Эдуард Сероусов
Мнемон

Часть I: Паттерн

Глава 1: Аномалия

Хьюстонский медицинский центр, Техас. День 0.

Пятый пациент за восемь месяцев – и пятый раз одно и то же.

Рита Чен смотрела на экран, и экран смотрел в ответ: голубые волны электроэнцефалограммы на чёрном фоне, шесть каналов, тридцать два электрода, стандартная схема 10-20. Всё штатно, всё по протоколу, всё абсолютно невозможно.

Тета-ритм в диапазоне от трёх и пяти десятых до четырёх и двух десятых герца. Амплитуда – двести десять микровольт, плюс-минус четыре. Фокус активности – левый гиппокамп с иррадиацией в парагиппокампальную извилину. Паттерн повторялся с частотой семнадцать секунд, как часы. Не как биологический процесс – как часы.

Человеческий мозг не работает так. Эпилептический очаг даёт хаотическую активность, потому что нейроны разряжаются каждый в своём ритме, и припадок – это шторм, а не метроном. Сон даёт веретёна, но они дрейфуют по частоте, плывут, как должна плыть любая живая система. Этот паттерн не плыл. Он стоял, как вбитый в мозг гвоздь, и повторялся с точностью до сотой доли секунды.

Рита перелистнула на второй монитор. Файл «EEG_COMPARATIVE_2034-2035.xlsx» – её личная база, которую никто не просил вести. Четыре строки. Четыре пациента за последние восемь месяцев, которых направляли к ней с диагнозами «фокальная эпилепсия неясного генеза» и «атипичная височная активность». Четыре человека, не связанных друг с другом ни генетически, ни географически, ни возрастом: мужчина шестидесяти трёх лет из Сан-Антонио, женщина тридцати одного года из Галвестона, двадцатидвухлетний студент Университета Райса и сорокасемилетняя медсестра из пригорода. Четыре ЭЭГ. Четыре идентичных паттерна. Тета-ритм, частота, амплитуда, фокус – как напечатанные на одном принтере.

Теперь – пятый.

Маркус Дрейк, двадцать восемь лет. Направлен неврологом после двух эпизодов кратковременной потери сознания. Никакой травмы в анамнезе, никаких наркотиков, никакой генетической предрасположенности к судорожным расстройствам. Здоровый молодой мужчина, который дважды за месяц «выключался» на несколько секунд и приходил в себя с головной болью и привкусом железа во рту.

Привкус железа. Все пятеро упоминали привкус железа.

Рита сняла очки, протёрла переносицу. В кабинете пахло кофе – не свежим, а тем осадочным слоем на дне чашки, который остаётся к концу двенадцатичасовой смены. За дверью, в коридоре нейрофизиологической лаборатории, уборщица возила шваброй с механическим ритмом, который на секунду совпал с тета-ритмом на экране, и Рита почувствовала что-то вроде тошноты – не физической, а когнитивной. Как будто мир на мгновение сбился с частоты.

Она вернула очки на переносицу и открыла пятую строку таблицы.

Маркус Дрейк. Двадцать восемь лет. Род занятий: инженер-электрик, Lockheed Martin, Хьюстон. Семейное положение: не женат. Родители: Кэрол Дрейк (урождённая Мэтьюс), шестьдесят один год, бухгалтер. Дэвид Дрейк, шестьдесят четыре года – умер в 2031 году.

Рита остановилась на этом месте.

Дэвид Дрейк. Она знала это имя. Не лично – из таблицы, которая лежала на третьем мониторе, скрытая за окном с лабораторным журналом. Таблица, которую она начала составлять три месяца назад, когда совпадение между третьим и четвёртым пациентом перестало быть совпадением.

Она свернула журнал. Таблица была простая: имя пациента, имена родителей и дедов, место работы родителей в шестидесятые-семидесятые годы. Три месяца кропотливого ковыряния в открытых источниках – LinkedIn, некрологи, архивы выпускников университетов. Для четвёртой пациентки, Хелен Вонг, пришлось звонить в архив ВМС, потому что её дед служил на авианосце и записи были оцифрованы с ошибками.

Четыре пациента. Четыре генеалогических дерева. Одна точка пересечения.

Программа «Аполлон». NASA. 1967–1972.

Не астронавты – никто из них не летал. Наземный персонал. Инженеры полётного контроля, техники систем жизнеобеспечения, медики предполётной подготовки. Люди, которые работали на программу, но никогда не покидали Землю. Люди, чьи имена не попали ни в один учебник истории.

Рита набрала «David Drake NASA» в поисковой строке. Четыре секунды загрузки – база данных занятости федеральных контракторов, оцифрованная в 2028-м в рамках инициативы открытых данных. Результат: Дэвид Джеймс Дрейк, 1967–1974, General Electric – Aerospace Division, контракт с NASA, Космический центр имени Джонсона, Хьюстон. Должность: инженер-испытатель систем электропитания лунного модуля.

Пятый пациент. Пятый потомок.

Рита откинулась на спинку кресла. Кресло скрипнуло – дешёвая офисная модель, обитая тканью, которая когда-то была серой, а стала цвета прокуренного потолка. Над головой гудели люминесцентные лампы, и этот гул – шестьдесят герц, стандартная частота электросети – был тем звуком, который она перестала замечать на втором году резидентуры, а теперь внезапно услышала снова, как будто мозг решил, что пора обращать внимание на фоновые сигналы.

Она отпила из чашки. Кофе был холодный. Она не помнила, когда наливала.

Базу данных генетических исследований «Аполлона» она нашла через два часа.

Не то чтобы нашла – знала, где искать. В 2029-м NASA рассекретила часть архивов медицинского мониторинга программы: анализы крови, психологические профили, результаты послеполётных обследований. Рита использовала эту базу ещё в аспирантуре, когда писала диссертацию о долгосрочных нейрологических эффектах микрогравитации. Тогда – для статистики. Сейчас – для другого.

В базе были медицинские карты наземного персонала. Не всех – только тех, кто проходил расширенную медкомиссию, обычно связанную с допуском к секретным объектам или работой с опасными материалами. Около шести тысяч человек за всю программу.

Рита вбила имена: Дрейк, Дэвид. Нгуен, Фредерик (дед первого пациента). Мэтьюс, Роберт (дед второго). Вонг, Питер (дед четвёртой). Пятого – Ковальчик, Станислав – она добавила по памяти, проверив дважды.

Все пятеро – в базе. Все пятеро прошли расширенную медкомиссию в период 1970–1972. Все пятеро имели допуск уровня Q – Министерство энергетики, не NASA. Это было странно: допуск Q означал работу с ядерными материалами или их аналогами. Что общего у ядерной энергии и лунной программы?

Рита знала ответ. SNAP-27 – радиоизотопный термоэлектрический генератор, установленный на посадочных ступенях «Аполлонов» с двенадцатого по семнадцатый. Плутоний-238. Допуск Q – логично. Но инженер электропитания лунного модуля, техник систем жизнеобеспечения и медик предполётной подготовки – это три разных департамента, три разных здания, три разных цепочки подчинения. Они не должны были пересекаться.

Если только их не собрали вместе для чего-то, чего нет в открытых архивах.

Рита потянулась к правому нижнему углу монитора. 01:47. Лаборатория была пуста – последний техник ушёл в одиннадцать, охранник на этаже заглянул в полночь и больше не вернётся до шести. Гул ламп стал громче, или ей казалось. За окном – парковка, три машины, оранжевое пятно натриевого фонаря на мокром асфальте. Ноябрь в Хьюстоне: не холодно, но сыро, и влажность проникала даже сюда, на четвёртый этаж, обволакивая кондиционированный воздух тонкой плёнкой духоты.

Она вернулась к базе.

Медицинские записи Фредерика Нгуена, 1971 год, послеполётное обследование. Рита перечитала заголовок. Послеполётное. Фредерик Нгуен – наземный персонал. Наземный персонал не проходит послеполётное обследование, потому что наземный персонал никуда не летает.

Она открыла карту. Стандартная форма NASA, заполненная от руки – неразборчивый почерк врача, фиолетовые чернила, выцветшие за шестьдесят с лишним лет, но оцифрованные достаточно качественно. Графы: пульс, давление, температура, вес, рост. Всё в норме. Внизу – раздел «Примечания врача».

Текст был вычеркнут. Не замазан – именно вычеркнут, одной горизонтальной линией, как будто писавший передумал. Но OCR захватил буквы сквозь линию, и Рита, увеличив изображение до двухсот процентов, прочитала:

«Субъект сообщает о повторяющихся эпизодах кратковременной потери сознания (3-5 сек) с последующей цефалгией и металлическим привкусом. ЭЭГ показывает…»

Остаток был нечитаем. Но слова «металлический привкус» стояли чётко, каждая буква – как приговор.

1971 год. Шестьдесят четыре года назад. И те же симптомы.

Рита почувствовала, как замирает – не дыхание, не сердце, а что-то другое, более глубокое, как будто тело решило остановиться на три секунды и проверить, реален ли мир вокруг. Это случалось с ней с детства: мгновенная неподвижность, обездвиживание, а потом – щелчок, и мир снова движется, только чуть резче, чуть отчётливее, как после моргания.

Она встала. Подошла к окну. Парковка, три машины, фонарь. Всё на месте. Она прижала ладонь к стеклу – холодное, слегка вибрирует от системы вентиляции здания. Реальное.

Потом вернулась к столу и открыла оставшиеся четыре карты.

К четырём утра картина была такой.

Пять наземных сотрудников «Аполлона», работавших в разных подразделениях, но имевших допуск Q. Все пятеро прошли «послеполётное обследование» – формулировка, невозможная для наземного персонала. У двоих в медкартах упоминались симптомы, идентичные тем, что Рита наблюдала у их потомков: кратковременные потери сознания, головные боли, металлический привкус. У остальных трёх – примечания были удалены полностью, остались пустые поля с пометкой «см. приложение», а приложений в оцифрованном архиве не было.

Рита записала всё в таблицу. Потом записала ещё раз – от руки, в блокнот, который носила в кармане лабораторного халата. Она не доверяла одному носителю. Привычка из резидентуры: история болезни существует, только если она записана в двух местах.

Она смотрела на таблицу и думала.

Идентичный ЭЭГ-паттерн у генетически неродственных людей – это как найти одинаковые отпечатки пальцев у пяти незнакомцев. Вероятность случайного совпадения – за пределами статистического смысла. Отпечатки формируются генетикой и средой; ЭЭГ-паттерн формируется архитектурой мозга, которая тоже индивидуальна. Чтобы у пяти разных мозгов появился одинаковый паттерн, нужен одинаковый внешний стимул, достаточно мощный, чтобы перестроить нейронную архитектуру.

И этот стимул должен был воздействовать не на пациентов, а на их предков. Потому что пациенты никогда не работали на NASA и никогда не подвергались ничему необычному – она проверила.

Наследственный нейрологический паттерн, индуцированный внешним воздействием. Эпигенетика? Возможно. Исследования показывали, что экстремальный стресс оставляет метки на ДНК – метилирование, изменение экспрессии генов, – которые передаются потомкам. Дети и внуки людей, переживших голод или войну, несли в себе биохимические следы травмы, которую никогда не испытывали. Но это были размытые, статистические эффекты – повышенная тревожность, склонность к метаболическим расстройствам. Не идентичные ЭЭГ-паттерны с точностью до сотой герца.

Для такой точности нужно что-то другое. Что-то, что воздействует на мозг прямо и оставляет отпечаток настолько глубокий, что он копируется через поколения, как водяной знак на бумаге – невидимый, но неизменный.

Рита знала, какие технологии могут воздействовать на мозг прямо. Она работала с ними каждый день. Транскраниальная магнитная стимуляция: направленное электромагнитное поле, индуцирующее токи в коре мозга, активирующее или подавляющее нейронную активность. Инструмент, который она использовала для лечения депрессии и картирования моторных зон перед операцией. Безопасный, контролируемый, точный.

Но тета-ритм на ЭЭГ её пациентов – это не след ТМС. Это след чего-то, что работает по тому же принципу, но на другом уровне. Как если бы кто-то взял идею фонарика и построил прожектор.

Или – и эта мысль пришла не сразу, а медленно, как холод через стекло, – как если бы кто-то построил прожектор задолго до того, как люди додумались до фонарика.

Рита закрыла эту мысль, как закрывают вкладку браузера: решительно, не дочитав. Ей понадобятся данные. Много данных. И рецензия коллег.

Она допила холодный кофе, поморщившись от горечи осадка, и открыла текстовый редактор.

Препринт она закончила к полудню следующего дня.

Двадцать три страницы, включая графики ЭЭГ и статистические таблицы. Заголовок: «Идентичный тета-паттерн гиппокампальной активности у генетически неродственных субъектов: описание серии случаев и гипотеза наследственного нейромодуляторного воздействия». Сухо, точно, академически безупречно. Ни одного слова про NASA. Ни одного слова про «Аполлон».

Не потому что Рита боялась. Потому что у неё не было доказательств – только корреляция. Пять пациентов с одинаковым паттерном. Пять предков, работавших на одну программу. Корреляция не равна каузации – это первое, чему учат в медицинской школе, и последнее, что забывают в три часа ночи, когда данные складываются в слишком ровную линию.

В препринте она описала паттерн, привела статистику (p < 0,0001, что означало: вероятность случайного совпадения – меньше одной десятитысячной), и осторожно предположила «общий экзогенный нейромодуляторный фактор в анамнезе предшествующего поколения». Аккуратная формулировка. Академическая. Безопасная.

Она загрузила препринт на medRxiv в 12:17.

Обед состоял из энергетического батончика из ящика стола и второй чашки кофе – свежей, из автомата в коридоре, пластиковый стаканчик, вкус горелой бумаги. Рита жевала, глядя на монитор, где препринт уже получил DOI-номер и ждал индексации. В коридоре за дверью – шаги, голоса, звяканье каталки. Обычный день в нейрофизиологической лаборатории.

Она позвонила Джеку Тёрнеру.

Тёрнер был единственным человеком в медцентре, чьему мнению о ЭЭГ она доверяла безоговорочно. Не потому что он был лучшим – он был вторым после неё, и оба это знали, и это не мешало. Тёрнер заведовал лабораторией эпилептологического мониторинга, носил одни и те же кроссовки с 2029 года и однажды диагностировал редчайший тип припадка по десятисекундному видеозвонку от интерна, который панически держал телефон вверх ногами.

– Зайди, – сказала Рита, когда он взял трубку.

Четыре минуты. Тёрнер появился в дверях – высокий, сутулый, с пятном кетчупа на воротнике, которое он, судя по всему, не замечал третий день.

– Посмотри на это.

Она развернула экран. Пять ЭЭГ, наложенных друг на друга. Голубые линии – идентичные, как трафарет. Тёрнер подтянул стул, сел, наклонился к экрану. Молчал долго – минуту, может, полторы. Рита знала этот взгляд: Тёрнер читал ЭЭГ, как она – как партитуру, не глазами, а какой-то другой частью мозга, которая видит ритм до того, как сознание успевает его назвать.

– Это пять разных пациентов? – спросил он наконец.

– Да.

– Генетически?

– Неродственные. Разные этнические группы, разные возрасты, оба пола.

Тёрнер снял очки, потёр глаза. Надел обратно.

– Рита, это невозможно.

– Знаю.

– Нет, ты не понимаешь. Это не «маловероятно». Это невозможно. Тета-паттерн – это подпись гиппокампа. Индивидуальная, как радужка. Чтобы у пяти людей был одинаковый – им нужен одинаковый гиппокамп. А одинаковый гиппокамп – это одинаковый мозг. А одинаковый мозг – это клоны. Это клоны?

– Не клоны.

– Тогда – что?

Рита помолчала. За окном проехала машина скорой помощи – сирена, секунда допплеровского сдвига, тишина.

– Внешнее воздействие, – сказала она. – Достаточно мощное, чтобы оставить одинаковый отпечаток в разных мозгах. И достаточно стойкое, чтобы передаться по наследству.

– Что может оставить такой отпечаток?

– ТМС. Теоретически. Если увеличить мощность на несколько порядков и прицелить точно в гиппокамп.

Тёрнер посмотрел на неё поверх очков. Не с недоверием – с чем-то другим. Интерес, смешанный с профессиональным беспокойством.

– У нас нет такой технологии.

– У нас – нет.

Пауза. Тёрнер посмотрел на экран, потом на Риту, потом снова на экран.

– Ты уже написала статью.

– Препринт. Загрузила час назад.

– С этими данными?

– С паттернами. Без интерпретации.

– Рита. – Тёрнер откинулся на спинку стула. Стул скрипнул так же, как её – одна модель, одна закупка, 2027 год. – Рита, послушай. Пять идентичных ЭЭГ – это бомба. Тебе позвонят из каждого нейрожурнала от «Nature Neuroscience» до «Вестника Харьковского университета». Тебе позвонит FDA, потому что решит, что это побочный эффект неизвестного препарата. Тебе позвонит кто-нибудь из Пентагона, потому что направленное нейровоздействие – это оружие.

– Я знаю.

– Ты привлечёшь не тех людей.

Рита помедлила. Фраза зацепилась – «не тех людей». Не «внимание» – людей. Как будто Тёрнер имел в виду кого-то конкретного.

– Каких именно – не тех?

Тёрнер поднялся, подтянул стул обратно к стене. Движение было резким, не похожим на его обычную вялую пластику.

– Я не знаю, Рита. Не знаю, каких. Просто – если кто-то шестьдесят лет назад мог сделать такое с мозгом, и мы об этом ничего не знаем… Значит, кто-то постарался, чтобы мы не знали. И этот кто-то всё ещё жив. Институционально, если не лично.

Он ушёл, оставив в кабинете слабый запах кетчупа и чего-то менее определимого. Рита записала его слова в блокнот – не содержание, а факт: «Тёрнер предупредил». Дата, время.

Она была учёным. Учёные публикуют данные. Это то, что они делают. Это то, ради чего существует наука – не прятать, а показывать. Тёрнер был прав в том, что статья привлечёт внимание. Он ошибался, если думал, что это причина не публиковать.

Рита закрыла блокнот и убрала в карман.

До вечера она приняла двух плановых пациентов – рутинный предоперационный мониторинг, картирование речевых зон перед резекцией опухоли у женщины пятидесяти трёх лет. Работа, которую она могла выполнять, отключив всё, кроме профессиональных рефлексов: установить электроды, откалибровать усилитель, попросить пациентку назвать предметы на картинках, отметить зоны активации. Руки делали, глаза смотрели, мозг обрабатывал – но где-то на фоне, как программа, свёрнутая в системный трей, продолжала работать другая задача.

Одинаковые паттерны. Наследственные. Связь с «Аполлоном». Допуск Q. «Послеполётное обследование» для людей, которые никуда не летали.

Она вернулась в кабинет в восемь вечера. На парковке – уже знакомые три машины, плюс её четвёртая. Фонарь горел оранжевым. Дождь перестал, но асфальт блестел, и отражения фар проезжающих по дальней улице машин скользили по потолку кабинета, как неторопливые призраки.

Рита открыла базу данных NASA и начала искать то, чего не должно было существовать.

Три часа поиска.

База была обширной – десятки тысяч файлов, оцифрованных с разным качеством, от чёткого скана до размытого фото бумаги с водяными пятнами. Рита искала не конкретный документ – она искала пустоту. Отсутствие. Форму тени, отброшенной тем, чего нет.

Она нашла её в бюджетных ведомостях.

Программа «Аполлон» была закрыта в декабре 1972 года после «Аполлона-17». Официальная причина – сокращение финансирования. Конгресс урезал бюджет NASA, три запланированные миссии – «Аполлон-18», «19» и «20» – были отменены. Это знал любой студент, читавший хотя бы «Википедию».

Но бюджетные ведомости рассказывали другую историю.

Расходы по программе «Аполлон» за 1973 финансовый год – тот самый год, когда программа была «закрыта», – составляли семьсот двенадцать миллионов долларов. Не ноль. Семьсот двенадцать миллионов. Для сравнения: весь бюджет «Аполлона-17», от сборки до приводнения, – четыреста пятьдесят миллионов.

Семьсот двенадцать миллионов долларов были потрачены на программу, которой не существовало.

Рита проверила дважды. Цифры были в разделе, помеченном кодом «AAP-E» – Advanced Apollo Program, Extension. Ни один учебник, ни одна статья, ни одна популярная книга о космической гонке не упоминала этот код. Его не было в индексе рассекреченных документов. Но он был в бюджете – строчка среди тысяч строчек, невидимая, если не искать.

Рита почувствовала, как пульс ускорился – не сильно, на десять-двенадцать ударов, но ощутимо. Она знала свою физиологию: пульс выше восьмидесяти означал, что тело решило перейти в режим повышенной готовности. К чему – тело не уточняло. Просто: внимание.

Она пошла дальше. Кадровые записи – тот же период, 1972–1974. Список сотрудников NASA, переведённых на «специальные проекты» без указания названия. Двадцать три человека. Среди них – Фредерик Нгуен, Роберт Мэтьюс, Станислав Ковальчик. Трое из пяти предков её пациентов. Двух оставшихся – Дрейка и Питера Вонга – в списке не было, но Рита нашла их в параллельном документе: список контракторов, получивших продление через General Electric и Grumman Aerospace. Те же даты. Те же допуски.

Двадцать три человека, собранные из разных подразделений для неназванного проекта. Бюджет в сотни миллионов. Допуск Q. «Послеполётные обследования» для наземного персонала.

Что-то произошло в 1972–1974 годах. Что-то, связанное с «Аполлоном», но не вошедшее в его официальную историю. Что-то, оставившее в мозгах двадцати трёх человек отпечаток, который их потомки несут до сих пор.

Рита встала из-за стола. Подошла к окну. Парковка – теперь только её машина и одинокий пикап охранника. Фонарь моргнул – раз, два – и снова загорелся ровно. Полчетвёртого ночи. В стекле отражалась лаборатория: мониторы, провода, коробки с электродами, постер на стене – схема проводящих путей мозга, который она повесила в первый день работы и с тех пор не замечала.

Она подумала о матери.

Линь Чен, семьдесят один год, дом престарелых «Магнолия Гарденс», двадцать минут езды от медцентра. Ранняя деменция, диагноз – 2031 год. Начало симптомов – 2029-й: забыла, где припарковала машину. Потом – забыла дорогу в магазин, в который ходила тридцать лет. Потом – забыла, что у неё есть дочь. Потом – вспомнила. Потом – снова забыла. Маятник, качающийся всё шире, пока не остановится.

Рита навещала мать каждое воскресенье. Привозила жасминовый чай – Линь его больше не пила, но запах, кажется, что-то включал в ней, какую-то тень тени улыбки. Каждое воскресенье Рита садилась рядом и держала мать за руку, и рука была тёплая и сухая, с тонкой кожей, и Рита думала: вот так это выглядит. Вот так человек исчезает из собственной памяти. Не сразу, не с хлопком – медленно, как рисунок на песке, который слизывает прилив.

И теперь – пять пациентов с повреждением той же области мозга. Гиппокамп. Эпизодическая память. Та самая система, которая отказала у Линь Чен, только у Линь – болезнь, а у них – что-то другое. Что-то внешнее. Что-то, что сделали.

Рита вернулась к столу. Руки – спокойные. Голос – ровный, когда она продиктовала заметку в телефон: «Проверить: ЭЭГ пациентов совместимы с моделью внешней ТМС-стимуляции высокой мощности? Восстановить параметры воздействия по паттерну. Нужно: частота, амплитуда, фокальность. Если параметры восстановимы – можно определить, что за устройство использовалось.»

Она не позволяла себе думать о том, что устройства такой мощности не существует в 2035 году. Не существовало и в 1972-м. Это был факт, от которого можно было отмахнуться или который можно было принять. Рита предпочитала третий вариант: записать и вернуться позже, когда будут данные.

Препринт проиндексировался к утру. Рита знала, потому что первое уведомление пришло в 6:03 – автоматическое письмо от Google Scholar, подтверждающее индексацию. Она была в душе, когда телефон загудел, и прочитала письмо, стоя в облаке пара, капая на экран.

К девяти утра – четырнадцать цитирований. Не цитирований, поправила себя Рита – упоминаний. Препринт подхватили нейрофизиологические блоги и два специализированных подреддита. Комментарии были предсказуемы: «Если данные реальны – это переворот в нейрогенетике», «Скорее всего ошибка выборки», «Кто-нибудь проверял контаминацию электродов?» Стандартная реакция. Рита пролистала и закрыла.

К полудню – двадцать два упоминания. Один нейрожурналист из «Wired» запросил интервью. Один профессор из Стэнфорда написал письмо с предложением сотрудничества. Рита ответила обоим стандартными отписками и вернулась к работе.

К шести вечера – тридцать семь. Скорость нарастала. Рита чувствовала это как вибрацию – не телефона, а чего-то менее материального. Информация двигалась по сети, и у движения была инерция, и она ускорялась.

Она ушла домой в семь. Квартира на третьем этаже кондоминиума, десять минут от медцентра. Одна спальня, кухня, совмещённая с гостиной. На стене – репродукция Хоппера, «Ночные ястребы», которую Рита купила на распродаже, потому что ей нравились углы освещения. На подоконнике – кактус, единственное живое существо, не считая самой Риты, которое надёжно функционировало в этой квартире.

Она приготовила рис, открыла банку тунца, залила соевым соусом. Ела, глядя в стену. Не думала о препринте – думала о паттерне. Тета, ноль-четыре герца, двести десять микровольт. Семнадцать секунд цикла. Ритм, который не имел права существовать и тем не менее существовал в пяти живых мозгах. Откуда он пришёл? Что его записало? И почему – в гиппокамп?

Гиппокамп – это архивариус мозга. Он не хранит память – он переводит краткосрочные воспоминания в долгосрочные, как библиотекарь, раскладывающий книги по полкам. Повреди его – и человек помнит всё до повреждения, но не может создать новых воспоминаний. Сожги его – и человек теряет адрес к старым воспоминаниям, книги на полках остаются, но каталог уничтожен, и найти ничего нельзя.

Паттерн, записанный в гиппокампе. Не повреждение – запись. Активная, ритмичная, продолжающаяся. Как будто кто-то встроил в библиотеку метроном, и он тикает, и тикает, и тикает, и библиотекарь не может сосредоточиться.

Рита вымыла тарелку, поставила в сушилку. Легла в постель. Закрыла глаза.

Тета. Ноль-четыре герца. Ритм сна. Ритм гиппокампальной консолидации – того самого процесса, при котором дневные воспоминания становятся постоянными. Ритм, который должен быть разным у каждого человека, – и одинаков у пяти.

Она уснула с этой мыслью, и ей ничего не снилось.

Утро началось с сорока семи писем.

Рита открыла ноутбук, лёжа в постели – привычка, от которой коллеги отучивали, но которая переживала всех коллег. Экран осветил лицо голубым. Входящие: 47 непрочитанных. Она пролистала быстро, привычно сортируя по отправителям.

Журналисты – семь. Коллеги – двенадцать. Университеты – три (два приглашения на семинар, одно – на конференцию). Спам – шесть. Непонятные – четыре.

Два письма она открыла.

Первое пришло в 04:47 с адреса, состоящего из шестнадцати случайных символов на домене protonmail.com. Тема: «(без темы)». Текст:

«Доктор Чен. Вы нашли следы. Мы знаем, чьи. Не удаляйте препринт. Ждите. Мы свяжемся.»

Без подписи. Без имени. Без контекста.

Рита перечитала трижды. Формулировка была нарочито спокойной, без угроз и без пафоса. «Мы знаем, чьи» – не «мы знаем, что это», а «чьи». Как будто отправитель знал не паттерн, а его источник. Как будто следы принадлежали кому-то конкретному.

Она открыла второе письмо. Отправитель: Office of the General Counsel, National Aeronautics and Space Administration. Тема: «RE: Публикация #medRxiv-2035-11-7849 – Уведомление».

Текст был длиннее. Официальный шрифт, стандартная шапка NASA, номер дела. Рита читала, и каждое предложение добавляло ещё один слой неправильности к тому, что уже было неправильно.

«Уважаемая доктор Чен. Настоящим уведомляем вас, что ваша публикация на сервере medRxiv (идентификатор вышеуказан) потенциально содержит информацию, подпадающую под действие Соглашения о неразглашении (NDA), связанного с вашей прежней работой в качестве научного консультанта Программы нейропротекции астронавтов NASA (контракт #NNJ-2028-4417).»

Рита остановилась. Перечитала.

Контракт NNJ-2028-4417. Она помнила этот номер – восемь месяцев консультаций в 2028–2029 годах, когда NASA попросила её разработать протокол ЭЭГ-мониторинга для экипажей «Артемиды». Стандартная работа, стандартный контракт, стандартное NDA – не публиковать детали медицинских данных астронавтов. Ничего необычного. Ничего, связанного с программой «Аполлон», которая закончилась за пятьдесят шесть лет до начала контракта.

Рита дочитала письмо.

«…Просим вас связаться с данным офисом для уточнения объёма ограничений, наложенных указанным Соглашением. До разрешения вопроса рекомендуем воздержаться от дальнейших публикаций по данной тематике.»

Рекомендуем воздержаться.

Рита села на кровати. Ноутбук съехал с колен, она поймала его машинально, не глядя. За окном – Хьюстон просыпался: шум машин на Фэннин-стрит, далёкий гудок поезда, чьи-то шаги этажом ниже.

NDA, которое она подписала в 2028 году, касалось медицинских данных действующих астронавтов. Её препринт не содержал ни единого байта данных NASA – только её собственные ЭЭГ, её собственных пациентов, в её собственной лаборатории. Юридически – никакого нарушения. Технически – никакого пересечения. NASA не имело оснований присылать это письмо.

Если только NDA не охватывало что-то большее, чем было написано в контракте.

Если только формулировка «нейропротекция астронавтов» не была зонтиком для чего-то, что Рита не видела, когда подписывала.

Рита встала. Подошла к окну. Хьюстон – плоский, влажный, бесконечный – растекался до горизонта под белёсым небом. Она положила ладонь на стекло. Тёплое – ноябрь, но это Техас. Реальное.

Два письма. Одно – от неизвестных, которые знают больше, чем она. Второе – от организации, которая хочет, чтобы она знала меньше. И оба пришли в ответ на публикацию, которая содержала только статистику и ЭЭГ-паттерны пяти обычных пациентов.

Рита Чен была нейрохирургом. Она умела читать мозг. Она умела видеть паттерны – в электрических сигналах, в данных, в поведении. И сейчас паттерн был таким: она тронула что-то, что лежало тихо шестьдесят три года. И это что-то проснулось.

Не метафора. Данные.

Она закрыла ноутбук. Оделась. Взяла блокнот из кармана халата, который висел на стуле. Перечитала вчерашнюю запись: «Тёрнер предупредил». Ниже добавила: «Два письма. Protonmail – неизвестные, знают источник паттерна. NASA Legal – попытка блокировки через несуществующее NDA. Скорость реакции: 18 часов от публикации.»

Восемнадцать часов. Рита не была специалистом по безопасности, но знала арифметику. Восемнадцать часов – это не автоматический мониторинг ключевых слов, который дал бы результат за минуты. И не случайное обнаружение, которое заняло бы недели. Восемнадцать часов – это человек. Человек, который следит за определённой областью знаний и заметил публикацию, и позвонил кому-то, и этот кто-то принял решение, и решение спустилось по цепочке до юридического отдела. Быстро. Не панически быстро, но – решительно.

Кто-то знал. Кто-то ждал. И теперь кто-то действовал.

Рита положила блокнот в карман. Вышла из квартиры. Лифт, парковка, машина. Двигатель завёлся с первого раза – маленькая надёжность, которую она сегодня оценила больше обычного.

По дороге в медцентр она думала не о письмах. Она думала о паттерне.

Тета-ритм. Ноль-четыре герца. Гиппокамп. Запись, не повреждение.

Не паттерн эпилепсии. Не паттерн сна.

Паттерн записи.

Кто-то – или что-то – пишет в эти мозги. И делает это уже шестьдесят три года.

Глава 2: Анамнез

Хьюстон, Техас → мотель «Lone Star», шоссе I-10. День 3.

Ответ от анонимного адресата пришёл через сорок шесть часов.

Рита провела эти сорок шесть часов в состоянии, которое со стороны выглядело как обычная рабочая неделя. Приняла пациентов, провела два предоперационных картирования, ответила на одиннадцать писем от коллег по поводу препринта и отклонила четыре запроса на интервью. Позвонила юристу медцентра – спросила про NDA с NASA. Юрист перезвонил через четыре часа и сказал, что NDA касается исключительно данных программы «Артемида» и не имеет отношения к её публикации. «Они блефуют», – сказал юрист. – «Или ошиблись адресом.» Рита записала его слова в блокнот и не поверила ни одному.

По вечерам она сидела в лаборатории и восстанавливала параметры воздействия по ЭЭГ-паттерну. Обратная задача нейровизуализации: если известна активность мозга, можно рассчитать, какой внешний стимул её вызвал. Рита делала это регулярно – при планировании ТМС-терапии, при анализе вызванных потенциалов. Стандартная процедура, стандартная математика: уравнения Максвелла, модель объёмной проводимости, обратное преобразование. Разница была в результатах.

Параметры, которые выдала модель, не имели смысла.

Частота модуляции: 0,4 герца, подтверждено. Но напряжённость поля – порядка ста тесла на расстоянии контакта. Для сравнения: клинический ТМС-аппарат работает при двух-трёх теслах. МРТ-сканер – до семи. Самый мощный электромагнит на планете, в Национальной лаборатории сильных магнитных полей во Флориде, – сорок пять тесла, и его питает отдельная электростанция. Сто тесла – за пределами человеческих технологий. Не 2035 года. Не 1972 года. Вообще.

И это было не всё. Модуляция поля – не случайная, не синусоидальная. Структурированная. Паттерн внутри паттерна: тета-ритм нёс дополнительный сигнал, закодированный в фазе и амплитуде, как радиостанция несёт голос на несущей частоте. Рита не могла прочитать этот сигнал – для этого нужен был не нейрохирург, а специалист по обработке сигналов. Но она могла видеть, что он есть. Как если бы ты слышал чужой язык – не понимал слов, но знал, что это речь, а не шум.

Что-то передавало структурированную информацию через электромагнитное поле невозможной мощности. И оставляло в мозге людей отпечаток, который сохранялся шестьдесят три года и передавался потомкам.

Рита закрыла модель и пошла домой. Не спала. Кактус на подоконнике стоял, как стоял всегда, и его неподвижность была единственной вещью в квартире, которая не вызывала вопросов.

На третий день, в 14:22, телефон завибрировал.

Текстовое сообщение с номера, состоящего из нулей. Глюк сети, подделка идентификатора или что-то, о чём Рита не хотела думать. Текст:

«Мотель Lone Star, I-10, съезд 752. Номер 14. 21:00. Приезжайте одна. Бумажные документы – не копии.»

Рита перечитала. «Бумажные документы – не копии.» Кто в 2035 году указывает, что документы бумажные? Кто-то, для кого это важно. Кто-то, кто не доверяет цифре.

Она посмотрела на часы. Шесть с половиной часов. Достаточно, чтобы принять решение.

Решение было принято за три минуты.

Мотель «Lone Star» стоял на съезде с I-10 в сорока минутах от Хьюстона – одноэтажная бетонная подкова с парковкой посередине и вывеской, которая потеряла три буквы и читалась «L_NE S_AR». Место было из тех, что существуют для дальнобойщиков, разводящихся мужчин и людей, не желающих быть найденными. Рита припарковалась в дальнем конце – между пикапом с техасскими номерами и минивэном, покрытым красной дорожной пылью, которая в свете парковочного фонаря казалась ржавчиной.

Номер 14 – третья дверь справа. Рита постучала. Ждала. Семь секунд. Дверь открылась.

Мужчина лет пятидесяти пяти – шестидесяти, среднего роста, с лицом, которое было бы незапоминающимся, если бы не глаза. Глаза были серые, внимательные и очень усталые, с той разновидностью усталости, которая накапливается не за дни, а за годы. Короткая стрижка, чистая, но не новая рубашка, джинсы. Никаких украшений, никаких опознавательных знаков. Человек, спроектированный быть незаметным.

– Доктор Чен. – Не вопрос. Констатация. – Входите. Пожалуйста.

Рита вошла.

Номер был тем, чем выглядел снаружи: кровать, стол, стул, телевизор, которым не пользовались с момента установки. Шторы задёрнуты. На столе – настольная лампа, единственный источник света, и три картонных коробки, каждая размером с обувную. Коробки были старые – не стилизованные под старину, а действительно старые, с потемневшим от времени картоном и выцветшими карандашными пометками на крышках.

– Лео Варгас, – сказал мужчина, не протягивая руки. – Я написал вам три дня назад. С адреса, который, надеюсь, вы удалили.

– Не удалила.

– Удалите. После того как мы закончим.

Он сел на край кровати – пружины скрипнули тонко, жалобно. Указал Рите на стул. Она села. Стул был пластиковый, холодный через ткань брюк.

– Вы бывший архивист АНБ, – сказала Рита. Она потратила два часа из шести с половиной на проверку: имя «Лео Варгас» было слишком редким для псевдонима и слишком обычным для уникальной идентификации, но в базе LinkedIn нашёлся один Лео Варгас, 2008–2019, Агентство национальной безопасности, должность – «аналитик информационных систем». Профиль был удалён, но кэш Google помнит всё.

Варгас кивнул. Без удивления.

– Одиннадцать лет. Я занимался классификацией и архивированием документов с грифом. Скучная работа, доктор Чен. Бесконечные папки, бесконечные коды доступа, бесконечная бюрократия секретности. Но скучная работа имеет одно преимущество: ты видишь структуру. Не содержание – структуру. Ты видишь, как организована информация. Где она есть. И, что важнее, – где её нет.

Он говорил размеренно, с ритмом человека, который произносил эти слова раньше. Не заученная речь – отрепетированная. Разница тонкая, но Рита её слышала: заученная звучит механически, отрепетированная – гладко. Слишком гладко для разговора в мотеле в девять вечера.

– В две тысячи девятнадцатом, за три месяца до увольнения, я нашёл то, что мы внутри называли «пустые папки». Файлы с грифом «Совершенно секретно / специальный контроль», которые существовали в индексе – у них были номера, даты создания, коды классификации, – но из которых было удалено содержимое. Не рассекречено. Удалено. Представьте книгу в библиотеке: есть обложка, есть каталожная карточка, но внутри – чистые страницы.

– Сколько таких файлов?

– Семнадцать. Все – из одного кластера, код подпрограммы AAP-E. Даты – с тысяча девятьсот семьдесят второго по семьдесят четвёртый год.

Рита не шевельнулась. AAP-E. Тот самый код из бюджетных ведомостей NASA.

– Вы нашли то же, – сказал Варгас. Не спрашивал. – В бюджете.

– Семьсот двенадцать миллионов на программу, которая не существует.

Варгас впервые улыбнулся – коротко, без веселья.

– Она существовала, доктор Чен. Три миссии. «Аполлон-18», «Аполлон-19», «Аполлон-20». Три полёта на Луну, которых нет ни в одном учебнике. Три экипажа, которые летали – и три экипажа, которые вернулись не такими, какими улетели.

Он наклонился к столу и открыл первую коробку.

Внутри были бумаги.

Не распечатки – оригиналы. Рита поняла это, когда Варгас извлёк первый лист и положил перед ней на стол: пожелтевшая бумага, плотная, с водяными знаками правительственной типографии, машинописный текст – не лазерный принтер, а пишущая машинка, с неровными буквами и выцветшей лентой. В правом верхнем углу – штамп: «SECRET / NOFORN / AAP-E / ORCON».

– Метаданные, – сказал Варгас. – Не содержимое – содержимое было уничтожено. Но сопроводительные документы – реестры, акты передачи, логистические заявки – хранились отдельно, в другом кластере, и их забыли. Или решили, что они бесполезны без основных файлов. Они ошиблись.

Рита надела очки – она была в линзах, но для чтения мелкого текста предпочитала стекло – и взяла первый лист. Пальцы ощутили шершавость бумаги, тяжесть полувекового возраста, слабый запах, который она не могла определить точно: что-то между старой книгой и химическим реагентом. Чернила. Настоящие чернила.

Документ был реестром передачи: «Материалы AAP-E, серия 12, от отдела медицинского мониторинга – в хранилище специального назначения 7». Дата: 14 марта 1973 года. Список передаваемых единиц: «Медицинские карты экипажей M-18, M-19, M-20 (полный комплект, 36 ед.), биологические образцы (категория Alpha, 12 контейнеров), записи телеметрии (магнитные ленты, 47 бобин)».

Тридцать шесть медицинских карт. Три миссии. Двенадцать человек на миссию – три в экипаже и девять наземного обеспечения?

Нет. Рита пересчитала. Стандартный экипаж «Аполлона» – три человека. Три миссии – девять астронавтов. Плюс двадцать семь карт наземного персонала. Двадцать три из которых она уже нашла в базе NASA.

– Три экипажа, – повторила она. – Девять астронавтов.

– Девять. – Варгас достал из коробки следующий документ. – Из которых ни один не фигурирует в официальных списках лётного состава NASA. Я проверил все доступные базы: кадровые реестры, пенсионные фонды, записи Администрации ветеранов. Девять человек с допуском астронавта, прошедших полную подготовку и совершивших полёты, – которых не существует.

– Это невозможно. Астронавты – публичные фигуры. Их знают в лицо.

– В семьдесят втором – не всех. «Аполлоны» с тринадцатого по семнадцатый уже не были телесобытиями. Общество потеряло интерес. А если вы набираете экипаж из лётчиков-испытателей с допуском Q и отправляете их под грифом «совершенно секретно» – кто будет искать?

Варгас положил перед ней второй документ. Акт медицинского обследования, формат NASA – тот же, что Рита видела в оцифрованном архиве, только этот был бумажный, с подлинными подписями. Имя пациента: «Капитан Аделе Огун, ВВС Нигерии (прикомандирован)».

Рита остановилась.

– Нигерии?

– «Аполлон-19». Совместная программа – США, Великобритания, Нигерия. По линии военного сотрудничества. Официально – учебные обмены, неофициально – NASA нужны были пилоты, не связанные с американским лётным составом. Люди, которых можно было заставить молчать, потому что они подчинялись не Конгрессу, а своим правительствам. Огун был одним из них.

Рита читала медицинскую карту. Стандартные показатели – здоровый мужчина тридцати четырёх лет, рост, вес, пульс, давление. Раздел «Послеполётное обследование», дата: 8 августа 1973 года. И примечания врача, которые в этом случае не были вычеркнуты.

«Субъект демонстрирует прогрессирующее снижение ретенции краткосрочной памяти. При стандартном тесте на запоминание (10 слов, метод Лурии) – воспроизведение после 30 минут: 2 из 10 (норма: 7-8). Субъект сообщает о повторяющихся визуальных феноменах: „видит океан" (sic). ЭЭГ: аномальный тета-паттерн в проекции гиппокампа, частота 0,4 Гц, амплитуда 200+ мкВ. Паттерн устойчив, не корректируется медикаментозно. Рекомендовано: долгосрочное наблюдение. Прогноз: неясен.»

«Видит океан.»

Рита положила документ на стол. Пальцы, державшие бумагу, были абсолютно спокойны. Всё остальное – нет.

– Все девять? – спросила она.

– Все девять вернулись с одним и тем же. Потеря краткосрочной памяти, прогрессирующая в течение шести – двенадцати месяцев после полёта. Визуальные феномены – «океан», «оранжевое небо», «три солнца». Одинаковый ЭЭГ-паттерн. – Варгас сделал паузу. – Тот самый, который вы описали в препринте. Тот самый, который вы нашли у их потомков.

Рита молчала. В комнате было тихо – кондиционер не работал, за стеной кто-то смотрел телевизор, приглушённые голоса, неразличимые слова. Лампа на столе освещала бумаги жёлтым кругом, и за пределами этого круга номер тонул в полутьме, и всё это – мотель, шёпот, бумаги из прошлого века – было похоже на плохой шпионский фильм. Рита знала. И всё равно сидела, и слушала, и читала, потому что данные были реальными, и они совпадали.

– Аделе Огун, – сказала она. – Что с ним стало?

– Вернулся в Нигерию. Вышел в отставку в семьдесят пятом – по медицинским показаниям, формально – «посттравматический синдром». Прожил ещё сорок три года. Женился, двое детей. – Варгас замолчал на секунду, как будто решал, что сказать, а что нет. – К двухтысячному году – полная потеря эпизодической памяти за период после полёта. К десятому – деменция. К восемнадцатому – смерть.

– Диагноз?

– Официально – болезнь Альцгеймера с ранним началом. Неофициально – никто не знает. Все девять астронавтов умерли от нейродегенеративных заболеваний: четверо – Альцгеймер, двое – лобно-височная деменция, один – болезнь телец Леви, один – кортикобазальная дегенерация, один – «неклассифицированная прогрессирующая амнезия». Средний возраст смерти – шестьдесят восемь лет. На двадцать лет раньше среднего для их когорты.

Девять человек. Все – с разрушенной памятью. Все – мертвы.

– Наземный персонал? – спросила Рита.

– Двадцать три человека с допуском Q, которых вы нашли в базе. Симптомы мягче – они не летали, подвергались только остаточному воздействию. Но ЭЭГ-паттерн – тот же. Ослабленный, но идентичный по структуре. И он передался потомкам. Вашим пациентам.

Варгас потянулся ко второй коробке. Открыл крышку. Внутри – тоже бумаги, но другие: не официальные формы, а ксерокопии рукописных записей, фотографии, распечатки финансовых документов.

– Шесть лет, – сказал он, раскладывая документы веером, как карточный фокусник, и в этом жесте Рита впервые увидела что-то личное – гордость мастера, показывающего работу. – Шесть лет я собирал эту картину из обрывков. Метаданные, финансовые потоки, кадровые перестановки, некрологи, патентные заявки, заказы оборудования. Ни один документ в отдельности не значит ничего. Вместе – они показывают контур.

Он взял фотографию и протянул Рите. Чёрно-белый снимок: группа людей в белых халатах у чего-то, что выглядело как металлический ящик два на два метра, стоящий в бетонном помещении. На ящике – предупреждающие знаки и маркировка, которую Рита не смогла прочитать из-за зернистости снимка.

– Хранилище 7, – сказал Варгас. – Горная база в Колорадо. Официально – хранилище стратегических материалов FEMA. Реально – одно из мест, где содержатся фрагменты.

– Фрагменты чего?

Варгас посмотрел на неё. Серые глаза, усталые, внимательные.

– Того, что они нашли на Луне.

Варгас говорил ещё сорок минут, и Рита слушала, и записывала в блокнот, и задавала вопросы, и каждый ответ добавлял деталь к конструкции, которая была одновременно невозможной и единственной, объяснявшей данные.

Три миссии на обратную сторону Луны. 1972–1974. Засекречены под программой AAP-E. Цель – обследование электромагнитной аномалии, обнаруженной орбитальным магнитометром «Аполлона-15» в 1971-м. Аномалия находилась в кратере на фарсайде – обратной стороне, невидимой с Земли. Сигнал был устойчивым, периодическим и необъяснимым: ни одна известная геологическая структура не генерирует модулированное электромагнитное поле.

«Аполлон-18» совершил облёт и фотосъёмку. Экипаж не высаживался. Снимки показали – ничего видимого. Но магнитометр зашкалил при пролёте на высоте двадцать километров.

«Аполлон-19» – высадка. Капитан Аделе Огун и два американских астронавта. Посадка в семнадцати километрах от аномалии. Луноход – прототип, не вошедший в открытую программу – довёз экипаж до объекта за четыре часа. Они провели у объекта девяносто минут. Вернулись. Огун – «видел океан». Второй астронавт – «слышал музыку». Третий – не помнил последние двенадцать часов. Все трое – с одинаковым ЭЭГ-паттерном.

«Аполлон-20» – экспедиция по извлечению. Специальное оборудование: экранирующие контейнеры из ферромагнитного сплава, разработанные Лос-Аламосской лабораторией за шесть месяцев. Экипаж в модифицированных скафандрах с дополнительной ЭМ-защитой. Они подошли к объекту, извлекли три фрагмента – Варгас не знал, какие именно части, только что фрагменты были «небольшими, транспортабельными» – и доставили на Землю. Один астронавт погиб при возвращении: декомпрессия скафандра во время нейрологического шока. Первая жертва.

– После этого программу закрыли, – сказал Варгас. – Не из-за бюджета. Из-за того, что объект калечит каждого, кто к нему приближается. Фрагменты поместили в экранированные хранилища на трёх континентах. Персонал перевели на «специальные проекты» – фактически, под пожизненное наблюдение. Создали организацию для координации – первоначально внутри NASA, потом – автономную, транснациональную. Мы называем их «Хранители».

– «Мы»?

Варгас помедлил. Потом кивнул.

– «Анамнез». Так мы себя называем. Шесть человек, считая меня. Разные профессии, разные страны, одна цель: раскрытие информации, которую «Хранители» скрывают пятьдесят три года. Я не идеалист, доктор Чен, – он произнёс это с той же отрепетированной гладкостью, но что-то дрогнуло в голосе, тонкая трещина. – Пятьдесят три года назад двенадцать человек узнали нечто, и мир решили не ставить в известность. Я не спрашиваю, было ли это оправдано тогда. Я спрашиваю: оправдано ли это сейчас, когда у нас есть инструменты, которых не было в семьдесят втором?

– Какие инструменты?

– Вы, – сказал Варгас. – Ваш препринт. Ваше понимание нейромеханизма. Пятьдесят три года назад никто не знал, как работает объект. Теперь – вы описали паттерн. Вы можете его расшифровать. Вы – первый человек, способный прочитать то, что он передаёт.

Рита не ответила сразу. Она смотрела на документы, разложенные на столе, – бумажные, шершавые, пахнущие прошлым, – и думала не о том, что услышала, а о том, чего не слышала. Что именно объект передаёт. Варгас описывал контейнер, но не содержимое. Описывал следствия – амнезию, нейрошок, смерть, – но не причину. Или не знал, или не хотел говорить.

– Что он передаёт? – спросила она.

Варгас покачал головой.

– Мы не знаем. «Хранители» – знают, хотя бы частично. У них – шестьдесят три года данных. Но эти данные – в хранилищах, за экранами, под грифом. Мы знаем, что объект транслирует модулированный сигнал. Что сигнал содержит структурированную информацию. Что при контакте – прямом, без экранирования – мозг человека «принимает» эту информацию, но ценой разрушения эпизодической памяти. Что именно он транслирует – для этого нужен кто-то, кто может прочитать нейрокод.

Пауза. За стеной телевизор замолчал. Где-то хлопнула дверь – другой номер, другая жизнь. Рита услышала собственное дыхание – ровное, контролируемое, дыхание хирурга перед первым разрезом.

– Вы хотите, чтобы я расшифровала паттерн, – сказала она.

– Я хочу, чтобы вы увидели все данные. Не мои обрывки – все. И для этого нужно либо получить доступ к хранилищам «Хранителей», либо…

– Либо?

Варгас посмотрел на третью коробку. Не открыл. Положил на неё ладонь, как на голову ребёнка.

– Либо добраться до источника. Объект на Луне. Мнемон – так «Хранители» называют его в переписке. Мнемон, от греческого «помнящий». Ирония, если учесть, что он делает с памятью.

Мнемон. Рита повторила слово про себя. Оно звучало неправильно – слишком мифологически для чего-то, что работало по принципам электромагнетизма. Но имена не обязаны быть точными. Имена – для людей, а люди дают имена тому, что боятся.

– У меня есть человек на Луне, – сказал Варгас. – На базе «Шеклтон». Он знает, где находится Мнемон. И он хочет с вами поговорить.

Варгас достал из кармана куртки устройство, которое Рита не сразу опознала: спутниковый коммуникатор старой модели, не привязанный к сотовым сетям, работающий через орбитальную группировку Iridium. Шифрованный канал, объяснил Варгас, ретрансляция через три узла, задержка – около четырёх секунд сверх физической.

– Физическая задержка Земля – Луна – одна и три десятых секунды, – сказал он. – Плюс шифрование. Разговор будет… с паузами.

Он набрал номер. Последовательность длинных гудков – тонких, электронных, ни на что не похожих. Потом – щелчок соединения. И голос.

– Варгас?

Мужской голос. Глубокий, с лёгким акцентом, который Рита не могла точно определить – что-то западноафриканское, смягчённое годами жизни в англоязычной среде. Качество связи – как из-под воды: слова различимы, но текстура голоса стёрта. И пауза. Та самая пауза – не техническая, не человеческая. Физическая. Один и три десятых секунды, в течение которых сигнал летит от Земли к Луне со скоростью света.

– С вами – доктор Чен, – сказал Варгас.

Пауза. Одна и три десятых секунды. Рита считала непроизвольно – профессиональная привычка, секундомер в голове, который включался автоматически при любом ритмическом процессе.

– Доктор Чен. Дэвид Огун. Майор, если это важно. Не важно. Слушайте, у нас мало времени на этом канале – Варгас объяснит, – так что я буду быстро.

Пауза. Рита поймала себя на том, что задерживает дыхание в эту секунду с четвертью. Космос – не абстракция. Космос – это пустота, через которую летит сигнал, и ты ждёшь, и в этом ожидании – расстояние, которое нельзя сократить.

– Я слушаю, – сказала она.

Одна и три десятых.

– Мой отец – капитан Аделе Огун. «Аполлон-19». Вы читаете его медкарту прямо сейчас, если Варгас показал то, что обещал.

Рита посмотрела на бумажный лист на столе. «Капитан Аделе Огун, ВВС Нигерии (прикомандирован)». Субъект демонстрирует прогрессирующее снижение ретенции краткосрочной памяти.

– Читаю.

Одна и три десятых.

– Тогда вот что не написано в карте. Последний год жизни – он не узнавал маму. Не узнавал меня. Не узнавал дом, в котором прожил тридцать лет. Но каждый день – каждый день, доктор Чен, – он брал карандаш и рисовал одно и то же. Один рисунок, снова и снова. Круг. И линии, исходящие из центра. Как солнце, если бы солнце рисовал человек, который забыл, что такое солнце.

Рита слушала. Голос Огуна был ровным, но не холодным – контролируемым. Человек, который говорил об этом не в первый раз, но и не в сотый. Достаточно часто, чтобы слова не застревали. Недостаточно – чтобы не болеть.

– Мама сохранила рисунки. Коробка из-под обуви, штук двести. Все одинаковые. Круг с линиями. Я забрал их после похорон, вместе с бортовым журналом, который мне передали при разборе наследства. Журнал – личный, не казённый. Блокнот. Отец вёл его во время полёта. Последние страницы – после возвращения – нечитаемы, почерк деградировал. Но рисунок – тот же. Круг с линиями.

Одна и три десятых.

– Я могу прислать фотографию рисунка, – сказал Огун. – Но я думаю, вы уже знаете, что на нём. Правда, доктор?

Рита знала.

Круг с линиями, исходящими из центра. Не солнце. Не цветок. Не абстрактный узор, который рисует ум, потерявший опору. Рита знала, потому что видела эту схему каждый день – в учебниках, в программах ТМС-стимуляции, в конфигурациях катушек.

Радиальная нейростимуляция. Схема воздействия электромагнитного поля на мозг, если источник – точечный и поле расходится сферически. Круг – зона максимального воздействия. Линии – силовые линии поля, вдоль которых распространяется индуцированный ток. Любой нейрохирург, работающий с ТМС, рисовал эту схему десятки раз. Рита – сотни.

Аделе Огун – пилот, не нейрохирург. Он не мог знать этой схемы. Он рисовал не то, что знал. Он рисовал то, что чувствовал. Его мозг – разрушенный, потерявший адреса к собственным воспоминаниям – сохранил один образ: паттерн воздействия, которому подвергся на Луне пятьдесят лет назад. И этот образ проступал сквозь руины памяти, как каменный фундамент сквозь пепел.

– Это не солнце, – сказала Рита.

Одна и три десятых.

– Я знаю, – ответил Огун. Тихо. – Я нейрохирург? Нет. Но пилот. Я читаю диаграммы. Я показал рисунок отца трём специалистам по электромагнитным полям. Двое сказали – «абстракция». Третий побледнел и спросил, откуда у моего отца схема фокусированного ТМС-излучателя.

Пауза. Не та, космическая – другая. Человеческая. Огун молчал, и Рита слышала в его молчании то, что голос не передавал: решение, принятое давно и подтверждаемое каждый день.

– Доктор Чен, я пилот лунного транспорта. Компания «Селен Логистикс», грузовые рейсы. Я летаю здесь три года. Я знаю каждый кратер от Шеклтона до экватора, каждый камень, каждый перепад высот. Я здесь не ради карьеры. Я здесь ради отца.

Одна и три десятых.

– Я знаю, где он. Мнемон. Я его видел.

Рита выпрямилась. Стул скрипнул. Варгас, сидевший на кровати, подался вперёд.

– Видели? – повторила Рита.

Одна и три десятых.

– Координаты – в бортовом журнале отца. Последняя читаемая запись, за неделю до того, как почерк разрушился окончательно. Я думал – это бред. Числа без контекста, без пояснений. Но я пилот. Я знаю координатную систему Луны. И я знаю, что эти числа – точка на обратной стороне, в кратере, у которого нет названия, потому что никто не заявлял его для каталога. Место, которого официально не существует.

Пауза.

– Полгода назад я летел мимо – грузовой рейс, доставка на китайскую станцию. Отклонился на двенадцать километров от маршрута. Потерял связь на сорок секунд – радио заглушило. Магнитометр показал всплеск, который я не мог объяснить никакой геологией.

Пауза.

– Я вернулся с головной болью и привкусом железа во рту.

В номере мотеля было тихо. Лампа гудела – или Рите казалось. За окном, за шторами, проехала машина по I-10, и звук мотора растянулся доплеровским эхом и пропал.

– Координаты в бортовом журнале отца, – сказал Огун, и голос его стал чуть другим – не мягче, а точнее, как будто следующие слова были выверены заранее. – Я думал – это бред больного. Обрывки сломанного мозга. Теперь, после вашего препринта, после того, что Варгас мне показал, – теперь я думаю, что это маршрут. Отец не бредил. Он пытался вспомнить дорогу.

Одна и три десятых секунды. Расстояние между ними – триста восемьдесят четыре тысячи километров. Луч света пролетает его за мгновение, но мгновение – достаточно долго, чтобы почувствовать пустоту. Рита сидела в мотеле на шоссе I-10, и человек говорил с ней с Луны, и между ними была тишина, и тишина эта была физической, измеримой, абсолютной. Одна и три десятых секунды. Не метафора расстояния – само расстояние.

– Майор Огун, – сказала Рита. – ЭЭГ-паттерн, который я описала в препринте, – это не просто след воздействия. Это активный процесс. Он продолжается. Что-то записало информацию в мозг ваших отца – и в мозг двадцати двух других людей – и эта запись до сих пор работает. Передаётся потомкам. Не как травма – как сигнал.

Пауза. Рита представила, как её слова летят: из динамика коммуникатора – в радиоволну, в спутник Iridium, через три ретранслятора, на антенну базы «Шеклтон», в наушник человека, который стоит на Луне. Одна и три десятых секунды.

– Паттерн – не повреждение, – продолжила она. – Это паттерн записи. Гиппокампальная активность в диапазоне тета, ноль-четыре герца, амплитуда двести микровольт. Это не частота эпилепсии. Не частота сна. Это частота консолидации памяти – процесса, при котором краткосрочные воспоминания становятся долгосрочными. Кто-то – или что-то – пишет в эти мозги. И делает это уже шестьдесят три года.

Одна и три десятых.

Голос Огуна – тихий, ровный:

– Мой отец рисовал круги до последнего дня. Он забыл, как его зовут. Забыл маму. Забыл меня. Но не забыл этот рисунок. Что-то держало его. Как якорь.

Пауза. Не космическая – внутренняя.

– Или как сообщение, – сказал Огун. – Которое пытается быть доставленным.

Варгас посмотрел на часы. Постучал по циферблату – жест, означающий «время».

– Нам нужно заканчивать, – сказал он. – Канал открыт четырнадцать минут, это максимум.

Рита кивнула. Одна и три десятых секунды – и она задала последний вопрос:

– Майор. Координаты из журнала вашего отца. Вы уверены?

Пауза. Самая длинная – три секунды. Не техническая. Человеческая.

– Рита. – Впервые – по имени. – Я знаю, где он. Я знаю координаты, и я знаю маршрут. Журнал отца, последние двести двенадцать километров, размечены по точкам, с пометками рельефа. Я думал – это бред умирающего разума. Я проверил каждую точку по спутниковой карте. Рельеф совпадает. Отметки совпадают. Это не бред. Это дорога.

Связь оборвалась – не резко, а с угасанием, как затухающая волна. Шифрованный канал закрылся, и в номере мотеля стало тише, чем было, – та разновидность тишины, которая наступает, когда пропадает звук, к которому ты не успел привыкнуть.

Рита сидела неподвижно. Три секунды. Пять. Семь.

Потом повернулась к Варгасу.

– Что вы хотите от меня?

Варгас сложил коммуникатор. Убрал в карман. Посмотрел на Риту – и впервые за вечер его лицо потеряло отрепетированное выражение. Под маской оказалось то, что Рита видела у родственников пациентов: надежда, которая боится быть названной.

– Расшифровку, – сказал он. – ЭЭГ-паттерн содержит закодированную информацию – вы это знаете, вы описали структуру модуляции в препринте, хотя и не назвали её так. Объект – Мнемон – транслирует что-то. Предупреждение, послание, мы не знаем. Но вы можете прочитать нейрокод. Вы – единственный человек, который понимает и нейробиологию приёмника, и физику передатчика. Нам нужна расшифровка.

– Для чего?

– Для огласки. Для мира. Для семи миллиардов человек, у которых отняли право знать.

Он произнёс это так же гладко, как всё остальное, и Рита подумала: вот он, идеолог. Человек, для которого «право знать» – не аргумент, а вера. Такие люди опасны не потому что злы, а потому что уверены.

Она встала. Взяла блокнот. Записала: «Огун – координаты. Журнал отца. Маршрут подтверждён. Мнемон – на обратной стороне. Паттерн – не повреждение, а запись. Варгас – цель: огласка.»

– Я вам перезвоню, – сказала она.

– Доктор Чен. – Варгас не двинулся с места. – Письмо от NASA – это начало. Они не блефуют. NDA – предлог, но за предлогом стоят люди, которые пятьдесят три года контролируют эту информацию и готовы контролировать дальше. Любыми средствами. Ваш препринт – первая публичная трещина в стене. Они её заделают. Если вы не решите – быстро, – решат за вас.

Рита застегнула куртку. Положила руку на дверную ручку. Металл – холодный, даже в техасском ноябре.

– Я нейрохирург, – сказала она, не оборачиваясь. – Я не принимаю решений быстро. Я принимаю решения точно.

Она вышла. Парковка. Три машины, её четвёртая. Фонарь с тремя мёртвыми буквами: L_NE S_AR. Небо – тёмное, низкое, влажное. Где-то за этим небом, за облаками, за атмосферой – Луна, которую не видно, но которая есть. И на ней – человек, который ждёт. И объект, который транслирует.

Рита села в машину. Включила двигатель. Руки на руле – спокойные.

Она ехала обратно в Хьюстон по I-10, и шоссе было пустым, и фары вырезали из темноты серый асфальт, и она думала о круге с линиями, который рисовал человек, забывший собственное имя. Не потому что мозг генерировал случайные образы. Потому что в мозгу было записано что-то настолько сильное, что даже руины памяти не могли его стереть. Как фундамент, как водяной знак, как – и здесь Рита впервые за всю свою карьеру нейрохирурга, не использовавшую метафоры ни разу, – как крик, ставший камнем.

Она доехала до дома. Поднялась в квартиру. Кактус. Хоппер. Темнота.

Достала блокнот. Перечитала записи. Потом написала новую строку, последнюю за этот день:

«Паттерн записи. Объект транслирует. Адресат – неизвестен. Побочный эффект – разрушение памяти. Вопрос: если сигнал предназначен не для человеческого мозга, но человеческий мозг его принимает – что происходит с теми, для кого он предназначен?»

Она закрыла блокнот. Легла. За окном – Хьюстон молчал.

В триста восьмидесяти четырёх тысячах километров отсюда, на базе «Шеклтон», Дэвид Огун смотрел в иллюминатор на кратер, дно которого не видно, и держал в руках блокнот отца – потрёпанный, с обложкой, пахнущей старой резиной и пороховой лунной пылью. Последняя читаемая страница: координаты, отметки рельефа и одна фраза, написанная почерком человека, который уже начал забывать, как складывать буквы:

«Оно не хочет, чтобы мы забыли. Оно слишком громко говорит.»

Глава 3: Хранители

Подземный командный центр, Вирджиния. День 4.

Полковник Ева Сориано не спала сорок один час.

Это был не рекорд. Рекорд – шестьдесят три часа, зима 2029-го, когда землетрясение в Чили повредило экранирование Хранилища 4, и она лично координировала эвакуацию фрагмента через полконтинента в армейском грузовике, обложенном ферритовыми блоками, купленными за наличные у подрядчика, который думал, что продаёт материалы для строительства электростанции. Фрагмент «фонил» семнадцать часов. Водитель грузовика потом три недели жаловался на мигрени и видел во сне океан. Его списали на стресс и уволили с компенсацией, достаточной, чтобы он не задавал вопросов. Сориано не спала трое суток, и когда наконец уснула, ей приснились не волны – ей приснился звук. Низкий, ритмичный, как пульс чего-то огромного. Она проснулась с привкусом металла во рту и больше никогда не пила из железных кружек.

Сейчас – сорок один час. Терпимо.

Она стояла у стола в конференц-зале Б-4 – четвёртый подземный уровень командного центра, тридцать метров горной породы и бетона над головой, температура стабильна круглый год, шестнадцать градусов Цельсия. Стены серо-зелёные, освещение – флуоресцентное, безжалостное, не знающее времени суток. На столе – четвёртая чашка кофе, остывшая, с масляной плёнкой на поверхности. Кофе здесь был плохой – из автомата, купленного при Рейгане и с тех пор обслуживавшегося по принципу «пока работает – не чини». Сориано пила его не ради вкуса, а ради ритуала. Чашка в руке означала: ты ещё работаешь. Чашка на столе означала: ты ещё здесь. В мире, где большая часть твоей работы состояла в том, чтобы вещи не существовали, ритуалы были якорями.

Шесть человек сидели за столом. Её команда. Не вся – вся насчитывала сорок семь человек в одиннадцати странах, – но ядро, те, кто принимал решения.

Дэниел Кросс, шестьдесят два года, заместитель. Бывший аналитик ЦРУ, перешедший в «Хранителей» в 2014-м. Невысокий, с манерой сидеть неподвижно, как камень, и говорить только когда его спрашивали. Двадцать один год в организации. Знал всё, помнил всё, не записывал ничего.

Майор Рэйчел Танг, сорок четыре года, начальник оперативного отдела. Связь с космическими агентствами – NASA, ESA, JAXA. Через её каналы шли кадровые назначения, финансирование и «рекомендации» по научным программам. Танг обеспечивала, чтобы правильные люди оказывались в правильных местах, а неправильные – нет. Она выглядела как усталая школьная учительница и была самым опасным человеком в комнате после самой Сориано.

Доктор Пол Янсен, пятьдесят семь лет, научный директор. Физик, специалист по электромагнитным полям. Единственный человек в организации, способный объяснить, что делает Мнемон, в терминах, которые Сориано могла перевести в оперативные решения. Носил одну и ту же вельветовую куртку с заплатами на локтях и говорил так, будто каждое предложение было абзацем научной статьи, – длинно, с оговорками, с просьбой «не цитировать вне контекста».

Капитан Ли Фэн, тридцать восемь лет, связь с китайской стороной. Офицер НОАК, прикомандированный по соглашению 2019 года, когда «Хранители» были вынуждены расширить круг, потому что Китай построил базу на Луне и начал задавать вопросы, на которые не было безопасных ответов. Фэн говорил мало, слушал внимательно и отправлял шифрованные отчёты в Пекин после каждого совещания. Сориано это знала. Пекин это знал. Все делали вид, что не замечают.

Лейтенант Карен Вулф, тридцать один год, аналитик мониторинга. Следила за открытыми источниками – публикации, патенты, конференции – на предмет случайных приближений к теме. Именно она подняла тревогу по препринту Чен.

Сержант Маркус Фелл, сорок шесть лет, командир тактической группы. Сидел в дальнем конце стола, молча, руки на коленях. Большие руки, спокойные. Фелл не участвовал в обсуждениях – он приходил, слушал, получал приказ, уходил. Двадцать лет в «Дельте», восемь – в «Хранителях». Он никогда не задавал вопросов «зачем». Только «когда» и «где».

Сориано обвела их взглядом. Шесть человек, шесть папок с грифом, которого не существует, шесть жизней, посвящённых тому, чтобы мир не узнал того, что их убивает.

– Начнём, – сказала она. Тихо. Она всегда говорила тихо.

– Три проблемы. – Сориано не садилась. Стояла у торца стола, ладони на гладкой поверхности, пальцы чуть растопырены. Поза, которую она выработала за пятнадцать лет командования: не за трибуной, не в кресле – стоя, в контакте со столом, как штурман в контакте с картой. – Две – предсказуемые. Одна – нет.

Она коснулась планшета. На экране за её спиной – слайд: фотография металлического контейнера, окружённого приборами. Хранилище 7, Колорадо.

– Первая. Экранирование. Пол, доклад.

Янсен поправил очки. Откашлялся.

– Мы мониторим уровень ЭМ-эмиссии фрагмента Хранилища 7 непрерывно с две тысячи второго года. До прошлого года кривая была линейной – медленный, предсказуемый рост интенсивности поля, примерно ноль-три процента в год. Это не активация и не реакция на внешние события – это естественный процесс. Ферромагнитный экран поглощает электромагнитное поле, и поле, в свою очередь, перестраивает кристаллическую структуру экрана. Представьте кислоту, разъедающую стенку сосуда. Достаточно медленно, чтобы пятьдесят лет казалось, что сосуд держит.

– Пол. Прогноз.

– Кривая перестала быть линейной в марте. – Янсен вывел на экран график. Синяя линия, ровная, как линейка, – и затем изгиб. Плавный, но безошибочный. Экспоненциальный рост. – Мы видим ускорение. Причину определить не можем – возможно, критическая толщина экрана, при которой поле начинает проникать через микротрещины, и каждая трещина усиливает проникновение, и так далее. Положительная обратная связь.

– Прогноз, – повторила Сориано. Не громче. Не жёстче. Просто повторила.

– От трёх до шести месяцев до полного отказа экранирования. При полном отказе – фрагмент начнёт «фонить» в открытую. Радиус нейровоздействия: от двухсот до четырёхсот метров, в зависимости от мощности. Этого достаточно, чтобы…

– Этого достаточно. Спасибо, Пол.

Янсен замолчал. Он всегда замолкал, когда Сориано обрезала фразу: не обижался – принимал. В комнате, где каждый нёс свою часть бремени, обиды были роскошью.

– Вторая проблема. – Новый слайд: скриншот препринта. Заголовок на английском, графики ЭЭГ, имя автора – Р. Чен. – Лейтенант Вулф.

Вулф выпрямилась. Молодая, нервная, с привычкой накручивать прядь волос на палец, которую контролировала на совещаниях, но которая прорывалась, когда она волновалась. Сейчас – прорывалась.

– Доктор Рита Чен, тридцать восемь лет, нейрохирург, Хьюстонский медицинский центр. Бывший научный консультант NASA по программе «Артемида». Опубликовала препринт семьдесят два часа назад на medRxiv. Содержание: описание идентичного ЭЭГ-паттерна у пяти генетически неродственных пациентов. Паттерн – тот самый.

Сориано кивнула. Она знала. Она прочитала препринт через четыре часа после публикации – Вулф подняла тревогу, Сориано прочитала, и тогда начались эти сорок один час без сна.

– Чен не знает, что нашла, – продолжила Вулф. – В препринте нет интерпретации. Только данные и статистика. Но она описала паттерн с достаточной точностью, чтобы любой нейрофизиолог мог его воспроизвести. Если кто-то из коллег подтвердит – это станет фактом. А факты привлекают внимание.

– Какие связи у Чен?

– Академические. Публикационный список – стандартный для специалиста её уровня. Грантов от оборонных агентств – нет. Связей с известными группами – нет.

– «Анамнез»?

Вулф замолчала. Прядь волос – вокруг пальца. Сориано ждала.

– Мы не знаем. Прямых контактов не зафиксировано. Но Варгас пользуется анонимными каналами, которые мы не мониторим. Если он вышел на неё после публикации – мы узнаем с задержкой. Дни, не часы.

– Предположим, что он вышел.

– Тогда у Чен – данные, которые позволяют расшифровать паттерн. У Варгаса – контекст: метаданные, архивные документы, маршрут. Вместе – они знают, что искать и как.

Сориано посмотрела на Кросса. Кросс – неподвижный, серый, как бетон вокруг.

– Дэниел, что мы знаем о текущем состоянии «Анамнеза»?

Кросс ответил, не меняя позы. Голос – ровный, монотонный, как показания под присягой.

– Шесть подтверждённых членов. Варгас – лидер, оперативное планирование. Моро – медиа, каналы распространения. Четверо – оперативники разного уровня подготовки. Финансирование – частные источники, мелкие суммы, непрослеживаемые. Инфраструктура – минимальная: несколько безопасных домов, зашифрованные коммуникации, один спутниковый канал, который мы перехватили и слушаем. Проблема: они знают, что мы слушаем. Используют его для дезинформации.

– Что на Луне?

– Огун. Дэвид Огун, коммерческий пилот «Селен Логистикс». Сын капитана Аделе Огуна, миссия М-19. Работает на «Анамнез» предположительно с тридцать второго года, когда получил наследство отца. В наследстве, по нашим данным, – бортовой журнал с координатами объекта.

Тишина в комнате стала гуще. Фелл, в дальнем конце стола, шевельнулся – едва заметно, как человек, услышавший далёкий выстрел.

– Координаты подтверждены? – спросила Танг.

– Мы не имели доступа к журналу. Но если координаты верны – а у нас нет оснований считать иначе – Огун знает расположение объекта. Он на Луне три года. У него – знание местности и лётная квалификация. Ему не хватает только причины действовать.

– Препринт Чен – причина, – сказала Сориано.

Кросс кивнул. Одно движение.

– Третья проблема. – Сориано помедлила. Третья проблема была той, что лишила её сна. Не Чен, не «Анамнез» – это были привычные угрозы, знакомые, управляемые. Третья проблема была другой. – Пол, покажи февральские данные.

Янсен переключил слайд. Новый график – не Хранилище 7, а все восемь хранилищ одновременно. Восемь линий на одном поле: синяя, красная, зелёная, жёлтая – каждая обозначала уровень ЭМ-эмиссии фрагмента в своём контейнере. И все восемь – синхронно, одновременно, без видимой причины – показывали тот же изгиб.

– Резонанс, – сказал Янсен. – Все фрагменты одновременно усилили эмиссию. Не один – все. На трёх континентах. В экранированных контейнерах разной конструкции, из разных материалов, в разных геологических условиях. Как будто они… синхронизировались.

– Как будто, – повторила Сориано.

– Я не готов давать интерпретацию. Данные говорят: восемь фрагментов, разделённых тысячами километров, одновременно усилили эмиссию. Это может быть совпадение. Это может быть реакция на внешний фактор – солнечная активность, сейсмика, что-то, чего мы не учли. Но если это резонанс – если фрагменты каким-то образом связаны и реагируют друг на друга…

– Тогда – что?

Янсен снял очки. Без них его лицо стало старше, уязвимее. Человек под учёным.

– Тогда мы не можем решить проблему Хранилища 7, переместив фрагмент в другое хранилище. Потому что другие хранилища деградируют синхронно. Мы не латаем одну дыру – у нас восемь дыр, и они растут одновременно.

Тишина. Гул вентиляции – постоянный, ровный фон, к которому привыкаешь за первый час под землёй и замечаешь только когда кто-то о нём напоминает. Сориано слышала его сейчас.

– Сроки? – Голос Сориано – тише, чем минуту назад. Люди, знавшие её, знали, что это значит.

– При текущей скорости деградации – от трёх до шести месяцев для Хранилища 7. Для остальных – от шести до двенадцати. Но если резонанс усилится – кривая может стать круче. Я не могу дать точный прогноз, полковник. У нас нет модели для этого. Никто не строил модель отказа экранирования для артефакта внеземного происхождения.

Сориано подняла чашку кофе. Глоток. Холодный, горький, с привкусом пластика от стаканчика. Она поставила чашку. Посмотрела на экран – восемь линий, восемь кривых, восемь контейнеров на трёх континентах, медленно проигрывающих битву с тем, что внутри.

Пятьдесят три года. Они держали пятьдесят три года. Этого должно было хватить. Технологии развивались, ресурсы росли, понимание углублялось – через пятьдесят лет должно было появиться решение. Дистанционная дешифровка. Безопасный способ прочитать послание. Или хотя бы более прочные экраны.

Не появилось. Ни одного.

Мнемон не стал понятнее за полвека. Он стал только громче.

– Рэйчел, статус Луны.

Танг открыла свой планшет. Экран – таблицы, расписания, имена.

– «Шеклтон» – штатный режим. Население – сто двенадцать человек, из них наши – трое. Огун числится пилотом коммерческой компании, формально – вне нашей юрисдикции. Мы можем давить через администрацию базы, но медленно. Любое открытое действие против коммерческого оператора привлечёт внимание ESA и китайцев.

– Есть ли у Огуна ресурсы для экспедиции к объекту?

– Он пилот грузовых хопперов. Доступ к ровере – ограниченный, через «Селен Логистикс». Но на базе есть незакреплённая техника – исследовательские роверы, которые выделяются по заявкам. Если у него есть люди…

– Предположим, что есть.

– Тогда – да. Два ровера, шесть-восемь человек. Кислорода хватит на четыре-шесть часов внекупольной операции. Расстояние от «Шеклтона» до объекта – около двухсот сорока километров по прямой, но по поверхности – существенно больше, рельеф не позволяет. Хоппером – тридцать минут.

– Хоппер он может получить?

– Если Варгас профинансирует через «Селен» – теоретически. Мы контролируем полётные разрешения через наших людей в администрации, но «Селен» – частная компания. Они подают заявку, мы можем задержать, но не отклонить без основания. Основание нужно придумать.

Сориано постучала пальцами по столу. Четыре удара, тихих. Ритм.

– Сержант Фелл.

Фелл поднял голову. Карие глаза, спокойные, как поверхность пруда в безветрие.

– Полковник.

– Сколько людей вы можете перебросить на «Шеклтон» под гражданским прикрытием?

– Шесть. С тактическим снаряжением – четверо. Время переброски – зависит от окна запуска. Минимум сорок восемь часов подготовки, три дня перелёт. Пять дней в лучшем случае.

– Ротационный рейс на «Шеклтон» – когда ближайший?

Танг проверила.

– Послезавтра. «Арес-9», грузо-пассажирский. Четыре свободных места.

– Забронируйте. Сержант, подберите четверых. Прикрытие – техническое обслуживание систем жизнеобеспечения. У вас есть люди с подходящими сертификатами?

– Найдём, – сказал Фелл. Без интонации, без паузы. Нашёл бы и восемь, и двенадцать, если бы попросили. Фелл не обсуждал – Фелл делал.

– Ваши задачи на Луне. – Сориано выпрямилась. Убрала руки со стола. – Наблюдение за Огуном и его контактами. Контроль доступа к хопперам и роверам – через наших людей в администрации. Если Огун попытается организовать экспедицию к объекту – воспрепятствовать. Без огнестрельного контакта, если возможно.

– А если невозможно?

Сориано посмотрела на Фелла. Три секунды. Фелл ответил себе сам – коротким кивком. Он знал. Он всегда знал. Вопрос был формальностью, необходимой для протокола, которого не существовало.

– Параллельно, – продолжила Сориано, обращаясь ко всем. – Рэйчел, свяжитесь с юридическим отделом NASA. Усильте давление на Чен через NDA. Я знаю, что NDA не покрывает её публикацию – но она этого не знает, и пока она проверяет – мы выигрываем время. Дэниел, «Анамнез»: мне нужен текущий адрес Варгаса и подтверждение его связи с Чен. Карен, мониторинг препринта: кто цитирует, кто повторяет эксперимент, кто задаёт правильные вопросы. Если кто-то из научного сообщества подберётся слишком близко – докладывайте немедленно.

Она помедлила. Последний пункт.

– И – переместить фрагмент Хранилища 7 в Хранилище-0.

Янсен поднял голову.

– Антарктида?

– Антарктида. Максимальная изоляция, максимальное расстояние от населённых территорий. Если экранирование откажет – лучше это произойдёт на станции «Конкордия», чем в ста километрах от Денвера.

– Перемещение фрагмента – это риск. Транспортировка: повреждение контейнера, вибрации, перепады температуры. Мы перемещали фрагменты дважды за пятьдесят три года, и оба раза…

– И оба раза – успешно. – Сориано не повысила голос. Понизила. – Пол, я понимаю риск. Я также понимаю, что Хранилище 7 – в ста двенадцати километрах от города с населением семьсот тысяч человек. Если фрагмент прорвёт экранирование на текущем месте – мы получим семьсот тысяч человек с «океаном» в голове. Мы перемещаем.

Янсен опустил глаза. Кивнул.

– Начало операции – через пять дней. Логистику – Рэйчел. Научное обеспечение – Пол. Вопросы?

Молчание. Шесть человек. Шесть кивков – некоторые явные, некоторые едва заметные. Ли Фэн записал что-то в блокнот – не на планшете, в бумажном блокноте, и Сориано знала, что это запись для Пекина, и знала, что не может этому помешать, потому что Китай – партнёр, а партнёры имеют право знать. Некоторые вещи.

– Разойдись.

Стулья двинулись. Шаги. Дверь. Шесть человек ушли. Сориано осталась.

Она налила пятую чашку кофе. Не из автомата – из термоса, который держала в столе. Кофе из термоса был не лучше, но он был её, и разница имела значение.

Потом села за рабочую станцию и открыла архив.

Архив «Хранителей» был физическим. Не цифровым – физическим. Плёнки, бумага, фотографии, магнитные ленты. Всё, что касалось Мнемона, существовало только в материальном виде, в двух копиях, в двух разных хранилищах, и никогда не оцифровывалось. Это было решение первого директора, генерала Маршалла, принятое в 1974 году: «Если информация существует в электронном виде – она уязвима. Бумагу нельзя хакнуть.» В 2035-м, после полувека кибершпионажа, квантовых компьютеров и тотальной цифровизации, решение генерала Маршалла выглядело не параноидальным, а провидческим.

Но бумажный архив означал: чтобы посмотреть видео, нужен проектор. И Сориано смотрела это видео на том же проекторе, на котором смотрели его до неё четыре директора. Проектор был такой же старый, как плёнка. Он щёлкал, и гудел, и дрожал, и свет его лампы был тёплым и зернистым, и это было единственное тёплое, что существовало в этом бетонном этаже.

Она заправила бобину. Нажала кнопку. Экран на стене – не жидкокристаллический, а матерчатый, белый, выдвижной – осветился.

Плёнка. Зернистая, шестнадцатимиллиметровая, Kodak Ektachrome, 1973 год. Цвет сохранился плохо: всё сместилось в синеву, тени стали фиолетовыми, света – голубоватыми. Но изображение было чётким.

Лунная поверхность. Серый реголит, чёрное небо, резкие тени без полутонов – на Луне нет атмосферы, нет рассеянного света, каждая тень – абсолютна. На переднем плане – посадочный модуль, похожий на «Орёл» «Аполлона-11», но с модификациями: дополнительная антенна, усиленное шасси, и что-то, похожее на металлическую клетку, прикреплённую к грузовой платформе.

Фигура в скафандре. Белый, массивный, A7LB – стандартная модель лунных миссий. Человек стоял на поверхности, лицом к камере, и делал что-то с защёлками шлема.

Сориано знала, что будет дальше. Она видела это видео одиннадцать раз за пятнадцать лет. Но каждый раз – как впервые. Потому что знание не помогает. Потому что знание – не прививка от ужаса.

Человек снял шлем.

На Луне. В вакууме. При минус ста семидесяти градусах в тени. Он расстегнул защёлки, поднял визор, стянул шлем с головы и поставил на реголит. Рядом. Аккуратно, как ставят кружку на стол.

Лицо – молодое, тридцать с небольшим. Темнокожее. Короткие волосы, примятые подшлемником. Широкая улыбка, белые зубы. Глаза – открытые, ясные, смотрящие прямо в камеру. Он улыбался так, как улыбаются люди, увидевшие что-то прекрасное. Не безумие – радость.

Семь секунд.

Человек стоял на поверхности Луны без шлема, и он должен был быть мёртв – потеря сознания через пятнадцать секунд, ebullism, расширение газов в тканях, разрыв лёгких, – но он стоял и улыбался, и прошло семь секунд, и восемь, и десять, и он был жив, и он улыбался.

На двенадцатой секунде улыбка изменилась. Не пропала – изменилась. Губы остались растянуты, но глаза стали другими. Не пустыми – именно пустыми было бы проще, пустота хотя бы понятна. Глаза стали отсутствующими. Человек, только что смотревший в камеру, теперь смотрел сквозь неё. Как будто между ним и объективом появился невидимый океан, и он видел не камеру, а что-то за ней. Далеко. Бесконечно далеко.

На восемнадцатой секунде второй астронавт – он снимал – бросил камеру и побежал. Его было видно на периферии кадра: белая фигура, неуклюже подпрыгивающая в одну шестую земной гравитации, руки вытянуты к человеку без шлема. Камера, упавшая на реголит, продолжала снимать. Горизонтальный ракурс: серая пыль, ботинки скафандра, и – в верхней части кадра – лицо.

Улыбка. Пустые глаза. Двадцать три секунды в вакууме.

На двадцать четвёртой секунде второй астронавт надел шлем обратно на голову первого. Щелчок защёлки. Свист – герметизация, подача кислорода. Камера лежала на грунте и снимала нижнюю часть тел: ноги в скафандрах, пыль, тени. Человека утащили из кадра.

Голос – по радио, хриплый, панический – ворвался на фонограмму: «Base, this is One-Nine Alpha, we have a helmet breach, repeat, voluntary helmet breach, crew member three is… he's smiling. He's goddamn smiling. Get us out. Get us out now.»

И потом – второй голос, тише, спокойнее. Наземный контроль. Три секунды задержки – тогда сигнал шёл через ретранслятор, задержка была больше стандартной: «Copy, One-Nine Alpha. Is crew member three conscious?»

И ответ: «Conscious. He's… he doesn't know his name. He's asking where the ocean is.»

Плёнка кончилась. Проектор замигал белым. Сориано выключила его.

Капитан Аделе Огун, ВВС Нигерии. Миссия М-19, 8 августа 1973 года. Расстояние до Мнемона в момент инцидента – приблизительно четыреста метров. Время без шлема – двадцать четыре секунды. Последующий диагноз – прогрессирующая амнезия, полная потеря эпизодической памяти к 2010 году. Смерть – 2018 год.

Сориано знала статистику, потому что Сориано знала всю статистику. Из девяти астронавтов секретных миссий семеро подвергались воздействию Мнемона на расстоянии менее километра. Все семеро – с необратимыми нейрологическими последствиями. Двое подошли ближе ста метров: один – Огун, снявший шлем; второй – лейтенант Питерсен, «Аполлон-20», который «услышал голоса» и пошёл к объекту, и был остановлен страховочным тросом, который натянулся и опрокинул его на спину, и он лежал на лунной поверхности и смеялся, и смеялся, и не мог остановиться, и не помнил, как его зовут, никогда больше.

Это были не абстрактные данные. Это были люди. Сориано видела их лица – на плёнке, на фотографиях, в медицинских картах, написанных от руки врачами, которые не понимали, что лечат. Она видела видео, на котором молодой пилот снимает шлем в вакууме и улыбается, потому что Мнемон показал ему что-то, от чего хочется улыбаться, и за эту улыбку он заплатил памятью, и разумом, и жизнью.

Сориано знала. Она знала пятнадцать лет – с того дня, когда генерал Ноулз, четвёртый директор, передал ей полномочия и архив и сказал: «Самое тяжёлое – не секретность. Самое тяжёлое – знать, что они правы. Те, кто хочет раскрыть. Они правы. И вы всё равно не позволите.»

Она выключила проектор. Свернула экран. Допила кофе. Встала.

Кабинет Сориано был на том же уровне – пятнадцать шагов по коридору, ключ-карта, стальная дверь. Внутри – стол, стул, шкаф, кровать – не раскладушка, настоящая кровать, потому что Сориано проводила здесь больше ночей, чем в квартире в Арлингтоне. Квартира была для отчётов, для стирки, для тех воскресений, когда она позволяла себе притвориться, что она – обычный человек с обычной жизнью. Кабинет был для остального.

На стене, над столом, висел рисунок.

Лист бумаги формата А4. Карандаш. Круг. Линии, исходящие из центра. Семнадцать линий – Сориано считала каждый раз, хотя знала число, потому что рисовала их сама. Каждое утро. Каждое утро, пятнадцать лет.

Она подошла к столу. Достала из ящика чистый лист. Карандаш – простой, HB, заточенный. Села. Положила лист перед собой.

Круг. Рука двигалась сама – не автоматически, а с той точностью, которая приходит, когда движение повторено десятки тысяч раз. Линия замкнулась, и Сориано увидела круг, и круг был правильным, как всегда.

Линии. Из центра – наружу. Одна. Две. Три. Равномерно, как спицы колеса. Рука знала расстояние между ними, знала угол, знала длину. Четыре. Пять. Шесть.

Сориано не знала, когда это началось. В отличие от Огуна, который подвергся воздействию напрямую и помнил момент – шлем, вакуум, улыбка, – Сориано не помнила ничего. Она пришла в организацию в 2020 году, когда ей было сорок два. Через год – стала заместителем Ноулза. Через два – посетила Хранилище 7, стандартная инспекция. Стояла в двадцати метрах от контейнера, за двумя слоями ферромагнитного экрана. Два слоя. Безопасная дистанция. Протокол.

Она не сняла шлем. Она даже не подошла ближе. Она стояла, смотрела, записывала показания приборов в блокнот. А потом вернулась в кабинет и нарисовала круг с линиями. И не смогла вспомнить, зачем.

На следующее утро – нарисовала снова. И на следующее. И с тех пор – каждое утро. Пятнадцать лет.

Семь. Восемь. Девять. Линии расходились из центра, как лучи, как силовые линии поля, как – она знала, потому что Янсен объяснял – как диаграмма направленности электромагнитного излучателя с точечным источником.

Сориано не была нейрохирургом. Она не могла интерпретировать паттерн. Но она знала, что рисунок – не её. Что-то в нём принадлежало Мнемону, записавшему в её мозг единственный образ, который прошёл через двадцать метров бетона и два слоя ферритовых экранов – и остался. Как водяной знак. Как метка владельца на собственности, которую он не отпускает.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Она никому не рассказывала. Не потому что боялась последствий – директор «Хранителей» не может быть облучён, это подрывает доверие. Не потому что не знала, что это значит – она знала, и это значило, что Мнемон сильнее, чем они думали, и экранирование – ненадёжнее. Она молчала, потому что рисунок не мешал ей работать. Не мешал думать, принимать решения, командовать. Он был тихим, как шум вентиляции: фоновый, постоянный, неустранимый. И – если быть честной, а Сориано была честна с собой, потому что больше ей быть честной было не с кем, – рисунок давал ей то, что не давал ни один брифинг. Понимание.

Она знала, что чувствовал Аделе Огун, когда снимал шлем. Не слово в слово, не образ в образ – но тень, отзвук, эхо. Что-то огромное, что-то бесконечно далёкое и бесконечно печальное, что-то, что хотело быть услышанным настолько отчаянно, что кричало на частоте, разрушающей тех, кто слышит, – не от злости, а от невозможности говорить тише.

Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

Она понимала – и именно поэтому не могла позволить.

Потому что доктор Рита Чен хочет расшифровать паттерн. Хочет прочитать то, что кричит Мнемон. Хочет дать миру ответ. А Сориано знает – не думает, не предполагает, а знает, знает мышцами руки, которая рисует круг каждое утро, – что этот крик слишком громок. Что мозг человека – не антенна, на которую он рассчитан. Что информация, которую он несёт, – не текст, не данные. Воспоминание. Прямое, физическое, неотфильтрованное. Не «данные о гибели цивилизации» – переживание гибели цивилизации. И если это переживание дать семи миллиардам человек…

Шестнадцать.

Сориано положила карандаш. Посмотрела на рисунок. Круг. Семнадцать линий. Идеальный, как всегда. Одинаковый каждый день, как ЭЭГ-паттерн пациентов доктора Чен.

Она повесила лист на стену – поверх вчерашнего, прикрепив канцелярской кнопкой. Под вчерашним – позавчерашний. Под ним – ещё один. И ещё. Слой за слоем, день за днём, пятнадцать лет.

Сориано легла на кровать. Не раздеваясь. Закрыла глаза.

За стеной, в двадцати метрах горной породы и бетона, гудела вентиляция. В сорока метрах, за четырьмя стальными дверями и решёткой Фарадея – стоял проектор с бобиной, на которой молодой пилот улыбался в вакууме. В двух тысячах километров – Хранилище 7, где фрагмент Мнемона медленно разъедал собственную тюрьму. В трёхстах восьмидесяти четырёх тысячах километров – Луна, где сын этого пилота ждал возможности пойти по дороге отца.

Сориано лежала с закрытыми глазами и видела круг с семнадцатью линиями. Он был там всегда – на внутренней стороне век, выжженный, как остаточный образ от слишком яркого света. Круг горел, и линии расходились, и где-то в безмолвной темноте между звёздами тот же круг горел уже пятьдесят миллионов лет, и ему было безразлично, видит ли кто-нибудь.

Она уснула через семь минут. Впервые за сорок один час. Ей не снилось ничего.

Круг остался.

Глава 4: Хранилище 7

Горная база, Колорадо. День 9, 23:40.

Дорога закончилась за двадцать минут до цели. Дальше – грунтовка, размытая осенними дождями до состояния глинистой каши, в которой фургон сел бы по оси. Варгас свернул на обочину, выключил фары. Темнота обрушилась – абсолютная, горная, колорадская: ни фонарей, ни домов, только сосны по обе стороны, невидимые, но ощутимые по запаху хвои, пробивавшемуся через вентиляцию.

– Выходим, – сказал Варгас. – Четырнадцать минут до позиции. Проверка снаряжения.

Рита сидела на заднем сиденье между двумя людьми, которых знала только по позывным. Слева – Гарсия, невысокий, плотный, с руками сапёра и акцентом из Нью-Мексико. Справа – Прайс, длинный, тонкий, в прошлой жизни – техник систем безопасности, специализация – электронные замки. Впереди, за пассажирским сиденьем – Дюваль, водитель, и Комаров, бывший морпех, единственный в группе с боевым опытом, который он не обсуждал. В третьем ряду – Чавес, медик, и пустое место для того, что они собирались забрать.

Шесть человек «Анамнеза» и она. Семеро – против подземного хранилища с двумя охранниками, камерами наблюдения и двенадцатиминутным временем реагирования для группы быстрого реагирования с ближайшей военной базы.

Рита не должна была здесь быть.

Она повторяла это себе пять дней – с момента, когда согласилась на предложение Варгаса. Не на операцию – на участие. Варгас хотел, чтобы она поехала, потому что фрагмент Мнемона нужно было не просто извлечь – нужно было контролировать состояние экранирования во время транспортировки, и Рита была единственным человеком в команде, способным оценить нейровоздействие по симптомам. Она – ходячий дозиметр. Живой индикатор того, что контейнер «фонит».

Рита не должна была здесь быть, но она была, и причина была проще, чем её квалификация: она хотела увидеть. Не данные. Не графики. Вещь. Объект, оставивший отпечаток в мозгах двадцати трёх человек шестьдесят три года назад и до сих пор транслирующий. Она хотела стоять рядом и знать, что это реально. Что она не ошиблась.

Они вышли из фургона. Холод ударил сразу – ноябрь, две тысячи семьсот метров над уровнем моря, температура около нуля. Рита застегнула куртку до подбородка. Тактическое снаряжение у неё было минимальным: наушник с каналом связи, фонарик в нагрудном кармане и сумка с портативным ЭЭГ-регистратором – четыре электрода, усилитель размером с колоду карт и планшет. Варгас предлагал бронежилет. Рита отказалась: семь дополнительных килограммов, а если дойдёт до стрельбы, бронежилет не поможет – они не солдаты, они не выиграют перестрелку, и если план провалится, победит тот, кто быстрее добежит до фургона.

Варгас шёл впереди. GPS вёл их по склону – вверх, через сосновый лес, по тропе, которую Рита едва различала даже с ПНВ. Прибор ночного видения – одолженный, армейский, тяжёлый – превращал мир в зелёное кино с плохим разрешением. Стволы деревьев – зелёные колонны. Земля – зелёное месиво. Небо – зелёная пустота.

Никто не разговаривал. Только шорох шагов по хвое, хруст ветки под чьей-то ногой и глухой ритм дыхания – семь пар лёгких, работающих на подъёме. Рита считала пульс: сто четыре. Высоко для ходьбы. Не физическая нагрузка – адреналин.

Через одиннадцать минут лес разредился. Варгас поднял руку – стоп. Рита остановилась за его спиной, и через просвет между деревьями увидела цель.

Хранилище 7 не было похоже на хранилище. Оно было похоже на трансформаторную подстанцию, заброшенную в горах: бетонный куб, три на три метра, с металлической дверью и антенной на крыше. Никакой маркировки, никакого забора, никакого освещения – только инфракрасные камеры, которые Рита видела через ПНВ как слабые тёплые точки на углах. Вход – один. Рядом – утрамбованная площадка, на которой стоял пикап с правительственными номерами.

– Два охранника, – прошептал Варгас. – Смена через четыре часа. Камеры – четыре, инфракрасные, пишут на локальный сервер внутри. Связь с базой – проводная, по кабелю в грунте. Прайс, кабель.

Прайс бесшумно отделился от группы и исчез в темноте. Двадцать секунд. Тридцать. Голос в наушнике – тонкий, спокойный: «Кабель. Режу… готово. Связи нет.»

Варгас кивнул. Достал часы. Секундомер.

– С этого момента – двенадцать минут. QRF базы Шрайвер, время реагирования – двенадцать минут по тревоге. Тревогу поднимут, когда охрана не выйдет на плановую связь. Плановая связь – каждые двадцать минут. Последняя была… – он сверился с данными, – шесть минут назад. У нас четырнадцать минут до следующей, плюс задержка на тревогу, плюс двенадцать минут QRF. Итого – двадцать восемь минут. Но я планирую на двенадцать.

Он говорил, как всегда, – гладко, выстроенно, каждое слово на месте. Рита заметила, что в поле Варгас не был менее отрепетированным, чем в мотеле. Он говорил так всегда. Как человек, который живёт в презентации.

– Гарсия, Комаров – дверь. Дюваль – периметр. Чавес – со мной и доктором Чен. Прайс – камеры. Работаем.

Дверь была стальная, замок – электромагнитный, с биометрией. Прайс подошёл к панели, достал устройство, которое Рита не опознала, – плоскую коробку с проводами, – и приложил к считывателю. Семь секунд. Щелчок. Замок разблокировался.

– Код Маршалла, – сказал Прайс тихо. – Аварийный код обхода для всех федеральных хранилищ, введённый в восемьдесят третьем. Его не меняли, потому что он не зарегистрирован в цифровых системах. Бумажный архив. Варгас нашёл его в метаданных.

Варгас не улыбнулся, но что-то в его лице изменилось – тень удовлетворения, мгновенная. Он жил ради таких моментов: когда невидимое становилось видимым, когда пустая папка оказывалась не пустой.

Гарсия и Комаров вошли первыми. Лестница вниз – бетонная, узкая, два пролёта. Запах ударил сразу: бетонная пыль и машинное масло, смешанные с чем-то электрическим – озон, как после короткого замыкания. Стены – голые, серо-зелёные, как в командном центре Сориано, и Рита подумала: один мир, одна палитра. Секретность не имеет стиля – только цвет бетона.

Внизу – коридор. Двадцать метров. Камеры – мёртвые, мигающие красным. Две двери слева, одна справа. Свет – аварийный, тусклый, жёлтый. Из-за правой двери – голоса. Охранники.

Гарсия подошёл. Комаров – по другую сторону. Гарсия постучал – три раза, армейский ритм. Дверь открылась. Человек в форме частной охранной компании, рука на кобуре, лицо – удивлённое: он не ждал визитов. Гарсия – электрошокер в правую руку, контакт – грудь. Человек дёрнулся, обмяк. Комаров – мимо падающего тела, внутрь. Второй охранник – за столом, рация в руке, не успел нажать кнопку. Комаров перехватил руку, вывернул, электрошокер – шея. Четыре секунды на двоих.

– Чисто, – сказал Комаров. Без интонации. Профессионально. Рита заметила: его руки не дрожали.

Варгас прошёл мимо, даже не глянув. Он уже был у второй двери – массивной, стальной, с ещё одним биометрическим замком и предупреждающими знаками: «HAZMAT LEVEL 3 / AUTHORIZED PERSONNEL ONLY / NO ELECTRONIC DEVICES BEYOND THIS POINT». Прайс – снова коробка с проводами. Пять секунд. Щелчок.

Дверь открылась, и Рита почувствовала его.

Не сразу. Не как удар – как смена давления. Как когда заходишь в самолёт и уши закладывает, только это было не в ушах. Это было в черепе – за глазами, в висках, в той точке на затылке, где спинной мозг переходит в головной. Давление. Не болезненное – присутствие.

Она сделала шаг в помещение и остановилась.

Комната была больше, чем ожидалось, – метров пятнадцать на десять, потолок три метра. Стеллажи вдоль стен – металлические, маркированные ящики, папки. В центре – объект.

Контейнер. Прямоугольный, полтора метра в длину, метр в ширину, метр в высоту. Тёмно-серый, матовый, с толстыми стенками – Рита прикинула: сантиметров пятнадцать сплошного ферромагнитного сплава. На крышке – приборная панель: индикаторы, шкалы, разъёмы. Один индикатор горел жёлтым. Остальные – зелёным.

– Жёлтый – это плохо? – спросил Гарсия.

– Жёлтый – это «экранирование ниже номинала», – ответила Рита. Голос – ровный, профессиональный. Внутри – другое. Давление в черепе было постоянным, ровным, и она понимала, что это – сигнал, проходящий через пятнадцать сантиметров ферромагнитного экрана, через бетонные стены, через два метра грунта. Ослабленный в миллионы раз – и всё равно ощутимый. Как далёкий гудок поезда, который слышишь не ушами, а костями. – Экранирование работает, но деградирует. Это совпадает с тем, что знают «Хранители». У нас нет времени обсуждать – грузим.

Варгас посмотрел на часы.

– Девять минут.

Комаров и Гарсия подошли к контейнеру. Девяносто килограммов – Варгас знал вес из спецификации, найденной в метаданных логистической заявки. Два человека, каждый из которых мог нести пятьдесят. Проблема – не вес, а габарит: полтора метра – это много для узкого коридора и бетонной лестницы.

Гарсия взялся за переднюю ручку. Комаров – за заднюю. Подняли. Контейнер оторвался от подставки – легче, чем ожидали. Или адреналин. Или то, что пол слегка вибрировал, и когда контейнер подняли, вибрация прекратилась, и Рита подумала: генератор? – нет. Не генератор. Контейнер вибрировал сам.

– Двигайтесь, – сказал Варгас. – Прайс, дверь.

Они двинулись к выходу. Контейнер – между Гарсией и Комаровым, как носилки. Рита шла позади, рука на планшете ЭЭГ-регистратора. Чавес – рядом, медицинская сумка на плече. Варгас – впереди. Прайс – у двери.

Коридор. Двадцать метров. Узкий.

На шестом метре Гарсия споткнулся.

Не упал – качнулся, и контейнер качнулся вместе с ним, и Комаров скомпенсировал, сделав шаг вбок, но стена была слишком близко, и задний правый угол контейнера ударил о дверной косяк с глухим металлическим звуком, который в подземном бетонном коридоре прозвучал как удар колокола.

Рита услышала не звук удара. Она услышала другой звук – тонкий, на грани слышимости, как если бы кто-то провёл мокрым пальцем по ободу хрустального бокала. Свист. Тихий, высокий, непрерывный. Он шёл не из контейнера – он шёл отовсюду.

– Стоп, – сказала Рита.

Гарсия и Комаров остановились. Контейнер висел между ними, слегка накренившись. На приборной панели – жёлтый индикатор мигнул. И погас. И зажёгся красным.

– Что это значит? – Голос Гарсии. Тише, чем секунду назад.

Рита подошла к контейнеру. Присела. Правый нижний угол – место удара. Вмятина – неглубокая, сантиметр, но в ферромагнитном экране сантиметр – это разрыв магнитной цепи. Трещина. Не видимая глазу, но прибор – красный индикатор означал «нарушение целостности экранирования». Поле Мнемона нашло путь наружу.

Свист стал громче. Не намного – как если бы кто-то повернул ручку громкости на полградуса. Но он был там, где секунду назад его не было, и Рита знала, что это не звук, потому что звук имеет направление и источник, а этот – не имел. Он был в воздухе, в стенах, в костях черепа. Он был внутри.

– Трещина в экранировании, – сказала Рита. – Контейнер «фонит». Нейровоздействие будет нарастать. У нас есть минуты.

– Сколько минут? – Варгас, от двери.

– Не знаю. Я не знаю мощности фрагмента без экрана. Никто не знает. Двигайтесь.

Они двинулись. Быстрее. Контейнер покачивался между Гарсией и Комаровым, и каждое покачивание вызывало у Риты инстинктивный спазм – как если бы она видела человека, балансирующего на краю крыши. Не урони. Не урони. Не урони.

Лестница. Два пролёта. Контейнер не проходил по ширине на повороте – Комаров развернулся, встал боком, поднял свой конец выше, Гарсия – ниже. Наклон. Скрежет металла о бетон. Рита вцепилась в перила и почувствовала холод бетона через перчатки – тот сенсорный якорь, который она использовала с детства: холод равен реальности, реальность равна контролю.

Свист усилился.

– Металл, – сказал Чавес. Медик. Он стоял на ступеньке выше Риты и держался за стену рукой. Другая – у рта. – Привкус металла. У кого-нибудь ещё?

У Риты – да. Она не сказала, потому что знала, что это значит: поле проникает через трещину и достигает их мозга. Расстояние – два метра до контейнера. Интенсивность – неизвестна. Эффект – начальный: металлический привкус, побочная стимуляция вкусовой коры. Безвредно. Пока.

Они поднялись. Коридор верхнего уровня. Дверь. Ночной воздух – холодный, хвойный, реальный. Рита вдохнула и почувствовала, как свист стал чуть тише на открытом пространстве – без бетонных стен, отражавших поле, сигнал рассеивался. Чуть. Не достаточно.

– К фургону, – сказал Варгас. – Четыре минуты.

Они шли по тропе обратно – быстро, почти бежали, и контейнер раскачивался, и Гарсия тяжело дышал, и Комаров молчал, и лес вокруг был чёрным и безразличным, и свист не прекращался.

На второй минуте Рита почувствовала покалывание в висках. Не боль – электрическое покалывание, как от слабого статического разряда. Тета-стимуляция гиппокампа, автоматически определила она. Поле нарастает. Расстояние до контейнера – пять метров, она намеренно отстала. Недостаточно.

На третьей минуте Комаров остановился. Просто – встал. Контейнер дёрнулся, Гарсия чуть не выронил свой конец.

– Комаров! – Варгас, шёпотом, но резко.

Комаров стоял. Лицо – Рита видела через ПНВ – было неподвижным, глаза открыты, рот приоткрыт. Он слушал что-то. Не свист – другое. Его руки, всё ещё державшие ручку контейнера, медленно разжимались.

– Музыка, – сказал Комаров. Голос – тихий, удивлённый, как у ребёнка. – Слышите? Музыка.

Рита подошла к нему. Взяла за плечо. Ткань куртки под пальцами – холодная, мокрая от конденсата.

– Комаров. Нет музыки. Это нейростимуляция. Ваш мозг интерпретирует электромагнитный сигнал как звук. Это не реально.

Комаров моргнул. Посмотрел на неё. Зрачки – расширены, даже через ПНВ видно.

– Красивая, – сказал он. И поднял контейнер. И пошёл.

Рита посмотрела на Чавеса. Медик кивнул: заметил. Они оба знали, что «красивая музыка» – это первая стадия. Слуховая кора интерпретирует паттерн как мелодию, потому что мозг ищет смысл в любом ритмическом сигнале. Вторая стадия – визуальные феномены. Третья – потеря ориентации.

Они вышли из леса. Фургон – впереди, на обочине, тёмный силуэт. Дюваль стоял у водительской двери, мотор работал. Тропа кончилась, начался склон – мокрая трава, камни. Гарсия поскользнулся, упал на колено, контейнер ударился о землю. Звук – глухой, неправильный. Свист подпрыгнул, как кривая на графике.

И тогда Прайс закричал.

Не от боли – от ужаса. Прайс, шедший замыкающим, прикрывавший тыл, – спокойный, методичный Прайс, вскрывший два замка за двенадцать секунд, – стоял в десяти метрах позади и кричал, глядя на собственные руки. Он поднял их перед лицом и смотрел, и его рот был открыт, и крик был не словом – звуком, первобытным, горловым.

– Прайс! – Варгас развернулся.

– Мои руки, – Прайс хрипел, задыхался. – Мои руки – не мои. Это не мои руки. Это – я не – это не —

Нейроэффект. Вторая стадия – деперсонализация. Поле стимулировало теменную кору, и Прайс потерял чувство принадлежности собственного тела: мозг перестал опознавать руки как часть себя. Синдром чужой руки, вызванный внешней стимуляцией. Клинический феномен, описанный в учебниках. Обратимый – если убрать стимул.

– Уведите его от контейнера! – крикнула Рита. – Дальше! Двадцать метров минимум!

Чавес побежал к Прайсу. Схватил за плечи, потащил вниз по склону, прочь. Прайс сопротивлялся – не агрессивно, а в панике, как тонущий. Его крики перешли во всхлипы.

Контейнер лежал на земле. Гарсия – рядом, на коленях, руки на ручке. Комаров – стоял, снова неподвижный, голова наклонена, как будто прислушивался. Музыка. Он снова слышал музыку.

– Варгас, – сказала Рита. – Нейровоздействие выходит за пределы компенсации. Трещина расширяется или мощность растёт. Нам нужно заэкранировать контейнер или увеличить дистанцию. Что-нибудь металлическое – фольга, алюминий, что угодно.

– В фургоне – аварийные одеяла. Фольгированные.

– Давайте.

Варгас побежал к фургону. Рита осталась у контейнера. Давление в черепе стало сильнее – уже не фон, а присутствие, как рука, положенная на затылок. Свист заполнял воздух – нет, не воздух. Пространство. Он был не громким – но всепроникающим, как запах, который нельзя заблокировать. Металл на языке – сильнее, уже не привкус, а вкус, густой, как если бы она прикусила медную монету.

Гарсия поднялся. Глаза – мутные. Он смотрел на контейнер так, как люди смотрят на костёр, – заворожённо, бессмысленно.

– Гарсия. – Рита щёлкнула пальцами перед его лицом. – Смотри на меня. Как тебя зовут?

– Мигель… Мигель Гарсия. – Пауза. – Там… внутри… я слышу…

– Нейростимуляция. Это не реально. Смотри на меня. Какой сейчас год?

– Две тысячи… тридцать пятый.

– Хорошо. Не отходи.

Варгас вернулся с двумя аварийными одеялами – тонкая полимерная плёнка с алюминиевым напылением, стандартный комплект «Анамнеза», купленный в туристическом магазине. Рита развернула первое и набросила на контейнер. Алюминий – не ферромагнетик, он не экранирует магнитное поле, но может ослабить электрическую компоненту. Частично. Лучше, чем ничего.

Она набросила второе одеяло. Свист стал тише – на полтона, на четверть. Может быть, ей казалось. Может быть – нет.

– Грузите, – сказала она. – Быстро.

Контейнер подняли. Рита, Гарсия, Варгас – втроём, Комаров шёл рядом, но его руки были ненадёжны: он то хватался за ручку, то отпускал, то замирал с выражением восторга на лице. Музыка.

– Семь минут, – сказал Варгас. Голос – всё та же отрепетированная гладкость, но Рита слышала в ней трещину. Варгас тоже чувствовал – она видела, как он сглатывает чаще обычного, как его челюсть сжимается между фразами. Привкус металла. Свист. Он держался, потому что Варгас держался всегда, – но он держался на воле, а не на иммунитете.

Фургон. Задняя дверь. Контейнер подали внутрь – Дюваль помог из кузова, вдвоём с Гарсией втянули на пол. Контейнер лязгнул о металлическое днище фургона, и от этого удара – или от того, что трещина стала шире, – свист стал другим. Не громче. Другим. Как будто в нём появилась структура – ритм, модуляция, что-то, что перестало быть шумом и стало чем-то похожим на…

Рита замерла.

Три секунды. Пять.

Она стояла у борта фургона, рука на холодном металле кузова, и внутри её черепа происходило что-то, чему она не могла подобрать клинического термина, потому что клинические термины описывают болезни, а это не было болезнью. Это было – получением.

Одна секунда.

Океан. Бескрайний, тёмно-синий, почти чёрный – цвет, которого нет в земных морях. Небо – оранжевое, низкое, как потолок, и в нём – не одно солнце. Три. Три источника света, расположенных треугольником, и тени от них пересекались, создавая геометрию, невозможную при одном светиле. Рита видела это не глазами – она видела это вместо глаз, как если бы кто-то переключил канал её зрения на другую камеру, и камера была не на Земле.

Секунда кончилась.

Рита стояла у фургона. Рука на металле. Колорадо. Ноябрь. Ночь. Сосны.

– Рита? – Голос Варгаса. Далёкий.

Она сглотнула. Металл на языке – сильный, как кровь. Она прижала ладонь ко лбу – лоб был холодный, мокрый от пота. Реальный.

– Я в порядке. Грузитесь.

Она не была в порядке. Она только что на одну секунду – не в воображении, не в мечте, не в галлюцинации – увидела чужой мир. Не фрагмент, не намёк: пейзаж. Полноценный, трёхмерный, с ощущением глубины, с давлением атмосферы – тяжелее земной, она чувствовала – с запахом, которого она не могла назвать, потому что в её языке не было слова для запаха чужого океана под тремя солнцами.

Это не было галлюцинацией. Галлюцинация – продукт мозга, она собрана из воспоминаний и страхов, из того, что уже есть в нейронных сетях. Рита никогда не видела оранжевого неба. Никогда не чувствовала гравитации тяжелее земной. Никогда не знала, что тени от трёх солнц создают такой узор. Это была информация, которой не было в её мозге до этой секунды.

Мнемон передал ей воспоминание. Чужое. Через трещину в контейнере, через алюминиевые одеяла, через семь метров воздуха. Одну секунду чужого мира.

И за эту секунду она не помнила, как подняла контейнер в фургон. Провал – крошечный, секундный, – но провал. Эпизодическая память: пусто. Как вырезанный кадр из плёнки. Цена.

Они загрузились. Фургон – тесный, контейнер занимал половину кузова. Прайс – в углу, свернувшись, Чавес рядом, контролирует. Прайс перестал кричать, но всё ещё смотрел на свои руки с выражением ужаса. Гарсия – за контейнером, бледный, молчаливый. Комаров – рядом с Ритой, на полу, спиной к стенке фургона. Он улыбался. Тихо, мечтательно.

– Дюваль, выезжай, – сказал Варгас, захлопывая заднюю дверь.

Фургон тронулся. Грунтовка – удары подвески, тряска, контейнер ёрзал по полу, Рита прижала его ногой. Свист – внутри фургона он был сильнее, замкнутое пространство, металлические стенки отражали сигнал, и Рита подумала: кузов фургона – не клетка Фарадея, но близко. Сигнал внутри мог быть интенсивнее, чем снаружи. Они были в ловушке.

– Нам нужно усилить экранирование, – сказала она. – Прямо сейчас. Фольга. Скотч. Что угодно металлическое. Заклеить трещину.

Чавес достал из медицинской сумки рулон армированного скотча. Варгас – из рюкзака – рулон алюминиевой фольги. Кухонной. Рита посмотрела на фольгу и на секунду ощутила абсурдность ситуации: они ехали по ночному Колорадо в фургоне с фрагментом внеземного артефакта, который стирал людям память, и латали экранирование кухонной фольгой и скотчем.

Она взяла фольгу. Нашла трещину – правый нижний угол, вмятина, из которой шёл жар. Не физический жар – нейрологический: когда она поднесла руку к трещине, покалывание в пальцах стало нестерпимым, как если бы она сунула руку в розетку. Она обернула фольгу вокруг угла – три слоя, четыре, – прижала скотчем. Ещё слой. Ещё. Грубая, уродливая работа. Но свист ослабел. Не исчез – ослабел. На полтона. На тон.

– Лучше, – сказал Чавес. – Привкус слабее.

Рита отползла от контейнера, села у противоположной стенки. Расстояние – два метра. Максимум в этом кузове. Она достала планшет ЭЭГ. Четыре электрода – на виски и за уши, быстрое подключение, без геля, качество паршивое, но достаточно. На экране – её собственные мозговые волны.

Тета-ритм. 0,4 герца. Амплитуда – сто двадцать микровольт. Не двести десять, как у её пациентов, – слабее. Воздействие было коротким. Но паттерн – тот же. Тот самый. Рита смотрела на экран и видела в собственных мозговых волнах подпись Мнемона. Как водяной знак. Как клеймо.

Она была одной из них теперь. Частью набора данных. Субъектом, а не наблюдателем.

Фургон трясся на грунтовке. Контейнер гудел – тихо, почти неслышно, через слои фольги и скотча. Комаров перестал улыбаться и уснул, и Рита подумала: не уснул – потерял сознание, третья стадия, инкапаситация, – но проверила пульс, и пульс был ровный, и дыхание – глубокое, и она решила: пусть спит. Во сне мозг менее уязвим – тета-ритм сна совпадает с частотой Мнемона, и, возможно, резонанс работает в обе стороны: мозг во сне «принимает» сигнал легче, но и «отключается» от него проще. Гипотеза. Данных нет. Она записала в планшет.

Прайс перестал смотреть на руки. Теперь он сидел, обхватив колени, и раскачивался, и шептал что-то – Рита не могла разобрать. Чавес сидел рядом, рука на его плече. Без слов. Просто – контакт. Рита подумала: хороший медик.

Гарсия – бледный, молчаливый, но функциональный. Он сидел у контейнера и не спускал глаз с жёлтого индикатора, который теперь снова горел жёлтым – не красным. Фольга помогала.

Дюваль – за рулём, невидимый за перегородкой. Гудение мотора. Шорох шин по гравию, потом – гладкий асфальт. Они выехали на шоссе.

– Варгас, – сказала Рита.

Он сидел у двери, спиной к ней, лицом к тёмному стеклу. Повернулся.

– QRF?

Он посмотрел на часы.

– Должны были прибыть три минуты назад. Мы ушли с запасом. Полторы минуты. – Он помолчал. – Этого не должно было хватить.

– Но хватило.

– Хватило. – Варгас не выглядел победителем. Он выглядел человеком, который вытащил руку из мясорубки на секунду раньше, чем лезвие опустилось. – Как ваши?

Рита посмотрела на Комарова – спит. Прайс – шок, но стабильный. Гарсия – функционален.

– Двое – нейрошок. Обратимый, если убрать стимул. Комаров – вероятно, потеря эпизодической памяти за последний час. Прайс – деперсонализация, должна пройти при удалении от источника.

Она замолчала. Что-то было не так. Она пересчитала.

В кузове – она, Варгас, Чавес, Гарсия, Комаров, Прайс. Шестеро. Они заходили семеро. Кто-то…

– Дюваль за рулём, – сказала она.

– Да.

Шестеро в кузове плюс Дюваль – семеро. Правильно. Но…

– Мы были семеро, – сказала Рита. Медленно. – В Хранилище – семеро. На обратном пути – я считала. Семеро. Сколько нас сейчас?

Варгас посмотрел на неё. Потом – обвёл кузов взглядом. Рита видела, как он считает. Как его лицо меняется.

– Нас было восемь, – сказал он. – Рита, нас было восемь. Вы, я, Дюваль, Комаров, Гарсия, Прайс, Чавес… и Колберн. Колберн шёл замыкающим после Прайса.

Колберн. Рита не помнила этого имени. Не забыла – не помнила. Как будто его никогда не было. Она попыталась восстановить последний час: лес, тропа, контейнер, лестница, удар, свист, Прайс кричит… Где был восьмой человек? Она не видела его. Она не слышала его. Она не думала о нём, потому что в её памяти его не было.

Провал. Не крошечный, секундный – дыра. Мнемон вырезал из её памяти человека.

– Остановите фургон, – сказала Рита.

Варгас стукнул по перегородке. Фургон затормозил. Дверь – Варгас открыл, выпрыгнул. Рита – за ним. Ночное шоссе, обочина, лес, звёзды.

Она набрала номер Варгаса – другой, оперативный – и он ответил из кармана. Связь внутри группы. Наушник.

– Кто из команды отвечает за Колберна?

Молчание в наушнике.

– Чавес, – сказал Варгас. – Чавес, Колберн – твой. Где он?

Чавес, из кузова, голос – медленный, сонный: «Колберн… Колберн был… он был на лестнице. Когда контейнер ударился. Он стоял позади. Я… я не помню.»

Не помнит.

Рита повернулась к Варгасу. Его лицо – впервые за всё время, что она его знала – потеряло выражение. Не гладкость, не контроль – ничего. Пустота. Он тоже не помнил.

– Мнемон стёр его из нашей памяти, – сказала Рита. – Не его самого. Наши воспоминания о нём. Последний час – как минимум. Мы не заметили, что его нет, потому что наш мозг не знает, что он должен быть.

Варгас стоял на обочине. Достал телефон. Набрал номер – Колберна. Длинные гудки. Один. Два. Три. Четыре.

Голосовая почта.

Он набрал снова. Голосовая почта.

– Он остался в Хранилище, – сказал Варгас. Голос – плоский. – Или на тропе. Мы… мы ушли без него.

– Что с ним?

– Не знаю. Он мог… если он был ближе к контейнеру, когда тот «включился»… если у него было предсуществующее… – Варгас осёкся.

Рита думала быстро. Два пропавших – не один. Колберн – ушёл из памяти, остался в Хранилище. Но Варгас сказал «восемь». Кузов фургона: шестеро. Дюваль – за рулём. Колберн – потерян. Восемь. Правильно?

Она пересчитала на пальцах. Рита, Варгас, Дюваль, Комаров, Гарсия, Прайс, Чавес, Колберн. Восемь. Шестеро плюс Дюваль минус Колберн равно семь. Семь – не восемь. Ещё одного не хватает.

Её мозг отказывался видеть. Как оптическая иллюзия, которая становится невидимой, если не знаешь, куда смотреть.

– Нас было восемь, – повторила она. – Или девять?

Варгас замер.

– Девять, – сказал он. Тихо. – Рита, нас было девять. Колберн и… и Уитмен. Нат Уитмен. Боец. Он… он был рядом с Гарсией. Нёс запасной комплект экранирования.

Уитмен. Рита сосредоточилась – и нашла. Не воспоминание, а его след: человек, силуэт, без лица, без голоса. Призрак в собственной памяти.

– Звони, – сказала она.

Варгас набрал. Гудки. Один. Голосовая почта.

Рита закрыла глаза. Мнемон стёр из памяти семи человек двоих. Не случайно – тех, кто был ближе всего к контейнеру в момент удара. Стирание избирательное, целенаправленное, работающее на уровне эпизодической памяти: она помнила, что их было семеро, потому что именно столько сохранила её повреждённая память. Двое – вырезаны. Не люди – воспоминания о людях.

Она открыла глаза.

– Мы не можем вернуться. QRF уже на месте. Если Колберн и Уитмен живы – их найдут.

– И они расскажут о нас.

– Они не помнят. Мнемон стёр нас из их памяти так же, как их – из нашей.

Варгас стоял на обочине горного шоссе в два часа ночи, и звёзды над ним были яркие, как бывают только в Колорадо, далеко от городов, и его лицо было серым, и он понимал – Рита видела, – что двое его людей лежат где-то в темноте с пустыми головами, и он не может за ними вернуться, и он не помнил, что они были.

– Садимся, – сказал он. – Едем.

Они ехали. Ночь. Шоссе. Фургон гудел мотором, контейнер гудел чем-то другим, и два гудения сливались в ровный фон, на котором тишина кузова казалась оглушительной.

Рита сидела у стенки, прижав ладони к вискам. Не от боли – от давления, которое не прекращалось. ЭЭГ-регистратор на планшете показывал тета-ритм – её собственный, 0,4 герца, – и она смотрела на кривую и видела, как её мозг принимает сигнал, который не предназначен для неё, и записывает поверх того, что было.

Вспышка.

Вторая за ночь. Не секунда – две. Может, три.

Не океан. Город.

Город на берегу океана – того же, тёмно-синего, под оранжевым небом, – но не человеческий город. Структуры – не здания. Биологические? Коралловые? Что-то, выросшее, а не построенное. Высотой в сотни метров, полупрозрачное, с внутренним светом – мягким, пульсирующим, как светлячки внутри янтаря. Город был живой. Город был часть океана – его продолжение, его архитектура.

И он горел.

Не огнём – огня не было. Но свет внутри структур менялся: пульсация ускорялась, становилась хаотичной, и Рита чувствовала – не видела, чувствовала, потому что воспоминание было не визуальным, а полным, со всеми сенсорными каналами, – чувствовала ужас. Не свой. Чужой. Коллективный. Миллионы существ, связанных в единую сеть, как нейроны в мозге, – и все они одновременно осознали, что нечто приближается, и нечто – необратимо.

Вспышка кончилась.

Рита сидела в фургоне. Руки – на висках. Пальцы – мокрые. Она плакала. Не заметила, когда начала.

Город горел. Не наш город. Не наш мир. Не наше горе. Но горе было настоящим – записанным в электромагнитное поле пятьдесят миллионов лет назад и переданным через осколок артефакта через трещину в стальном контейнере в кузове фургона на горном шоссе в Колорадо.

Рита вытерла лицо. Посмотрела на планшет. Тета-ритм – усилился. Сто сорок микровольт. Ближе к паттерну пациентов. Ближе к тому, что она видела на чужих ЭЭГ и описала в препринте.

– Рита. – Голос Чавеса. Тихий. – Ваш нос.

Она подняла руку. Кровь. Тонкая струйка из правой ноздри. Побочный эффект гиперстимуляции – повышенное внутричерепное давление, разрыв капилляров. Не опасно. Ещё не опасно.

Она откинулась к стенке. Закрыла глаза. Контейнер гудел. Фургон ехал. Звёзды Колорадо мелькали в окнах, невидимые за задёрнутыми шторами.

В её голове – город горел. И не прекращал.

Наушник ожил через час. Голос – далёкий, с помехами, не через спутниковый канал, а через шифрованное интернет-соединение, переброшенное через шесть прокси. Огун.

– Варгас. Слышу вас. Что произошло?

Варгас коротко доложил. Контейнер – извлечён. Экранирование – повреждено, залатано. Двое людей – потеряны.

Пауза. Не космическая – человеческая.

– Потеряны – как?

– Мы забыли, что они с нами. Контейнер стёр их из нашей памяти. Когда мы поняли – было поздно.

Пауза.

– Доктор Чен, – голос Огуна, обращённый к ней. – Вы в порядке?

Рита открыла глаза. Кровь из носа – остановилась. Тета-ритм – сто тридцать микровольт, снижается. Фольга помогает. Расстояние помогает. Вспышки – прекратились двадцать минут назад. Город перестал гореть. Или она перестала его видеть.

– Я получила контакт, – сказала она. – Одну секунду визуального воспоминания. Океан. Три солнца. Оранжевое небо. И второй контакт – три секунды. Город. Не человеческий. Он… он был разрушен. Или разрушался.

Пауза. Огун молчал. Рита слышала в его молчании то, что слышала в молчании каждого, кто имел отношение к Мнемону: тяжесть знания. Океан. Три солнца. Огун знал эти слова – от отца, из медкарты, из рисунков на дне обувной коробки. Он слышал их всю жизнь. И теперь – от чужого человека в фургоне на горном шоссе.

– Рита, – сказал он наконец. Без «доктор». – Мой отец видел то же. Океан. Три солнца. Он рисовал их – не круги. Он рисовал их тоже. Мама не хранила эти рисунки – только круги. Но я видел. Три круга на оранжевом фоне. Он рисовал их, пока мог держать карандаш.

Рита закрыла глаза.

– Майор. Это не галлюцинация. Это не повреждение мозга. Это информация. Структурированная, закодированная, передаваемая через электромагнитное поле. Мнемон – не оружие. Он – передатчик. Он передаёт воспоминание. Чужое воспоминание.

– Чьё?

– Тех, кто его создал. Тех, чей город я видела.

Пауза.

– И он горел, – сказал Огун. Не вопрос.

– Он горел.

Тишина в наушнике. Тишина в фургоне. Контейнер гудел – тихо, ровно, как далёкий орган. Фольга и скотч, шестнадцать слоёв кухонного алюминия между человечеством и фрагментом памяти вымершей цивилизации.

Рита прижала ладони к вискам. «Вспышки» прекратились – но их след остался: не образ, а знание. Она знала – не верила, не предполагала, а знала, с той телесной уверенностью, с которой знаешь вкус воды или запах дождя, – что город был настоящим. Что океан – настоящий. Что три солнца – настоящие. Что кто-то, пятьдесят миллионов лет назад, в агонии разрушения, создал маяк и записал в него всё, что помнил, и запустил в темноту, и маяк кричал до сих пор, так громко, что его крик разрушал тех, кто слышал.

Город горел. Не переставал.

За закрытыми веками – оранжевое свечение, которое было не огнём и не рассветом, а чем-то третьим, для чего в её языке не было слова, потому что её язык был слишком молод.

Глава 5: Точка невозврата

Хьюстон, Техас. День 12, 06:00.

Рита не спала три ночи.

Не потому что не могла – потому что боялась. Каждый раз, когда она закрывала глаза, город возвращался. Не целиком – фрагментами, как битое стекло: кусок оранжевого неба, изгиб полупрозрачной стены, вода, чёрная и густая, как нефть, поднимающаяся вдоль структуры, которая не была зданием, а была – чем? Организмом? Машиной? Рита не знала, и незнание было хуже, чем любой образ, потому что незнание означало, что информация неполна, а неполная информация порождает страх.

Она работала.

Лаборатория была её убежищем – единственным местом, где она могла перевести то, что происходило в её голове, на язык, которому доверяла. Данные. Графики. Числа. Три ночи, двадцать два часа чистого рабочего времени, шестнадцать чашек кофе и четыре смены одежды из шкафчика в ординаторской. Коллеги думали, что она работает над статьёй. Джек Тёрнер заходил дважды, приносил сэндвичи. Рита съедала их, не запоминая вкуса.

К утру двенадцатого дня у неё были результаты.

Она сидела перед тремя экранами. На левом – её собственная ЭЭГ, записанная портативным регистратором в фургоне: тета-ритм, 0,4 герца, амплитуда 140 микровольт, медленно снижающаяся по мере удаления от контейнера. На центральном – тот же паттерн, обработанный алгоритмом декомпозиции: несущая частота отделена от модуляции, как голос отделяется от шума. На правом – модуляция.

И модуляция не была шумом.

Рита смотрела на правый экран уже сорок минут и не могла заставить себя отвести взгляд, потому что то, что она видела, было невозможным и одновременно единственным, что объясняло всё.

Модулирующий сигнал был цифровым.

Не в том смысле, в каком работают компьютеры, – не нули и единицы, не бинарный код. В другом смысле: сигнал был дискретным. Он состоял из отдельных пакетов информации, каждый из которых имел начало, конец и внутреннюю структуру. Пакеты повторялись с точной периодичностью, группировались в блоки, блоки – в последовательности. Рита видела иерархию: элементы, составленные из элементов, составленные из элементов. Как буквы, слова, предложения – только на языке, которого не существовало ни в одной человеческой базе данных.

Она применила частотный анализ. Количество уникальных «символов» в потоке – сорок семь. Не двадцать шесть, как в латинице. Не сорок шесть, как в японской хирагане. Сорок семь. Число, не совпадающее ни с одной известной системой письма, ни с одним математическим основанием, которое Рита могла вычислить. Чужое число. Число, принадлежащее чужому разуму.

Она запустила статистический анализ распределения символов. Закон Ципфа – эмпирическое правило, которому подчиняются все человеческие языки: частота слова обратно пропорциональна его рангу. Если сигнал – язык, закон должен соблюдаться. Если шум – нет.

Кривая легла на экран. Степенная зависимость. Ципф. Сигнал подчинялся тому же закону, что и английский, мандарин и суахили.

Мнемон транслировал не шум. Мнемон транслировал язык.

Рита откинулась в кресле. Руки – на подлокотниках, ладони вниз, пальцы растопырены. Поза, в которой она замирала в операционной, когда результат МРТ показывал что-то, к чему нельзя подготовиться. Три секунды неподвижности. Пять. Потом – холодная работоспособность, диссоциация от страха в протокол.

Она повернулась к центральному экрану и начала искать повторяющиеся блоки.

Нашла за двадцать минут. Один блок – длинный, сто двенадцать символов – повторялся шесть раз в записи. Точное повторение, без вариаций. Рита выделила его, изолировала, разложила на компоненты. Внутренняя структура: шесть групп, каждая из которых состояла из последовательности числовых значений – не символов, а чисел, определяемых по позиционной логике. Шесть групп чисел, повторённые шесть раз.

Шесть чисел. Повторённые для надёжности.

Рита замерла. Шесть чисел. Координаты. В трёхмерном пространстве – три координаты; с учётом времени – четыре. Шесть – если добавить вектор скорости или направление. Или – если система координат не совпадает с земной, и вместо трёх осей используется иная геометрия.

Она не могла прочитать числа – система счисления была чужой, основание – неизвестно. Но она знала, что это были числа, потому что они подчинялись арифметическим закономерностям: отношение второго к первому было кратно отношению четвёртого к третьему. Пропорция. Масштаб. Кто-то давал координаты и повторял их шесть раз, чтобы через помехи – через пятьдесят миллионов лет помех, через ферромагнитные экраны и человеческий мозг, не приспособленный к приёму – получатель мог восстановить точное значение.

Координаты чего?

Не Мнемона – его координаты были известны из журнала Аделе Огуна. Не планеты с тремя солнцами – зачем погибшей цивилизации указывать адрес собственного дома? Координаты чего-то другого. Чего-то, что нужно было найти – или от чего нужно было бежать.

Рита вспомнила город. Горящий город. Свет, который гас. Ужас – коллективный, миллионов существ одновременно.

Координаты того, от чего они не успели убежать.

Она сохранила файл. Выключила экраны. Положила руки на стол – ладонями вниз, пальцы к поверхности, – и почувствовала ламинат: гладкий, прохладный, реальный. Подняла правую руку и коснулась собственного лица. Щека. Скула. Линия челюсти. Кожа – тёплая, чуть шершавая без крема, с той текстурой, которая принадлежала только ей. Она делала это всё чаще – после каждой «вспышки», после каждого часа работы с чужим сигналом. Тактильная проверка: я – это я. Моё лицо – моё. Мои пальцы на моей щеке. Не чужие. Не Мнемона.

Телефон завибрировал. Варгас.

Он ждал в кафе напротив медцентра – не в мотеле, не на конспиративной квартире, а в обычном кафе с пластиковыми стульями и запахом пережаренного кофе. Варгас сидел у окна, ноутбук закрыт, руки на столе. Рядом с ним – мужчина, которого Рита видела впервые: лет пятидесяти, крупный, с обветренным лицом и короткой стрижкой, в клетчатой рубашке, похожий на фермера из Оклахомы. Он не был фермером.

– Доктор Чен, – сказал Варгас. – Это Рид. Наш человек в космопорте Бока-Чика. Он обеспечит ваш проход на рейс.

Рита села. Посмотрела на Рида. Рид кивнул – молча, без улыбки. Человек, который существовал для одной функции.

– Я нашла координаты, – сказала Рита.

Варгас не шевельнулся. Рид – тоже. Тишина за столом, фоновый шум кафе – посуда, разговоры, музыка из динамика, – и в этом шуме слово «координаты» прозвучало негромко, обыденно, как название блюда.

– Координаты, – повторил Варгас.

– В модулирующем сигнале. Повторяющийся блок – шесть числовых значений, повторён шесть раз. Система счисления – не наша. Я не могу прочитать значения без математической дешифровки, на которую уйдут недели. Но структура – однозначна. Это координаты.

– Мнемона?

– Нет. Что-то другое. Координаты Мнемона были бы избыточны – получатель, предположительно, находится рядом с маяком или знает его расположение. Эти координаты указывают на что-то, что нужно найти или от чего нужно уклониться.

Варгас медленно выдохнул. Его руки на столе – неподвижные, но не расслабленные. Пальцы чуть согнуты, как у человека, который готовится к чему-то.

– Рита, это нужно опубликовать.

– Нет.

Короткое слово. Безглагольное. Рита смотрела на Варгаса, и в его глазах она видела то, что видела с первой встречи: идею, горящую ровным жаром, не знающую колебаний. Варгас не хотел знания – он хотел разоблачения. Для него координаты в чужой системе счисления были не научной загадкой, а оружием.

– Рита, послушайте. – Он наклонился вперёд. Голос – та же отрепетированная гладкость, но темп быстрее, слова теснее, как будто речь разгонялась под уклон. – У нас есть фрагмент артефакта внеземного происхождения, спрятанный правительством пятьдесят три года. У нас есть ваш препринт с ЭЭГ-данными. У нас есть архивные документы, доказывающие существование трёх секретных миссий. И теперь – координаты, закодированные в нейросигнале. Это – полная картина. Если мы опубликуем всё одновременно – через Анну, через её каналы, – мир узнает. И «Хранители» не смогут это отозвать.

– Без контекста это паника, а не информация.

– Паника – это то, что заставляет людей действовать.

– Паника – это то, что заставляет людей гибнуть. – Рита не повысила голос. Не изменила тон. – Координаты без расшифровки – числа. Ваши документы без научного подтверждения – конспирология. Мой препринт – единственная верифицируемая часть, и даже он не объясняет механизм. Если вы выложите всё это в сеть сейчас – через сутки каждый блогер с миллионной аудиторией будет рассказывать, что инопланетяне стирают людям память. Через двое – правительства будут отрицать. Через трое – история потеряет доверие, и никто больше не будет слушать, когда у нас появятся настоящие доказательства.

– Доказательства – на Луне.

– Именно. И я за ними лечу. Не публикуйте.

Варгас откинулся. Посмотрел в окно. За окном – Хьюстон, ноябрь, серое небо, машины на парковке. Обычный день обычного мира, который не знал, что кто-то пятьдесят миллионов лет назад кричал в пустоту, и крик долетел.

– Вы хотите лететь на Луну, – сказал Варгас. Не вопрос. – Добраться до Мнемона. Получить полное послание. Расшифровать. И только потом – публиковать.

– Да.

– Это займёт недели. Месяцы. А «Хранители» уже знают о Хранилище 7 – они знают, что фрагмент у нас. Экранирование залатано скотчем и фольгой, Рита. Контейнер «фонит». Через два-три дня они нас найдут – по излучению, по спутнику, по старой доброй работе спецслужб. Когда найдут – заберут фрагмент и заберут вас.

– Тогда мне нужно успеть до этого. Рейс на Луну – когда?

Рид заговорил впервые. Голос – низкий, ровный, с техасским протяжным «а»:

– Грузо-пассажирский «Арес-11», Бока-Чика, через двадцать шесть часов. Шесть мест – четыре заняты, два свободных. Я могу вписать вас как научного консультанта ESA – бумаги готовы, документы выдержат проверку на посадке. На Луне – три дня, посадка на «Шеклтон».

Три дня перелёта. Рита подсчитала: двадцать шесть часов до старта, три дня в пути, итого – четыре дня и два часа до «Шеклтона». Если Варгас прав и «Хранители» найдут фрагмент через два-три дня, – к тому моменту она будет в космосе. Вне досягаемости. Физически.

– Огун знает? – спросила она.

– Огун ждёт, – сказал Варгас. – Экспедиция – его часть операции. Он формирует команду на месте. Вы – научная компонента. Без вас экспедиция бессмысленна: они могут добраться до Мнемона, но не могут прочитать сигнал. Вы – единственная, кто понимает нейрокод.

Единственная. Рита тронула собственное лицо – быстро, незаметно. Пальцы на скуле. Кожа. Тепло. Она – это она.

– Хорошо, – сказала она. – Я лечу.

Варгас кивнул. Не улыбнулся – но что-то в его позе изменилось, как у человека, переставшего задерживать дыхание.

– Одно условие, – добавила Рита. – Вы не публикуете ничего, пока я не выйду на связь с Луны. Ничего. Ни препринт, ни документы, ни координаты. Если я не выйду на связь в течение двенадцати часов после прибытия на «Шеклтон» – публикуйте всё.

– Двенадцать часов – мало.

– Двенадцать часов – достаточно. Если за двенадцать часов я не смогу связаться с вами – значит, меня остановили. И тогда – да. Публикуйте. Пусть будет паника.

Варгас посмотрел на неё. Серые глаза, усталые, цепкие. Он оценивал – не её решение, а её. Рита видела этот взгляд раньше: так администраторы смотрят на инструмент, проверяя, выдержит ли он нагрузку.

– Двенадцать часов, – согласился он. – Потом – я решаю.

Они пожали руки. Рид встал и ушёл – так же молча, как пришёл. Рита допила кофе – холодный, горький, с пластиковым привкусом стаканчика. Привкус металла – слабый, фоновый, как тиннитус – никуда не делся.

База «Шеклтон», южный полюс Луны. День 12, 14:00 по бортовому времени.

Огун стоял у иллюминатора модуля Д-7 и смотрел на кратер.

Кратер Шеклтон – двадцать один километр в диаметре, четыре километра глубиной, дно, которого не видно, потому что солнце никогда не заглядывает внутрь. Вечная тень. Температура на дне – минус сто семьдесят по Цельсию. Там – водяной лёд, ради которого построили базу: электролиз, кислород, водород, топливо. Жизнь. Снаружи, за тонким слоем поликарбоната иллюминатора – смерть: вакуум, радиация, температурный перепад в четыреста градусов между светом и тенью.

Огун стоял у иллюминатора и думал о том, что его отец видел этот же кратер. Не этот – другой, но такой же. Лунный кратер, лунная тьма, лунная тишина. Шестьдесят два года назад Аделе Огун стоял на поверхности и снял шлем, и улыбнулся, и перестал помнить. И провёл остаток жизни, рисуя круги на бумаге и видя океан, которого не было.

Круги. Дэвид Огун привёз их с собой – коробку из-под обуви, триста четырнадцать рисунков, пересчитанных трижды. Коробка стояла в его каюте, под койкой, рядом с бортовым журналом. Он не открывал её три месяца. Он не хотел видеть, как выглядит мозг, потерявший всё, кроме одного образа.

Наушник пискнул. Защищённый канал.

– Огун, – сказала Юн Со-ён. Голос – тихий, точный, без эмоций. – Модуль C-12. Через десять минут.

– Иду.

Он отвернулся от иллюминатора и пошёл. Коридоры «Шеклтона» были тесные, круглые в сечении – надувные модули, соединённые переходами. LED-свет с регулируемой температурой: сейчас – «утро», 5500 кельвинов, голубоватый, бодрящий. Пыль на полу – серая, мелкая, лунная, проникающая через шлюзы, несмотря на все фильтры. Она пахла порохом – не буквально, но запах чистого кремнезёма, обожжённого космической радиацией, был достаточно похож, чтобы каждый новичок на базе спрашивал: «Что горит?» Ничего не горит. Это Луна.

Модуль C-12 был рабочим помещением геологической группы – столы с образцами, микроскопы, шкафы с кернами. Юн сидела за центральным столом, перед ней – планшет с картой, и Огун подумал: карта – её единственное выражение лица. Юн Со-ён была невысокой, худой, с волосами, остриженными коротко из практичности, и с манерой говорить, которая делала каждый разговор похожим на научный доклад. Огун работал с ней два года и знал о ней три вещи: она была лучшим геологом на Луне, она не переносила неточности и она не боялась ничего, кроме приблизительности.

Рядом с Юн – четверо. Огун знал их: люди «Анамнеза», завербованные Варгасом за последние два года, каждый – со своей причиной быть здесь, каждый – с лунным опытом.

Красински – тридцать шесть, техник систем жизнеобеспечения, работал на «Шеклтоне» полтора года. Большой, медлительный, с добродушным лицом, которое не соответствовало его умению обращаться с инструментами: Красински мог разобрать и собрать скафандр за сорок минут с завязанными глазами, и Огун видел, как он это делал, на спор, в четыре утра, после смены.

Бек – двадцать девять, водитель ровера, «Селен Логистикс», коллега Огуна. Тихий, немногословный, с навигационным чутьём, которое Огун уважал: Бек чувствовал рельеф, как пилот чувствует воздушные потоки. Он провёл на Луне восемь месяцев и знал маршруты южного сектора наизусть.

Тодд – сорок один, инженер связи, SpaceX «Olympus». Единственный не с «Шеклтона» – перевёлся с частной базы три недели назад, официально – на техническое обслуживание ретрансляторов. Неофициально – он умел глушить и перехватывать радиоканалы, и Варгас считал это незаменимым.

Нванкво – тридцать три, медик, нигерийка, из той же программы военного обмена, по которой полвека назад прибыл Аделе Огун. Огун не знал, было ли это совпадением или Варгас выбрал её намеренно. Он не спрашивал.

– Закройте дверь, – сказал Огун.

Красински закрыл. Щелчок магнитного замка. Огун обвёл их взглядом – шесть лиц, включая Юн, в тесном модуле, пахнущем пылью и пластиком, при свете, имитирующем утро.

– Слушайте, – сказал он. – Чен летит. «Арес-11», прибытие через четыре дня. Когда она приземлится – мы уходим. Экспедиция к объекту на обратной стороне. Два ровера, восемь человек: мы шестеро, Чен и один запасной из числа персонала, которого я определю. Кислород – четыре часа на скафандр, плюс аварийный запас в роверах. Расстояние – двести сорок километров, хоппером – тридцать минут, но хоппер мы не получим.

– Почему? – Бек.

– Потому что хопперы контролирует администрация, а администрация… – Огун помедлил. – Юн, карта.

Юн развернула планшет. Карта южного полюса – топографическая, с высотной раскраской. Красная точка – «Шеклтон». Синяя – объект, на обратной стороне, в безымянном кратере.

– Двести сорок два километра по прямой, – сказала Юн. – По поверхности – существенно больше. Рельеф: три горных хребта, два крупных кратера, поле валунов на восемьдесят седьмой параллели. Прямой маршрут невозможен – уклоны превышают двадцать пять градусов. Оптимальный маршрут – через долину Антониади, обход хребта Лейбница, выход на равнину фарсайда. Триста двенадцать километров. На ровере, при средней скорости двадцать километров в час – пятнадцать с половиной часов.

– Это три полных заправки кислорода, – сказал Красински. – У нас – одна.

– Мы не поедем на ровере, – сказал Огун. – Не весь путь. Смотрите. – Он показал на карту. – Хоппером мы долететь не можем – нет разрешения, нет топлива, администрация заблокирует. Но. «Селен» держит грузовой хоппер на площадке четыре. Я – пилот «Селен». У меня – допуск к этому хопперу. Баллистическая дуга: двести километров за двадцать пять минут. Мы высаживаемся на равнине Антониади – сто двенадцать километров от объекта. Оттуда – ровером. Пять с половиной часов. Один заряд кислорода с запасом.

– Сто двенадцать километров, – сказала Юн. – На ровере.

– Два ровера. Мы берём два ровера в хоппере – грузовая платформа «Селен-4» рассчитана на двенадцать тонн, два ровера – шесть.

Юн смотрела на карту. Её пальцы – тонкие, с коротко остриженными ногтями – двигались по экрану, прокладывая маршрут. Огун видел, как она считает: расстояния, уклоны, время.

– Маршрут от точки высадки до объекта, – сказала она наконец. – Сто двенадцать километров. Первые семьдесят – равнина, проходима. Последние сорок два – «серая зона».

– Серая зона? – Нванкво.

– Зона нейровоздействия объекта. – Юн не подняла глаз от карты. – На расстоянии двадцать километров – лёгкие симптомы. Десять – галлюцинации. Пять – когнитивная деградация. Два – инкапаситация. Это экстраполяция на основе данных «Аполлона-19» и инцидента Хранилища 7. У меня нет точной модели. Никто не подходил к объекту с дозиметром.

– Чен подходила, – сказал Огун. – К фрагменту. Она знает пороги.

– Фрагмент – не объект. Объект – в тысячи раз мощнее. Экстраполяция может быть неточной на порядок.

Тишина в модуле. Гул систем жизнеобеспечения – фоновый, ровный, как белый шум. Огун слышал его каждый день три года и замечал только когда прислушивался. Сейчас – прислушивался.

– Юн, – сказал он. – Маршрут через серую зону. Есть вариант, минимизирующий время?

Юн изучала карту. Молча. Пальцы двигались – увеличение, уменьшение, прокрутка. Сорок секунд. Минута. Огун ждал. Он знал: Юн не торопится не потому что не может быстрее, а потому что быстрее – значит приблизительнее, а приблизительнее – неприемлемо.

– Есть, – сказала она. – Каньон. Здесь. – Палец на экране. – Борозда длиной семнадцать километров, глубина – сорок метров. Стенки – базальт, высокое содержание железа. Фактически – естественная клетка Фарадея. Если ехать по дну каньона, экранирование стенок ослабит нейровоздействие. Не до нуля – но до терпимого уровня. Выход из каньона – в трёх километрах от объекта.

– Три километра – без прикрытия.

– Три километра без прикрытия.

Огун кивнул. Три километра. При скорости ровера двадцать километров в час – девять минут. Девять минут в зоне максимального нейровоздействия. Что произойдёт за девять минут – не знал никто.

– Отец говорил, – начал Огун, и осёкся. Пять лиц смотрели на него. Он продолжил: – Мой отец говорил: «Планируй до горизонта, а за горизонтом – импровизируй». Мы спланировали до каньона. За каньоном – импровизируем.

Красински хмыкнул. Бек – ничего. Тодд – записывал. Нванкво – молча кивнула. Юн – смотрела в карту.

– Когда? – спросил Бек.

– Когда Чен прибудет. Четыре дня.

– Если нас не остановят раньше.

Огун посмотрел на Бека. Бек сказал то, о чём все думали. Остановить – мог один человек. И этот человек уже был на базе.

– Фелл, – сказал Огун.

Он не произнёс «сержант» – званий «Хранителей» здесь не признавали, но имя знали все. Маркус Фелл прибыл на «Шеклтон» два дня назад рейсом «Арес-9» – официально «техник систем жизнеобеспечения», четверо с ним, такие же «техники». Они заселились в гостевой модуль и вели себя безупречно: вежливые, незаметные, дисциплинированные. Ни один настоящий техник так себя не вёл. У настоящих техников были грязные ногти, мешки под глазами и привычка жаловаться на еду. У людей Фелла была военная выправка, тихие голоса и манера осматривать помещение при входе – быстрый взгляд по углам, потолок, выходы.

– Фелл не знает о плане, – сказал Огун. – Пока. У него – приказ наблюдать, не более. Его люди контролируют хопперную площадку – я видел одного вчера, «проверял оборудование» на площадке четыре. Нашего хоппера.

– Он заблокирует вылет?

– Он попробует. Но «Селен-4» – частная собственность «Селен Логистикс». Чтобы заблокировать – нужен приказ от администрации базы. Администрация – гражданская. Им нужно основание.

– Они найдут основание, – сказал Тодд.

– Они найдут. Но это займёт время. Бюрократия Земля—Луна: запрос, согласование, утверждение, задержка связи – одна и три десятых секунды на каждый обмен. Четыре-шесть часов минимум на административный цикл. Если мы стартуем в момент прибытия Чен – у Фелла не будет времени.

Тодд покачал головой.

– А если он не будет ждать бюрократию?

Огун посмотрел на него. Тодд смотрел в ответ – прямо, без подтекста. Законный вопрос.

– Тогда – столкновение, – сказал Огун. – И мы к нему не готовы. У Фелла – шестеро. У нас – газовые пистолеты и монтировки. Поэтому – не столкновение. Скорость. Мы уходим раньше, чем он решит, что должен нас остановить.

Пауза. Красински перевёл взгляд с Огуна на Юн, с Юн – на дверь. Бек – неподвижный, как всегда. Нванкво – что-то считала на планшете, и Огун догадался: медицинские запасы, кислородные картриджи, противошоковые препараты.

– Вопросы? – сказал Огун.

– Один, – Юн. – Объект транслирует сигнал, который разрушает память. Мы едем к нему, зная это. Чен – единственная, кто может прочитать сигнал, но чтение требует контакта, а контакт разрушает. Какой план на случай, если Чен не сможет…

Она не договорила. Не потому что не знала слов – потому что слова были лишние.

– План – Чен, – сказал Огун. – Запасного плана нет. Если она не сможет – мы возвращаемся с тем, что есть, и Варгас публикует. Неполная информация лучше, чем ничего.

Юн кивнула. Сухо, без эмоций. Она принимала ответы, как принимала геологические данные: проверяла, записывала, двигалась дальше.

– Расходимся, – сказал Огун. – Подготовка – скрытно. Роверы – на техобслуживание, официально. Скафандры – проверка, официально. Кислород – резервный запас, официально. Ничего, что привлечёт внимание. Четыре дня.

Они встали. Огун стоял у стола, пока модуль опустел. Юн ушла последней – задержалась у двери.

– Огун, – сказала она. Без позывного, без звания. Имя. – Три километра без экранирования. При мощности объекта – это не галлюцинации. Это инкапаситация. За девять минут.

– Я знаю.

– Я рассчитала маршрут, минимизирующий время в зоне. Это – лучшее, что я могу. Но лучшее – может быть недостаточным.

– Я знаю, Юн.

Она кивнула. Ушла. Дверь закрылась.

Огун стоял в пустом модуле. Лунная пыль на полу. Запах пороха, которого нет. Гул вентиляции. За иллюминатором – чёрное небо, серый горизонт, близкий и резкий, как лезвие. Луна не прощала ошибок. Луна не прощала ничего. Она просто была – холодная, мёртвая, безразличная, – и на ней можно было жить, если ты точен, и нельзя, если нет.

Огун достал из кармана блокнот отца. Потрёпанный, маленький, обложка – потемневшая кожа. Открыл на последней читаемой странице. Координаты – столбик цифр, написанных рукой, которая уже начинала дрожать. Отметки рельефа. И фраза – та самая:

«Оно не хочет, чтобы мы забыли. Оно слишком громко говорит.»

Огун закрыл блокнот. Убрал в карман.

Четыре дня.

Наушник пискнул. Не внутренний канал – внешний. Администрация базы.

– Майор Огун, служба безопасности «Шеклтона». Сержант Дэвис. Прошу вас пройти в административный модуль для верификации полётного журнала. Стандартная процедура.

Стандартная процедура. Огун знал голос Дэвиса – нормальный парень, охранник, бывший морпех, играл в шахматы в столовой по четвергам. Он не был человеком Фелла. Но запрос на верификацию полётного журнала – за три года на базе Огун получал его дважды. Обычно – раз в полгода. Внеочередной запрос означал, что кто-то попросил Дэвиса проверить, и этот кто-то мог быть Феллом, а мог быть совпадением, и разница между этими вариантами была разницей между четырьмя днями и нулём.

– Принял, – сказал Огун. – Через тридцать минут.

– Спасибо, майор.

Канал закрылся. Огун стоял, рука на блокноте в кармане. Фелл. Если Фелл запросил журнал – он ищет отклонение от маршрута. То самое отклонение на двенадцать километров полгода назад, когда Огун пролетел мимо координат отца и потерял связь на сорок секунд. Отклонение, которое он списал на «ошибку навигации» и которое никто не проверил. До сих пор.

Четыре дня. Может быть – меньше.

Космопорт Бока-Чика, Техас. День 12, 22:00.

Рита стояла в очереди на посадку и думала о том, что космос начинается не с неба, а с металлоискателя.

Досмотр был стандартным – медицинский сканер (давление, пульс, температура), проверка документов (ESA-значок, выданный Ридом, выдержал), рентген багажа (планшет, одежда, блокнот). Офицер безопасности – молодой, скучающий, с эмблемой SpaceX на рукаве – пропустил её, не задав ни одного вопроса. Рита подумала: самый дорогой билет в истории человечества – четыре миллиона долларов за место, если считать по себестоимости, – и процедура посадки отличается от авиарейса только тем, что тебе измеряют давление и просят расписаться в форме «Согласие на риск (космос)».

Она прошла через терминал – длинный коридор с панорамным окном, за которым на стартовой площадке стоял корабль. «Арес-11». Высокий, узкий, белый с чёрной маркировкой, на платформе «Starship Block 5» – тот же силуэт, что Рита видела на фотографиях с первых коммерческих рейсов, только этот был грузо-пассажирский, с дополнительной секцией на носу. Вокруг – прожектора, техники, пар от криогенного топлива – облака метана и кислорода, белые, плотные, стелющиеся по бетону, как туман.

Рита остановилась у окна. Смотрела. Корабль, который через три часа поднимет её с поверхности Земли и за три дня доставит на Луну. Четыреста тысяч километров вакуума, радиации и холода между ней и тем, что ждёт. Между ней и Мнемоном.

Она тронула лицо. Пальцы на скуле. Щека. Кожа. Тепло.

Телефон завибрировал. Варгас.

Она отошла от окна. Приняла вызов. Голос Варгаса – быстрый, без гладкости, без ритма, как будто отрепетированная речь наконец сломалась и под ней обнаружился живой, испуганный человек:

– Рита, слушай. «Хранители» нашли наш узел связи в Мельбурне. Ретрансляционный хаб – через него шли все зашифрованные каналы с Луной. Они его отключили. Мы теряем Анну – она была на связи через Мельбурн, теперь она отрезана, и если они вычислят её по трафику…

– Варгас.

– …у нас нет шести месяцев. Слышишь? Нет шести месяцев, о которых говорил Янсен. Нет шести недель. Фрагмент «фонит», они нас найдут по излучению, это вопрос дней. Мельбурн – это начало. Они сворачивают нас.

– Варгас.

– Что?

– Я в Бока-Чика. Старт через три часа. Я лечу.

Пауза. В телефоне – шорох, дыхание, далёкий звук мотора. Варгас был в машине. Ехал куда-то. Бежал.

– Что бы ты ни делала на Луне, – сказал он, и голос стал тише, и в тишине – тяжесть, которую Рита слышала впервые: не идеолога, а человека, понимающего, что его план рушится и что он ничего не может с этим сделать, – делай это быстро.

Связь оборвалась.

Рита стояла в терминале космопорта Бока-Чика. За стеклом – корабль, окутанный парами криогена. Над ним – небо, тёмное, ноябрьское, техасское. За небом – Луна, невидимая за облаками, но существующая с той безразличной определённостью, с которой существуют физические тела: масса, орбита, гравитация. И на ней – человек, который ждал. И объект, который транслировал.

Из динамиков терминала – голос, механический, безразличный:

– Пассажирам рейса «Арес-11» просьба пройти в посадочную зону. Обратный отсчёт – три часа.

Рита убрала телефон. Подняла сумку. Пошла к посадочной зоне.

Три часа до старта. Три дня до Луны. И город, который горит за закрытыми веками – каждый раз, когда она моргает.

Часть II: Серая зона

Глава 6: Транзит

Транспортный корабль «Арес-11», низкая околоземная орбита → транслунная инъекция. День 13, 01:17.

Перегрузка пришла не сразу.

Сначала – вибрация. Тело Риты вжалось в ложемент, ремни врезались в плечи и бёдра, и корабль задрожал – не той мелкой тряской, к которой можно привыкнуть, а глубокой, утробной, как будто что-то огромное просыпалось под ней, и позвоночник стал частью этого пробуждения. Двигатели. Девять «Рапторов» по двести тридцать тонн тяги каждый. Рита знала цифры, потому что готовилась, потому что Рита всегда готовилась, – но цифры не описывали ощущение.

Потом – звук. Не рёв – рёв подразумевает что-то животное, узнаваемое. Это был гул, низкий, всепроникающий, заполнивший капсулу до краёв и отменивший все остальные звуки, включая её собственное дыхание, включая стук крови в ушах. Гул проходил через кресло, через кости, через зубы. Рита сжала челюсти и почувствовала, как вибрация отдаётся в пломбе верхней шестёрки – мелким нестерпимым зудом, который нельзя было остановить.

Потом – вес.

Три и две десятых G. Сто два килограмма – на грудной клетке. Рита весила шестьдесят три килограмма на Земле; при 3,2 G – двести один. Два центнера, вдавливающие тело в ложемент. Дыхание стало работой: диафрагма не поднималась, рёбра не расходились, каждый вдох – усилие, как поднятие штанги грудью. Рита дышала поверхностно, часто, как учили на брифинге: не глубоко, а часто, четырнадцать вдохов в минуту, не задерживать, не бороться.

Зрение сузилось. Кровь уходила из головы – вниз, к ногам, и мир стал туннелем: центр ясный, периферия – серая, как старая фотография. Противоперегрузочный костюм сжимал ноги и живот, выталкивая кровь обратно к мозгу, но недостаточно быстро, и Рита чувствовала, как серые края наступают на центр, как поле зрения схлопывается, как сознание становится узким лучом, направленным на единственную точку – индикатор перегрузки на потолке капсулы: 3,2 G. 3,1. 3,2. 3,3.

Четыре минуты. Рита считала. Тридцать секунд. Сорок пять. Минута.

На девяностой секунде она потеряла сознание.

Не надолго – секунда, может две. Серый туннель схлопнулся в точку, точка погасла, и Рита провалилась.

Она не была в капсуле.

Она была – где? Не в кресле. Не в костюме. Не в корабле. Она была в чём-то жидком, тёплом, плотном – не вода, гуще, солёнее, с давлением, распределённым равномерно по всему телу, – и давление росло, и вокруг был звук, не гул двигателей, а ритмичный, пульсирующий, живой, как сердцебиение чего-то огромного, и она поднималась – нет, её поднимали, – вверх, сквозь толщу, сквозь давление, и над ней – не небо, а мембрана, полупрозрачная, пульсирующая тем же ритмом, и за ней – свет, оранжевый, тройной.

Запуск. Не ракеты – чего-то другого. Биологического. Она была внутри чего-то, что выталкивало её из океана в пространство, и перегрузка была не механической – органической, давление жидкости, мышечное сокращение, ритм, согласованный с тысячами других ритмов, – и она не боялась, потому что это не было падением. Это был подъём.

Мембрана лопнула.

Вакуум.

Рита открыла глаза. 3,1 G. Потолок капсулы. Индикатор. Две секунды. Она была без сознания две секунды.

Но в этих двух секундах – не сон, не галлюцинация. Воспоминание. Чужое. Запуск с чужой планеты, из чужого океана, в чужой вакуум. Кто-то – не человек, не с Земли – помнил этот момент, и Мнемон записал это воспоминание, и фрагмент в контейнере в Колорадо передал его Рите, и теперь, в момент перегрузки, когда мозг был на грани отключения, мозг подставил чужую память вместо пустоты.

Рита дышала. Часто. Поверхностно. 3,0 G. 2,8. 2,4. Перегрузка снижалась. Отсечка первой ступени прошла минуту назад – Рита не заметила, она была в океане. Вторая ступень работала мягче: 1,8 G, потом 1,2, потом невесомость ударила, как обрыв лифтового троса.

Ноль.

Невесомость не была лёгкостью. Невесомость была падением.

Рита висела в ложементе, пристёгнутая ремнями, и её тело не понимало, что происходит. Вестибулярный аппарат – трёхканальный гироскоп во внутреннем ухе – посылал сигнал: «Падаем». Желудок посылал сигнал: «Падаем». Проприорецепторы – датчики в мышцах и суставах – посылали: «Нет опоры». Мозг складывал сигналы и приходил к единственному выводу: свободное падение.

Рита знала, что это – орбита. Что она не падает, а летит вокруг Земли со скоростью семь и восемь десятых километра в секунду, и центробежная сила уравновешивает гравитацию, и физически ей ничего не грозит. Знание не помогало. Тело не разговаривало с мозгом на языке орбитальной механики. Тело разговаривало на языке рвотного рефлекса.

Она не стала бороться. Достала пакет – один из шести, вложенных в карман ложемента, – и её стошнило. Аккуратно, в пакет, без паники. Рита закрыла пакет, убрала в контейнер. Вытерла рот салфеткой. Тело продолжало «падать». Желудок – пуст. Голова – тяжёлая, отёчная. Без гравитации кровь перераспределялась: ноги – пустые, лёгкие; лицо – одутловатое, давление в глазах. Рита чувствовала собственное сердце как никогда раньше – каждый удар отдавался в черепе, в висках, за глазами.

Пилот – Хансен, спокойный норвежец с двумя лунными рейсами за плечами, – обернулся.

– Первый раз?

– Очевидно.

– Пройдёт через шесть часов. Может, восемь. Не ешьте, пока не попросит тело. Пейте воду – маленькими глотками. Движение головой – минимальное.

– Спасибо.

– И не смотрите в иллюминатор.

Рита, разумеется, посмотрела.

Земля. Не голубой шар из учебника – полоса, огромная, выгнутая, закрывающая половину видимого пространства. Облака – не белые, а серовато-жёлтые у горизонта, слепяще-белые сверху. Под облаками – коричневые пятна: Африка? Аравийский полуостров? Рита не могла определить – масштаб был неправильным, слишком большим, как если бы кто-то раздвинул карту на целую стену и убрал все подписи.

Горизонт – тонкая голубая линия, отделяющая планету от черноты. Атмосфера. Всё, что было между ней и вакуумом на протяжении тридцати восьми лет жизни, – тонкая полоска газа, светящаяся рассеянным светом. Рита смотрела и думала: тонко. Хрупко. Одна линия. За ней – ничего.

Её снова стошнило. Она закрыла пакет. Отвернулась от иллюминатора.

Четверо других пассажиров – три инженера ESA и логист SpaceX – переносили невесомость лучше. Двое – на втором или третьем рейсе. Они разговаривали, пили воду, разворачивали планшеты. Рита висела в ложементе и ждала, пока тело примет новую реальность. Тело не торопилось.

Через четыре часа – транслунная инъекция. Двигатели второй ступени включились на двенадцать минут, перегрузка – 0,8 G, почти нормальная, почти земная, и Рита впервые за четыре часа почувствовала что-то похожее на «низ». Потом двигатели выключились, и «низ» пропал, и невесомость вернулась, но уже – мягче. Тело начинало привыкать. Или сдавалось.

«Арес-11» летел к Луне. Триста восемьдесят четыре тысячи километров. Три дня.

Рита достала планшет и начала писать.

Дневник. День 1 транзита.

Вспышка при старте – 2 секунды. Потеря сознания на фоне перегрузки 3,2 G. Содержание: сенсорное воспоминание запуска из жидкой среды (океан?). Плотность среды выше воды – давление равномерное, не гидростатическое. Биологическая структура-носитель: мышечные сокращения, ритмические, синхронизированные. Мембрана – полупрозрачная, пульсирующая. За мембраной – вакуум. Три источника света (три солнца). Цвет – оранжевый, смещённый в красную часть спектра (спектральный класс K?).

Интерпретация: запуск в космос, но не технологический – биологический. Цивилизация-создатель использовала живые структуры для выхода в пространство. Не корабли – организмы. Выращенные? Модифицированные? Симбиотические?

Вопрос: почему эта вспышка – именно при перегрузке? Гипотеза: мозг в пограничном состоянии (гипоксия, потеря сознания) более восприимчив к внешнему сигналу. Мнемон не усиливается – мои защитные барьеры ослабевают. Перегрузка, стресс, засыпание – окна уязвимости.

Физическое состояние: тошнота (невесомость), головная боль (перераспределение жидкости), металлический привкус – слабый, фоновый, не усилился. Тета-ритм на портативном ЭЭГ: 0,4 Гц, амплитуда 95 микровольт. Ниже, чем в Колорадо (140 мкВ). Расстояние от фрагмента – тысячи километров. Но паттерн – стабильный. Не затухает.

Это значит: воздействие фрагмента не зависит от расстояния. Или: паттерн записался в мозг и самоподдерживается. Второе – хуже. Если тета-ритм эндогенный (мой мозг генерирует его сам, по шаблону, оставленному Мнемоном), – это не облучение. Это инфекция.

Первый день прошёл в тошноте и работе.

Рита систематизировала всё, что получила с момента контакта в Хранилище 7. Четыре «вспышки»: океан под оранжевым небом (1 секунда); город – живой, полупрозрачный, горящий (3 секунды); координаты в модулирующем сигнале (извлечены алгоритмически, не через вспышку); запуск из океана (2 секунды). Общее время прямого контакта – шесть секунд. За шесть секунд она потеряла: воспоминание о том, как загружали контейнер в фургон; память о двух членах команды (восстановилась частично – она теперь помнила имена, но не лица); и приблизительно десять минут эпизодической памяти вокруг каждой вспышки.

Шесть секунд контакта. Тридцать минут потерянной жизни. Пропорция: одна секунда чужой памяти стоит пять минут своей.

Рита записала пропорцию в дневник и посмотрела на неё, и числа были ясными, и математика – простой, и вывод – неизбежным: если Мнемон мощнее фрагмента на несколько порядков, если контакт с полным объектом потребует минут, а не секунд, – потери будут исчисляться часами. Днями. Годами.

Она не записала вывод. Закрыла планшет. Выпила воду – маленькими глотками, из пакета с трубочкой. Вода в невесомости была странной: она не текла, а собиралась в шарики, и пить нужно было, сжимая пакет и направляя поток в рот, и если промахнёшься – водяной шарик повиснет в воздухе, дрожащий, идеально круглый, как линза.

За иллюминатором – чернота. Земля ушла за корму – маленькая, яркая, голубая. Луна – впереди, невидимая. Между ними – ничего. Вакуум, радиация, триста восемьдесят тысяч километров пустоты, и в этой пустоте – тонкостенная капсула с шестью людьми и жужжанием вентиляторов.

Вентиляторы. Рита услышала их только сейчас – когда всё остальное стихло. Жужжание – ровное, монотонное, чуть выше среднего С. Вентиляторы системы жизнеобеспечения – они гнали воздух через фильтры LiOH, поглощающие углекислый газ, и через конденсатор, собиравший влагу из дыхания, и через нагреватель, поддерживающий температуру. Без них – углекислота за час, обморок за два, смерть за четыре. Вентиляторы были жизнью. Их жужжание было пульсом корабля.

Рита слушала. Жужжание. Тишина космоса за стенкой. Тишина, которая не была тишиной, а была отсутствием – отсутствием воздуха, отсутствием среды, отсутствием всего, что несёт звук, и за этим отсутствием – ничто, абсолютное и безразличное.

Она закрыла глаза. Внутри – тета-ритм. 0,4 герца. Пульс Мнемона, вживлённый в её нейроны, тикающий, как часовой механизм, отсчитывающий что-то, о чём она ещё не знала.

Она уснула.

Вспышки не было.

Дневник. День 2 транзита.

Ночь без вспышки. Первая за четыре дня. Гипотеза: сон в невесомости отличается от земного – нарушенный циркадный ритм, поверхностный сон (микропробуждения каждые 40–60 минут). Возможно, мозг не достигает глубокой фазы, в которой тета-ритм усиливается и делает меня восприимчивой. Или: расстояние от фрагмента всё-таки имеет значение, и я вышла за радиус действия.

Проверка: ЭЭГ после сна – тета-ритм 0,4 Гц, 88 мкВ. Снижается. Но не исчезает.

Систематизация полученных образов.

Цивилизация-создатель (рабочее название: «Архитекторы»): – Среда обитания: океан. Не суша. Не амфибии – полностью водные. Гравитация планеты > 1G (ощущение давления во вспышке запуска – консистентно с более плотной атмосферой и/или большей массой планеты). – Звёздная система: три звезды. Спектральный класс – оранжевый, вероятно K-тип или поздний G. Тройная система – гравитационно нестабильна в долгосрочной перспективе, но возможна при иерархической конфигурации (тесная пара + удалённый компаньон). – Архитектура: биологическая. Города – не построены, а выращены. Полупрозрачные структуры, пульсирующие, светящиеся. Коралловый риф? Живой организм-город? Симбиоз? – Космический выход: биологический. Живые структуры, адаптированные к вакууму. Не корабли – организмы. Это подразумевает миллионы лет эволюции или генную инженерию масштаба, несопоставимого с нашим. – Коллективный разум: вспышка «город горит» – ужас был коллективным. Не индивидуальный страх – согласованная эмоция миллионов. Нейронная сеть? Телепатия? ЭМ-связь через водную среду? (Вода – проводник. ЭМ-поля в солёной воде – дальнодействующие. Мнемон использует ЭМ-поля. Связь?)

Гибель: – Что-то пришло. Не вторжение – процесс. Город «горел» не огнём: свет внутри структур менялся, хаотизировался. Разрушение – не физическое, а… информационное? Потеря сложности? Деградация? – Эмоция: не паника – осознание. Коллективное осознание неизбежности. Горе, ставшее физикой. Это было горе. Я его чувствовала.

Вопрос, который я не хочу задавать: если они были достаточно развиты, чтобы строить маяки на чужих лунах за миллионы лет до нашего появления – что могло их уничтожить?

На второй день Рита позвонила Огуну.

Связь была лазерная – направленный луч с ретранслятора на геостационарной орбите, перенаправленный через спутник связи на «Шеклтон». Задержка – одна и три десятых секунды в одну сторону. Две и шесть десятых – полный цикл. Рита говорила, и слова уходили в пустоту, и пустота длилась, и Огун отвечал, и между его ответом и её следующей репликой – снова пустота. Разговор, разделённый паузами. Диалог с дырами.

– Рита. – Голос Огуна. Искажённый компрессией, но узнаваемый: тёплый, чуть хриплый, с той интонацией, которая начинала каждую фразу с действия. – Слушай, у нас новости. Не хорошие.

Одна и три десятых секунды.

– Говори.

Две и шесть десятых.

– Фелл. Он привёз не четверых, как мы думали. Шестерых. Два последних прибыли вчера грузовым рейсом, числятся как техники «Lockheed Martin». Прикрытие хорошее – документы выдержали проверку на базе. Но Тодд перехватил их внутренний канал. Шифрованный, короткие пакеты. Расшифровать не можем, но частота передач – каждые два часа. Доклады. Они отчитываются кому-то на Земле.

Пауза.

– Сориано, – сказала Рита.

Пауза.

– Вероятно. Ещё кое-что. Фелл запрашивал у администрации данные о грузовых маршрутах «Селен». Все маршруты за последний год. Мои маршруты.

– Он ищет отклонение.

Пауза.

– Он ищет отклонение. Если найдёт – поймёт, что я знаю координаты. Тогда – не наблюдение. Действие.

Рита считала. Фелл с шестью оперативниками. Огун с пятью гражданскими и одним медиком. Если Фелл решит действовать до прибытия Риты – экспедиция закончится, не начавшись.

– Огун. Сколько времени до того, как он найдёт маршрут?

Пауза – длиннее обычной. Огун думал.

– Данные маршрутов – в навигационном архиве базы. Доступ – по запросу, через администрацию. Бюрократия. Я оценил бы – два-три дня. Если Фелл надавит – день.

– Я прибываю через два дня.

– Я знаю.

Пауза.

– Делаем так, – сказал Огун. – Мы готовим всё заранее. Роверы – заряжены, укомплектованы, стоят у шлюза С-4. Скафандры – проверены, кислород – полный. Момент твоей посадки – мы грузимся. Без паузы. Ты сходишь с корабля – и мы уходим.

– Без адаптации?

– Без адаптации. Одна шестая G после трёх дней невесомости – будет плохо. Тошнота, дезориентация, мышечная слабость. Но ходить сможешь. Бегать – нет. Управлять ровером – нет. Я поведу. Ты – пассажир.

– Хорошо.

Пауза. Огун молчал. Рита слушала его молчание – далёкое, лунное, разделённое тремястами шестьюдесятью тысячами километров вакуума и одной и тремя десятыми секундами света.

– Рита, – сказал он. – Чен в мотеле, Чен в фургоне, Чен в дневнике – это всё одна Чен? Или я буду встречать другую?

Она поняла вопрос. Он спрашивал не о ней – он спрашивал о Мнемоне. О том, что Мнемон с ней делает. О том, сколько от неё осталось.

– Я проверяю себя каждые два часа, – сказала она. – Имя матери – помню. Адрес детства – помню. Первый пациент – помню. Эпизодическая память за последние две недели – фрагментарная: есть провалы вокруг вспышек, суммарно около тридцати минут. Процедурная и семантическая память – не затронуты. Я – та же.

Пауза.

– Мой отец тоже так говорил. Первые пять лет.

Тишина. Одна и три десятых секунды. Рита слушала тишину и знала, что Огун прав, и что сравнение было неизбежным, и что он не хотел ранить – он хотел предупредить. Его отец потерял всё. Рита потеряла тридцать минут. Между тридцатью минутами и всем – только время и расстояние.

– Через два дня, – сказала она.

– Через два дня, – повторил Огун.

Канал закрылся.

Ночь второго дня. Капсула – тёмная, только аварийное освещение: синие диоды вдоль пола, как огни взлётной полосы, уходящие в никуда. Пятеро спали – в спальных мешках, прикреплённых к стенам, как коконы. Рита не спала.

Она висела у иллюминатора – не того, что смотрел на Землю (Земля была позади, маленькая, далёкая), а бокового, смотревшего в пустоту. Чернота. Звёзды – неподвижные, немигающие, лишённые атмосферного дрожания, жёсткие точки света на абсолютно чёрном фоне. Их было больше, чем с Земли, – на порядок, на два порядка. Млечный Путь – не размытая полоса, а структура: облака, прожилки, тёмные провалы пылевых туманностей. Красота, которая не утешала, потому что была равнодушна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.