять минут оно снова покроется влажной дымкой. Свистнул кипяток в железном «армейском» чайнике, доставшемся ему ещё со службы. Борта чайника были в мелких вмятинах, на нём угадывался герб части, стёртый до призрачного рельефа. Он засыпал в литровую кружку с треснувшей эмалью три пакетика дешевого чая «со вкусом бергамота» – именно три, не два и не четыре, это был суеверный счет, талисман против ночных невзгод. Достал из рюкзака завернутый в фольгу бутерброд с колбасой и книгу – потрепанный том военных мемуаров, где война была героической и понятной, не то что эта тишина. Книга раскрывалась на привычной странице, но каждый раз он начинал читать заново, с начала, потому что к полуночи всё равно забывал, о чём шла речь.

Перед тем как сесть, он потянулся, и кости хрустнули протестующим кастетом – отзвук старых травм, контузии и промёрзлых окопов. Сел, поправил под собой телогрейку, которую использовал как подушку. Взял в руки журнал обходов – синюю потрёпанную тетрадь в клетку. Чётким, уставным почерком, каким когда-то заполнял рапорты, вывел: «01.12. 19:00. Заступил на пост №3. Шумилов М.И.». Осмотрелся. Всё на месте: рация на зарядке, фонарь в углу, ключи-брелки от электрощитков на гвозде. Рутина была его броней, единственной твёрдой землёй в этом море искусственного благополучия. Он закурил, стряхнув пепел в жестяную банку из-под тушёнки, и только после этого, с чувством исполненного долга, взглянул на монитор.

Шестнадцать квадратов. Инфракрасные камеры окрашивали мир в призрачные оттенки зеленого и черного. Он знал их все, как когда-то знал сектора обстрела. Провёл мысленную перекличку, шевеля губами. Дом №4, «Ломбардия»: в гараже не погашен свет, хозяин, наверное, забыл после вечернего ремонта своего «Мерседеса». Шумилов мысленно поставил галочку – отметить в утреннем рапорте о нештатной ситуации. Дом №7, «Венеция»: на втором этаже, в спальне, тускло светился экран телевизора – бессонница стариков Рудневых. Они ложились в десять, значит, опять уснули перед телевизором. Дом №12, «Лигурия»: идеальная тьма. Крутовы. Приветливые, но немного странные. Слишком уж приветливые. Улыбались как-то натянуто, будто играли в счастливую семью по учебнику. И дом их, угловой, рядом с огромной сосной, даже на экране камеры выглядел иначе – не просто темным, а плотным, как кусок ночи, вставленный в пазлы остального мира. Шумилов всегда задерживал на нём взгляд на секунду дольше.

Шумилов отхлебнул чаю, открыл книгу. Слова расплывались, прыгали перед глазами. Он прочёл один абзац три раза, но смысл ускользал. Его сознание, отточенное годами службы на пустынных заставах, где каждый шорох в кустах, каждый щелчок затвора могли стоить жизни, теперь бездействовало и скучало. Оно, как отставной пес, рыскало по знакомым тропам, не находя врага. И потому, из глухого протеста против этой сладкой, сонной безопасности, оно начало искать врага здесь, среди покоя и благополучия. Воображаемого. Он сам себя за это корил, называл «старой параноидальной развалиной». Но остановиться не мог.

Он водил взглядом по экрану. Дворы, засыпанные первым, еще не растаявшим снежком. Детские качели, раскачиваемые ветром. Пустые беседки. Всё как всегда. И всё не так. Воздух в будке был спёртым, пахнущим остывшим чаем, махоркой и пылью с обогревателя. Он проверил время – 20:28. До первого обязательного обхода – ещё полтора часа. До перекура – сорок минут. До звонка жене, которую он будил в полночь, чтобы та услышала в трубке его живой голос и снова заснула спокойно, – три с половиной. Вся ночь была разбита на эти маленькие, вымеренные отрезки. Так было легче.

Впервые он ощутил это в 20:45. Ровно в тот момент, когда потянулся за сигаретой…

Не звук, не движение. Изменение давления. Воздух в будке стал густым, тягучим, как сироп. Даже гул обогревателя будто утонул в нем. Шумилов оторвался от книги, почувствовав знакомое, давно забытое щемление под ложечкой – тревогу. Он уставился в монитор.

Камера №12, вид на фасад дома Крутовых. Ничего. Темные окна, гладкая стена из темного дерева, крыльцо. Но… тень. От высокой сосны, что росла прямо перед домом. Длинная, косматая тень от уличного фонаря. Она лежала на снегу и на части фасада. И она двигалась. Не так, как должна двигаться тень от качающейся на ветру ветки. Нет. Она ползла. Медленно, против ветра, от края стены к центральному окну первого этажа. Пульсация. Как будто черное пятно дышало.

Шумилов протер глаза. «Напрягся, старик, – прошептал он себе. – Глаза слипаются». Он сделал глоток холодного уже чая. Посмотрел снова.

Тень замерла. Она просто была там. Возможно, ему показалось. Игра света, облако, закрывшее луну. Он выдохнул, попытался вернуться к книге. Не вышло. Взгляд сам цеплялся за тот квадрат.

И тогда он увидел Первое.

На втором этаже дома Крутовых, в окне, которое, если он правильно помнил план, вело в спальню или кабинет, распахнулась форточка. Медленно, бесшумно. Никто не выглянул. Просто черный квадрат на фоне чуть более серого стекла.

Шумилов наклонился к экрану, почти уткнувшись в него носом. «Что за бред…» – подумал он. Кто открывает форточку на втором этаже в декабре, в мороз, и не выглядывает? Может, проветривают. Но ночью? В пустой комнате?

Он потянулся к рации, чтобы связаться с напарником на другом конце поселка, но рука замерла в воздухе. Из динамика монитора, настроенного на общий аудиоканал, донесся звук.

Не скрип, не вой ветра. Ритмичный, сухой, отчетливый.

Тук. Тук-тук. Тук.

Пауза.

Тук-тук-тук. Тук.

Звук шел не с улицы. И он был слишком четким, слишком ясным для микрофона. Он возникал будто прямо в динамике, а может, и в самой голове – сухой, пустой щелчок, проступающий сквозь фоновый шум системы, как навязчивая мысль. Шумилов знал все звуки «Лесной Сказки»: лай сторожевой собаки у №5, храп генератора у №9, скрип флюгера на беседке №2. Этого звука не было в его каталоге.

Он был похож на стук. Но не дерева о дерево. Более… хрупкий. Сухой. Пустой. Как будто кто-то постукивал костяшками пальцев – длинными, высохшими – по дубовой столешнице.

Тук. Тук. Тук-тук-тук.

Ритм был навязчивым, гипнотическим. В нем была какая-то древняя, первобытная четкость, как в ритуальном барабане. Шумилов почувствовал, как по спине пробежала ледяная мурашка, не имеющая ничего общего с холодом за окном будки. Это был страх. Чистый, животный страх перед чем-то, что нарушало не правила поселка, а правила самой реальности.

И тогда произошло Второе.

Тень от сосны, та самая, что лежала на фасаде дома Крутовых, оторвалась от своего источника.

Он замер, не веря глазам. Тень медленно отползла от ствола сосны, оставив его освещенным фонарем, и поползла по снегу прямо к крыльцу дома. Она была плотной, густой, чернее всей окружающей ночи. Она не отражала и не преломляла свет. Она его поглощала. Фонарь над крыльцом будто тускнел по мере ее приближения.

Сущность – другого слова Шумилов не находил – добралась до стены и, не замедляя движения, поползла вверх по бревну, как гигантская, лишенная формы гусеница. Она двигалась к тому самому открытому окну на втором этаже.

Звук стука участился. Теперь он отбивал лихорадочную, торопливую дробь.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук…

Шумилов инстинктивно схватился за рацию. Его пальцы, привыкшие к оружию, дрожали. Он с силой нажал кнопку.

– Петрович… ты двенадцатый видишь? – голос его сел, стал чужим. В рации зашипело, потом – сонное бурчанье.

– Двенадцатый? У Крутовых? Да там темнота.

– Там… Там что-то. По стене ползёт. И… стучит что ли…

– Ветер, – буркнул Петрович. – Или дятел зимующий, – усмехнулся он своей шутке. – Расслабься, до обхода еще два часа. Спи, если хочешь.

Связь прервалась. Шумилов остался один на один с шестнадцатью зелеными квадратами и черной дырой, ползущей по одному из них.

Тень достигла окна второго этажа. На мгновение она замерла на подоконнике, как зверь на пороге логова. Потом протекла внутрь, растворилась в черном квадрате форточки.

Стук прекратился.

Наступила тишина. Такая глубокая, что Шумилов услышал, как у него в висках стучит кровь. Он не дышал, уставившись на экран. Дом №12 снова был просто темным, недвижимым силуэтом. Форточка все так же зияла черным провалом.

«Показалось, – отчаянно убеждал он себя. – Сон, галлюцинация от усталости. Надо выйти, подышать, обойти».

Он надел толстую куртку, взял фонарь и вышел в ночь. Мороз ударил в лицо, осветляя сознание. Воздух пах снегом и хвоей. Нормальный мир. Обычная ночь. Он направился по аллее, стараясь не смотреть на дом Крутовых. Его сапоги хрустели.

Но когда он поравнялся с их участком, его ноги сами собой остановились. Он поднял фонарь.

Дом стоял. Сосна стояла. Тени лежали на своих местах. Всё было настолько нормально, что это казалось издевательством. И тогда его взгляд упал на снег перед крыльцом.

Следов не было. Ни человеческих, ни звериных. Чистая, девственная пелена. Но от крыльца к забору, через весь участок, тянулась едва заметная бороздка. Неглубокая, шириной с ладонь, как будто по снегу провели тупым плугом или протащили тяжелый мешок. Снег по краям бороздки был не растаявшим, а… потемневшим. Как будто его коснулась не теплота, а сама тень, вытянувшая из него всю влагу, оставившая лишь серую, мертвую пыль.

Шумилов не стал подходить ближе. Инстинкт, тот самый, что спасал его в горах, кричал: НЕ ИДИ. Он медленно, спиной вперед, отступил к своей будке.

Оставшиеся до утра часы тянулись вечностью. Он не сводил глаз с камеры №12. Дом молчал. Форточка так и оставалась открытой. Казалось, само здание теперь спало беспробудным, каменным сном после визита незваного гостя.

***

Рассвет пришел грязно-серым и не принес облегчения. В шесть утра, когда небо только начало светлеть, на экране ожила камера у ворот. Подъехал серый минивэн. Из него вышли Крутовы – муж, жена и дочь. Вернулись с ночной, как он позже узнает, поездки к родственникам. Они что-то оживленно обсуждали, смеялись, тащили сумки. Обычная семья.

Шумилов наблюдал, как Сергей Крутов отпирает дверь, как они заходят внутрь. Стеклянная дверь закрылась за ними.

И через три секунды распахнулась вновь.

На пороге возникла Ольга Крутова. Даже на плохом, зеленоватом изображении камеры было видно, что ее лицо искажено не криком, а немым, абсолютным ужасом. Она что-то кричала, но микрофон не улавливал слов. Потом она схватилась за косяк, будто не в силах устоять на ногах. Муж появился за ее спиной, заглянул внутрь дома… и отпрянул, резко оттащив жену и дочь назад, на крыльцо. Он вытащил телефон.

Шумилов уже бежал. Его ноги, одеревеневшие от ночного сидения, несли его по аллее. Он слышал свои собственные тяжелые вздохи и далекий, нарастающий вой сирены – Петрович, видимо, тоже что-то увидел и вызвал «скорую» и полицию.

Когда он добежал до крыльца дома №12, картина была сюрреалистичной. Крутовы стояли втроем на морозе, обнявшись. Девочка плакала, уткнувшись лицом в бок отцу. Ольга смотрела в пустоту расширенными, ничего не видящими глазами. Сергей, бледный как смерть, пытался что-то объяснить по телефону дрожащими губами.

Дверь в дом была открыта. Подойдя к двери, Шумилов ощутил запах – сладковато-тошнотный, тяжелый, знакомый по давним командировкам. Запах разложения, смешанный с запахом влажной земли и… старого дерева, как в гробнице.

Шумилов переступил порог, нарушая все инструкции. Прихожая была безупречно чиста. Паркет блестел. На вешалке аккуратно висели пальто. Идиллия.

Но из гостиной, через арочный проем, доносился тот самый звук.

Тук… тук… тук…

Медленный, размеренный, как маятник.

Шумилов шагнул в гостиную. И увидел Первого пострадавшего.

Посреди белоснежного ковра, в неестественной позе, лежал мужчина. Лысый, лет шестидесяти, в дорогом, но мятом костюме. Его лицо было обращено к потолку, рот открыт в беззвучном крике. Но глаза… глаза были живыми. Они метались по комнате, полные невыразимого ужаса и мольбы. Он был парализован, но в сознании.

А его рука… правая рука, от кисти до локтя, была лишена плоти.

Кость, идеально чистая, белая, будто отполированная, блестела под светом дизайнерской люстры. Ни крови, ни клочьев мяса. Как будто плоть аккуратно сняли, как перчатку, или… растворили. Пальцы-фаланги были сжаты в кулак. И они, костяные суставы, с легким, сухим щелчком, ударялись о паркет.

Тук… тук… тук…

Это был не сигнал. Это был побочный эффект. Последнее, что осталось от нервного импульса в мертвой конечности.

Он отступил, наткнулся на дверной косяк. Мир вокруг поплыл. Он смотрел на эту кость, стучащую по полу в идеальной, ужасной тишине дома, и понимал, что все правила, все законы нормального мира, только что перестали действовать. Что-то вошло сюда ночью. Что-то, для чего плоть была лишь оберткой, а истинной ценностью был скрытый внутри каркас. И оно только начало свою работу.

А снаружи, в морозном утреннем воздухе, завывала сирена «скорой», которая уже ничем не могла помочь.

***

Шумилов курил на крыльце, наблюдая, как машины уезжают. Петрович, мрачный и потный, вышел из дома, протирая лицо рукавом.

– Ну что, старик? – хрипло спросил Шумилов.

Петрович молча закурил, сделал глубокую затяжку.

– Участковый составил протокол. Пока как «обнаружение трупа с признаками насильственной смерти». Следствие заберёт. Но… – он оглянулся, понизил голос. – Шефу звонили. Не из прокуратуры даже. С какого-то закрытого номера. Вежливо так «порекомендовали» не делать скоропалительных выводов, не поднимать паники в элитном посёлке. Сказали, ихние специалисты могут подключиться. «Особый отдел». Слово такое обронили.

– И? – Шумилов почувствовал, как у него заныли костяшки пальцев.

– И наш шеф, который тут царь и бог, побледнел и закивал, как школьник. Мне сказал: «Петрович, чтобы никаких слухов. Охрана ничего не видела и не слышала. Всем – подписки о неразглашении. Это приказ». – Петрович швырнул окурок в снег. – А Крутовым, я слышал, их адвокат уже намекнул: если хотят, чтобы их не трепали по всем каналам как потерпевших, а дом не превратили в вещдок на годы, лучше списать всё на трагедию с дикими животными или несанкционированное проникновение. Богатые, они свои механизмы запускают. В итоге будет бумажка про «несчастный случай с применением неизвестного едкого вещества». Техногенная хрень. Случай уникальный, да. Но не криминал.

Шумилов молча кивнул. Слишком гладко. Так не заминают даже самое грязное бытовое убийство. Значит, правда была настолько чудовищна, что её испугались не только они. Кто-то свыше – из того «особого отдела» – дал команду молчать. И это было страшнее любого уголовного дела. Система не защищала, а констатировала: здесь наша юрисдикция кончается.

Глава 1

Артем проснулся от тишины, пробивающейся сквозь вой ветра.

Ветер в Энске был не погодой, а состоянием. Он дул с бескрайних, плоских полей – бывшего дна древнего моря, – накатываясь на городок рычащим потоком. Он не просто свистел в проводах; он выл в печных трубах покосившихся деревяшек на Подгорной, скрипел вывеской заброшенного универмага «Торговый дом города Энск» и методично, год за годом, стирал с фасада ДК имена героев-комсомольцев, выведенные когда-то золотой смальтой. Он бросал в стены пригоршни колючего, как песок, снега, и рассказывал на забытом, злом языке о том, что под тонкой коркой асфальта и глиняной штукатуркой спит что-то старое, пласт за пластом: кости мамонтов, черепки мерянской керамики, подковы монгольских коней и ржавые гильзы со времен «замирения края». Энск был не точкой на карте, а шрамом, медленно затягивающимся на теле истории.

Но в этой квартире, на третьем этаже кирпичной «хрущевки» в районе, который на планах городуправления значился как «Микрорайон №5», а в обиходе звался просто «Солнечный» (иронично, ибо солнца здесь видели меньше всего), ветер звучал приглушенно, отдаленно. Тишина же была внутренней. Глухой. Как в саркофаге, заваленном книгами.

Он открыл глаза. Потолок, покрытый трещинами – не хаотичными, а образующими причудливую карту неизвестных земель с извилистыми реками и разломами. В углу – давнее пятно от протечки, в котором он много лет назад узнал профиль кричащего человека; с тех пор он не мог отучить мозг видеть это. Артем потянулся, и привычный хруст в суставах – левого плеча, правого колена – прозвучал в тишине особенно отчетливо. Кости. Каркас. То, что остается, когда всё остальное уходит. Эта мысль приходила ему каждое утро, не как философская, а как констатация рабочего факта.

Его «кабинет» занимал всю трехкомнатную квартиру, доставшуюся ему от бабушки-библиотекаря. Соседи давно махнули рукой на странного парня на третьем этаже. Здесь не устраивали пьянок, не ругались, не включали громко телевизор. Из-за его двери не пахло жареной картошкой или стиральным порошком, а несло холодком старой бумаги, озоном от приборов и легкой, едкой нотой паяльной кислоты. Зато иногда по ночам в щелях под дверью видели странное синеватое мерцание, и дежурный электрик с пятого этажа клялся, что слышал отсюда тихий, монотонный голос, читающий что-то на непонятном языке.

Артем встал с раскладушки, стоявшей в бывшей детской. Матрас был тонким, одеяло – солдатским, нелепо зеленым на фоне розовых, облупившихся обоев с кроликами. Он прошел босиком по холодному, липкому от пыли линолеуму в главную комнату – ту, что выходила окнами не на улицу, а в глухой, заросший бурьяном и ржавым хламом двор. Идеально. Ничего не отвлекало от работы. Ни вида, ни звуков обычной жизни.

Комната была храмом хаотичного знания. Центром алтаря служил огромный письменный стол из темного, почти черного дуба, явно старинный, вывезенный, вероятно, из какого-нибудь разоренного дворянского гнезда. У него были потайные ящики, которые не открывались уже лет пятьдесят; иногда ночью Артему казалось, что он слышит тихий стук из-за одной из филенок. На столе царил организованный беспорядок. С одной стороны – ноутбук с матовой пленкой на экране, убивающей блики, к нему – внешний монитор с потрескавшейся пластиковой рамкой. Провода, оплетенные в черную тканевую изоляцию, спускались к блоку бесперебойного питания и странным самодельным приборам в серых пластиковых корпусах с мигающими красными и зелеными светодиодами. Рядом, как верный пес, лежал старый, советский осциллограф «С1-70», тяжелый, как кирпич, но исправный. Артем доверял аналоговой технике больше цифровой – её сложнее сбить с толку «тонкими» воздействиями. Стрелка или луч на экране не соврут.

Но истинной душой места были книги. Они не стояли в порядке, они жили здесь. Они теснились стопками на столе, угрожая опрокинуться, лежали на двух грузовых деревянных поддонах, заменявших книжные полки, набивались в старый буфет с выщербленными стеклами, за которыми виднелись смутные тома в потрепанных переплетах. Здесь царил принципиальный, почти воинствующий эклектизм. Потрепанный советский учебник «Общая геология» с диаграммами разломов коры соседствовал с дореволюционным изданием «О демонах и отогнании их» в кожаном переплете, протертом до блеска чужими пальцами. Том Норберта Винера «Кибернетика» лежал поверх детской сказки «Чёрная курица, или Подземные жители» Погорельского, как будто между ними была тайная связь. Желтая брошюра методичек по технике безопасности на атомных электростанциях образца 1984 года прикрывала древний, пахнущий ладаном, воском и пылью «Номоканон». На отдельной полке, как в карантине, стояли ровные стопки школьных тетрадей в синих обложках – архивы городской газеты «Энский вестник» за 50-80-е годы, которые он годами собирал по помойкам, чердакам и развалам заброшенных библиотек, страницу за страницей впитывая хронику обыденного, за которой иногда проступали контуры чего-то иного.

На стене над столом висели два предмета, определявшие полюса его вселенной. Слева – простой деревянный крест, без распятия, темный от времени и рук, грубо сработанный. Справа – большая, старая карта Энского района на плотной бумаге, испещренная пометками шариковой ручкой, булавками с разноцветными головками и запутанными соединениями из красной швейной нитки, закрепленной крошечными гвоздиками. Это была карта «болезней». Легенда хранилась в его голове: синие булавки – слухи, байки, городской фольклор. Желтые – подтвержденные, но неопасные аномалии (пропажа мелких вещей, стуки, чувство наблюдения). Красные – точки, где было «плотно», где реальность истончилась и требовала вмешательства. Таких было всего три за пять лет. Теперь, он чувствовал, появится четвертая.

Артему было лет тридцати пять, но энская жизнь и его род занятий наложили на него отпечаток иной, нежели просто возрастной. Он не выглядел изможденным или больным. Скорее – вымытым, выветренным, как камень на берегу, долго полируемый абразивом нездешних ветров. Лицо с резкой линией скул и твердым, упрямым подбородком. Кожа бледная, будто лишенная привычки к солнцу. Глаза серые, цвета мокрого асфальта, слишком внимательные и усталые. Взгляд цепкий, аналитический, но без живого огня, как у человека, который постоянно вслушивается не в слова собеседника, а в фоновый шум, в тиканье невидимых часов, в гулы за границами слышимого. Он смотрел на мир как диагност на симптомы, отсекая эмоции как помеху. Волосы темные, коротко стриженные, уже с щедрой, ранней проседью на висках и в бородке, которую он подбривал, но не сбривал полностью, – она придавала лицу нечто аскетичное, почти монашеское. Одевался он во всё темное и простое, почти униформу: сегодня это были черные тренировочные штаны из дешевого трикотажа и такой же толстый, просторный свитер с высоким воротником, скрывавшим шею. На ногах – грубые шерстяные носки. Ни ярких цветов, ни логотипов, ничего лишнего, что могло бы привлечь ненужное внимание или помешать в тесном пространстве.

Он прошел на кухню – узкую, с окном во все тот же двор-колодец, поставил на плиту закопченный эмалированный чайник с отбитым носиком. Газовая колонка с грохотом и шипением взвыла синим, коптящим пламенем. Пока вода грелась, он вернулся в комнату и ткнул кнопку на ноутбуке. Машина загудела вентиляторами, монитор ожил. Заставка – не что-то эзотерическое, не пейзаж, а просто глубокий, матовый черный экран. Артем ненавидел визуальный мусор. Любая лишняя деталь – потенциальный проводник, точка входа для чего-то нежелательного.

Он сел, и рука машинально потянулась к пачке дешевых сигарет марки «Солярис», валявшейся на краю стола среди радиодеталей. Пальцы сжали смятую пачку, почувствовали шорох фольги, и тут же, с резким движением, он отшвырнул ее в угол, где та упала в картонную коробку с хламом. Бросил два года назад, но мышечная память, память стресса и необходимости чем-то занять руки в моменты ожидания, была сильнее. Вместо этого он запустил на компьютере программу-спектрограмму. На экране зазмеилась зеленая линия, реагируя на фоновый гул – гул города за стенами (редкие машины на «Солнечном»), гул старой проводки в стенах, тихий, едва уловимый гул земли под ним, который он научился выделять из общего шума. Это была базовая линия. Норма. Пульс места. Он сверил показания со стрелкой самодельного детектора ЭМП на столе – та замерла в пределах зеленого сектора, лишь слегка вздрагивая от сетевых помех. Спокойно. Пока.

***

Чайник засвистел пронзительно, перекрывая на секунду все остальные звуки. Артем заварил в большой жестяной, потертой кружке с надписью «Слава Труду!» крепкий, как деготь, чай, купленный на развес у таджиков на рынке, и вернулся к столу. На экране уже был открыт почтовый клиент с единственным подключенным ящиком. Одно новое письмо. От «S.Krutov». Тема: «Консультация. Срочно». Прикреплен один файл – фотография.jpg.

Артем щелкнул по файлу. Фотография открылась, заполнив черный экран. Качество среднее, смазанное, сделано на телефон в полутьме. Интерьер. Безвкусно богатая, новая гостиная: светлые стены, кованые полки с декоративными бутылями, камин с искусственными поленьями, много зеркал. Ковер светлый, почти белый, пушистый. И на нем…

Артем, не моргнув глазом приблизил изображение, заставив цифровой шум поплясать. На ковре, в неестественной, вывернутой позе, лежал мужчина лет пятидесяти. Лицо застыло в немой гримасе чистого, животного ужаса, глаза открыты, широко, слишком широко, и в них, даже на плохом снимке, читалось не отсутствие сознания, а его пленение. И правая рука, от кисти почти до локтя, была лишена плоти. Чистая, белая, будто отполированная до глянца кость. Ни крови. Ни следов борьбы, разрывов, разбрызганных капель. Как будто плоть аккуратно растворили, испарили или сняли, как чулок, оставив подлежащую структуру идеально нетронутой. Костяные пальцы были неестественно согнуты, застыв в последнем спазме. Казалось, они вот-вот пошевелятся, издав тот самый сухой щелчок.

Он откинулся на спинку старого венского стула, который жалобно скрипнул под ним. Глаза его, уставшие и отрешенные секунду назад, теперь смотрели на фотографию с холодным, хирургическим интересом. Ни отвращения, ни страха – только аналитический азарт. Он взял кружку, сделал глоток обжигающего чая, ощутив, как тепло растекается по холодному внутри.

Данных мало. Фото – это лишь симптом. Нужны пробы, замеры на месте, история. Без этого любая догадка – гадание на кофейной гуще. Именно на этой гуще, – подумал он с горькой усмешкой, – он и строил свою карьеру последние десять лет. Карьеру, которую пришлось вести в тени, потому что официально таких проблем не существовало. Существовали «особые отделы», протоколы «техногенных инцидентов» и тихие специалисты в штатском, которые не лечили, а изолировали – часто вместе с жертвами и свидетелями. Он предпочитал работать быстрее них.

В этот момент зазвонил телефон. Не мобильный, а старый, проводной, дисковый аппарат кроваво-красного цвета, стоявший на краю стола, как реликт иной эпохи. Его звонок был резким, дребезжащим, металлическим – настоящий звук тревоги из прошлого, который нельзя проигнорировать или сбросить. Артем посмотрел на него, как смотрят на не вовремя пришедшего, но ожидаемого гостя. Потом медленно, давая кольцу прозвучать дважды, снял тяжелую, липкую от пыли трубку.

– Алло.

– Артем? – Голос в трубке был мужским, напряженным до предела, голосом человека, который держится за последние крохи самообладания тонкой леской воли. Дыхание прерывистое, сдавленное. – Это Сергей Крутов. Мы с тобой… мы встречались пять лет назад. На даче у Окунева.

Артем молча прокрутил в памяти внутренний каталог, холодный и безоценочный. Дача Окунева. Лет пять, может, шесть назад. Мелкая, меркантильная пакость: подсадной «полтергейст» (магнитофон в подполе и электромагнит) из-за спора за земельный участок. Он тогда быстро разобрался, показав перепуганному хозяину подброшенный в печную трубу самодельный резонатор. Крутов был там как друг Окунева, наблюдал со стороны. Запомнился не испугом, а глазами – слишком умными, слишком жадными до объяснений, которые выходили за рамки предложенного. Задавал вопросы о природе «остаточных явлений».

– Помню, – сказал Артем нейтрально, без интонации. – Вы написали.

– Ты видел… фото? – Голос сорвался на полуслове, словно слово «фото» было раскаленным углем.

– Видел. Где пострадавший сейчас?

– В больнице. В областной. Он… живой. Врачи в ступоре. Говорят, клинически – кома, но… глаза двигаются. Он всё видит, я уверен. И рука… кость… она иногда стучит. Сама. Самопроизвольно. Тихий, сухой звук, как… как каблук по паркету, но пустой.

Артем закрыл глаза, представляя сцену: белая палата, монотонное пикание аппаратов, и это… тиканье. Не сердца. Кости. Не психоз, не массовая галлюцинация. Физический, измеримый артефакт. Изменение плоти с сохранением функции? Нет, не функции. С побочным эффектом. Это меняло дело. Это было серьезнее.

– Кто он?

– Бизнес-партнер…Гостил у нас дома, … мы с женой уехали за дочерью, забрать от бабушки, вернулись под утро и застали… это. Артем, это не… это не то, что тогда было у Окунева. Это не баловство и не мошенничество.

– Опишите дом. Не интерьер. Ощущения. Что чувствуете, когда заходите или пребываете там.

На том конце провода задышали тяжело, будто человек бежал, хотя, вероятно, просто сидел в своей дорогой машине, сжав телефон.

– Холодно. Постоянно, даже с работающим отоплением на полную. Не температура воздуха, а… холод изнутри. От стен. От предметов. Зеркала. Жена везде их развесила, дизайнерская задумка. Но иногда… иногда в них видишь не то. Не себя. Мельком, краем глаза. Как будто кто-то стоит за тобой, но отражение его ловит, а в реальности – пусто. И часы. Все часы в доме отстают. Мы сверяли по спутнику.

Артем потянул к себе блокнот с черной, потрескавшейся клеенчатой обложкой и вывел четким, убористым почерком:

«Крутовы. Холод (не терм., субъективный. / объективный.?). Зеркала (отражения-ловушки). Время отстает. (локальная дисфункция метрики)».

– Что еще? Звуки? Запахи? Не те, что всегда, а те, что появляются.

– Стук. По ночам. Не громкий. Сухой, дробный. И запах. Влажной, промерзшей земли. И старого, гнилого дерева, как в заброшенном погребе. Его нет, а потом он есть, и так сильно, что першит в горле.

«Стук. Запах тлена и дерева (разложение + целлюлоза). Отставание времени. Локальное изменение материи», – мысленно нанизывал симптомы Артем, как бусины на нитку, выстраивая пока призрачный, но уже пугающий диагноз. Картина начинала вырисовываться, и она не была похожа на простую инфестацию духом-одиночкой. Это было глубже, системнее. Как рак, поразивший не орган, а сам принцип организации.

– Остальное не по телефону, – тихо, почти шепотом сказал Крутов. – Приезжай. Посмотри сам. Деньги… я заплачу любые.

– Деньги – фиксированные. Остальное мне важнее, – Артем бросил взгляд на карту на стене, на три красные булавки. Одна из них была совсем рядом с предполагаемым местом «Лесной Сказки» – случай трехлетней давности. Возможно, не совпадение. – Я буду через три часа. До моего приезда не трогайте зеркала. Не пытайтесь «очищать» дом сами святой водой, солью или чем еще. И, ради всего святого, не зовите местного батюшку или «целительницу» из газеты. Вы только раздразните это, внесете новую переменную в уравнение, и я потом буду разгребать последствия вдвойне, надо действовать аккуратно.

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа. Его лицо в сером, безрадостном свете зимнего энского утра, пробивавшемся сквозь грязное стекло, было сосредоточено и печально. Не печалью сострадания, а печалью старого солдата, видавшего виды, который снова созерцает, как над горизонтом сгущаются знакомые, ядовитые тучи.

Он подошел к карте, взял новую, матово-черную булавку из жестяной коробки и воткнул ее точно в то место, где, по его расчетам, должен был находиться коттеджный поселок «Лесная Сказка». Черный – цвет неизвестного, нераспознанного агента. Цвет потенциальной системной инфекции, способной к метастазам. Около семи лет назад он завёл эту карту. Сначала как схему местного фольклора. Потом она стала картой боли. Не личной, а той, что просачивалась сквозь трещины в реальности. Он не был альтруистом. Эта работа – диагностика аномалий – была для него единственным способом доказать самому себе, что мир, даже сломанный, подчиняется хоть какой-то логике. Что в хаосе можно найти причинно-следственную связь. Это была его защита от безумия, которое он однажды увидел в горячих точках и которое, как он подозревал, было лишь слабым отголоском того, с чем он столкнулся теперь. Он чинил мироздание по кускам, чтобы не сойти с ума от его несовершенства.

Потом он повернулся к буфету, открыл один из нижних ящиков, который шел тяжело, с протестом древесины. Там, на сером сукне, лежали не священные реликвии, а рабочие инструменты хирурга аномалий. Цифровой диктофон с внешним, приземистым микрофоном в противоветровой оплетке. Модернизированный детектор ЭМП с возможностью записи спектра в память. Компактная инфракрасная камера старого образца, но с отличной для своих лет чувствительностью. И отдельно, в футляре от скрипки, выложенном выцветшим бархатом, – два предмета, которым он доверял больше электроники: старый, простой латунный компас с тяжелой крышкой (его стрелка могла реагировать не только на север, но и на иные «направления»), и небольшой молоточек с костяной, пожелтевшей от времени ручкой, найденный на раскопках где-то под Рязанью. Артем взял молоточек, взвесил его в руке, ощутил холод кости и идеальный баланс. Им можно было простукивать стены, двери, полы. Иногда стены отвечали не так, как должны.

Он начал собирать объемную холщовую сумку цвета хаки, которая служила ему уже лет десять. Приборы, блокноты, набор ручек, пачка сигарет «Солярис», термос. Оделся методично: поверх свитера – темная, потрепанная дубленка без ярлыков, на ноги – тяжелые, натирающие до мозолей, но непробиваемые ботинки на толстой подошве, которую не пробьет ни гвоздь, ни острый камень, ни… что-то иное.

В кармане дубленки у него всегда лежал складной нож с крепким клинком, но не как оружие, а как инструмент – перерезать, вскрыть, обточить и стёртая до бледности фотография, сложенная вчетверо. На ней не было лиц – только три силуэта на фоне слепящего высокогорного солнца. Артем давно перестал её разглядывать. Она была талисманом-напоминанием: каждая новая трещина в реальности когда-то начиналась с чьей-то одной, казалось бы, маленькой ошибки.

Артем не сражался с тварями в прямом смысле. Он проводил хирургические операции на реальности, вскрывал абсцессы инородного присутствия, накладывал метафизические швы. А для операции, даже самой тонкой, нужны скальпели.

Перед выходом он подошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу, посмотрел в серое, низкое, как потолок подвала, небо Энска. Где-то вдали, над трубой старой котельной «Северная», клубился густой, желтоватый дым, который ветер растягивал по крышам, сливая с такими же свинцовыми облаками. Городок жил своей обычной, сонной, невежественной жизнью: где-то хлопали дверьми, заводились «Жигули», в подъезде плакал ребенок. Он не знал, что у него под боком, в этом анклаве сытого благополучия, открылась трещина. Не трещина в стене, а трещина в самой ткани вещей. И что есть только один странный, нелюдимый человек на третьем этаже «хрущевки» в «Солнечном», который умел такие трещины если не зашивать наглухо, то хотя бы диагностировать, изолировать и, ценой неимоверного напряжения, накладывать временную заплатку.

Артем вздохнул, поправил лямку сумки на плече, ощутив привычную тяжесть. Он вышел, щелкнув тяжелым, самодельным замком, который издавал звук, похожий на срабатывание затвора. В подъезде пахло сыростью, вареной капустой, мышами и старостью – знакомый, густой, человеческий запах бедности и быта.

Ему предстояло отправиться туда, где пахло иначе. Влажной, мерзлой землей и старым, трухлявым деревом. Где время текло медленнее. И где в тишине дорогих стен стучали по дереву костяные пальцы чего-то, что ждало своего часа, своего диагноста, и, возможно, своего исцеления – или своей жертвы.

Глава 2

Инструкция была скупой, как и всегда. «Приезжайте, посмотрите сами». Артем давно перестал верить словам. Он верил следам – на стенах, в воздухе, в дрожании зрачка. Долгий звонок Крутова оставил в ухе тот же привкус, что и фотография в почте: холодный, металлический, костяной. Теперь нужно было вдохнуть запах места. Поставить диагноз по его выдоху.

Дорога до «Лесной Сказки» заняла чуть больше двух часов. Его «Нива», скрипя всеми суставами, ползла по раскисшей трассе, обгоняя скелеты подсолнухов и деревеньки, вросшие в землю, как старые зубы. И вот – резкий контраст. Свежий асфальт, ведущий к островку претенциозного благополучия, будто вырезанному из глянцевого каталога и наклеенному на убогий пейзаж. Артем ощутил знакомое раздражение. Такие места были пустыми, они не имели иммунитета. Идеальная питательная среда для инфекции.

Он заглушил двигатель. Тишина, навалившаяся сразу, была не мирной. Она была внимательной. Воздух здесь был холоднее, чем в городе – не морозный, а тонкий, разреженный, будто его выкачали и заменили на что-то стерильное. И под ароматом хвои и свежей щепы – тот самый, едва уловимый шлейф. Запах влажной, промерзшей насквозь земли и сладковатой гнили. Запах лесной подстилки, которой никогда не видеть солнца.

«Уже здесь. В воздухе. Сильно», – мысленно отметил он, выходя из машины. Боль в ключице отозвалась тупым эхом – старый радар принимал сигнал.

На крыльце дома №12 его уже ждал Сергей Крутов. Пять лет добавили ему не возраста, а лощеной, дорогой усталости. Загар, подтянутое тело, идеальная дубленка. Но глаза… Глаза были как у загнанного зверя, который из последних сил пытается изображать хозяина вольера.

– Артем. Спасибо, что приехал, – голос был ровным, рукопожатие – сухим и крепким, но слишком быстрым, будто боялся, что рука выдаст дрожь. – Проходи. Только сразу скажу – могут быть визиты. Участковый. Дело закрыто, но он любит… заглянуть. У нас договорённость.

– Договорённость, – повторил Артем без интонации, переводя взгляд на фасад. Дом был слишком новым, слишком идеальным. Он не стоял, а втягивал в себя пространство вокруг. – Значит, официальная версия вас устраивает?

Сергей сглотнул, и его улыбка на миг стала оскалом. – Она… существует. Этого пока достаточно.

Внутри дом обрушился на Артема ощущением глубокой, дорогой фальши. Паркет сиял, абстрактные картины висели ровно, кованая люстра сверкала. И зеркала. Их было неестественно много. В прихожей – огромное, от пола до потолка. Плитка на кухне. Мелкие зеркальца в нишах, как глазки. Но что было странно – все они были развернуты. Под неудобными углами. Большое зеркало не отражало входную дверь и лестницу на второй этаж, будто их намеренно вырезали из поля зрения.

– Декоратор так задумал? – спросил Артем, снимая дубленку.

– Оля… любит свет, – сказал Сергей, и его взгляд на секунду задержался на пустом отражении в зеркале, как будто проверяя, пусто ли оно по-прежнему.

Артем, делая вид, что поправляет рукав, провёл большим пальцем по подушечкам остальных. Быстрый, диагностический жест. Пальцы были сухими, но в воздухе ощущалась лёгкая, едва уловимая тягучесть, как в салоне самолёта перед посадкой. «Плотно. Очень плотно», – констатировал он про себя.

– Оля! Кать! – крикнул Сергей наверх, и в голосе его прозвучал тот самый, натянутый «деловой» тон, которым, вероятно, он говорил с клиентами на совещаниях. – Спускайтесь! Специалист приехал!

Из-за угла вышла Ольга Крутова. Стройная, в идеально сидящих льняных брюках, лицо – тонкая работа косметолога. Улыбка возникла на её лице мгновенно, отработанным движением, но не дойдя до глаз.

– Артем, здравствуйте, – кивок был скорее деловым, чем гостеприимным. Она протянула руку – прикосновение было лёгким, холодным, на грани формальности. – Сергей вам доверяет. После того, что было… – Голос её, ровный и гладкий, внезапно сорвался, будто споткнулся о невидимый камень. Она закусила нижнюю губу, и взгляд её, прозрачный и невидящий, забегал по периметру комнаты, цепляясь за углы, пугаясь собственного отражения в зеркале напротив. В уголке её правого глаза задергался крошечный, неконтролируемый мускул.

Артем заметил и другие детали: Сергей слишком часто сглатывал, будто в горле стоял ком. На шее Ольги, под аккуратной челкой, горело мелкое, нервное пятно. Их тела, идеальные и ухоженные, вели свою тихую, изматывающую войну на истощение.

– Где ваша дочь? – спросил Артем. Его взгляд упал на массивную консоль из темного дерева. Среди дизайнерских безделушек стояли часы в стиле «ретро». Стрелки показывали 12:17. Он взглянул на свои «Восток» – 12:30.

Сергей бросил взгляд на лестницу, будто опасаясь, что она сейчас рухнет. – Катя… уроки делает. В своей комнате.

– Часы, – сказал Артем не глядя на него, водя пальцем по пыльной поверхности консоли рядом с часами. – Все отстают?

Сергей вздрогнул, словно от удара током. – Все. И в телефонах… Телевизор. Ровно на… на тринадцать минут. Уже… привыкли.

– Привыкать не надо, – отрезал Артем, наконец подняв на него взгляд. – Это не барахлит батарейка. Это симптом. Как температура при воспалении.

В этот момент в гостиную вошла Катя. Хрупкая, в просторной толстовке, с виду – обычная девочка лет одиннадцати. Но её глаза… Они были слишком взрослыми. И пустыми. В руках она несла чашку и замерла, увидев незнакомца. Взгляд её скользнул по Артему без интереса, но, когда он упал на большое зеркало в прихожей, в глазах девочки мелькнуло что-то острое, дикое, животное. Она резко опустила голову, и длинные волосы скрыли её лицо.

– Катя, это Артем, – сказала Ольга слишком бодрым, фальшивым тоном из рекламы йогурта. – Специалист. Помнишь, папа говорил?

– Здравствуйте, – прошептала Катя и почти бегом, не поднимая глаз, прошла на кухню. Артем успел заметить, что её пальцы были испачканы чем-то тёмным. Не землёй. Скорее, как густая, старая сажа или спрессованный уголь.

– Она… рисует, – быстро, оправдывающе сказала Ольга. – Увлекается.

Артем не ответил. Он поставил свою сумку на паркет и, не спрашивая разрешения, начал медленный обход гостиной. Не смотрел на вещи – слушал пространство.

– Давайте начнем, – сказал он, останавливаясь у камина. Его пальцы легли на холодный мрамор каминного портала. – Мне нужна не официальная история. Мне нужна ваша. Хронология. Начните с самого первого, что показалось странным. Даже если это казалось ерундой.

Он не сел. Он стоял, спиной к ним, глядя на поленья в камине, создавая ощущение, что его внимание полностью поглощено комнатой, а не ими. Это снимало напряжение, позволяло говорить.

За его спиной воцарилась тишина. Потом её нарушил голос Ольги, тихий и надтреснутый:

– Холод… Но не от окон. Он… выходил из углов. Из самих стен. Как сквозняк, но воздуха не было. Просто… становилось ледяно. Вот тут. И… здесь.

Артем повернулся. Она сидела на диване, уставившись в свои сцепленные пальцы. Сергей стоял у окна, спиной к комнате, будто наблюдая за чем-то на улице.

– Когда? – спросил Артем, подходя к тому углу, на который она указала.

– Месяц… полтора назад, – отозвался Сергей, не оборачиваясь. – Сначала в гостевой. Потом и тут.

Артем поднёс ладонь к стене. Штукатурка была прохладной, но не ледяной. Он прикрыл глаза, сосредоточившись. Да, было. Едва уловимая разница. Не в температуре воздуха, а в… давлении на кожу. Как будто здесь стоял невидимый столб холода.

– Что еще?

– Стук, – глухо, будто сквозь зубы, выдавил Сергей. – По ночам. Негромкий. Сухой. Как будто… костяшкой пальца по дереву. Всегда с той стороны. – Он махнул рукой в сторону глухой стены.

– Ритмичный?

– Сначала – нет. Потом… да. Как будто торопился. Тук. Тук-тук. Тук. – Сергей повторил ритм с пугающей точностью, и по спине Артема пробежал холодок. Это был тот же ритм, что он слышал в трубке от Шумилова.

– Зеркала, – встряла Ольга, и её голос задрожал. Она встала и подошла к одному из маленьких зеркалец, но не смотрела в него. Гладила раму. – В них… отражается не то. Не ты. Мельком, краем глаза… видишь, что кто-то стоит за твоей спиной. А оборачиваешься – никого. Я их все… развернула. Как могла.

Она бессознательным жестом поправила идеально лежащую прядь волос. Тик в уголке глаза участился, стал похож на нервный моргающий сигнал.

– Запах, – добавил Сергей, наконец поворачиваясь. Его лицо было серым. – Сырой земли. Гнилого дерева. Как в старом погребе. Появляется ни с того ни с сего. И… отставание времени ты уже заметил.

Артем молча кивал, мысленно нанизывая симптомы на нитку: локальный холод, ритмичный акустический феномен, искажение визуального канала, обонятельные галлюцинации, сбой времени. Картина была ясной и пугающе классической для глубокого заражения места. Но где точка входа? Триггер?

– Хорошо, – сказал он, возвращаясь в центр комнаты. – Симптомы ясны. Теперь – событие. Тот случай. Расскажите с начала. Кто он? Зачем был здесь? И почему вы уехали?

Сергей глубоко вдохнул, будто готовился нырнуть в ледяную прорубь. Его пальцы вцепились в подоконник.

– Игорь Малышев. Партнёр. Приехал по делам, задержался на пару дней. Вечером того дня… мы с Олей и Катей собрались и уехали. К теще, в деревню. У неё давление, она позвонила, плохо себя чувствовала. Игорь сказал, что поработает тут один, у него дедлайн. Мы уехали. Вернулись под утро и… застали.

Артем внимательно наблюдал за ним. В рассказе была чёткость, отточенная многократным повторением про себя. Но в глазах – панический бег мысли, проверка: всё ли сказал правильно? Не выдал ли лишнего?

– Что именно вы застали? – спросил Артем ровно, клинически, снимая с рассказа эмоциональные крючки.

– Он лежал в гостиной. На полу. Был в сознании, глаза… – Сергей зажмурился. – Господи, глаза… Они бегали. Он всё видел. Но не мог пошевелиться.

– Его правая рука, – прошептала Ольга. Она стояла, обхватив себя за плечи, качаясь на месте. – От кисти до локтя… была просто кость. Чистая. Белая. Без крови. Без… всего. Как будто мясо… растворили. И эта кость… она стучала. Тихо. Об пол. Тук. Тук. Тук.

В комнате повисла тяжёлая тишина. И в этот момент Артем увидел. Не глазами. Периферическим зрением. В большом зеркале в прихожей, в той его части, что отражала пустой угол гостиной, на долю секунды что-то шевельнулось. Не человек. Сгусток тени, отличной от остальных. Он не повернул голову. Он знал – если посмотреть прямо, там будет только пустота. Игра света. Но он поймал отражение Ольги: её зрачки резко расширились, глядя туда же. Она тоже видела. Или ей казалось.

– Официальная версия? – спросил Артем, разрывая молчание, давая им передышку.

– Несчастный случай, – отчеканил Сергей с горькой, язвительной чёткостью. – Будто облил на себя едкое вещество при неосторожном обращении с… с бытовой химией. Дело закрыто. Участковый был очень сговорчив.

– Значит, дело уже на особом контроле, – констатировал Артем. – Его «попросили». Уже работают те, кого в документах не бывает. – Он перевёл взгляд с Сергея на Ольгу. – Почему вы до сих пор здесь? У вас есть ресурсы уехать. Навсегда.

Они переглянулись. И в этом взгляде было не просто понимание, а какое-то странное, виноватое знание.

– Мы пытались, – тихо сказал Сергей. – В ту же ночь уехали в отель. Кате… стало хуже. Температура под сорок, бред. Она кричала, что «оно зовёт её назад, домой». Мы вернулись на рассвете. Здесь… ей стало легче. И нам… – он сглотнул, – кажется, если сбежим, оно последует. А здесь… здесь мы хотя бы видим границы клетки.

Артем медленно кивнул. Картина складывалась в чудовищный пазл. Семья, ставшая заложниками своего же страха. Дом, превратившийся в ловушку. И нечто, что использовало их ужас как питательную среду.

– Значит, нам нужна легальная ширма, – сказал он. – Для моего присутствия. Чтобы у «особых людей» не возникло вопросов. У вас были строители, подрядчики. Нужно, чтобы я числился их сотрудником. Проверка вентиляции после «инцидента». Осмотр электропроводки. Что-то в этом роде. Можете устроить?

Сергей задумался на секунду, потом кивнул, с облегчением ухватившись за конкретную, понятную задачу.

– Да. У моего партнёра есть лаборатория «Северный ветер». Замеры микроклимата, выявление вредных испарений. Я оформлю вызов. Это… правдоподобно.

– Хорошо. А теперь, – Артем указал подбородком на глухую дверь в углу гостиной, ту самую, у стены. – Что за комната?

Наступила густая, липкая пауза. Ольга отвела взгляд. Сергей прочистил горло.

– Гостевая, – сказала Ольга слишком быстро. – Там… ремонт. Штукатурка сохнет.

– Можно посмотреть?

– Конечно, – сказал Сергей, делая шаг вперёд, но его движение было каким-то замедленным, сопротивляющимся. – Только там пыльно.

Когда Сергей открыл дверь, в гостиную рванулся поток воздуха. Не холодный. Тяжёлый. Насыщенный тем самым сладковато-прелым запахом, но теперь в десять раз сильнее, удушающе-густым. Артем почувствовал, как у него перехватило дыхание.

Комната была пустой. Голые стены, свежее, слишком яркое покрытие на полу. Но это была не пустота после ремонта. Это была пустота после. Как после выноса гроба. Воздух висел неподвижным, мёртвым столбом.

Артем вошёл первым. Его ботинки гулко отдавались по ламинату. Он подошёл к стене, противоположной двери. Она была идеально ровной, свежеокрашенной. Но у самого плинтуса слой краски лежал толще, фактурнее, будто что-то старательно замазывали в несколько слоёв.

– Трещина была? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да… штукатурка сырая, пошла пузырями, – голос Ольги прозвучал из дверного проёма. Она не вошла.

Артем достал из кармана компактный, но мощный фонарик. Включил луч и направил его вдоль плинтуса под острым углом. Свет скользнул по неровности. И тогда он увидел: под краской проступал рельеф. Не трещина. Сложный, переплетённый узор. Что-то вроде запутанных корней или извилин мозга. Он провёл пальцем по этому месту. Краска была холодной и… влажной на ощупь, будто только что нанесённой, хотя вокруг всё было сухим.

Он достал из сумки блокнот и графитный стержень. Приложил лист к стене и начал аккуратно водить стержнем. На бумаге, как призрак, проступил контур. Лабиринт. Или карта артерий. «Психографома, – мысленно определил он. – Отпечаток в материи. Сильнейшее воздействие».

И в этот момент он почувствовал на себе взгляд. Не Сергея или Ольги. Он медленно обернулся.

В дверном проёме стояла Катя. Бледная, как мел. В руках она сжимала блокнот для рисования. Она не смотрела на него. Её широко открытые глаза были прикованы к тому месту на стене, где он только что сделал протирку.

– Что ты рисуешь, Катя? – спросил Артем очень мягко, почти шёпотом.

Девочка не ответила. Её лицо было абсолютно пустым, отрешённым. Она открыла блокнот, и её рука, будто сама по себе, без участия сознания, начала двигаться. Быстро, нервно, яростно. Карандаш выводил не рисунок, а какой-то навязчивый, повторяющийся паттерн. Она не смотрела на бумагу. Она смотрела сквозь Артема на стену, и в её взгляде было не детское любопытство, а ясность. Ужасающая, бездонная ясность.

Закончив, она резко, с каким-то отвращением, вырвала лист, скомкала его в тугой шарик и уронила на пол, будто он обжёг ей пальцы. Потом, не сказав ни слова, развернулась и почти побежала вглубь дома.

Артем подошёл, поднял смятый бумажный шар. Разгладил его на ладони. На листе, в нервных, сбивчивых линиях, был тот же лабиринт корней. А в самом его центре, тщательно вырисованная, с анатомической точностью – кость. Фаланга пальца. И вокруг неё – тот самый узор, что был скрыт под краской.

Он медленно поднял голову и посмотрел на Крутовых. Они стояли в дверном проёме, прижавшись друг к другу, будто детям, застигнутым на месте преступления. На их лицах была не просто ложь. Была паника, граничащая с ужасом.

– Это тоже «от сырости»? – спросил Артем, и его голос в мёртвой тишине комнаты прозвучал как удар хлыста.

Сергей сделал шаг вперёд, пытаясь заслонить жену. – У Кати стресс! Она всё видит, она художница, у неё…

– Она видит суть, – холодно перебил его Артем. – Что было в этой комнате, Сергей? Что вы закрасили? И что заставило вашу дочь вырисовывать это с таким… знанием?

Молчание повисло густое, тяжёлое, давящее. И его разрезал звук.

Тук.

Негромкий. Отчётливый. Сухой. Как костяшка по дубовому столу.

Тук-тук.

Пауза. Ровно три секунды.

Тук.

Звук шёл не «откуда-то». Он шёл из стены. Прямо из-под того места, где был символ.

Ольга вскрикнула, но не громко – коротко и надрывно, как человек, которого внезапно ткнули ножом в уже зажившую рану. Она схватилась за горло. Сергей побледнел так, что губы стали синими.

– Это… – прошептал он. – Каждый день. Примерно в это время. Начинается.

Артем не сводил глаз со стены. Он достал из сумки портативный детектор ЭМП, включил его. Прибор тихо запищал. Он поднёс его к обычной стене – стрелка колебалась в зелёной зоне, фоновый шум. Он поднёс к тому месту, откуда шёл стук.

Стрелка резко, с щелчком, дёрнулась и замерла в красном секторе, зашкаливая. Она указывала не на проводку. Она указывала прямо вглубь стены, в её структуру.

– В доме есть чердак? Подвал? – спросил Артем, не отрывая взгляда от прибора.

– Ч-чердак технический… Подвала нет, цокольный этаж – котельная, сауна, – запинаясь, ответил Сергей.

– Покажите. И мне нужно остаться на ночь.

Крутовы переглянулись. В этом взгляде не было сопротивления. Была обречённость, стыд и какое-то странное, пустое облегчение. Наконец-то кто-то другой увидит. Наконец-то они не одни.

– Хорошо, – хрипло сказал Сергей. – Только… прошу вас. Будьте осторожны с Катей. Она… она уже и так на грани.

Артем кивнул, отключая прибор. Стрелка медленно отползла назад, но не до конца. В воздухе повисло слабое, едва слышное гудение, как от высоковольтной линии. Он свернул лист с рисунком Кати и убрал в блокнот.

Пазл складывался. Семья, раздавленная виной и страхом. Дом, заражённый до самых своих несущих конструкций. И нечто, что жило в этих стенах. Не призрак. Не дух. Нечто более древнее и безразличное. Нечто, что говорило на языке структуры, каркаса, кости. И оно не просто стучало. Оно отсчитывало. Время до чего-то.

А за его спиной, в гостиной, большие стрелки часов на консоли, всё так же показывавшие отставание, вдруг дёрнулись. Рывком, на целую минуту вперёд. Никто, кроме него, этого не заметил.

Игра только начиналась. И ставки, Артем чувствовал это кожей, были куда выше, чем спасение одной испуганной семьи. Речь шла о целостности самых основ. И его собственный, ноющий каркас уже подавал сигналы тревоги.

Глава 3

Тишина после их исповеди была неправильной. Она не была покоем. Это была тишина пациента, ждущего вердикта, когда врач перебирает рентгеновские снимки. В ней стоял привкус старой, застарелой вины, и Артем знал, что рана вскрыта, но не прочищена. Инфекция дышала прямо в лицо. Теперь предстояла ночь – первая диагностическая битва, где оружием станет не столько знание, сколько внимание.

Вечерний ритуал был похож на изощрённую пытку нормальностью.

Ужин в столовой с панорамными окнами в чёрное нутро леса. Ольга приготовила лосося – движения её рук были выверенными, как у хирурга на автопилоте, но взгляд скользил мимо тарелок, цепляясь за тени в углах. Она трижды поправляла уже идеально лежащие ножи, и каждый раз её пальцы касались стали с отвращением, будто это были не столовые приборы, а кости.

Сергей разливал вино, шутил о новых заказах. Его смех взрывался резко, не к месту, и обрывался, словно ему перерезали горло. Он смотрел не на жену, не на гостя. Его взгляд уплывал в чёрное зеркало окна, где отражались не они, а три напряжённых силуэта в золотой клетке, за которой клубилась бездна.

Катя молча ковыряла еду. Она не смотрела на Артема с любопытством. Она его сканировала. Взгляд её, слишком взрослый и пустой, скользил по его рукам, сумке, лицу, выискивая слабину. Понимает ли он? Или он просто очередной взрослый с игрушками, который сгинет, как и все? Её левая рука лежала на скатерти. Указательный палец выводил бесконечный, нервный зигзаг – не рисунок, а судорожную кардиограмму страха.

Артем играл свою роль – специалиста по «энергетическому аудиту». Он задавал безобидные вопросы, а сам фиксировал всё в блокноте. Не только слова. Язык тела. Разрывы.

Наблюдение 19:08. Ритуал ужина.

Внешняя норма: соблюдена (сервировка, еда, темы).

Внутренние разрывы: критические.

О. – навязчивые движения (поправляет ножи x3). Взгляд избегает восточной стены (комната).

С. – вербальная активность (шутки) при полном отсутствии эмоционального фона. Фиксация на отражениях.

К. – соматический симптом: ритмичное черчение пальцем по ткани. Узор – повторяющийся зигзаг/молния. Возможный автоматизм, реакция на неосознаваемый инфразвук?

Сенсорный фон: запах корицы (пирог) → поверхностный слой. Под ним, устойчивый, как подложка – шлейф влажной земли и древесного тлена. Источник не локализован. Усиливается при молчании.

– Вам не холодно? – неожиданно выпалила Ольга, вздрогнув от звука собственного голоса. – Я… я всё время мёрзну. Даже сейчас.

– В комнате плюс двадцать два, – тут же, автоматом, отчеканил Сергей, словно зачитывал замер с дисплея. – Термостат исправен.

– Это не в комнате, Серёж, – её голос стал тонким, надтреснутым. – Это… внутри. В костях мёрзну.

Она поймала взгляд Артема и покраснела, будто пойманная на чём-то постыдном. Он лишь кивнул, делая пометку: «Субъективное ощущение холода. Локализация – скелет. Психосоматика или прямое воздействие?»

После ужина, когда Катя, не сказав ни слова, растворилась наверху, Артем попросил провести вечерний обход с приборами. Крутовы согласились с видом обречённого облегчения – им не хотелось оставаться наедине в гостиной, где каждый уголок теперь казался обвинением.

Он прошёлся с детектором ЭМП. Гостиная, кухня, прихожая – фон в норме. Лишь у большого зеркала стрелка дёрнулась, замерла и снова упала, будто что-то быстро проползло за стеклом. Но в гостевой комнате, у закрашенной стены, прибор завыл. Тонкий, противный звук, как сигнал тревоги. Стрелка врезалась в красный сектор и залипла там, указывая прямо в центр стены, туда, где был символ. На экране осциллографа плясала синусоида с частотой 7.8 Гц – граница тета-ритма, состояние между сном и бодрствованием, где рождаются кошмары.

Наблюдение 20:33. Эпицентр (комната).

ЭМП: устойчивая аномалия, источник – не проводка. Фокус в центре стены.

Инфракрасная съёмка: Чёткое холодное пятно (ΔT = -2.3°C) на площади ~1м². Границы размыты, как будто холод сочится изнутри.

Обоняние: Запах земли/тлена достиг максимума. Не в ноздрях – на задней стенке нёба, вкус сырой глины и праха. Классический признак синестезии, вызванной инфразвуком или прямым воздействием на обонятельную луковицу.

Вывод: Активный очаг. Материя стены поляризована, работает как мембрана, разделяющая пласты реальности.

Артем установил на треноге чувствительный диктофон, настроенный на инфразвук, направив микрофон на стену. Потом достал из сумки бархатный свёрток.

– Что это? – голос Ольги прозвучал с порога. Она не вошла, будто комната была обнесена невидимой колючей проволокой.

Он развернул бархат. На ладони лежал старый медный складень с потускневшей эмалью и крошечным рельефным крестом. Рядом – пузырёк из тёмного стекла с сургучной печатью.

– Психометрические маркеры, – пояснил он. – Предметы с сильным культурным или сакральным зарядом. Индикаторы. Если здесь есть ритуальный след или сильная эмоция, вшитая в место, они могут его… проявить. Вызвать реакцию.

– Это опасно? – в голосе Сергея прозвучала не тревога, а холодный, деловой расчёт рисков.

– Для нас – нет. Для феномена – как стук по улью. Тихий улей проигнорирует. Агрессивный – ответит. Мне нужна его реакция. Чтобы понять его природу.

Он поставил складень на подоконник. В тот же миг в пузырьке с «тихой» водой (из источника под разрушенной церковью) поверхность задрожала, покрылась мелкой, частой рябью, будто от падения невидимой капли. Артем замер, наблюдая. Рябь улеглась. Он поставил пузырёк на пол, прямо у плинтуса под холодным пятном.

Из-за стены, из глубины, донёсся один-единственный, оглушительно-глухой УДАР. Не стук. Именно удар, будто в стену врезался тяжёлый мешок с песком. Пыль сдвинулась с плинтуса.

Ольга ахнула, отпрянув в коридор. Сергей побледнел, его пальцы вцепились в косяк.

– Это… оно всегда так? – спросил Артем ровно, хотя по спине у него пробежал ледяной пот.

– Нет… – прошептал Сергей. – Это… впервые.

«Реакция есть. Агрессивная, немедленная. Конфликт с символикой. Не языческая, не природная сущность… Что-то, что знает этот символ и ненавидит его», – пронеслось в голове Артема.

К десяти вечера дом погрузился в тягостное, настороженное затишье. Семья разошлась по спальням наверху. Артему отвели комнату для гостей на первом этаже – безликую, с диваном-кроватью, пустым шкафом и окном на ту самую старую сосну. Соседняя стена была общей с той, проклятой комнатой.

Перед тем как лечь, он провёл свой ритуал. Не магический. Гигиенический. Расстелил на полу тонкое шерстяное одеяло – изолятор от вибраций. Рядом разложил диктофон, фонарь, блокнот. На подоконник, в изголовье, поставил маленькую, потёртую иконку-складень. Не для молитвы. Это был якорь. Психолингвистический архетип порядка, структуры, защиты. Противовес хаосу. Он смотрел на неё минуту, замедляя дыхание, выстраивая в уме стены, пол, потолок своей личной крепости.

Наблюдение 23:10. Подготовка к ночному мониторингу.

Состояние: Обострение всех чувств. Давление в ушах (возможно, инфразвук). Ощущение «натянутой струны» – максимально.

Время: Нарушено. Часы на телефоне (спутник): 23:10. Настенные часы в коридоре: 22:57. Отставание стабильно – 13 минут. Локальная дисфункция метрики времени. Физический закон нарушен в радиусе дома.

Гипотеза: Феномен не просто «обитает» здесь. Он искривляет пространство-время вокруг себя. Мы имеем дело не с призраком, а с гравитационной аномалией сознания.

Он выключил свет и лёг в темноте, но не спал. Сначала были обычные звуки: скрип балок, завывание ветра в трубе. Потом они стихли. Наступила иная тишина. Глубокая, густая, вязкая. Из-под двери, из коридора, пополз запах. Не просочился – пополз, как туман. Тяжёлый, удушающий смрад промёрзлой земли, смешанный со сладковатой гнилью трухлявого дерева. Он лип к коже, застревал в горле, вызывая рвотный спазм.

Артем медленно поднялся, подошёл к двери. Не открыл. Приложил ладонь к дереву. Оно было ледяным, будто дверь вела не в коридор, а в морозильную камеру. В комнате было тепло.

Из-за двери донёсся звук. Медленный, влажный скрежет, будто тяжёлый валун трут о гнилую колоду. И под этот фон – ритмичные щелчки. Чёткие, отрывистые.

Тук. Тук-тук. Пауза. Тук.

Стук костяных пальцев. Но теперь он шёл не из стены. Он шёл из самого коридора, прямо за дверью.

Артем не шелохнулся. Холодная гиря страха упала в живот, но он мысленно разобрал её на части: дрожь в руках – адреналин, влияние на мелкую моторику; холодный пот – реакция вегетатики. Он наблюдал. Запах усиливался. Сквозь щель под дверью проползла тонкая струйка тумана – не белого, а грязно-серого, плотного, как дым после пожара.

И тогда его взгляд упал на окно. Ночное стекло стало чёрным зеркалом. В отражении он увидел свою фигуру у двери. И ещё одну.

В углу комнаты, у пустого шкафа, стоял силуэт. Высокий, неестественно худой, с пропорциями, ломающими перспективу. Он не двигался. Просто стоял, повёрнутый лицом к Артему в отражении. Черты разглядеть было невозможно – только сгусток более глубокой, всасывающей темноты. Осознание было леденящим: физически обернувшись, Артем видел пустой угол. Призрак существовал только в отражении.

Он медленно повернул голову, глядя прямо в угол. Никого. Стекло книжного шкафа тускло отражало противоположную стену. Он посмотрел назад в окно. Силуэт стоял на месте, но теперь его «голова» была слегка наклонена, изучающе. В этот момент запах за дверью достиг такого накала, что у Артема запершило в горле, а в ушах загудело, как в самолёте при посадке.

Он отвернулся от окна, сделал шаг к своему «ложу» за диктофоном. И услышал шаги.

Не на улице. На лестнице. В доме.

Лёгкие, босые шаги. Они спускались медленно, с неестественной паузой на каждой ступеньке. Раз-два-три… пауза. Раз-два-три… Артем приник к щели под дверью. В полоске света от ночника в коридоре промелькнули бледные, почти синеватые ступни в пижамных штанах. Катя.

Она шла не на кухню. Она шла, как сомнамбула, прямо к его двери. Её лицо было расслабленным, маска сна. Но её руки… Левая рука была прижата к груди. Пальцы правой – сжимались и разжимались в воздухе, отбивая тот самый, чёткий ритм: Тук. Тук-тук. Пауза. Тук. В такт этому движению в ключице Артема вспыхнула знакомая боль – не ноющая, а отчётливая, пульсирующая, будто кость отзывалась на зов.

Она остановилась перед его дверью. Её полуприкрытые глаза, казалось, смотрели сквозь дерево прямо на него. И она заговорила.

Голос был не её. Низкий, гортанный, с хрипотцой и какими-то древними, горловыми раскатами. Язык был славянским, но искажённым, архаичным, будто речь лили сквозь сито веков.

«…кость от кости… да отпадет… и дух от нея да отойдет… а память костяную… во тлень земной… да вгоним…»

Её рука с сжатыми пальцами поднялась, будто указывая на стену за спиной Артема.

«…се, вложу в кость тлен, да оживет смерть ваша… негоже костяному меж живых пребывать…»

Она толкнула дверь. Та бесшумно подалась, распахнувшись. Девочка стояла на пороге, её пустой взгляд блуждал по темноте комнаты. Пальцы продолжали свой жуткий танец. И вдруг её голос прервался. Она резко, с неестественной для спящего человека скоростью, повернула голову. Её глаза – совершенно пустые, бездонные – уставились прямо в щель, где стоял Артем. Их взгляды встретились.

В её зрачках не было её. Не было сна. Была пустота. А в глубине этой пустоты – холодный, древний, абсолютно безразличный ужас. И знание.

Она открыла рот. Из горла вырвался не голос, а сухой, трескучий шёпот, словно шелест перекатываемых в ладони сухих костей:

«Он… уже… здесь… Смотрит… из стены… на тебя…»

Её веки дрогнули. И она рухнула. Не обмякла, не упала – сложилась. Как марионетка с перерезанными нитями. Её тело ударилось о пол с глухим, костным стуком.

Артем выскочил из комнаты. Запах в коридоре был удушающим, физически давящим на грудную клетку. Он подхватил Катю – она была невесомой и ледяной, как кукла, наполненная снегом. Мельком глянул в гостевую. Медный складень на подоконнике лежал на боку, отброшенный к стене. На его поверхности, там, где был крест, выступили тёмные, бурые, язвенные пятна, будто медь прожгла сильнейшая кислота. Пузырёк со «тихой» водой стоял на месте, но вода внутри была мутной, серой, с взвесью мелкого пепла, будто в неё высыпали содержимое пепельницы.

«Реакция не просто агрессивная. Категорически враждебная. Сущность отринула символ, осквернила его. Сила, знакомая с этой иконографией и ненавидящая её. Христианский контекст? Не факт. Но порядок, структуру – точно», – пронеслось в голове со скоростью пули.

Наверху раздался топот, крик. По лестнице, спотыкаясь, сбежали Сергей и Ольга, лица их искажены первобытным страхом.

– Катя! Боже, дочка! Что с тобой?! – Ольга, с рычанием, вырвала ребёнка из рук Артема, прижимая к себе. – Серёжа, скорее! Скорую!

– Нет, – сказал Артем. Не громко. Но его голос, низкий и стальной, прорезал панику как нож. Он шагнул вперёд, перекрывая путь к телефону.

– Как вы смеете?! – Ольга закричала, и в её глазах вспыхнула ярость загнанной волчицы. – Вы её убили своими… своими дьявольскими штучками! Это вы её напугали!

– Оля, остановись… – попытался встрять Сергей, но его голос был слабым, лицо – зелёным от ужаса.

– Если вы сейчас вызовете скорую, – перекрыл его Артем, не отводя ледяного взгляда от Ольги, – они введут ей седативный препарат. Или транквилизатор. Её сознание сейчас висит на ниточке, оно служит проводником. Любое химическое вмешательство может эту ниточку перерезать. Навсегда. Она либо не проснётся. Либо проснётся не вашей Катей. Вы хотите этого? Выбирайте. Сейчас.

Он не повышал голос. Но каждое слово било, как молот. Ольга замерла, её ярость схлынула, обнажив дно – абсолютную, парализующую беспомощность. Она посмотрела на лицо дочери, на её неестественно расслабленные черты, и рыдание вырвалось из её горла – тихое, безнадёжное.

– Она… она в трансе, – уже мягче, но всё так же твёрдо сказал Артем, опускаясь на корточки перед ними. – Глубоком, индуцированном. Она ходила во сне и говорила. На древнем языке. О костях. О том, что «костяному не подобает быть среди живых». Это не её слова. Это голос того, что в ваших стенах. Оно использовало её как антенну. Сейчас ей нужен не врач. Ей нужен покой. И ощущение, что вы здесь. Что вы её защитите.

Сергей, дрожа, обнял Ольгу за плечи. Они были похожи на двух сбившихся в кучу детей после страшной грозы.

– Унесите её наверх. Согрейте. Оденьте потеплее. И сидите с ней. Не спите. Если что – кричите. А утром… – он взглянул на них, и в его глазах они увидели не сострадание, а безжалостную решимость хирурга, – утром мы начнём действовать. По-настоящему.

Они повиновались. Молча, поникшие, поднялись по лестнице, унося своё самое ценное и самое уязвимое звено. Артем вернулся в свою комнату. Отражение в окне было пустым. Силуэт исчез. Но ощущение наблюдения осталось. Тяжёлое, безразличное, как взгляд энтомолога на булавке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.