Роман Ким
Три дома напротив соседних два

Книга выпущена в рамках совместной программы издательства Ad Marginem (Москва) и книжного магазина «Желтый двор» (Санкт-Петербург)

Составление Платон Жуков, Анна Слащёва

Научная редактура, комментарии, послесловие Анна Слащёва

Послесловие Александр Куланов

© Роман Ким, наследники, 2026

© Книжный магазин «Желтый двор», 2026

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

От составителей

Роман Николаевич Ким, урожденный Ким Гирён, был также известен как Мотоно Кинго, Кин Кирю, Сугиура Кинтаро; в рядах агентов контрразведывательного отдела ОГПУ-НКВД он фигурировал под псевдонимом «Мартэн», а его запутанной биографии посвящены отдельные книги.

Роман Ким родился во Владивостоке в конце 1890-х годов в семье корейского националиста, бежавшего в Россию накануне японской оккупации и ставшего там видным деятелем антияпонского подполья. В 1906 году юного Кима отослали в Токио, где он был принят в знатную японскую семью и числился воспитанником элитного колледжа при университете Кэйо. По возвращении на родину Роман Николаевич – почти одновременно – связал свою судьбу с японоведением и службой в органах госбезопасности.

Нам известно, что начиная с 1922 года Ким вел двойную жизнь: преподавал японскую литературу, публиковался в научных журналах и вместе с тем участвовал в сложнейших контрразведывательных операциях «по японской линии», расставляя по Москве ловушки для военных и дипломатов на службе у императора Сёва.

Однако перед вами книга отнюдь не о шпионской романтике.

* * *

Два этих полюса – искреннее восхищение культурой Японии и глубокая личная неприязнь к ее политике, социальному устройству, – породили сложный внутренний конфликт, отношение любви-и-ненависти к японцам: сначала захватчикам, позже – учителям, наставникам, еще позже – классовому врагу. Эта контрапозиция прослеживается во всех текстах Романа Кима.

Настоящую книгу открывает главный литературный успех автора в довоенные годы, очерк «Три дома напротив соседних два» – хроника общественной жизни новой Японии. Здесь Кима интересует инфернальный запал европейски образованных японцев, наконец освободившихся от многовековой конфуцианской тренировки.

Очерк последовательно описывает слом старых устоев и открытие Японии миру, отчаянный духовный поиск японской молодежи, лихорадочную моду и городскую жизнь; ежечасно, как флюгер на ветру, меняющиеся настроения и идеологические ориентиры; политические интриги, скандалы, покушения, забастовки рабочих…

Роману Киму не дает покоя этот «бег сгустившегося времени», в центре которого он видит коммерциализацию литературного процесса. Новомодные писатели становятся чем-то вроде рок-звезд: их гонорары вырастают в сорок раз, их личная жизнь выплескивается одновременно на страницы произведений и газетные полосы.

Увлечение японских литераторов того времени натурализмом, психографией, эгобеллетристикой, по Киму, – проявление крайнего эгоизма. Роман Николаевич презрительно именует буржуазных писателей «мэтрами», замкнувшимися в своем писательском квартальчике (именно к этому отсылает загадочное название очерка), и с восторгом описывает опальных пролетарских литераторов, жизнь которых состоит из бесконечных арестов, вылазок, уроков по самозащите и оригинальных способов обойти цензуру при помощи ребусного языка.

«Три дома напротив соседних два» вышла в 1934 году небольшим тиражом, однако сразу стала событием в литературных кругах – ее высоко оценили такие мэтры, как Максим Горький и Виктор Шкловский, а знаменитый японовед Николай Конрад тут же включил очерк в список для чтения своего курса японской литературы.

Об интеллектуальной жизни Японии начала XX века написано не так уж много, и ни одна другая книга не обращается с предметом исследования столь свободно, не понимает его так глубоко и не описывает с таким юмором, как этот рассказ очевидца. Итак, этот язвительный 92-страничный очерк стал первым и на долгие годы единственным высокопрофессиональным обзором современной японской литературы.

Послания Романа Кима экономны, ярки, прицельны, содержательны, внезапны; они имеют свойство депеши, срочного сообщения. Читателя может удивить подобная безотлагательность – кажется, Киму жизненно важно было сей же час рассказать нам об элементах японской культуры, о которой его современники знали «почти столько же, сколько о юго-западной Атлантиде».

Так, «Ноги к змее», изначально задуманные Кимом как комментарии к травелогу Бориса Пильняка «Корни японского солнца» (1926), оставляют пильняковский текст далеко позади и спешат сообщить нам буквально обо всём японском в формате энциклопедических «глосс»: Великом землетрясении Канто, культе лисицы, устройстве театральной сцены в кабуки, искусстве написания иероглифа, типологии самоубийств в средневековой Японии. Один из комментариев (с пометкой «стенограмма лекции, которая никогда не будет прочитана») представляет собой многостраничную статью о ниндзя – вполне вероятно, это первое упоминание искусства ниндзюцу на русском языке. Как второй по объему и значимости публицистический труд, мы включили «Ноги к змее» в книгу в качестве самостоятельного произведения.

Вопрос популяризации «восточноазийской» культуры так волновал Романа Николаевича, что даже в 1942 году, на шестом году заключения (!) по обвинению в шпионаже в пользу Японии, Ким в письме своей жене Мариам Цын излагает целую востоковедческую программу по знакомству русскоязычного читателя с японской и китайской классикой:

Итак, резюмирую. Нам нужны японисты-литераторы, популяризаторы востоковедения, возбудители интереса к Дальнему Востоку, к его культурам, почти неведомым широкой европейской публике. Нам нужны японисты и китаисты – авторы эссе, очерков, биографических монографий, пересказов. Нам нужны авторы книг по В. Азии – для юношества. Нам нужны востоковеды, пишущие в стиле Дживелегова, Гроссмана, Тарле (в его популярных книгах) или в полубеллетристическом стиле. Да здравствует занимательность! Надо писать о Дальнем Востоке на основе достоверного материала, это во-первых, и – занимательно – это во-вторых. Шопенгауэр сказал: «Как хороший повар может вкусно приготовить даже старую подошву, так и хороший писатель самый сухой предмет может сделать занимательным». Вольтер сказал: «Все жанры хороши, кроме скучного»[1].

У Кима-публициста потрясающий стиль: он сверхкраток, хладнокровен и при том страстен, остер на язык, беспощаден к оппонентам и прекрасно эрудирован. На людей, знавших его лично, Роман Николаевич также производил неизгладимое впечатление. Ким всегда был изысканно одет (см. портрет автора), а в мемуарах современников встречаются следующие штрихи к портрету: «человек-айсберг», «дракон», «подтянут, холоден, вечно занят»[2].

В рецензиях Роман Ким с праведным гневом обрушивается на дилетантские, неправдоподобные описания Японии в советской печати. Мы включили в сборник некоторые рецензии – благодаря ярким и точным авторским аналогиям, они дают представление о громадной дистанции между зарождающимся в те годы экзотическим образом Японии и реальным положением дел.

До войны Ким работал над переводами современных японских писателей – и, вероятно, первым представил на русском языке произведения Акутагавы Рюноскэ («Дзюриано Китисукэ», «Тело женщины», «В бамбуковой роще») и Куросимы Дэндзи, а также опубликовал несколько рассказов собственного сочинения, прошедших не замеченными ни критиками, ни читателями.

После войны Роман Николаевич станет маститым писателем, отцом-основателем советского шпионского детектива – этот жанр будет призван воспитать советского человека, однако Ким, как и раньше, будет рассказывать о своем – Японии, Китае, буднях разведчика, «кухне психологической войны». «Тетрадь, найденная в Сунчоне», «Агент особого назначения», «По прочтении сжечь» и другие – к началу 1960-х годов совокупный тираж его книг будет приближаться к миллиону экземпляров.

Спустя почти сто лет собранные здесь сообщения Кима служат нам источником альтернативного, параллельного знания о Японии, в равной степени удаленного и от скудных сведений в советской печати, и кабинетной учености, и травелогов путешественников, очарованных японской культурой и потому мало что в ней разобравших.

Роману Киму, «человеку, имевшему три родины и ставшему игрушкой в руках судьбы»[3], суждено было оказаться в самом центре конфликтов Японии и России, старого мира с новым – конфликта с самим собой, наконец, литератором-японофилом и сотрудником советской разведки.

Несмотря на явную ангажированность автора, отрывистость повествования, обилие путаных подробностей, безызвестных имен, забытых аббревиатур, загадочных пассажей и общий туман войны, в изложении Романа Кима Японию видно удивительно ясно и чисто.

* * *

Мы сопроводили этот сборник биографической статьей, составленной японоведом, журналистом и биографом Романа Кима Александром Кулановым.

Многое из написанного Кимом о Японии первой трети XX века будет далеко не всегда ясно сегодняшнему читателю. Эту книгу сопровождает подробный затекстовый комментарий, выполненный японисткой Анной Слащёвой.

Японские имена в книге не склоняются, авторские разночтения (Кикучи и Кикути) сохранены, материалы приводятся в оригинальной транслитерации «по Киму» – она основана на системе Спальвина (эн вместо иен, сьогун вместо сёгун) и предшествует общепринятой сегодня системе Поливанова, хорошо знакомой читателю.

Платон Жуков, Анна Слащёва

Три дома напротив соседних два[4]
(Описание литературной Японии)

Война, длившаяся много веков, была закончена ко второй половине XIX века. Географам-фактовикам удалось шаг за шагом отвоевать весь мир у географов-выдумщиков. Земной шар был открыт почти без остатка.

Географы-выдумщики вели свою родословную от Геродота, описавшего в своих путевых очерках никогда не стареющих гиперборейцев и невров, которые умели превращаться в волков; от Ктесия, подробно изобразившего диковинно-неприличное телосложение индийских пигмеев, и от китайских логографов – авторов многотомных описаний флоры и фауны никогда не существовавших островов. Древнекитайские очеркисты так внушительно врали, что император Вуди[5] даже снаряжал специальные экспедиции на эти острова.

Власть географов-выдумщиков держалась до тех пор, пока на картах были белые пятна неведомых земель, островки географического невежества. Белые пятна быстро таяли одно за другим, и к середине XIX века на глобусах осталось из них только два – полюсы.

Мир был разгадан, открыт, но не до конца. На Тихом океане еще оставалась страна, которая никого не подпускала к своим берегам, а неосторожные корабли пугала выстрелами из бомбометов допотопной системы на соломенных станках. Дело в том, что в начале XVII столетия правительство этой страны издало манифест: навсегда, навеки страна объявляла себя отделившейся от остального мира и закрывала свои двери. Крохотная щель была оставлена только для китайских и голландских купцов, которые, просовывая стеклянные изделия, парчу и штуцеры через нагасакскую бухту, передавали контрабандой сплетни о белом свете. По некоторым данным, в порядке сугубого исключения в 1709 году в столицу страны – город Эдо – был допущен английский капитан, некий Гулливер, ехавший транзитом из Лаггнегга. Но этот факт, сообщенный одним ирландским попом, требует научной проверки.

Все попытки завязать сношения с Японией кончались неудачей. Она упорствовала в своем грандиозном бойкоте. В мемуарах сьогунского премьер-министра конца XVIII века Мацудаира[6] сообщается, что считались предосудительными даже разговоры о чужих кораблях, проходящих в открытом море.

Неоправдавшиеся прогнозы

В августе 1853 года в порт Нагасаки вошли четыре русских судна во главе с фрегатом, на котором развевался адмиральский вымпел. Адмирал имел в своем распоряжении кроме шестидесятифунтовых бомбардировочных орудий и музыкального ящика, дедушки нашего патефона, комплект убедительных аргументов – уговорить чудаков вернуться на земную планету.

Однако дипломатическая звезда адмирала быстро потускнела над нагасакским рейдом. Местный губернатор и его чиновники кланялись, улыбались, угощали русских вареными пронсами, ланью и како-фигами, терпеливо слушали музыкальный ящик, сосали наливку, но когда речь заходила о деле, честно изображали из себя тугоухих или слабоумных. Не подействовал даже один из козырных ходов адмирала – показ тревоги на батарейной палубе с пальбой из пистонов: японцы ограничились тем, что изобразили испуг, а один из чиновников, особенно вежливый, упал в обморок.

Музыкально-шумовая дипломатическая конференция продолжалась с антрактами до января 1854 года. В конце концов адмирал плюнул, выругался по-морскому и приказал поднять якоря.

«Паллада» и ее подчиненные ушли из Нагасаки, а секретарю адмирала пришлось вместо составления досье об успешных переговорах заняться переписыванием первых глав дневника «Русские в Японии».

Сьогунские чиновники не смогли перешагнуть через свой страх перед западными варварами, в особенности перед русскими.

Во время нагасакской стоянки адмиральский секретарь писал в своем дневнике:

«Уж этот мне крайний Восток; пока, кроме крайней скуки, толку нет!»

«Мой дневник похож на журнал заключенного, не правда ли? Что делать! Здесь почти тюрьма и есть, хотя природа прекрасна, человек смышлен, ловок, силен, но пока еще не умеет жить нормально и разумно».

Пейзаж, который впоследствии заставит Лафкадио Хэрна[7] принять японское подданство, а посла Клоделя пойти на ряд дипломатических уступок[8], показался петербургскому скептику неправдоподобным, разрисованной декорацией, «непохожей на действительность».

Больше всего огорчили сердце секретаря сами японцы, которых он видел на палубе фрегата и на берегу гавани.

Старики-чиновники никакой симпатии, никакого сожаления не внушали. Опереточные бюрократы в штофных юбках, с безобразными косичками на макушке, были безнадежны. Но молодые переводчики – ондертолки-юноши[9], с дикой завистью смотревшие на книжные полки в кают-компании и на пушки, украшавшие палубу фрегата, вызвали снисходительное сочувствие писателя.

«Нарабийоси 2-й[10] (искаженное – Нарабаяси. – Р. К.) со вздохом сознался, что всё виденное у нас приводит его в восторг, что он хотел бы быть европейцем, русским».

«Кто победит: Нарабийоси 2-й с его тягой в мир или нагасакский губернатор в вердепомовых наплечниках?»

Гончаров грустно покачал головой и, вызвав в памяти тоскливые глаза молодого переводчика, написал в дневнике:

«Бедный, доживешь ли ты, когда твои соотечественники, волей или неволей, пустят других к себе или повезут своих в другие места?»

Гончаров не верил в счастье Нарабаяси и его сверстников. Прощаясь с японскими берегами, он был уверен в том, что сьогун еще долго будет держать страну взаперти, а Нарабаяси так и умрет в должности портового толмача.

Трудно строить верные прогнозы с борта фрегата. Корабли – плохие вышки для политико-экономических наблюдений. Две-три прогулки по торговым кварталам главных городов и одна экскурсия в деревню излечили бы писателя от пессимистической риторики.

В Эдо благородные самураи с наступлением темноты, обвязав лицо полотенцем, тащили в ломбарды фамильные мечи и доспехи, а их сюзерены – даймьо – выпускали бумажные деньги, обеспечивая чем попало, даже зонтиками из промасленной бумаги. Погонщики волов на Токайдо-приморской дороге устраивали забастовки по всем правилам, а в Нагато сыновья разорившихся крестьян уже собирались поступать в так называемый Отряд удивительных воинов[11] – боевую дружину мелких самураев и городского плебса.

Пантомимы в театре кабуки вызывали бо́льший трепет, нежели уличные шествия сьогуна со своей свитой.

Мифическая революция

Через десять с лишним лет после отплытия Гончарова самурайские юноши, однолетки Нарабаяси 2-го, захватили дворец сьогуна в Эдо и аннулировали декрет о бойкоте. Эта акция группы самурайских прапорщиков из юго-западных провинций была торжественно названа «обновлением правления» эры Мэйдзи[12].

Если у вас есть учебник истории Японии, изданный с санкции японского министерства народного просвещения, ни в коем случае не кладите его на полку, где у вас книги по истории. Кладите его на полку художественной литературы и непременно рядом с «Калевалой», «Песнями западных славян» Меримэ, фальшивками Чаттертона, Библией и Гомером. По части достоверности и аутентичности официальная история Японии не будет отличаться от своих соседей по полке.

Японские гимназисты проходят основательно курсы химии, физики, биологии и математики. Они обязаны еще усвоить несколько тысяч иероглифов. Чтобы смягчить эту непомерную мозговую нагрузку, им преподается отечественная история по учебникам, в которых деловито сообщается, что предки ныне царствующей династии свалились с неба, что первые императоры царствовали по сто лет и т. д. Японское министерство просвещения не разграничило до сих пор мифологию от истории, потому что мифотворчество продолжается. Мифы продолжают фабриковаться на кафедрах истории.

Одним из мифов, созданных во второй половине XIX века, является история мэйдзийского переворота 1868 года. Профессора императорских университетов, в том числе и «легальные марксисты»[13] из либеральных приват-доцентов, доказывают, что этот переворот обновил страну с ног до головы, ликвидировав феодализм без остатка, что он был «буржуазной революцией». Жертвой мифа пало немало авторитетнейших европейско-американских японоведов. На деле же никакого уничтожения феодализма, никакой буржуазной революции в 1868 году не произошло. Переворот заключался в том, что на деньги осакских и кьотоских ростовщиков был проведен капитальный ремонт феодализма, который начал было расползаться от развития товарно-денежных отношений, от крестьянских восстаний и от дыма рыскавших у берегов иностранных эскадр.

В рядах феодальной бюрократии происходит перетасовка. Сьогуна увольняют в отставку с сохранением мундира и с пенсией. Власть переходит в руки группы предприимчивых молодых самураев, не умевших говорить на столичном наречии[14]. Перестроив свои ряды, феодальная бюрократия берет шефство над торгово-ростовщическими домами, завязывает родство с купеческой верхушкой, разрешает ей начать скупку земель, создает самурайско-купеческую акционерную компанию под названием «японский капитализм» с номинальным директором – императором и правлением, состоящим из представителей феодальной бюрократии с решающим голосом и представителей купечества с совещательным.

Всё свелось к обновлению фасада токугавского феодализма и к решительному открытию страны для западной культуры (в возможность чего не верил Гончаров и что было действительно актом революционного стиля), чтобы как можно скорее подпереть деревянную архитектуру феодализма фабричными трубами, банковскими сейфами, мортирами и броненосцами. Новая власть начинает бешено наверстывать почти трехвековой гандикап.

Через год после появления первых глав «Обрыва» была установлена телеграфная линия Петербург – Нагасаки. Еще через год – декрет о запрещении носить косички на голове. Через три года сквозь рисовые поля Токьо – Иокогама заковылял бестеркейтоновский паровоз и был издан указ о введении фраков в парадный обиход вместо штофных юбок и халатов с гербами[15]. Еще через год, в 1873 году, правительство разрешает японцам родниться с европейцами, т. е. мешать кровь потомков богов с кровью правнуков орангутангов.

Первое десятилетие было истрачено на усвоение внешнего реквизита западной цивилизации: телеграф, газ, локомотивы, спички, прически на пробор, галоши, бормашины, станки для печатания ассигнаций, крупповские гаубицы…

Литературные компрадоры

В смысл переворота были посвящены только сами участники, казначеи-хозяева ростовщических фирм Осака и Кьото.

Масса же низовых самураев, мелких купцов и мелких землевладельцев, усердно читавшая первое время широковещательные манифесты правительства о радикальном обновлении Японии и о начале новой эпохи, быстро вступает в фазу разочарования.

Это же разочарование по поводу результатов мифической революции охватило появившиеся вскоре первые кадры европеизированной интеллигенции. Эти кадры вышли из рядов деклассированного низового самурайства и мелкой буржуазии городов и деревень. Прочитав в оригинале европейские книги о том, как на Западе делались революции в пользу третьего сословия, пионеры японской интеллигенции начали фрондировать под знаменем либерал-оппозиции. Учреждается весьма солидный литературный агитпроп, в первую очередь для активного использования западных классиков, в первую голову – Сервантеса, Шиллера, Шекспира, Дюма и Пушкина. Лидеры либерал-оппозиции – публицисты – берут на себя роль литературных компрадоров.

Утро японского либерализма было очень веселым и многообещающим.

В ресторанах, на витринах которых было написано «Дзиютэй» – ресторан «Свобода», подавали пирожное, называвшееся «Дзию-бандзай» («Да здравствует Свобода»); в парикмахерских, украшенных вывеской «Дзиюкэн» (домик Свободы), употребляли после бритья полотенца дзию-тэ-нугуи (полотенце Свободы). В одной новелле из «Дон Кихота», по воле переводчика, появились Мадзини и Гарибальди[16], «Юлий Цезарь» Шекспира вышел под названием «Последний меч удара Свободы»[17], «Вильгельм Телль» Шиллера был переименован в «Стрелу Свободы»[18], а «Иосиф Бальзамо» Дюма был выпущен в качестве беллетризованного учебника-справочника по созданию тайных политических организаций и по технике конспирации[19].

Чтобы возбудить героико-романтические эмоции у своих полит. единомышленников, компрадоры решили принять услуги русских классиков. «Капитанская дочка» выпускается под заглавием «Сердце цветка и думы бабочки: удивительные вести из России», Гринёв был переименован в мистера Смита, а Маша – в Мэри[20]. «Война и мир» получает более поэтическое название: «Плач цветов и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе» и более портативный вид – переводчик пояснил в предисловии: «Ввиду того, что оригинал местами очень длинен и растянут, я там, где это было нужно, сокращал»[21].

Либерал-оппозиционеры не ограничились переводами, – они занялись самостоятельным творчеством. Публицист Суэхиро в предисловии к своему роману «Слива в снегу»[22] говорит: «Многие обстоятельства нашего времени взволновали меня, и я решил в форме любовного повествования описать существующее политическое положение». Будущий несменный парламентарий и министр, Одзаки Юкио[23], выступил с литературной декларацией: «Превратить себя в беллетриста, раскрывать свое сердце и душу в цветах, в воде, луне и таким образом заставить свой голос с легкостью дойти до ушей всех – такова сейчас обязанность наших политических деятелей»[24].

Творения этих компрадоров и публицистов-беллетристов кажутся теперь писаниями не совсем нормальных людей, ибо они перемешивали дословный перевод с английского с патетическими рифмованными пассажами в духе китайской и японской классической поэтики. Получалось варево более причудливое, чем новелла о бригаде ударников-комсомольцев в колхозе, написанная вперемежку в стиле «Телемахиды» Тредиаковского и передовиц «Соц. земледелия».

Роль компрадоров западной литературы эти первые пропагандисты японского либерализма сыграли прекрасно. Они подняли семафоры для новой, европеизованной японской литературы.

Подданные Дэкансьо

На следующий год после смены правительства в Эдо, переименованном в Токьо, была открыта Высшая школа. В длинном оштукатуренном доме полуевропейского стиля с черепичной крышей стали спешно выращивать специалистов по всем отраслям, европейцев «made in Japan» – эстафетные группы японского капитализма для погони за Европой.

Великовозрастные сынки захудалых деклассированных самураев и наследники мелких купцов и помещиков в засаленных халатах и рваных юбках по утрам слушали заморских лекторов, а по вечерам, ошалелой гурьбой шляясь по переулкам квартала Хонго – токийской Козихи[25], пугали окрестных жителей только что вызубренными спряжениями немецких глаголов и заумью из «Nursery Rhymes». Вскоре рождается бессмертная студенческая песня, японский гаудеамус с воинственным припевом:

   Дэкансьо, дэкансьо-о-дэ, —
Хантося ку! расэ!
Коря-коря!
   Атоно ханто-о-о-ся-а
Нэтэ ккурасэ!
Йои-Йои! Дэккансьо!

Песня означала:

Дэкансьо, дэкансьо —
Живи полгода этим!
Остальную половину
Проводи во сне!

Таинственное дэкансьо, которое старушки принимали за имя западного божества, являлось просто сокращенным обозначением европейской премудрости: ДЭ-карт, КАН-т, ШО-пенгауэр[26].

В конце семидесятых годов из ворот Высшей школы начинают выходить первые партии интеллигентов с университетскими дипломами. Их предшественники компрадоры-либералы были в большинстве своем самоучками или выходцами из конфуцианских хедеров.

Выходили из университетских ворот, изнемогая от уважения к себе. Вся страна смотрела на них, японских «европейцев», на представителей западной цивилизации, аккредитованных при Японии.

Они вышли, чтобы принять страну в свои руки, организовать власть ученых, платоновское идеальное государство на Тихом океане.

В 1880 году состоялся первый выпуск по словесному отделению кандидатов филологии. В стране не было еще ни одного профессора, и титул «кандидат таких-то наук» звучал в несколько раз больше, чем звание академика сейчас у нас на северном Сахалине.

Ровно через пять лет после дипломирования абитуриентов возникает новая литература в университетском квартале.

Аудитория новой литературы составилась исключительно из обитателей этого квартала – подданных дэкансьо, дипломированных интеллигентов.

Первый в истории Японии литературный журнал-официоз Сообщества друзей тушницы[27] продавался у ворот Токьоского университета. У ворот стоял самолично глава Сообщества, недоучившийся студент Одзаки[28], с пачкой сборников литературных упражнений и предлагал прохожим поддержать симпатичное начинание – литературу европеизованной Японии.

Самурайский переворот 1868 года был проведен руками юношей. Только одному – главкому войск – было сорок лет[29], большинство же состояло из двадцатилетних.

Поэтому заседаниям кабинета министров в первые годы недоставало солидности. Ввиду частых случаев рукоприкладства среди министров пришлось издать специальное законоположение о суровом взыскании за физическое оскорбление члена правительства. Декрет был сейчас же обойден. На очередном заседании одному министру очень не понравился доклад его коллеги по кабинету. Исчерпав все словесные аргументы, он привычным жестом схватился за излюбленный довод – кресло. Докладчик с презрительной улыбкой кивнул на текст декрета, висевший на стене. После секундного раздумья оппонент вдруг прыгнул и изо всей силы стукнулся своей головой о череп противника. Декрет о физическом оскорблении не мог вступить в действие, так как шишки были одинакового размера.

В роли зачинщиков литературы университетского квартала выступают такие же зеленые юнцы – самому старшему было двадцать девять лет.

Они чувствовали себя миссионерами в стране людоедов и огнепоклонников. Вчерашние обыватели феодальной монархии, только что срезавшие косички, были недостойны звания читателя новой литературы. Эти обыватели признавали только кабуки на подмостках и на страницах книг – самурайские авантюры и мелодрамы, доступные пониманию каждого, кто знал каких-нибудь сто иероглифов и национальную слоговую азбуку.

Аналогия между правителями страны и зачинателями новой литературы не ограничивается возрастом.

Самурайские юноши 1868 года, расположившись во дворце, сменив наплечники на вицмундирные ризы, образуют замкнутую военно-бюрократическую касту из двух феодальных кланов: выходцев с юго-запада Японии – провинций Нагато и Сацума[30].

Все генералы, адмиралы и министры японо-китайской и японо-русской войн состояли целиком из уроженцев двух провинций. Если и делались исключения для некоторых, чтобы подтвердить правило, то только путем исправления метрики: имевших неприятность родиться не в Сацума и Нагато, но заслуживающих выдвижения, объявляли «вице-уроженцами» этих провинций. До сих пор газеты и журналы говорят: генерал или министр такой-то является дзюн-сацумцем, т. е. вице-сацумцем[31].

Сацумцы и нагатосцы, чтобы закрепить монополию на эполеты и на ордена Утреннего солнца и Большой хризантемы, решили по примеру культурных стран Запада завести сословие титулованных аристократов. В 1884 году в один прекрасный день население Японии было оповещено об учреждении пяти разновидностей пэрства: баронов, виконтов, графов, маркизов и принцев. Пэрами было объявлено пятьсот пять японцев, все главари двух кланов юго-запада записали друг друга в золотой список.

Дипломированные интеллигенты тоже создают строго замкнутую корпорацию. Возникает обычай учреждать общества одновыпускников – эта традиция сохранилась до сих пор, распространившись даже на гимназисток и слушателей зубоврачебных курсов.

Организаторы новой литературы, строго ограничив свою аудиторию по кастовому признаку – только для квалифицированных интеллигентов, а не для недипломированного плебса – бывших сьогунских подданных, образовали клан, состоящий из подкланов: а) Сообщество друзей тушницы, б) группа «Красных ворот» – питомцы императорского университета[32] и в) группа «Васэда» – питомцы Васэдаского университета[33].

Организационная деятельность литераторов из университетских кварталов началась таким образом с возведения клановой изгороди. Кастовость делается кардинальной чертой их литературы.

Каста «Преждеродившихся»

К концу девяностых годов XIX века молодые люди, вертевшиеся около университетских ворот с ученическим журнальчиком, носившим скромное название: Барахольная библиотека (Гаракута-бунко)[34], превращаются в полноправных мэтров, окруженных учениками-подмастерьями.

Не только ученики и знакомые, но и хозяева издательств и редактора, произнося имя мэтра, прибавляют: сэнсэй, т. е. «преждеродившийся» – учитель.

Литература воспринимает все типичные черты классического феодального удела с той только разницей, что во главе ее стоит не даймьо, а корпорация «преждеродившихся». В их руках находились все пути в «ведущую литературу», так же как все дороги в правительство проходили через две провинции.

Обход застав был невозможен; не имеющего рекомендательной визы от преждеродившегося не пускали дальше раздевалки издательств и редакций.

Возникает церемониал прохождения в литературу, неписаный регламент для писательской аспирантуры, которая делилась на две категории: 1) студенты императорского и Васэдаского университетов и 2) не-студенты.

Первые, поступив в университет, начали работать в рукописном журнальчике, потом по рекомендации старших коллег являлись к одному из кончивших этот университет мэтров с просьбой принять в ученики. Ученичество длилось до памятного дня, когда мэтр, перестав выправлять их рукописи, выдавал пропуск на страницы центрального литературного ежемесячника.

Вторым, не-студентам, приходилось тратить больше энергии. Их путь проходил через переднюю мэтра в буквальном смысле слова.

Литературные юноши эпохи Мэйдзи (1868–1912), имея за пазухой рукопись, стучались в ворота крупных мастеров, становились их учениками, носили им воду, кололи дрова и, поселившись в комнатушке рядом с передней, проходили учебу. Они давали учителю свои рукописи, чтобы он исправил их кистью, омоченной красной тушью, и затем становились литераторами.

Посредством этой патриархальной, сохранившей этикет феодальной эпохи, семейной связи между учителем и учеником выдвигались в литературу молодые писатели.

Из статьи критика Кандзаки Кийоси[35] о мэйдзийской литературе в журнале Синсьосэцу.

Принадлежащий к категории непривилегированных и ставший в начале XX века одним из первостатейных мэтров – Хасэгава[36] действовал следующим образом.

Первый роман он выпустил не под своим именем – на обложке стояло имя его учителя. Обложку его второй книги украшает то же имя, но на фронтисписном листе, рядом с псевдонимом мэтра Цубоути[37], было как бы украдкой поставлено имя автора. И только с третьей книги Хасэгава перестал пользоваться маркой своего наставника.

Главными воротами славы в первое время был ежемесячник Друг народа[38]: тот, чья вещь попадала в новогодний или августовский номер, становился полноправным мэтром, т. е. «известным писателем». Понятие «известный» изображается комбинацией двух иероглифов: имеющий имя[39]. Получивший имя сейчас же выезжал из передней шефа и, сохраняя в отношении его вассалитет, заводил собственный штат литературных мальчиков.

По мере увеличения числа мэтров растет суета внутри клана литературы. К концу девяностых годов дерево клана становится очень ветвистым. Вместо трех групп, бывших вначале, приходится уже запоминать наизусть следующий список:

группа «Друга народа»

« мэтра Одзаки

« » Юкита[40]

« » Хироцу[41]

« » Китамура[42]

« «Красных ворот»

« Васэда

« Сэндаги[43]

« Нэгиси[44].

Четыре последних группы носят имена кварталов. Изучающему японскую литературу надо иметь на столе справочник-путеводитель по Токьо.

Наиболее влиятельной была группа «Красных ворот», состоявшая из дипломированных словесников – ядра литературного клана.

Когда в парламенте начались первые кошачьи концерты-драки (в храме японской конституции на столике у каждого депутата стоит увесистая дощечка, на которой написано имя; эти дощечки весьма эффективно используются при рукопашных дебатах), когда депутаты из адвокатов и публицистов стали выступать против клановых кабинетов, в сфере литературы тоже возникает оппозиция.

Группа юношей, которым не привелось попасть в университеты, которым не хотелось таскать воду для профессоров и кандидатов филологии, начинает выпускать журнальчик под лозунгом Долой клан ученых людей в литературе![45], где публикуется декларация:

Господам профессорам и кандидатам!

В литературном мире нет деления на благородных и плебеев, старых и молодых.

И аристократ с придворным чином, и голый студент спорят между собой за первенство на основании своих творений.

Но у нас уже завелось так, что некие почтенные учителя, некие профессора хвастливо подписывают свои произведения учеными титулами как торговыми марками. Разве это не смехотворно?

Разрешите задать вам, господа, вопрос!

Неужели вы, почтенные учителя, не можете привлечь к себе читателей без золотой вывески?

Если это так, то вы поистине смешны.

Просим отныне прекратить эти жульнические вывески, рассчитанные на то, чтобы поразить дураков.

Эта вылазка была подстроена обитателями квартала Васэда, где находился частный университет, конкурирующий с императорским и не имевший права давать своим абитуриентам звания кандидата наук. Васэдаская группа славилась своей крепкой сплоченностью. Недаром сложилась поговорка, которую цитирует Пэрис – бывший секретарь английского посольства в Японии – в своем романе[46]:

«Императорский университет создает министров, университет Кэйо – деньги, а Васэдаский – друзей»[47].

Внутриклановая цеховая сплоченность между мэтрами и подмастерьями считалась моралью сословия литераторов Бунсидо[48], от слов: бунси (литератор) и до (путь). На Бунсидо покоилась система олигархии мэтров и кланизма.

Критик Хирабаяси[49], умерший несколько лет тому назад в Париже, писал:

Каким был до сих пор литературный мир?

Вертикально он составлялся из связей между мэтрами и учениками и связей по альма-матер, а горизонтально – из товарищеских протекций.

Печатные органы, где публиковалась продукция мэтров, были строго ограничены.

Выйти в литературу означало занять один из уголков в этих журналах на основе товарищеских протекций или связей между учителями и учениками.

В этом мире литературы царила своеобразная надмирная атмосфера. Внутри группы царствовали семейная сплоченность и теплая дружба. И в этой оранжерейной атмосфере выращивалась специфическая система морали литераторов – Бунсидо.

Территория литературы мэтров в первое время ограничивалась университетскими кварталами. Затем в орбиту влияния вошли пригородные районы Токьо, где в недорогих съемных особнячках разместилась передовая прослойка интеллигенции – чиновники и саларимены[50], кончившие университет, и свободные профессионалы. Следующий этап: новая литература заводит колонии: мэтров начинают читать учащиеся провинциальных техникумов и гимназий. Рост территории внес дополнения в систему «вертикальных связей», так как выход в литературу через переднюю учителя или университетский коридор был доступен только тем, кто находился в самом Токьо.

На помощь провинциалам выступает почтовое ведомство, литературные ежемесячники учреждают специальный отдел так называемых бросаемых писаний (бросаемых в почтовые тумбочки на улицах) для помещения литературных опытов провинциальных аспирантов. В качестве жюри приглашаются старшие мэтры, которые отбирают вещи для печатания и сопровождают их трехстрочными оценками. От резолюций мэтров зависела дальнейшая биография авторов: получивший несколько раз пятерку садился в поезд и ехал в Токьо.

В последние годы эры Тайсьо (1912–1926) ведущим журналом становится ежемесячник Новое течение (Синтьо)[51]. В 1923 году на страницах журнала возникает новый орган власти мэтров, так называемый гаппьокай[52] – «собрание для коллективных оценок».

Редактор журнала Накамура Мурао[53], сам писатель, в начале каждого месяца приглашает перворазрядных мэтров в ресторан «Кайракуэн», что в квартале Коисикава[54], и предлагает всем собравшимся высказываться о произведениях, опубликованных в только что вышедших номерах журналов. Протоколы этих гаппьокаев публикуются в следующем виде, – привожу текстуально попавшиеся под руку отрывки:

Из 10-го гаппьокая (№ 3 журнала за 1924 год)[55]:

Накамура. Ну, прошу критиковать рассказ Сато «Записи о бледной луне в окне вагона». Кто читал?

Сато (автор, смеется). Я внимательно прочел рассказ. Может быть, мне покритиковать? Ха-ха-ха!

Токуда. Эта вещь для женского журнала.

Сато. Вы хотите сказать, что вещь плоха?

Токуда. Да, знаете ли, не особенно хороша…

Сато. Говорите точнее.

Токуда. Пожалуй, вы не поработали над ней.

Кумэ. Но нельзя говорить, что она вульгарна по тону.

Токуда. Эта вещь принадлежит к числу таких, которые доступны домохозяйкам и гимназисткам. Нехорошее выражение «бледная луна».

Кумэ. Автор применяет старую сантиментальную манеру! Если бы не было начала и конца, – вещь выглядела бы скучной…

Оттуда же:

Накамура. Ну, следующим стоит рассказ «Лодырь» Сатоми.

Сато. Это, пожалуй, «Записи о луне в окне вагона» г-на Сатоми…

Накамура. Я считаю, что во всех новогодних вещах Сатоми не видно усердия.

Сатоми. Да, пожалуй.

Все хохочут.

Сатоми. Целиком согласен.

Накамура. Всё-таки нельзя же быть таким небрежным.

Сато. Давайте хорошенько обругаем Сатоми.

Тиба. Из вещей г-на Сатоми этот рассказ, действительно, принадлежит к числу отчаянно плохих. Ужасно неряшливо!

Токуда. Кумэ, а вы читали?

Кумэ. Я… как бы вам сказать…

Токуда. Если прочитаешь эту вещь, даже нельзя критиковать[56].

Из 31-го гаппьокая:

Рассказ Накадогава «Накануне» (Литературная летопись).

Накамура. Ну, как относительно вещи Накадогава?

Уно. По-моему, ловко написано.

Накамура. Очень правдиво, не правда ли? Гораздо правдивее, если сравнить с прежними вещами.

Уно. Да. Раньше он писал о людях с какой-то странной злостью или ревностью, но теперь этого нет. Вещь очень приятная.

Хироцу. Я не читал еще, но мой отец очень хвалит. Думаю почитать[57].

Из 40-го гаппьокая (№ 11 за 1926 год)

Этот гаппьокай был специально посвящен молодым авторам.

Рассказ Яги Тосаку «Проверка возлюбленной».

Кумэ. Ничего себе вещь. Мне понравилась.

Фудзимори. Этот Яги, кажется, был в числе десяти, попавших в число премированных на конкурсе газеты Дзидзи.

Кумэ. Вещь старовата по манере, но местами интересна.

Фудзимори. Кто-то сказал мне, что эта вещь похожа на произведения Уно. А ведь правда, есть сходство?

Кумэ. Да, пожалуй.

Кано. А бывают ли такие случаи, как описанный в рассказе, в действительности?

Кумэ. Я читал вещь с этим сомнением, но, прочитав, решил, что такие случаи бывают.

Кано. У меня сомнение осталось до конца. Может быть, это и входило в расчет автора. Я никак согласиться с ним не могу.

Уно. Мне нравится то, что вещь написана очень гладко.

Кано. До того места, где его окликают на трамвайной стоянке, еще можно соглашаться, но всё, что идет дальше – производит странное впечатление.

Уно. Вначале ведь есть оговорка, что это, мол, странная любовная история. Мне она странной не показалась…

Таката. Избитые выдумки… ничего интересного…

Кумэ. Я думал: почему сделана такая оговорка?

Уно (обращаясь к Кумэ). Ты что-то сегодня очень мягко критикуешь.

Кумэ. Да, пожалуй[58].

Профан может подумать, что участники гаппьокая – авторы этих непринужденных, дружески-интимных реплик за чашками зеленого чая попали впросак. Можно подумать, что г. Накамура, предательски собрав мэтров в кабинете ресторана, спровоцировал их на беседу, чтобы дать возможность своим репортерам увековечить безалаберную болтовню литературного генералитета.

Так может подумать только непосвященный. Накамура не думает прятать стенографов, специально приглашаемых из конторы Цукуда[59]; они сидят в углу залы в качестве кабукистских никтошек[60], и ведущие беседу знают, что стенограмма появится ровно через три недели на страницах журнала, делающего погоду в литературе.

Работают стенографы очень добросовестно, ни одно слово мэтров не пропускается мимо, небрежное, не всегда связное комнатное суесловие (писатели, как правило, ужасно косноязычны в разговорах и алогичны, как светские дамы) благоговейно записывается без всяких поправок.

Никтошки не ограничиваются фиксацией слов. Они протоколируют все жесты, движения и даже мимику преждеродившихся. Вот типичные ремарки из гаппьокайских отчетов:

(все присутствующие некоторое время молчат)

(закуривая папиросу)

(входит г. Уно)

(всё время улыбается про себя)

(крутит в руках номер журнала)

(подпирает щеки руками)

(сзади него вертится электрический веер)

(накрывая голову мокрым полотенцем)

Каждый гаппьокай представляет собой своеобразную пьесу, театральную импровизацию; читатели могут в любой гостиной за жаровней разыграть ее, вообразив себя мэтрами на час. Гаппьокай вполне заслуживают тщательного и почтительного протоколирования. Потому что на этих вечерах в ресторане «Кайракуэн» создаются репутации и раздаются патенты на славу.

Когда мэтры ругают друг друга, то это делается в шутливом, дружески-фамильярном тоне и эффект отрицательных оценок сходит на нет, нейтрализуясь улыбками. Мэтры не хотят затевать перебранку всерьез на глазах у всех, это противоречит Бунсидо, угрожает престижу корпорации мэтров.

Но хвалят они друг друга беспощадно, не скупясь на прилагательные в превосходной степени. Когда-то в Англии смеялись над последователями Россетти за «взаимное славословие». Между наивными прерафаэлитами и токийцами – несколько веков развития рекламной техники. Классический пример всемогущества гаппьокайских похвал – случай с пьесой мэтра Мусякодзи «Страсть»[61], имевший место до Великого землетрясения 1923 года. Приговоры гаппьокаев пересмотру не подлежат. Может быть, в тот вечер вместо зеленого чая мэтры выпили коктейль системы террамото (землетрясение), стенографы, жалко, не зафиксировали обстановку вечера, но факт остается фактом: большинство участников собрания объявили шедевром нудную, бездарную пьесу Мусякодзи. Один из арбитров даже заявил, что пьеса – «шедевр мировой литературы». Вскоре пьеса вышла отдельной книгой и в течение нескольких дней выдержала несколько десятков изданий. Театр передового режиссера Осаная[62] купил пьесу и с аншлагами проехался по всей стране, в кафе на Гиндзе стали говорить «наш О’Нейль», автор начал репетировать позу для монумента. Сейчас пьесу не помнят даже старожилы литературных кварталов.

Если для мэтров гаппьокай играет роль максимально действенной рекламы, то для начинающих он имеет такое же значение, как для обер-офицера орден Золотого ястреба[63]. Гаппьокай выполняет функцию контрольной заставы в клан мэтров. Левый критик Оя[64] сформулировал так: «Гаппьокаи журнала Синтьо – это заседания высшего совета мастеров, стоящего на страже интересов цеха литературы».

Козерийный метод гаппьокайской критики вскоре вызвал вереницу подражателей. Не только второстепенные литературные ежемесячники, но и политико-экономические и спортивные журналы завели свои гаппьокаи: журнал Кайдзо[65] стал приглашать министров, дипломатов и профессоров на стенографические файф-о-клоки для бесед на злободневные политические темы; спортивные журналы стали устраивать в конце сезона собеседования для критического анализа бейсбольных и футбольных команд. Собственным гаппьокаем обзавелся даже журнальчик Детективный жанр[66] для критики сыщицких новелл.

Вскоре появляются новые формы гаппьокая: 1) диалогический гаппьокай, где выступают только два критика, и 2) цифровой, при котором участники, чтобы не утруждать себя высказываниями, дают оценку произведений по стобалльной системе, в анкетном порядке. Пример: отрывок из отчета о цифровом гаппьокае, проведенном журналом Диссонанс[67]. Критикуется пьеса Осанаи – «Ким»[68].

После гаппьокая журнала Синтьо молодому писателю надо пройти еще один обряд: банкет, устраиваемый в честь автора после выхода его первой книги в отдельном издании, «собрание по поводу вступления нового мэтра в состав цеха» (Критик Оя).

В одной из новелл покойного мэтра Кассаи[69], которого японские критики ставили рядом с Бальзаком, дается подробное описание техники устройства этих банкетов. Организационную часть обычно берет на себя издательство, снимает зал в ресторане, рассылает приглашения старшим мэтрам и журналистам, договаривается с фотографом. Издательства включают в договора с молодыми писателями пункт касательно этого банкета.

Получив аттестацию от гаппьокая, пройдя банкетную церемонию и получив заказы от редакций, новый мэтр садится за столик и начинает писать.

О чем?

Крах надежд

Дипломированная каста интеллигентов ждала в конце 80-х годов XIX века у университетских ворот, когда к ним придут с ключами от столицы и с просьбами занять руководящие посты.

Чтобы скрасить минуты ожидания, ученые литераторы пишут рассказы: на героико-романтические темы – о самоотверженном воине, совершающем сверхчеловеческие деяния; о юноше, отвергшем возлюбленную, чтобы посвятить себя целиком искусству; о вассале, жертвующем своим ребенком ради спасения повелителя; о необычайно мудром буддийском монахе-отшельнике и т. д. Каждый герой – уникум по части мудрости и сказочных доблестей. Не хотелось думать о будничных вещах.

Неожиданная развязка.

Вместо депутации правительство прислало повестку в канцелярию университета: требуется столько-то секретарей в ведомство почт и телеграфов, столько-то старших драгоманов в консульства, столько-то учителей английского языка в гимназии, столько-то врачей в лазарет для переселенцев на острове Хоккайдо. От торгово-промышленных компаний, акционерами которых состояли те же члены правительства, поступили заявки на несколько дюжин юрисконсультов, товароведов и инженеров.

Университетским интеллигентам-«европейцам» было предложено немедленно приняться за исполнение обязанностей спецов и занять места под начальством министров и директоров компаний – бывших самурайских обер-офицеров, мужланов, не могущих прочитать ни одной серьезной книги с латинскими буквами.

Удивление, возмущение, разочарование, обида, высокомерная гримаса и – подчинение. Пришлось убедиться, что хозяевами страны являются не они, а члены феодально-бюрократических кланов, сблокировавшиеся с ростовщиками и помещиками и вовсе не думающие пускать кого-нибудь к себе наверх.

Они – высшая квалифицированная прослойка интеллигенции – были поставлены в положение культурных иноземцев в своем отечестве.

Некоторые из них, чтобы деть куда-нибудь обиду, начинают по ночам спорить о кьому-сюги – нигилизме и читать Степняка. Дальше споров и любования русскими террористами дело не пошло. Настольный революционный пафос токьоских нигилистов изобразил крупнейший поэт-танкист начала XX века – Исикава Такубоку[70], Надсон-Есенин японской учащейся молодежи, автор стихотворения «После нескончаемых споров», две последних строфы которого таковы:

Здесь собрались одни только юноши.
Юноши, которые всегда создают новое в этом мире.
Мы знаем, что старики скоро умрут, что мы в конце концов победим.
   Смотрите, как блестят наши глаза, как отчаянны наши споры,
Но никто из нас не стукнет по столу кулаком
   И не крикнет: «V NAROD!»

О, уже трижды меняли свечи,
В чашках с питьем плавают трупики мошкары.
Молодые женщины еще сохраняют горячность,
Но в их глазах уже усталость от бесконечных споров,
И никто из нас не стукнет по столу кулаком
   И не крикнет: «V NAROD!»

Большинство же спецовской интеллигенции, более целесообразно используя время, быстро примирилось с положением вещей, заняло позицию антиобщественных, пассивных отщепенцев, решило уйти вглубь себя – подальше от обидевшей их действительности. Исикава зафиксировал в следующих танках[71] политическое равнодушие и импотентеную меланхолию обиженных:

Говорят, что крестьяне отказались от сакэ[72].
От чего же дальше они откажутся,
Если туже станет судьба?

Как это ни странно, но сегодня
У меня вдруг навернулись слезы, когда ругал парламент,
Мне стало радостно от этого!
Пусть кто-нибудь
Пальнет в меня из револьвера!
Хочу умереть, как принц Ито![73]

Сто раз написал на песке
Иероглиф «Великий»
И вернулся домой,
Отложив самоубийство.

На песчаном берегу
Маленького острова на восточном океане
Я, совершенно мокрый от слез,
Играю с крабами.

Сокровенный абзац

Я хочу опубликовать свои рассуждения, рассеять ошибочные мнения сочинителей и, подготовив отныне реформу и прогресс искусства романа у нас, добиться того, чтобы наша повествовательная литература, превзойдя романы европейской земли, заблистала на вершинах искусства наряду с живописью, музыкой и поэзией.

Восемнадцатого года эры Мэйдзи,
в начале третьего месяца,
у южного окна Весеннего дома,
кистью водя, подписал – Странствующий.

Этим абзацем кончается предисловие к книге кандидата словесности Цубоути – «Сокровенная суть романа»[74]. Книга вышла в апреле 1885 года – через месяц после образования Сообщества друзей тушницы.

Сакральное название книги и высокопарный голос кандидата вполне оправданы. Кандидат Цубоути писал не просто какое-нибудь исследование по поэтике романа, какой-нибудь ученый трактат по прозе, – он писал декалог новой литературы: «Сокровенная суть романа» состояла из десяти глав, которые стали десятью заповедями литературы преждеродившихся. В учебниках истории новой литературы книга Цубоути почтительно именуется «колоколом на рассвете»[75].

Со всей силой кандидатского красноречия автор расправился с классической японо-китайской поэтикой, которая ставила на первый план метафорический стиль и фабульные ухищрения, доказал преимущества западной техники романа, техники описания.

Центральное место «Сокровенной сути романа» гласит:

Главное в романе – это описание человеческих чувств.

Описание быта и нравов должно идти на втором месте. Нужно докопаться до дна чувств и тщательно описать все потайные углы души. Вот в чем состоят обязанности романиста.

Через несколько лет была начата реализация этого абзаца. Последователи стали проводить этот абзац так безоговорочно, так рьяно, что сам Цубоути, написав только две повести, перестал водить кистью романиста и зарылся в Шекспира и японские легенды. Вождь не смог угнаться за последователями, которые, объявив себя «натуралистами», решили оставить позади себя европейских психографов.

Абзац лег магическим заклятием на всю литературу университетских мэтров. Литература превратилась в выставку психографических упражнений, психоаналитических протоколов, коллекцию опытов описания потайных углов микрокосма самих авторов и их близких знакомых.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цит. по: Ким Р. Биография. Документы. Творческое наследие: [сборник документов] / авт. – сост. А. Е. Куланов. М., 2025. С. 283–291.

Вернуться

2

Эти и другие описания Р. Кима см. в: Куланов А. Е. Роман Ким. М.: Молодая гвардия, 2016. С. 77, 81, 125.

Вернуться

3

Так охарактеризовал Кима японский писатель Кимура Хироси. Там же. С. 234.

Вернуться

4

1. Публикация по изданию: Ким Р. Н. Три дома напротив, соседних два. М.: Советская литература, 1934.

Вернуться

5

2. Речь об императоре У-ди (漢武帝, 156 – 87 годы до н. э.), который организовывал экспедиции в поисках острова Пэнлай, где, в соответствии с китайской мифологией, живут бессмертные.

Вернуться

6

3. Речь о Мацудайра Саданобу (松平定信, 1759–1829) – государственном деятеле и чиновнике.

Вернуться

7

4. Лафкадио Хирн (он же Херн, Хирн, 1850–1904) – журналист, писатель и переводчик. Уроженец Греции, жил в Ирландии и США; в 1890 году отправился в Японию, где провел остаток жизни, сменил имя на Коидзуми Якумо (小泉八雲) и оставил ряд переложений японских легенд.

Вернуться

8

Поль Клодель (1868–1955) – французский поэт и драматург, а также посол в Японии с 1921 по 1927 год. В этот период отношения между Японией и Францией отличались малоконфликтностью. Вероятно, под «дипломатическими уступками» Р. Н. Ким имеет в виду соглашение 1927 года, по которому японские подданные получали право на свободу передвижения, проживания и хозяйственной деятельности во Французском Индокитае.

Вернуться

9

6. От голланд. ondertolk – т. е. «младший переводчик».

Вернуться

10

7. По мнению К. Савада, имеется в виду либо Нарабаяси Тэйитиро (1819–1862), либо Нарабаяси Эйдзаэмон (1830–1860), переводчики из знатного дома Нарабаяси. Тэйитиро в 1848 году стал младшим переводчиком, а в 1859 году – старшим. Эйдзаэмон представлял четвертое поколение переводчиков из боковой ветви рода Нарабаяси; в 1853 году стал младшим переводчиком, а в 1857 году – старшим; принимал участие в переговорах с коммодором Мэттью Перри в 1853 году.

Вернуться

11

8. Речь о «Кихэйтай» (奇兵隊), добровольческих отрядах, созданных в 1863 году Такасуги Синсаку из княжества Тёсю. Создавались из бедных самураев и крестьян, снабженных западным оружием, изначально для защиты страны от иностранных кораблей. Просуществовали до 1869 года.

Вернуться

12

9. Здесь имеется в виду реставрация (она же революция) Мэйдзи, Мэйдзи-исин (明治維新) 1867–1868 года.

Вернуться

13

10. Речь о группе «Роно» во главе с Ямакавой Хитоси (山川均, 1880–1957), создателях одноименного журнала (1927–1932). По мнению участников, Япония развивалась по пути капитализма и нуждалась исключительно в пролетарской революции. Их противники (Коммунистическая партия Японии) настаивали на необходимости отдельной буржуазно-демократической революции, предшествующей пролетарской.

Вернуться

14

11. Сторонники императора в годы реставрации Мэйдзи были выходцами из отдаленных княжеств Сацума и Тёсю (ныне – территория южного острова Кюсю).

Вернуться

15

12. В 1871–1872 годах император Мэйдзи издал ряд указов, регулирующих внешний облик подданных. В частности, чиновники были обязаны облачиться в европейский костюм. Затем это требование распространилось на студентов, учителей, предпринимателей, банкиров и т. п. Также было разрешено носить прически по желанию вместо пучков.

Вернуться

16

13. Имеется в виду перевод драмы «Саламейский алькальд» Педро Кальдерона, выполненный мэтром Мори Огай (森鴎外, 1862–1922) с немецкого языка вместе с Такэдзи Мики и опубликованный в газете Ёмиури в январе – феврале 1880 года под названием «Мелодия для гитары» (音調高洋箏一曲, Сирабэ ва гитарура-но хитофуси).

Вернуться

17

14. Перевод Цубоути Сёё (см. примеч. 32), вышел в 1884 году под названием (該撤奇談自由太 刀 余 波 鋭 鋒).

Вернуться

18

15. Перевод Сайто Тэцутаро (斉藤鉄太郎,?—?), вышел в 1880 году под названием 瑞西 独 立 自由 の 弓弦)(«Швейцарско-немецкая Стрела Свободы»).

Вернуться

19

16. Выходил в 1882 году под названием «Истоки Французской революции. Кровавая буря в Западной Европе» (仏国革命起源西洋血潮小暴風) в переводе Сакурада Момоэ (桜田百衛, 1859–1883). Отметим, публиковался в газете Дзию-симбун (т. е. «Свободная газета»). Как и упомянутые выше мэйдзийские переводы, представлял собой адаптацию. Вероятно, упоминание Р. Н. Кимом «беллетрезированного учебника-справочника» связано с появлением жанра политического романа (сэйдзи-сёсэцу), в произведениях которого часто затрагивались вопросы свобод и управления государством.

Вернуться

20

17. Переведена Такасу Дзисукэ в 1883 году под названием 花心蝶思録露国奇聞, вероятно с русского языка. Через несколько лет вышло второе издание под названием «Русский исторический роман: повесть о Смите и Мэри».

Вернуться

21

18. Перевод 1886 года за авторством Мори Тай. Часто упоминается под названием «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе».

Вернуться

22

19. Суэхиро Тэттё (末広鉄腸, 1849–1896) – писатель, переводчик, журналист, член парламента и активный участник «Движения за свободу и народные права». Роман «Сливы в снегу» (точнее: «Политический роман: сливы на снегу», 政治小説雪中梅) вышел в 1886 году, сочетает элементы романтической (любовный треугольник), научно-фантастической (действие начинается в 2040 году), политической (герои активно борются за власть) и даже метапрозы (персонажи из будущего обсуждают роман «Сливы в снегу»).

Вернуться

23

20. Одзаки Юкио (尾崎行雄, 1858–1954): японский либерал, политик, отец японской конституции и борец за избирательное право.

Вернуться

24

См. обо всем этом в статье проф. Конрада в «Проблемах литературы Востока» [Труды Института востоковедения Академии наук СССР. 1932]. – Здесь и далее в основном тексте постранично астерисками даются примеч. автора, цифрами за текстом и в квадратных скобках – примеч. редактора.

Вернуться

25

21. До 1947 года так назывался один из «специальных районов» (ку) города Токио, после вместе с кварталом Коисикава объединен в Бункё-ку. Ныне название Хонго носит более мелкая административная единица: тё в районе Бункё. С Козихой (т. е. районом Козихинских переулков в Москве) Хонго объединяет наличие университетов (в частности Токийского императорского) и, соответственно, большого числа студентов.

Вернуться

26

22. Отметим, что это не единственная теория возникновения песни «Дэкансё». Вторая гласит, что это искажение выражения «дэкасэги-сэё», т. е. «отправимся на отхожий промысел». Еще одна связана с тем, что «дэкансё» – рифмованная бессмыслица, добавленная исключительно для ритма. Тем не менее песня действительно была популярной среди студентов.

Вернуться

27

23. «Кэнъюся», Общество друзей тушницы (тушечницы), возникло в 1885 году под руководством Одзаки Коё (о нем ниже). Туда также входили Каваками Бидзан, Ямада Бимё и Хироцу Рюро. Журнал-официоз носил название Гаракута бунко, о нем см. ниже.

Вернуться

28

Одзаки Коё (尾崎紅葉, 1868–1903) – японский автор, глава Сообщества друзей тушницы. Учился в Токийском Императорском университете, но в 1890 году покинул его. Позднее публиковался в газете Ёмиури, известен как учитель Идзуми Кёка и автор романа «Золотой демон».

Вернуться

29

25. Речь о Сайго Такамори (西郷隆盛, 1828–1877), японском самурае и политике, сыгравшем большую роль в реставрации Мэйдзи.

Вернуться

30

26. Провинция Нагато находится на территории нынешней префектуры Ямагата, самый юго-запад острова Хонсю; она же – княжество Тёсю. Княжество Сацума занимало территорию нынешней префектуры Кагосима.

Вернуться

31

Предупреждаю японистов: «Дзюн» это не тот, который идет по ключевому знаку «нить» и значит «чистый», а тот, который – по ключу «вода».

Вернуться

32

27. Речь об обществе «Акамонкай» или же «Акамон Гакуюкай», включающем выпускников Токийского университета. Было создано в 1886 году. Получило название по вратам «Акамон» – «Красные ворота», символу университета, выстроенному в 1827 году.

Вернуться

33

28. Было создано в 1885 году.

Вернуться

34

29. Журнал Сообщества друзей тушницы, другой вариант перевода – Всякая всячина, японское название – 我楽多文庫. Просуществовал с мая 1885 по октябрь 1889 года. Был изначально рукописным, затем – печатным (хотя распространялся только среди «друзей»), и только с мая 1888 года стал коммерческим. Отличался отсутствием переводов и «политических» романов.

Вернуться

35

30. Кандзаки Киёси (神崎清, 1904–1979) – японский критик, писатель, автор статей по мэйдзийской литературе и книг о казненном социалисте Котоку Сюсуй; после войны изучал проституцию.

Вернуться

36

31. Речь о Хасэгава Тацуноскэ (長谷川辰之助), он же – Фтабатэй Симэй (二葉亭四迷, 1864–1909), переводчике и писателе. Роман «Плавучее облако» (1885) действительно вышел сначала под псевдонимом Цубоути Сёё.

Вернуться

37

32. Цубоути Сёё (坪内逍遥, 1859–1935) – писатель, критик, мэтр, автор трактатов «Суть романа» и произведения «Нравы студентов нашего времени», считается одним из основателей японской современной литературы.

Вернуться

38

33. Кокумин-но Томо (国民之友) – политический, экономический, социальный и литературный журнал, выходивший с 1887 по 1898 год.

Вернуться

39

34. То есть 有名 (юмэй), где 有(ю) – иметь; 名(мэй) – имя.

Вернуться

40

35. Скорее всего, речь о Кода Рохан (幸田露伴, 1867–1947), чья фамилия может читаться как Юкита. Мэтр Кода дебютировал в 1889 году с повестью «Цую Дандан», и получил славу на пару с Одзаки Коё.

Вернуться

41

36. Хироцу Рюро (広津柳浪, 1861–1928) – японский писатель эпохи Мэйдзи, один из создателей «трагического романа», «друг тушечницы». Дебютировал в 1887 году.

Вернуться

42

37. Вероятно, речь о поэте Китамура Тококу (北村透谷, 1868–1894).

Вернуться

43

38. Район Токио, связанный с именами Нацумэ Сосэки (夏目漱石, 1867–1916) и Мори Огай (森鷗外, 1862–1922).

Вернуться

44

39. Речь о группе «Нэгиси-то» (根岸党). Нэгисцы, своего рода сообщество писателей и художников, возникло около 1887 года. Среди известных участников – Мори Огай, Кода Рохан и Окакура Тэнсин.

Вернуться

45

40. Маловероятно, но имеется в виду журнал Сигарами-дзоси (Запруда), главным редактором которого был Мори Огай. Выходил с 1889 по 1894 год.

Вернуться

46

Сочинения Пэриса в Японии объявлены вне закона.

Вернуться

47

41. Джон Пэрис – псевдоним британского дипломата Фрэнка Эштон-Гваткина (1889–1976), автора, в частности, таких романов, как «Кимоно», «Сайонара», «Банзай!». Цитата взята из последнего.

Вернуться

48

Не путайте только с бусидо – моралью воинов.

Вернуться

49

42. Речь о Хирабаяси Хацуносукэ (平林初之助, 1892–1931), критике, переводчике и поклоннике детективной литературы. Умер в Париже от панкреатита.

Вернуться

50

43. Саларимен – (яп. サラリーマン, сарариман) – японское слово, обозначающее «белого воротничка», (от англ. salary man) распространилось в 1930-е годы.

Вернуться

51

44. Японский литературный журнал, основанный в мае 1904 года и посвященный в основном «чистой литературе» (см. примеч. 66). Существует и поныне.

Вернуться

52

45. Речь о Синтё Гаппёкай (新潮合評会) – ноу-хау журнала Синтё. Возникло в 1923 году, представляет собой форму жанра дзаданкай (беседы за круглым столом), просуществовало до 1931 года.

Вернуться

53

46. Накамура Мурао (中村武羅夫, 1886–1949) – писатель и публицист, редактор журнала Синтё и автор многочисленных популярных романов. Критиковал марксизм.

Вернуться

54

47. Ресторан «Кайракуэн» – судя по всему, гаппьокай проводились там в 1924–1926 годах. Владельцем ресторана был выходец из Нагасаки, Сасанума Гэнго, и основали его в 1883 году. Славился своей китайской кухней.

Вернуться

55

48. На десятом гаппьокай собрались Накамура Мурао, Сато Харуо (佐藤春夫, 1892–1964), Токуда Сюсэй (徳田秋声, 1872–1943) и Кумэ Масао (久米正雄, 1891–1952). Критикуют рассказ Сато «Записи о бледной луне в окне вагона» (車窓殘月の記, Сясо дзангэцу-но ки).

Вернуться

56

49. Здесь к списку действующих лиц добавляется писатель Тиба Камэо (千葉亀雄, 1878–1935).

Вернуться

57

50. Уно Кодзи. Вероятно, обсуждается творчество Накатогава Китидзи (中戸川吉二, 1896–1942).

Вернуться

58

51. Фудзимори и компания, вероятно, критикуют рассказ «Проверка возлюбленной» (恋人を確かめる, Коибито-о тасикамэру) писателя Яги Тосаку (八木東作, 1901–?)

Вернуться

59

52. Вероятно, имеется в виду Цукуда Ёдзиро (佃興次郎, 1866–1931) – стенограф, основатель одноименной школы стенографии, долгое время работавший в японском парламенте.

Вернуться

60

53. Ср. цитату из «Корней японского солнца» Б. Пильняка: «Писал уже, в японских театрах есть такие „никтошки“, которых надо не видеть, но которых все видят и которые в своей невидимости – тоже – играют». Подробнее о «никтошках» читайте в «Ногах к змее» (глосса XIII).

Вернуться

61

54. Речь о драме «Страсть» (愛慾, Айёку) писателя Мусянокодзи Санэацу (напечатана в 1926 году, в журнале «Кайдзо»). См. спойлеры и нелестный отзыв об этой драме в «Ногах к змее» на С. 138

Вернуться

62

55. Осанаи Каору (小山内薫, 1881–1928) – передовой режиссер, поклонник МХАТ и любитель России, создал в 1924 году т. н. Малый театр Цукидзи.

Вернуться

63

56. Он же «Орден золотого Коршуна» (金鵄勲章), существовавший с 1890 по 1947 год и выдававшийся за военные заслуги.

Вернуться

64

57. Вероятно, это Оя Соити (大宅壮一, 1900–1970), журналист, писатель и большой любитель массовой культуры: его коллекция популярных журналов легла в основу целой библиотеки.

Вернуться

65

58. Кайдзо (改造, см. также Реконструкция) – журнал левого толка, выходивший с 1919 по 1944 и 1946 по 1955 год.

Вернуться

66

59. Возможно (хотя и маловероятно) что речь о журнале Тантэй (探偵), выходившем с 1931 года.

Вернуться

67

60. Литературный журнал Фудотё (不同調), публиковался с 1925 по 1929 год под редактурой уже знакомого нам мэтра Накамуры.

Вернуться

68

61. Речь о драме Осанаи Каору Ким (金玉均), посвященной Ким Ок-кюну, активному стороннику вестернизации Кореи, убитому в 1894 году.

Вернуться

69

62. Кассаи Дзэндзо (葛西善蔵, 1887–1928) – японский писатель и яркий представитель «повестей о себе».

Вернуться

70

63. Исикава Такубоку (石川啄木, 1886–1912) – японский поэт, занимавшийся как традиционным, так и современным стихосложением; умер от туберкулеза. Русскоязычному читателю известен благодаря переводам А. Долина и В. Марковой.

Вернуться

71

Стихотворение, состоящее из тридцати одной силлабы.

Вернуться

72

Рисовая водка.

Вернуться

73

Один из переворотчиков 1868 года, один из главных представителей «юго-западников». Был убит в зените славы корейским террористом на харбинском вокзале.

Вернуться

74

64. Речь о сочинении Цубоути Сёё «Суть романа» (小説神髄, Сёсэцу дзинсуй) заслуживает всех добрых и неласковых слов Р. Н. Кима о нем.

Вернуться

75

65. Весьма интересно, хотя и загадочно, что «колоколом на рассвете мэйдзийского бундана» (明治文壇の曙鐘, мэйдзи бундан-но сёсё) именует Цубоути Сёё молодой Таяма Катай в произведении «Аннотированая библиография шедевров эпохи Мэйдзи» (明治名作解題, Мэйдзи мэйсаку кайдай), которое трудно назвать учебником новой литературы.

Вернуться