# Лорелей

Мариана Мортейн

Плакальщик, нанятый для проведения погребально обряда по умершей дочери семьи Вандольф – юной Лорелей, становится свидетелем ужасающей тайны. Узнав, что он стал свидетелем погребения заживо, рассказчик погружается в безумие.

Лорелей.

В городе Дюссельдорф дождь не шёл – он отбивал похоронный марш, задерживаясь маленькими каплями на крыше особняка семьи Вандольф. Капли, повисшие на краях старой, потрескавшейся от времени черепицы, ниспадали на крыльцо особняка. Само здание напоминало мне кость, неправильно сросшуюся после открытого перелома. Стены, некогда серые, как утренний туман, по рассказам моего заказчика, Ангеля Вандольфа, главы семейства, встретили меня в предсмертном состоянии: они были облупившиеся, штукатурка уже отслаивалась, обнажая что-то похожее на бурую глину, а не на кирпичи. Окна же были похожи на источник траура, окружающий эту семью. Где-то стекла ещё держались, но были покрыты паутиной и толстым слоем пыли изнутри. В других проемах зияла пустота либо треснувшиеся стекла. Воздух у особняка был густым, пропитанным запахом не только сырости от дождя, но и праха от уже умирающего здания.

Зайдя в особняк с Ангелем, обсуждая предстоящий обряд – смерть его дочери Лорелей, – и переступив порог, я был немедленно поглощён смертной тишиной. Звук дождя и свист ветра навсегда остались за массивной дверью, вытесанной из чёрного дуба, на которой, по словам хозяина, ранее были резные узоры шиповника. Теперь же дверь напоминала растерзанного зверя. Узоры были навсегда стёрты, вместо них проступали трещины.

Мы направлялись к гробу юной Лорелей через цепочку комнат, каждая из которых мне напоминала мучительную агонию, будто сам особняк скорбел над умершей. Глава Вандольфов шёл впереди, держа в руках зажжённую свечу, которая не рассеивала мрак старого здания, а лишь показывала отрывки портретов, висящих на стене, так, что, посмотрев на них, я подумал о том, что в мой взгляд проникло что-то скрытое, что я не должен был видеть. Мы свернули в коридор, стены которого были обвешаны красным, или мне причудилось, но это было похоже на кровь, бархатом, изъеденным молью до такого состояния, что неопытным глазом можно было бы разглядеть кружева. Я счёл свои подозрения насчёт цвета за игры моего хрупкого разума. Наш путь в погребальный зал преграждала дубовая дверь с причудливой резьбой. Она была в лучшем состоянии, чем та, что располагалась у входа. Ангель толкнул её, она отворилась со скрипом, похожим на плач, открыв погребальную комнату, которая не похожа ни на агонию, ни на смерть. Контраст был ошеломляющим. После мрачного и гниющего коридора эта комната была олицетворением пугающего совершенства. Она была убрана с болезненной тщательностью, пол устилал безупречно чистый толстый ковёр пепельного цвета, полки, на которых ничего не было – ни книг, ни паутин. Абсолютная чистота. Небольшой стол из чёрного дуба и два стула с прямыми спинками, обтянутыми пепельным бархатом, украшали половину комнаты. В центре этого непорочного помещения стоял светлый гроб с резьбой, похожей на шиповник; он уже был сделан не из тёмного дуба, а из сосны. Всё это придавало вид некоего ларца, что не разнилось со смертью юной Лорелей.