Софа Вернер
Год Горгиппии

Иллюстрация на обложке: Narael Daemon

Иллюстратор Ника Шарманка

© Софа Вернер, текст, 2026

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2026

Предисловие

Античный город Горгиппия в самом деле существовал. Теперь на его руинах располагается знаменитый курорт Чёрного моря – Анапа. Археологические раскопки всего побережья принесли нам много предметов быта и искусства Северного Причерноморья. Сохранять настолько древнее историческое наследие тяжело, но музей «Горгиппия» в Анапе замечательно справляется. Выставки, посвящённые Античности на территории постсоветских стран, можно отыскать и в Эрмитаже (Санкт-Петербург), и в Пушкинском музее (Москва), и в музеях-заповедниках, где проводились раскопки, таких как «Фанагория» в Краснодарском крае на Тамани.

С тех пор как я увидела улочки Горгиппии, мысль о популяризации античной истории России прочно укоренилась во мне. Однако роман совсем не про прошлое. В современном мире нам приходится исследовать остатки павших цивилизаций, и поэтому я выбрала за основу будущее, которое могло бы случиться из-за климатической экологической катастрофы. Я описываю времена после разрушения, когда цивилизация ищет опору для восстановления, – и в этом романе опорой как раз стали предметы античного наследия, найденные на берегу Моря. Я прибегаю к условным допущениям, например мешаю народности и царства разных периодов древности. По сути, от Скифии, Колхиды, Аварского каганата, Синдики и Боспорского царства я беру лишь примерное географическое положение и мелкие отсылки к культуре и эстетике.

Постапокалиптичный сеттинг романа обязывает меня предупредить: психическое и физическое равновесие выживших людей моего мира нарушено давно, а бесконечная жара – это на деле облучение солнечной радиацией. Система Олимпийских игр в книге не имеет ничего общего с современными спортивными состязаниями, но и на античные развлечения похожа лишь отчасти. Дело в том, что люди будущего открыли для себя Олимпийские игры и их символику только благодаря олимпийским объектам, найденным в окрестностях Сочи.

Данный текст рекомендуется читать с осторожностью. Я, хоть и старалась сделать его репрезентативным, поднимаю в книге темы расстройств пищевого поведения, инвалидности, женской репродуктивности, физического насилия. Упоминаю смерть, кровь, травмы и ритуалы с животными, а также описываю процесс безвольного нахождения в изменённом сознании. Пожалуйста, берегите себя.

Пролог

Обожжённые раскалённым песком ноги тонут в барханах, но я бегу – и ничто меня не остановит. Буйное море бьётся о берег, оно манит меня, но идти в него опасно: теперь дно глубже, чем застали мои предки. Бирюзовая вода шумно плещется, а после шипит, растворяясь в мель. Я вспоминаю скалистую Колхиду и тут же больно запинаюсь о выступ каменной породы, песок меняется галечной россыпью под загрубевшими от пожизненного босоногого труда ступнями. Спотыкаюсь о мысли и качусь с пустынного холма кубарем, за крепко зажмуренными веками воскрешая мягкость горных аварских лугов. Мои руки находят опору и не подводят – я ползу, щурясь от порывов колючего ветра Скифии. Подняться удаётся лишь на одну ногу, вторая – немеет, я волочу её за собой и припадаю на колено перед Солнцем, словно жители чуждого мне Боспорского царства, что поклоняются хвастливому божественному светилу.

Без сил валюсь к ногам гостеприимной Синдики. Золотой, песочной, несравненной Синдики, на берегу которой стоит величайший из созданных храм Единства, и охраняет его мой покровитель-атлет, сын и брат трёх великих богов – Восход, в чьи величественные руки я бегу через все пять государств Союза. Он встаёт со своего постамента и склоняется надо мной. Моя незначительность несравнима с его величественностью. Все боги крайне обширны станом: их могучие тела защищают нас от напастей со стороны пустошей. Меня слепит сила тела Восхода, он заслоняет собой даже Солнце – эта мысль настоящее кощунство, но для меня всё именно так.

– О великий Восход, – молю неслышно, и на зубах скрипят крупицы песка. Губы обветренны. Слабые очи режет от боли: я не выдерживаю божественный свет. – Моя родная столица благословлена на свои первые Олимпийские игры. Твой дар поистине бесценен. – Восход правит нашим здоровьем, стремлением и победами, а его близнец Исход – неминуемой смертью. – Горгиппия возносит твоё имя к Солнцу.

Я слышу рёв стадионов: «Солнце! Да здравствует!» – и вижу, как Восход по привычке уступает место нашему общему Отцу, источнику жизни и силы. Восход послушным сыном оборачивается, встречая снисходительную улыбку его матери Земли, и прищур самого Солнца, и острое безразличие вечно отстранённого Моря. Ради Богов мы устраиваем Олимпийские игры – это то, что Они требуют и принимают от нас в обмен на жизнь.

– А жертва? – безэмоционально гремит голос то ли моего покровителя, то ли высших богов, вырывая меня из дум. Это нечто чуждое, словно сотрясаются небеса, а не чей-то рот говорит.

– Ж-жертва? – я пугаюсь, но не могу сдвинуться с места. Меня не заботят ритуалы и служение, я чувствую свою связь с Богами напрямую. Мямлю, пытаясь оправдаться: – Мы принесли на алтарь барана и вино, и…

– Другая жертва, Ираид! – требовательно повторяют уже хором.

И пока я мнусь, не находя достойного ответа для своего бога – ум не сильнейшая моя сторона, – Восход бьёт в волны бурей и сотрясает всё побережье, забирая обещанное подношение сам.

Так я, величайший атлет Союза, любимец публики и пятикратный победитель Олимпийских игр в нашем новом – после Выжигающей судьбы – мире, лишаюсь половины себя и всей своей силы – правой ноги.

Просыпаюсь от боли – тысяча спиц пронзают со всех сторон ногу. Она ноет, пусть и давно отрезанная от меня острым лезвием. Я вскакиваю, хватаясь за пустоту.

Глава первая

ШАМСИЯ

Степные земли, племенная стоянка в Скифии

Первые горны будят наше поселение, когда солнце поднялось над степным горизонтом на три пальца, – поздновато. Я по-охотничьи дремлю, веки не дрожат, но ухо держу востро. Кто-то шумно тащится к тёплому центру остывшей за ночь чу́мы[1], прямиком к драгоценному котлу, стучит лопаткой по испачканной сажей бронзе. Слышу, что пробравшееся в жилище «животное» шумно дышит, взирая на спящую под шкурами меня.

Жду строгого голоса, который должен меня разбудить, но тот, кого я стерегу, будто добычу, молча уходит. Подозрительно тихо… это совсем не похоже на моего родителя, он обычно не бережёт мой сон. Мои инстинкты слабеют.

Горны требуют явки от меня и подруг – звучит праздничная протяжная мелодия Луны. Я обращаюсь к себе, и в груди эхом откликается зов. Кожаная обмотка поверх груди давит до боли – потому морщусь, недовольно поднимаюсь на руках от земляной лежанки и чувствую на бедре что-то тёплое. Не иначе, содрала верхний слой с раны, и пошла кровь.

Понимаю, почему родитель кротко себя ведёт, а на улице кричат женщины. Вместо ожидаемой радости за сестёр раздражённо сплёвываю под ноги. Я живу девятнадцатый круг от момента рождения, а жрицами богини Земли становятся (пусть и не все) тремя-четырьмя кругами ранее.

Владыка чувствует, что одна из пятерых дочерей осчастливит её сегодня и перед союзными послами она гордо скажет победное слово. Её рукой лёг на алтарь последний аварский ягнёнок – дань песчаному кругу Луны, и я знаю это, ибо держала в руках ослабевающее тельце, гладила бархатистые завитки шерсти, пока она примерялась, каким добротным одеяльцем станет для новорождённого эта шёрстка в будущем.

Но родительница нерешительно топчется у чумы двух моих младших сестёр (там их святую невинность охраняют воительницы). Они надежда племени – никого, кроме Владыки, пока не благословляла Луна. Способность приносить в этот мир жизнь – величайший дар, который Ша сама получила в одну далёкую песчаную луну, и ягнёнок был тогда не чёрный, а серебристый. Я зову её Ша, а мужчину-родителя – Ма. И получаюсь я, состоящая из лучшего, что было в них двоих, – Шама.

Ма встречает меня у выхода из нашего убежища и протягивает мешочек с копчёным сухим мясом, словно ничего особенного не происходит. Я старшая дочь Владыки, а к тому же добытчица, и потому мне дозволено носить еду с собой, не дожидаясь вечернего общего супа. Если бы я стала жрицей Земли, то племя выбрало бы следующей Владыкой меня. Точнее, они выберут.

– Ша! Ых![2]

* * *

Скифский язык – это выкрики, вопли, позывы, и, пока мы далеко от полисов в степных пустошах, Боги понимают нас и так, без фальшивого союзного выговора и молитв. Союз требует от нас постоянной практики единого языка, но вести беседы мы не успеваем.

Кирка застывает рядом со своей лошадью, насмешливо смотрит на Ша. Мою тётку, лучшую ищейку в нашем многочисленном племени, не обмануть – она кровь чует за пять шагов до цели. Мне она, счастливая в своём бесплодии, лишь сочувственно кивает. Ша сразу же оборачивается на меня – но не из-за моего крика, а из-за взгляда Кирки. Ма шокированно прикладывает ладонь ко рту, люди кругом тётки расступаются.

– Шамсия! – голос Ша звучит так торжественно, словно это она собственноручно вонзила кинжал в мою утробу и пустила первую кровь. – Моя Шамсия! Будущее нашего племени заключено в тебе!

Горны клокочут. Толпа свирепеет от восторга. Я стою бледная – у меня тянет литой бронзой низ живота, и даже укус дикой собаки, полученный недавно, гноясь, не болел сильнее. Меня постигло благословение. Мучительное и слишком много к чему обязывающее.

Будь я просто охотницей, мы бы с соратницами продолжили рассекать неживые после Выжигающей судьбы степи, выделывать шкуры пушных зверьков и обветривать свои смуглые бугристые лица, направленные навстречу свободе – на благо лженауке полисов и в память об утерянном наследии наших общих предков, которое мы артефактами-кусочками ищем и собираем по пустырям, а после доставляем в столицу, где их ждут самые достойные умы.

Но теперь я войду в историю родительницей. Не стану отнимать жизни, как хранительница племени и охотница, а, одна из немногих, подарю её. Я смотрю на горизонт, где взошло Солнце, и Его лучи обнимают наше племя. Богиня Земля улыбается мне трещинками стонущей от жажды почвы. Я истекаю кровью, а потому срываюсь к ежедневной порции драгоценной воды и намереваюсь потратить её на не свойственную скифам чистоплотность. Я знаю, что от предначертанного мне теперь не отмыться.

Мы с Ша не близки. Она слишком занята заботой о благополучии других, а я и сёстры – лишь малая часть этих «других». Но Ма – я слышу – просит её саму отнести мне особенный пояс, который поможет переждать кровавую неделю. Скифская одежда защищает от опасностей ночи и жары дня, но снимать её сложно – это вторая кожа, но звериная. Трясущимися руками я омываюсь, отгораживаясь от любопытных глаз подстилкой, накинутой на палки. Я никогда не стеснялась до этого дня. Сухая земля благоговейно впитывает мою кровь, смешанную с водой.

Спустя мгновения возвращается Ша, заходит за мою защиту и прикрывает уже собой. Сюда никто не сунется, пока она присматривает за мной. Племя занимается подготовкой к очередному переезду.

О детях у скифов заботятся мужчины, потому что женщины слишком заняты управительскими делами: мы охотимся, копаем каньоны в поисках древних сокровищ и ищем места, пригодные для жизни, – мужчинам не под силу контролировать столько всего.

– Только родить – больше ничего, – строго, но радостно говорит Ша, протягивая мне одеяния. – Не обязательно даже любить…

– Я знаю, – отвечаю сухо, намекая на то, что она-то как раз не любит. Любит, может, Ма – но не любовь помогает нам выживать, а навыки.

– Ты поедешь в полис вместе со мной, чтобы обучиться искусству родов. Благо, что синды только рады нашему прибытию. – Ша говорит тихо и твёрдо, расставив руки в стороны, чтобы части её накидки скрыли нас от пустой степи. Словно бы она прячет меня и от богов тоже.

Моя мокрая нога подворачивается в кожаной сандалии.

– Та! – отрицаю на скифском. Мы немного говорим на новом языке, потому что Ша готовила меня к жизни лучшей, чем степная. Что ж, я первая дочь – наверное, тогда она ещё сознательно хотела детей. Ша подаёт мне кусок ткани, потому что чувствует себя обязанной сопроводить в новую жизнь и помочь. Обтирая тело от влаги, я сжимаю груди и скулю от боли. Ша улыбается моему запоздалому и нежданному становлению.

– До каганата два дня пути вверх, там меня и обучат. До Синдики – долго и в низину, – важным тоном говорю я, чувствуя, что раз благословлена, то могу и решать.

– Я не спрашиваю совета, а приказываю, – она цокает языком и складывает пальцы в знаке беспрекословного подчинения Владыке. – У аварцев не чтут жриц Земли. Они там вообще никого не чтут, кроме стариков и гор.

Она столь непримирима, потому что аварцы не признают величие женщин.

– А зачем мне поклонение? – обычно злость меня не одолевает, но сегодня душа сама не своя. – Могу просто доехать, купить там молоденького раба, привести его сюда – и понести от него, как ты. А после, не удовлетворившись этим, подобрать по дороге ещё четверых из жалости – и от каждого…

Звонкая пощёчина заставляет меня замолчать. Её бронзовые кольца царапают щёку. Скифы все отлиты из бронзы. Боспорцы окроплены солнечным золотом. Колхида выкована из стали. Аварцы – сплошная горная порода. И только в Синдике нашли возможность соединить несовместимое, оттого мы все со своею добычей и тянемся в столичный полис, выросший вокруг привезённого ранее.

– Ты прибудешь в Горгиппию к празднику, – смягчается Ша, отворачиваясь от меня. – Посыльные дали мне весть: все скифские племена отправляются туда.

Я заплетаю свои волосы в одну косу и обматываю ею голову, крючками из бронзы закрепляя неторжественную причёску на макушке. Это единственный протест, который Ша мне позволяет, – в наших волосах столько силы, что даже поклажу удобнее крепить к косам, чем тащить в руках.

– Не понимаю, – незаинтересованно осведомляюсь я. – Что скифам делать в полисе?

– Синды пригласили нас, – гордо отвечает Ша. – Завтра прибудут послы, я покажу им твоё благословение, – она отбирает у меня перепачканную подстилку, – и вместе с ними мы выдвинемся к столице. Как раз успеем на первые Олимпийские игры, в которых примут участие скифы.

Я замираю, как соломенная игрушка, – поначалу, а потом ловлю озорной взгляд этой могучей женщины и бросаюсь к ногам Владыки, осыпая поцелуями её оголённые юбкой острые колени.

– Ты исполнила мои молитвы, Ша!

Одна из дисциплин в Играх – стрельба и бег. Я самая меткая и быстрая скифка на нашей равнине.

– И ты мои, Шамсия, – она любовно гладит мою голову. – Всё, прекрати. Нам пора собирать лагерь. Как ты великодушна – так благодарить меня за волю Богов дать твоим сёстрам шанс участвовать в Играх. Земля наградит тебя за терпение, и ты легко выносишь дитя.

– Позволишь взять немного кожи? Я попрошу Кирку смастерить мне что-нибудь закрытое для удобного бега.

– Та, нраш[3], – и я тут же отшатываюсь от неё. Понимая, что она скажет. – Ты едешь за другим. Разумеется, ты увидишь Игры воочию – ты заслужила. Но участвовать? – она насмехается. – Никогда. Богами ты создана не для спорта.

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Горгиппия, столица Синдики

Глина подсыхает примерно сто тридцать восемь ударов сердца, раньше дощечки в руки мне не взять. Младшая преподавательница дополнительно отстукивает счёт пальцами: ногти у неё короткие, но звук издают громкий. Я нервно поправляю парадную пряжку хитона и прокашливаюсь. Мы шагнули дальше рукописи, но отпечатывающая машина пока несовершенна, а потому такое затянувшееся молчание придётся терпеть пару раз на дню; я дураком гляжу на расплывающуюся буквенную маркировку главок, а помощница всеми силами старается не смотреть вниз. Деревянно-стальное замещение ноги вынуждает неловко топтаться на месте. Дощечки с докладом затвердевают, пока я пытаюсь прикинуть, как буду прятать свои увечья от внимательных первокурсников. Я владею телом так хорошо, что перемещаюсь по Институту быстро, иногда невзначай опираясь о столы, скамьи или колонны руками. Хромаю, хоть умелые дедаловцы[4] и соорудили для меня конструкцию особенную, которая не сравнится с ходулями любого нищего, – и всё же негибкая подмена тарахтит, как жестяной стакан для подаяния у храмов. Морщусь, вспоминая эхо мраморного зала славы атлетов, стоит в нем появиться мне и моей новой ноге.

– Необычные темы для уроков физической культуры… – бормочет помощница всех преподавателей и останавливает счёт. Проверяет дощечки – письмена чуть смазываются, но терпимо. Материалы упрямо мне не отдаёт. – Когда я училась, такого…

– Не было, знаю! – я сияю, замеченный пытливым взором. – Раньше здесь не преподавал Ираид, сын Перикла. Это мой трактат, и, возможно, я подамся с ним на соискание лжеучёной степени – знаете, в искусстве застревать мне не хочется, а вот лженаука!..

– Лженаука чего? – она недоверчиво хмурится. – Бега и прыжков?

Фыркаю и выдёргиваю знания из-под её завистливых когтей. Мне не следует вести разговоры о высших благах с кем-то, кроме настоящих лжеучёных. Хоть мы с соседним факультетом не всегда ладим, уж в трактатах и действенном подходе они знают толк. Получше недавней выпускницы, не нашедшей, куда устроиться на работу танцовщицей ритуального обмахивания царей в прогрессивной столице республики.

Но молодости знакомо лишь героическое жертвование, а осознание собственной значимости приходит в зрелости. Сожаления и сомнения, конечно, прилагаются. Многие годы новой эры я провёл в беге по ступеням амфитеатров и в плавании до края безопасности моря. Вскакивал на заре, ел по утрам только толчёные бобы или разводил их пыль водой; отказывался от вина в чашах и, когда нужно было уважить хозяев стола – делал маленький глоток из детской рюмки разбавленного водой горького сока. Рвал на чемпионских ужинах зубами ценнейшее почти сырое мясо, которое мне подавали единственному после правителей, прекрасно зная, что перед ночной тренировкой придётся опустошаться, чтобы не нарушать режим и не поплатиться лишними складками жира вместо мышц. Стоило ли оно того? – боюсь себя спрашивать.

Я ковыляю по пустынному коридору, пока студенты трапезничают внизу, на первом этаже Института. Воздух раскалён, как над жаровней, и через единственную сандалию я ощущаю нагретый мрамор. Второй этаж украшен колоннадой, и с него открывается прекрасный обзор побережья: вижу прекрасный сад, скрытый куполом от нещадного солнца, и вдалеке блеск бирюзово-мрачного ядовитого Бога – Моря.

Оно буянит пенистыми гребешками, будто назло первокурсникам, которым на сегодняшнем занятии придётся учиться покорять воду и самим покоряться воде.

Про меня говорят: его сопровождает Восход, потому ему подвластно любое состязание. Однако вся прелесть жизни атлета не только в соперничестве, и не только ради побед мы живём. Вернее, живу я. Учусь жить заново.

Моя новая нога сделана славно на замену отобранной, но совершенства моё тело лишено навсегда, а это нестерпимая боль в довесок к той, что мучает меня ночами в давно отнятой стопе. Мимо своих изображений я прохожу, словно мимо чужаков, себя там не узнавая из-за одного, но такого важного различия.

Голова кружится из-за липкой жары. Я на мгновение останавливаюсь у нового торжественного изображения, кропотливо выкладываемого к Играм. От швов мозаики приятно пахнет клейким илом, и керамика крошкой переливается в редких солнечных лучах, как рыбья чешуя. Эта часть композиции посвящена Морю, многоликому богу-изгою, и я силой воли отстраняюсь от идола. Солнцу же, хоть он меня и предал, я сохраняю верность по доброй памяти. Он – главный и самый опасный из всех, да и вторую ногу я берегу, что уж скрывать.

Лазарь радостно (или встревоженно, по нему не поймёшь) машет руками, подскакивая ко мне. Я с готовностью – разыгрываю страдальца – опираюсь на него, благодарю за помощь, но понимаю, что он лишь проверяет сохранность своего творения, недовольно хмыкая.

– Да не сдвинул я твою мозаику… – поспешно оправдываюсь.

– У меня горят сроки! – высокий голос режет слух. – Мы торопимся, ужасно близок наш конец!

– То есть торжество, Игры? Ты хоть помнишь, ради чего пыхтишь? – с деланой невинностью переспрашиваю я и получаю в ответ крик:

– Это тебе – атлету – торжество! А мне – ответственность, подготовка, стремление к идеалу!

Ну и идеалисты же эти искусственники. Я вздыхаю, но радуюсь привычной стабильности: прилив ли, отлив – а этот выходец из Колхиды ровно такой, каким его мать высекла из камня. Его родная республика богата на рукастых мастеров, и обычно они предпочитают работать, не удаляясь от мест своей силы, но Лазарь – пешком дошедший до Горгиппии ради поступления в Институт, мой дорогой бывший сокурсник, а ныне коллега, – редкое исключение. После учёбы он остался преподавателем искусства изваяния и теперь имеет право вдоволь ворчать: «Вы, синды, самые медленные люди на нашем маленьком свете, и дай вам волю – лепили бы из растекающейся глины статую века́ напролёт». Пусть обижает, мне неважно. После дня работы в сыром подвале от него веет прохладой, и, что бы он ни говорил, я не хочу от него отходить.

– Даже в Боспоре не сыщешь такой мозаики, Лазарь, – мои слова обворожительно льстивы, от комплиментов уши товарища краснеют; на фоне светлых волос смотрится чудно. В Боспорском царстве настолько любят роскошь, что выкладывают художества золотом, и, если бы они смогли позволить себе услуги Лазаря, Институт остался бы без творца на все руки. – Ты лучший творец Союза – и все Боги этому свидетели!

– Ну и чего тебе надо? – он быстро смекает, что я недаром его нахваливаю, рискуя всем нажитым. Говорить вслух о превосходстве выходца из Колхиды (где, по мнению многих, живут хвастливые варвары, отщепенцы и трусы) над божественными созданиями Солнцем поцелованного Боспора – почти грех.

– Одолжи мне охлаждающую мазь.

– Сколько раз тебе говорить, что занятия в самый жар не доведут до добра?

Я задумчиво сравниваю свой смуглый, почти тёмно-коричневый кулак со светлой, покрытой тонкой гипсовой коркой рукой творца. Природа чудна даже к соседствующим народам. Всего две недели пешком по одному побережью, но такой резкий перепад между песками и скалами – культурный, экономический и физический. Колхидцы по-своему сильны, но аскетичны, а оттого сложены тонко, переломанно, угловато – отличные скалолазы, но ужасные бегуны. Что ж, каждому своя дисциплина.

– Сегодня плавление по прогнозу – два-три кубика льда всего[5], – говорю я безразлично, словно между числами нет никакой разницы.

– Двадцать три, Ира! – Лазарь тычет меня в плечо. – Ты когда читать песочные доски научишься? Их же из наших учительских арок на втором уровне видно лучше, чем откуда-либо.

Он опять забыл, что я живу на первом, чтобы лишний раз не нагружать ногу подъёмами по лестницам. Для понимания, насколько яростно печёт Солнце, мне остаются только глиняные дощечки внизу учебного корпуса, а их всегда меняют нехотя.

– Всего-то? – переспрашиваю я и получаю склянкой спасительной мази под дых.

– Совсем меня разоришь, – бурчит он, нервно намазывая на шпатели клейкую массу для мелких квадратиков будущего узора, ухватить которые можно только очень острым, опасным инструментом. Не знаю, как колхидцам удалось из золы получить мазь, защищающую от ожогов, но вещь отменная. Только её даже за золото не достать – лжеучёные не верят в её действие и говорят, будто она вредна.

Я понимаю намёк Лазаря. Мазь он привозит из дома не так часто, и она нужна ему самому, по привычке замотанному даже в жару. Послушно киваю, наспех обещая, что на этот раз точно не схвачу тепловой удар – налеплю на лоб мокрую ткань.

– На макушку! – почти рычит Лазарь в ответ, и серьга в его ухе стреляет в меня солнечным отблеском.

От последней вспышки Солнца двадцать оборотов назад на Колхиде больше всего людей сгорело. Среди них была мать Лазаря, но мы об этом чаще молчим, чем говорим.

– Обязательно.

Ловлю своими тёмными кудрями тревожный бриз и оглядываюсь на прибрежное волнение Моря. Не просто солёной воды – а самого Бога. Хочу бежать и к нему, и от него одновременно, но вспоминаю, что теперь калека.

Но на то воля покровителей.

КСАНФА

Дворец Солнца, Боспорское царство, столица Херсонес

Россыпь сияющих частиц по ситцу колется под пальцами. Я сияющий шар – на боках накидка собралась складками, просвечиваются излишняя округлость живота и излом под рёбрами, а ленты, всю эту конструкцию на мне удерживающие, перетягивают бёдра поперёк в самом неприятном месте – делят мягкую плоть на два уродливых холма с каждой стороны. Хочется плакать. Мой лекарь зовёт меня «истеричкой» – говорит, что после удачного деторождения это пройдёт.

– Подай карты, – шепчу я едва слышно, стараясь игнорировать внезапное горе из-за отражения. – Сейчас же!

«Капризная, – припоминаю я сухой голос зловредного старика-лекаря. – Капризная истеричка». В служении моему царскому высочеству ему нравятся только интимные осмотры.

Моя приближённая суетливо тасует колоду, дрожащими руками протягивает мне её и тут же начинает плакать – а меня отпускает. Мысли проясняются. Это зовётся переносными эмоциями – для того и нужны приближённые.

Я достаю древнюю карту, стучу по ней короткими ногтями и долго не решаюсь прочесть предзнаменование. Мне говорили, будто я обязана владеть хотя бы небольшими чудесами, но в моих руках лишь тонкие дощечки с орнаментами поверх. Они напоминают: я не рождена одарённой, лишь немного разбираюсь в оборотах моей тётки Луны.

– Ксанфа!

Во дворце нет преград. Высокие арочные проёмы завешены светлыми полупрозрачными тканями, если помещение общее, и плотными бархатными покрывалами, если покои служат тайным местом жизни кого-то конкретного. Мои покои не скрыты от родительских глаз, ибо я будущая избранница Солнца, которую нужно беречь.

Когда входит отец, я не слышу, как шуршит развевающаяся на морском ветру ткань. Прорези моих окон выходят прямо на пролив, а весь дворец – изваяние посреди полуострова. Шум воды заглушает любые негромкие звуки. Я благодарно кланяюсь отцу. Прислужница дежурно принимается обмахивать меня, потому что вместе с царём входит жара.

Вот только к ней я устойчива, как никто иной.

Порой мне чудятся переливы кварцевого берега Синдики, бывает, я вижу смельчаков, прыгающих с крутых утёсов Колхиды, а иногда чудится блеяние аварских баранов на далёком хребте Хасиса, случается, в ушах и вовсе воет скифский ветер. Но такое происходит нечасто; в остальное же время я – на каменной лежанке, в лености Боспора – ем хлеб с виноградным мёдом, пью вино и созерцаю искусство. Мои владения – везде, где земля озаряется солнцем, но почти всегда я заперта в камнях, сложенных и сцепленных белой глиной. Стены моей тюрьмы гладкие, золотые подносы с угощениями начищены до блеска, а сладкоголосые арфисты – словно вылепленные богами скульптуры.

На что мне жаловаться? Я любимица судьбы. И будучи ею – из дома выходить не хочу.

– Ты готова? – царь-отец недоверчиво осматривает меня. Я смущаюсь, отвожу взгляд и делаю знак рукой, приказывая прислужнице сесть в кресло… Под моим тяжёлым могуществом её миниатюрное тело послушно складывается, как по приказу. Я невольно встречаюсь взглядом с собственным бюстом, высеченным из золота. Он стоит неподалёку от арки на улицу, чтобы Солнце знал, где живёт его дочь.

Поднятые наверх на древний манер золотые волосы, приглаженные воском и перетянутые узлом на макушке, обнажают полноту моих рук очень некстати. В действительности у меня не такая хорошая причёска – у раскрасневшихся щёк две завитушки, всё остальное сбито в рассыпающиеся кудри, и сзади к шее постоянно липнут пряди. Опускаю взгляд и рассматриваю прозрачный наряд от лучших швейных Боспора уже на своём теле. В дневном свете он смотрится несуразно: почти всё тело на виду, словно я один из атлетов-чемпионов – нагой и бесстыжий, на стадионе ищу себе девок для весёлого вечера. Моё изваяние кажется прекраснее, чем я есть на самом деле.

– К чему мне быть готовой, отец? – «Всё, чему ты меня обучил, – праздно жить», глотаю я собственные мысли. Спорт? Не для царевен. Охота? Не для цариц. Мореплавание? «В раздольях этого подонка-божка? Никогда!» Наследница Солнца неприкосновенна, говорят они. И всё же отец хватает меня за локоть и тянет куда ему вздумается.

– К покорению Горгиппии! – бодро говорит он. Меня ждёт два дня тряски на лошадях и качки на носилках через едва живые пустоши, населённые умирающими от ожогов и сопутствующих им недугов. Они зовут это «солнечной вспышкой», но я имя своего Бога так опорочить не могу. Я родилась от его семени с белоснежной кожей, которой не страшны никакие вспышки и перегревы, – и должна быть за это благодарна Солнцу-отцу. Есть и недостатки – вся моя одежда мгновенно мокнет от охлаждения, поэтому она настолько легка, насколько это возможно.

– Но что, если… – я замираю на пороге своих покоев, страшась переступить черту. Отец дышит с присвистом; ему с трудом даётся раскалённый воздух. – Что, если они меня не выберут?

– Выбирает Он, – мой отец-царь суровеет. – И Он уже выбрал тебя – в тот день, когда вошёл к твоей покойной матери в спальню.

У них с отцом спальня была общая, и это безумно странная легенда; но всё же я не сбиваюсь с мысли. Ритуал не даёт мне покоя.

– Всю мою жизнь Он выбирал мужчин-атлетов. Я ведь совсем не подхожу для спорта.

Буду стоять там мраморной дурой, пока луч благословения обжигает Ираида, сына Перикла, как пять оборотов назад, и как ещё пять оборотов до этого, и ещё, и ещё – он выигрывает Олимпийские игры с детства. Опозорюсь на всю свою жизнь. Забытое предзнаменование остаётся в моих покоях, но душой я чувствую – оно не совпадает с намерениями отца.

– Птичка моя, ты не зря прибудешь задолго до Игр. Успеешь научиться всем премудростям. К тому же ты отлично стоишь на подвижной доске[6] и умеешь выруливать по холмам.

– Это не вид спорта, – слабо протестую я.

– Когда-то давно – был, и притом очень уважаемым. К тому же у тебя будут лучшие учителя.

Я и сама не замечаю, как меня выводят из дворца, ставят в запряжённую царскую колесницу и крепят ремнями к стальным конструкциям для безопасности, чтобы два восхода нестись через весь Союз к неясной цели. Родная страна кругом бурлит, но я не успеваю испугаться снующей в сборах толпы.

* * *

Любая, даже боспорская, молодёжь мечтает поскорее уехать в Горгиппию – современный, красивый и суетный полис-столицу. Принято грезить о лженауке, это распространённая мечта: можно либо бесполезно изучать мёртвые языки, либо искать новые способы укрываться от обжигающего небесного света или регулировать неисправимую погоду. Но царским особам не надлежит обучаться в Институте.

Тогда я ещё не знала, что сундуки с боспорским золотом и гонцы едут далеко впереди моих лошадей – и к моему прибытию царевна Боспорская, дочь Солнца Ксанфа Александрийская уже будет зачислена в Институт безо всяких испытательных состязаний. Благо я всегда верила и верю: Солнце не оставит меня одну.

Глава вторая

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Синдика, столица Горгиппия

Вот что следует знать о Море: Оно не даёт жизнь, а лишь забирает её. Глотать воду опасно, камни остры, дно ядовито – лучше в воду не соваться, в общем. Море – зловещие мокрые волосы-водоросли, обжигающие доспехи из руин со дна, бирюзовая кожа – не такое уж и красивое, как обычно изображают художники. Скорее, злое и неистовое. И я бы сердился, если бы на моём берегу стоял великолепный храм старшему брату. Алтарей Морю не строят – всё равно Оно их смоет.

С неизведанной стороны суши во́ды ещё более негостеприимны. К нам никто не приплывает, потому что мира за пределами Союза нет. По крайней мере, нет мира живых – так нас учили, и так мы продолжаем учить. Я за пределы не стремлюсь, неплохо устроен и на своём месте. Здесь я знаю все правила и законы.

Пока студенты доделывают свои ореховые доски, втирая в податливую незащищённую древесину масляную пропитку, я подхожу к песочной кромке и сразу получаю путы из водорослей на здоровую ногу. Пахнет неприятно – вода цветёт и гниёт, ведь ею управляет редкостная дрянь. Лью вино в жадные волны, и те довольно впитывают принесённую кровь с лучших лозовых плантаций Боспора.

– Я привёл тебе наивных жертв на растерзание, – неискренне улыбаюсь я, до дна опустошая кувшин с щедрым даром. Позади меня кривятся парни – запретное удовольствие досталось не им, – а девушки хмыкают, разогревая и разминая мышцы. Они благодарны своему учителю за то, что из купальных обмоток не нужно будет вынимать редких морских обитателей и растительность благодаря принесённой жертве. – Пожалуйста, дай нам позаниматься сегодня. Я вернусь с вином ещё раз.

Волна лижет мою ногу из плоти, выражая своё одобрение, и я еле сдерживаю отвращение. Моя принадлежность Солнцу сильно мешает прислуживать наглому мокрому божку. Мы больше не выходим в Море, как это делали предки. Никто не поклоняется этой мутной воде.

Мы пытались – скифы нашли много полезных чертежей в пустошах, а колхидцы вылепили нам прототипы древних стальных плотов. Смельчаки встали на них, ушли по воде и не вернулись; а после отлива (Море иногда отбирает воду почти до горизонта) мы шли пешком туда, где прежде плескались волны, и отыскали их останки совсем недалеко от берега. Море всегда непредсказуемо и упрямо. Я должен научить этих детей держаться на воде вплавь и на досках, чтобы они могли давать отпор жестокой стихии, когда отвергнутый бог будет их топить.

Я почти беспомощен в своём увечье: утопаю в мокром песке тяжёлой подменой и, шатаясь, присаживаюсь (точнее, падаю) на берег, едва успевая бросить под одежды дощечку. Теперь я вижу воду и берег одинаково плохо. Сопровождавшие меня студенты запоздало реагируют на то, что я сажусь, – именно они помогли мне пересекать барханы. Филлиус – староста этого сборища – спешно кланяется мне и всем своим видом стыдится невнимательности. «Филлиус, – говорю ему я каждый раз, когда теряю равновесие за его спиной на песке, – не беси меня – иначе я тебе тоже ногу оторву». Я весьма добр к своим ученикам.

– Путеводный! – одна из девушек подбегает ко мне, её чёрные волосы заплетены в две перевязанные между собой косы: непривычно воинственная причёска для её языковедческого искусства. Путеводными студенты обязаны называть тех, кто учит их как своих последователей. Не для всех присутствующих, впрочем, я столь важная персона. – Позволь мне первой пройти волну.

Я теряюсь, не зная, что ответить. Мне тревожно отпускать второкурсницу на гребень. Море не особо благоволит нам, несмотря на дары: я уже вижу хищные зубы на верхушках волн. Укачает враз.

Скорее всего, сейчас будет непросто стоять на доске. Раньше я сам разбивал гребешок тяжёлой неповоротливой полосы, вставал на доску, а остальные следовали моему примеру.

– Как тебя?

– Бати, мой учитель.

– Хм, Бати, не знаю… волна довольно опасна, и нужно много силы, чтобы удержать доску в толще… – я приподнимаюсь, пытаясь вглядеться в баламутящуюся трассу для пловцов. Хочу встать, но и здоровая нога подводит меня. Врезаюсь в Бати, и она успевает подхватить меня, нерушимая, балансирует и сажает обратно. У неё покрасневшие на солнце жилистые руки и хилые мышцы. Как и все не-синды, она обгорает. Облачение нетипично тёмное: словно она нарезала чей-то наряд и обмоталась им, обнажив руки по локоть и ноги по колено. Смотреть на неё мне неловко, но проявление упрямства очень похвальное.

– Такой силы достаточно? – хмыкает она. Я моргаю, растерянный.

– В-вполне, – голос не слушается меня, но я быстро беру себя в руки. – Колхидка? – У меня слабость к колхидцам. Кто симпатичный – сразу оттуда.

– Аварка, – не перестаёт ошеломлять меня Бати. – Полное имя Патимат.

Вот почему она так бледна! Аварцы здоровее нас всех – они, пусть близки к Солнцу, своим иноверием научились прятаться от него за горными туманами. Похоже, я не узнал её только потому, что весь первый курс она скрывала свою силу под платком.

– И зачем тебе первенство, Патимат?

– Это станет моей заявкой, Путеводный.

– Заявкой на что? – я знаю и, потому что знаю – отворачиваюсь.

– На Олимпийские игры. Я стану атлеткой, продолжив твой путь.

Личные дощечки Ираида, учителя культуры тела и спорта в Институте полиса Горгиппия:

Если бы я знал, что сказать ей в ответ, – то я бы сказал. Но я не знал и не сказал.

Я молча смотрел, как она берёт свою до блеска отполированную доску из реликтовых предгорных деревьев – инвентарь студенты делают себе сами – и мочит ступни в воде, стараясь привыкнуть к ней. Поверхность нашего моря греется на солнце быстрее, чем тает охлаждающее питьё в трапезных. Она не спрашивает у меня разрешения, а идёт к намеченной цели. Другие девушки сторонятся Патимат, парни стыдливо отводят взгляд, стараясь не смотреть на шрамы от розог на её спине – в её родных землях суровое воспитание, которое осуждается в Синдике.

– Ты сделала подношение, как я просил? – Филлиус возникает передо мной словно ниоткуда, но обращается к Бати. Когда они целомудренно соприкасаются лбами, их силуэты перекрывают сжигающее мои глаза солнце. Я стараюсь не слушать, но всё же слышу – и убежать от чужих тайн не могу.

– Стихия мне не близка, как и ваши Боги, – смело заявляет она. – Я хочу доказать всем, на что способна. Мне нет равных в укрощении живого коня, так почему я могу не справиться с мёртвой водой?

На месте Моря я бы её утопил.

Но незаметно для нас всех, упирая доску в волну и умело балансируя на ней, Патимат встала на воду разрушенного храма Моря. Храма того, кто всеми отвергнут.

* * *

Вечером я сидел у деканши в приёмной, вызванный на покаяние. «Нарушение техники безопасности» – моя любимая директива Института, но сегодня моя вина усугубляется национальностью Патимат.

– Атхенайя, душа моя… – я глубоко вздыхаю, падая локтями на её стол. – Нельзя ли вообще убрать это из нашей клятвы?

– Убрать? – она качает головой, недовольная. Серьги её звенят, а бронзовые волосы сияют в закатных лучах. Ночь нежна, прохладна и потому коротка: темнеет в наших краях всего на пару коротких снов. – «Не навреди студенту» – убрать? Может, тогда сразу «донеси свет знания» убрать? Ты клялся, Ираид.

И тут она встаёт, и меня пронзает порыв лечь к подолу её деканского наряда – и скулить там, мямля оправдания.

– Ну, я много в чём клялся…

Дай бог Солнце памяти: это была и клятва сына, и клятва спортсмена, и после – чемпионская, учительская, и меж тем… моя клятва Атхенайе о верном супружестве. Нам было по семнадцать, и значение брака в Синдике с тех пор слегка изменилось, потому что последний супружеский долг она мне отдала, став деканшей факультета искусств в нашем Институте и дав мне тем самым должность учителя. Мы давно ничем не связаны, и всё же я побаиваюсь её до сих пор.

– Ира! – теряя самообладание, она хлопает ладонями по столу, тот неприятно трещит. Моя Атхенайя – искусная строительница полисов, ей любая мраморная колонна по плечу.

– Но всё же хорошо закончилось, – я отстраняюсь, потому что своим всплеском она меня прогнала. – И для меня, и для Бати…

– Патимат исключена из Института, – сокрушённо признаётся Найя, и я узнаю надлом в её голосе. Уж за ученицу-то она боролась. – Союз между Аварским каганатом и… – она кашляет, – остальным нашим миром очень шаток. По их убеждениям, женщины не могут превосходить мужчин.

– Но она не превзошла меня! – фыркаю я с улыбкой и, мне кажется, вижу проблему насквозь. И решение ей найду легко, дайте мне только шанс. – Да, я… – стараюсь не смотреть на израненное операциями бедро, – сейчас не встану на доску с былой лёгкостью, но и борьбы как таковой не было…

– Тебя и правда сложно превзойти, – нежничает бывшая жена, да так неправдоподобно, что мне приходится задержать дыхание, лишь бы не пустить слезу. Я инстинктивно оттягиваю край короткого хитона, но свой недостаток мне не скрыть. – Но дело не в этом. Клянусь тебе Солнцем: я потом и кровью пропихиваю этих девушек в Институт… Некоторые царства просто… мы вырождаемся, культура гибнет, соседи отстраняются от нас. Синдика должна всех объединить. И эта Олимпиада тоже. Но не так резво – с ходу позволять аварской покрытой девушке снять платок и оседлать волну…

– Проще от бессилия винить меня? – я понимающе подвожу итог нашей беседы. Тяну к ней руку, беру ладонь и целую пальцы. Элементарное проявление вежливости, ничто внутри не ёкает. Я встаю сам, хотя Атхенайя и порывается помочь. – Не нужно. Продолжай нести своё важное слово, а я похромал в свои покои.

– Ира, – её голос опять жалостливый. Злит даже. С кем не бывало? Боги ежедневно отнимают у нас что-то: барана, вино, хлеб, конечность. – Я знаю, быть учителем – не твоё призвание. Ты не учился на это и даже не помогал братьям или сёстрам. После тридцати оборотов солнца мы готовимся передавать наследие потомству. Институт – вот наше потомство.

Мы возлегали с Атхенайей многократно и безуспешно. Богиня-матерь Земля сразу отвергла её: я согласился на бездетность, потому что не хотел продолжения рода (хотел остаться единственным в своём). Мои свободные взгляды и атлетические сборы за пределами полисов позволяли жене пробовать и других мужчин на плодородных вечерах. Почти каждая женщина в наше время лишена дара рождения, а редкие счастливицы нарекаются жрицами Земли и уходят в Её чертоги подальше от Солнца и Моря.

Я прищуриваюсь, глядя на Найю: если бы богиня поменяла своё к ней отношение и обильно пролила её кровь на восхождение Луны, бросила бы бывшая жена все свои достижения и богатства развитой жизни, отдалась бы слепому размножению во имя союзного рода? Я не знаю.

Иду я, конечно же, не в покои. Некоторые учителя живут на территории Института, в добротном доме; у нас окна-арки, столбы охлаждения, которыми управляют лжеучёные, общие трапезные и приходящие прислужники для стирки и уборки. Там хорошо, но одиноко и пусто. Я никого, кроме Лазаря, не знаю, а он живёт на верхнем этаже – это отношения на расстоянии. Слишком крутую лестницу мне не преодолеть, отнимает все силы, которые я приберёг на тренировку. На первом этаже только я, норка домоуправителя и служебные ячейки с тряпками – больше никого.

Мои шаги сопровождаются стуком и лязгом раз через раз. Замещение ноги – грузное, громоздкое – очень подходит Ираиду-прошлому, любившему быть в центре внимания, но не мне теперешнему. Солнце ещё не село за море, и я отбрасываю по свободному коридору причудливую тень. Она слегка скачет, словно её породило неведомое чудовище. Мне часто говорили, что я хорош собой, но внутри – урод. Теперь сошлось – мой внешний облик соответствует внутреннему состоянию.

– Эй, атлет! Куда бежишь?

Голос Лазаря эхом разносится от лестницы ко мне. Он стоит на верхней ступени и прижимает к себе свёрнутые эскизы, а плечи его оттягивает незакрытая сумка с виднеющимися пробами глины.

– Трудный день?

– Лишь один из многих.

Я вижу, что он торопится – а когда не торопился? – и переминается с ноги на ногу. Вид у него уставший, но я вслух его не обижаю. Могу предложить ему, стоящему во тьме, выйти ненадолго на свет, в остывающий вечер, пропустить по парочке стаканов горького льда со своим кое-как-до-сих-пор другом. Мне не хватает яркости в жизни, общности, смеха и удовольствия – я скучаю по старому себе.

– Как поживает твоё мурчащее создание? – спрашиваю я его из вежливости.

Я не совсем одобряю пленение живого существа в клетке жилища, но Лазарь, видимо, так справляется с одиночеством, в котором я себе отказываюсь признаваться.

– Муза? Спасибо, что спросил, она растёт. Нужно её покормить, я задержался…

– Да-да! – я поднимаю руки: виноват, не отвлекаю. – Хорошего вечера.

Лазарь вздыхает облегчённо и кивает; а после в пару шагов взбегает наверх через лестничный пролёт, торопясь запереться в своём безопасном уголке. И я следую его примеру, ухожу к себе и только ширму задвигаю нехотя, надеясь, что меня кто-нибудь окликнет.

Я пропускаю ещё один общепринятый день веселья (которым завершается каждый учебный цикл) – и игнорирую радостный шум набережной, а после открываю охладительное окошко в стене, чтобы заглушить тишину мерным капанием воды внутри системы. Вечерний комплекс упражнений даётся мне хорошо, мышцы разогреты яростью и обидой, а кожа умаслена жалостью к себе. Отражающим серебром я пользуюсь, только чтобы управиться с вьющимися волосами по утрам, нижняя же часть – чтобы не видеть тело – мною разбита. Я стараюсь контролировать то, как выгляжу и во что одет, – на ощупь. Не хочу видеть свои мышцы, но каждый вечер отжимаюсь до скрежета и спазма в плечах, лишь бы чувствовать рельеф, даже когда просто поднимаю руку. Пока раздеваюсь и снимаю подмену – уже устаю. Перевожу дух, пью немного воды и уговариваю себя начать. Ужин пропускаю в угоду тренировке, чтобы не испытывать тяжесть.

Если Солнце отнимет у меня и вторую ногу – я научусь ходить на руках. Почти кричу, выпрямляя локти, чтобы удержать корпус на весу. В таком положении я чувствую обе ноги – та, которой нет, горит живым огнём не существующей на самом деле боли, – но, как назло, я ощущаю её слишком хорошо. Такая же боль зачастую будит меня по ночам.

За ширмой слышится шорох, стук о каменную кладку, и тихие шаги спешат прочь – я тут же сбиваюсь с позиции и с грохотом роняю себя на пол. Отодвигаю ширму, чувствуя боль: я едва не вывихнул себе руку, неудачно сверзившись из-за тайного гостя. Нахожу на полу свёрток и сразу сажусь рядом с ним, не в силах больше удерживать вес тела на одной ноге.

Разворачиваю ткань для сохранения тепла и вижу еду в походной миске и записку на ценном кусочке с зарисовкой умелой рукой.

(рисунок кота)

Всё же друг у меня есть. А когда имел две ноги – не было ни одного. Откладываю миску и обещаю себе, что съем это на завтрак. Но знаю, что предпочту ароматной жирной рыбе привычную уже похлёбку, которую давно уговорил себя любить.

ШАМСИЯ

Степные земли, дорога на Горгиппию

– Шама?

– М?

Детское личико появляется из вороха тканей. Я разжалована из защитниц племени – но безопасность каравана неустанно блюду. Глаза слипаются, и я из последних сил опираюсь на лук руками. Руками привычной мне Шамсии-охотницы – а вторая ипостась крепко спит глубоко внутри меня, несмотря на восхождение Луны. Пытаюсь посчитать, когда мне понадобится остановка, чтобы сменить повязки. Я много раз ранилась – моё тело покрыто шрамами наравне с племенными подкожными рисунками, – но впервые кровопролитие было таким неконтролируемым и требовательным. Обычно ткани-бинты с компрессами срастались с корочками ран на теле – и ничего! – а тут стоит чихнуть, и…

– А что такое полис? Ты была в полис? Почему полис – не мы?

Младшая сестра – драгоценность. Скифы очень ценят, когда в племени поголовно рождаются девочки. Неужели и у меня когда-нибудь будет дочка? Я реагирую на эту мысль крайне противоречиво и совсем не радостно.

– Очень много вопросов, Зира. Спи.

Зира – буквально «мучение» по-скифски. Ша она далась очень тяжело, и за крики своей дочери в родах матери Земле должно быть стыдно.

– Но я не хочу спать, – сопротивляется Зира. Может, станет будущей искательницей? Хотя нюх у неё неважный – она ест полынный суп Ма с удовольствием и просит добавки. – Я хочу знать мир.

– Много кто хочет, Зира.

– Шама, мне только ты расскажешь. Сёстры говорят, что ты самая умная. И что ты бывала с Ша в полисе. Только ты бывала!

– Это правда, – я горделиво принимаю лесть. Удивительно, как хитры дети в поисках сказок, спасающих от скуки. – Ведь я тоже находила полезные для полиса вещи, как и Ша. Ты знаешь, почему Скифия – место без земель и царей?

Зира издаёт нечленораздельный звук, желая узнать всё возможное. Заумных книжек, как синды, мы не пишем – всё передаём из уст в уста.

– Благодаря нашей кочевой жизни мы натыкаемся то тут, то там на реликвии и артефакты.

– Рек-вил-к-вии? – она пробует новое слово на языке полисов и тут же смеётся. – Какая глупость!

– Ничего не глупость. Ты же знаешь, что до нас тут жили другие люди? И на землях, по которым едем сейчас, тоже… Мы, может, едем по дорогам предков. А может, и по их разрушенным домам.

– Что такое дом? Какие люди?

– Я не знаю, но они оставили после себя много интересных вещей. А мы ищем эти вещи и отвозим в Синдику, например, – это помогает полисам развиваться. – Я умалчиваю о том, что мы берём и требуем взамен многое, потому что детям рановато знать правду об истреблении и злопамятности. – Там стоит большой Институт – в нём учат и древности, и современности.

– И ты там будешь учиться? И я?

– Что ты! – я неловко смеюсь. – Таким девушкам, как мы, там не место. Мы трудимся на благо своего племени.

– Но если бы нас научили… то наше племя могло бы жить как полис?

Я не нахожу достойного ответа на эту мудрость юного ума. Если бы мир был таким простым и союз – безвозмездным, мы бы не кочевали от кострища к пустоши и обратно.

– Спи и не беси, – и тут же смущённо закидываю хихикающее лицо тканями, запаковывая сестру в кокон.

Хоть Синдика и пытается поддерживать со всеми республиками крайне дружественные отношения, мне всегда казалось, что Союз трещит по швам – слишком мы разные. Я не понимаю полисы ровно так же, как его жители не понимают степей. В полисе дом – строение для сна и жизни в нём, мы же спим под открытым небом, и для нас дом – это люди и племя. Разве спортивные состязания могут объединить нас?

Я снова колю себя правдой. Будь я частью сотен атлетов, бегущих к одной цели, – тоже чувствовала бы духовное единение с ними. Мы бы пили из одной чаши и ели из одной миски, будь у меня шанс.

Мне привычно не тешить себя пустыми мечтами. Таково скифское воспитание: защищаться, питаться подножным кормом и идти дальше, не оглядываясь назад.

– Сбегаешь от нас, мар-ни? – голос Ма расстроенный, хоть он и зовёт меня любимицей на нашем наречии. – Я буду по тебе скучать.

– Я никуда не деваюсь, дорогой мой Ма, – сильно смущаюсь и поджимаю губы, зная, что не могу с ним такое обсуждать. Положение Ма не самое важное для племени, потому что мою родительницу давно интересуют мужья помоложе. У Ма красивые прямые тёмные волосы с сединой и узкие глаза – и мне передались вся его инаковость, сахарная смуглость кожи и медовый голос. Когда-то он был настоящим восточным красавцем.

– Полисы опасны, мар-ни, будь внимательна. Могут говорить другое – но скифам там не рады. Никогда не были рады, особенно в Горгиппии.

– Разве не там ты родился?

– Там, – он вздыхает и отводит свои чёрные глаза. Я знаю, он осторожничает в выборе слов, потому что не хочет меня пугать или путать. Ведь старшие сёстры огрызаются на него, если он даёт совет. Но это же мой Ма – я плоть и кровь от него и поэтому меняю боевую позицию на ракушку-дочь у его коленей. Повозка шатается, гружёные мулы ворчат. – Но я не синд. И даже не скиф…

И не боспорец, и не колхидец, и не «безымянный из пустошей». Ма родился рабом у обнищавших господ, и я это знаю – Ша его буквально выкупила у тех, кому задолжала его семья. Рабы не имеют национальности, это национальности… имеют их как вещи. Ша, конечно, говорит, будто с развитием Союза и рабства больше нет. И всё же мысль о том, что в чуждом полисе меня поджидают мешок и путь до каменоломни, иногда терзает моё нутро.

Дорога в Горгиппию обещает быть бесконечной, и поэтому я позволяю рукам Ма расплести мне косы, а его словам убаюкать. Синдика будет приветлива, если я буду выглядеть хорошо: сначала меня протянут послам как «дар Земли», потом посвятят в жрицы, а после, наверное, там же и оплодотворят… Я не знаю, как это работает. Главное, чтобы я не отвратила их своими рваными сандалиями и обломанными ногтями.

– Это ведь твоя сила, знаешь? – нежно говорит Ма.

– У меня сила в руках – я тягаю тюки в два раза больше меня самой. И в ногах – когда километры бегу без устали. А нутро… нутро слабое, оно ноет и требует. Это не сила.

– Но преимущество же. Ноги-руки у каждого есть. Мало ли кто сильный физически… Ты по-другому сильная.

Я хмыкаю. Не важна сила в руках и ногах? Поди встреться со степной собакой – можно и без головы остаться. А гордиться тем, что я не контролирую, мне противно. Потому я чувствую жажду к спорту: там ты можешь полагаться только на себя и без воли не победишь.

– Ма, а чего надо слушаться – тела или сердца?

Он замирает, явно хмурится и смотрит задумчиво на линию горизонта. Я слушаю наши сердца и то, как ворочаются другие люди в повозке, благо шёпот никому не мешает. Недолго Ма избегает меня, сосредоточенно складывает в мешочек мои нарядные колечки из бронзы, которые завтра закрепит в косах, и молчит. Он не позволит мне ударить в грязь лицом, наверняка и наряд мне новый схлопотал. И всё же я мягко тяну его за рукав, пытаясь ненавязчиво потребовать ответа.

– Я слушаю тело. Мне понятнее позывы, а не ощущения, – наконец отвечает он тихо.

«Это правильно, – говорит мне подсознание. – Так люди выжили. Те, кто только сердца слушался, сгорели в солнечной вспышке. Если чувствуешь, что кожу печёт, – прячься, а не раздумывай, не обманываешь ли ты себя и не стерпеть ли тебе эту жару, лишь бы показаться более выносливым».

– Это низменно, – поясняет он, слыша моё смятение. Когда нервничаю, я пыхчу. – Но наши народы давно не стремятся ввысь. Ты знала, раньше люди летали, как птицы? Они погибли первыми.

Ма ходил на курсы в полисе с самого детства. Он был прилежным учеником и потому так спокоен при любом унижении – внутри него сформирован стержень, не позволяющий запросто упасть от глупого удара.

– У них были крылья? – наивно переспрашиваю я.

– Этого я не знаю, – смеётся он. – Никто не знает. Мы не понимаем языка истлевшей бумаги.

Я представляю себе: молодые люди склоняются над осколками наследия предков. Девушки придерживают струящиеся ткани нарядов, чтобы внимательнее разглядеть находку. Мальчики плетут что-нибудь, занимая руки, пока женщины посвятили себя думам. Все друг с другом беседуют и едят особенно вкусные угощения, может, даже виноград. Ах, как бы мне хотелось попробовать эту диковинную ягоду! Говорят, её нам даровали боги, но люди из Института вот-вот опровергнут этот факт: мол, нет, это досталось нам от предков, как и прочие тысячи чудес. Полис живёт другими ценностями, нежели мы: там во главе суть, а не форма. Так мне кажется, о таком месте я грежу.

– А я хочу знать. И, может, не против поступить в Институт! И участвовать в Олимпийских играх! Я быстрая, смелая, умелая. Почему никто не знает об этом? Пусть узнают!

– Ты уже взрослая, Шамсия…

Разочарованно вздыхаю. Конечно, он будет меня отговаривать: у меня-то теперь совсем другое предназначение. Владыка расписала мою жизнь от родов до родов и уже мысленно вверила мне власть над племенем. Управляться с ним много ума не надо, главное – полагаться на инстинкты и брать опасности нюхом, а уж этому она меня обучила ещё в утробе.

– …и сама распоряжаешься своей жизнью. По крайней мере, так принято в Синдике. А мы направляем тебя именно туда.

КСАНФА

Синдика, столица Горгиппия

Синдика удивительно красивая страна. Конечно, по статусу мне нужно восхищаться только Боспорским царством, однако его наполовину лысые холмы и мысы не пленяют меня так, как золотистые насыпные барханы, которые цветом – словно мои собственные волосы. Я и сама будто вышла из этих песков, родилась из них.

Солнце тоже питает к этим землям особую любовь, оттого раскаляет полис до предела и не даёт Ветру прохода. Моё тело устойчиво, и этой божественной силе меня не обжечь, однако жару я чувствую, как и прочие. Поднимаю свои волосы руками и глубоко выдыхаю, стараясь охладить грудь и снаружи и внутри. Платье, местами мокрое и прилипшее, мешает мне идти за послами широким шагом. Бёдра с внутренней стороны краснеют от трения.

– Как вы тут ещё заживо не сгорели?.. – капризничаю я, и мужчины впереди меня останавливаются. Обернувшись, они застают меня запыхавшейся от быстрой ходьбы по жаре.

– Мы как раз хотели попросить вас, чтобы вы побеседовали со своим Отцом о милости ко всем нам. Уровень плавления скоро расправится не только со льдом, но и с нашими внутренностями, – саркастично отзывается глава полиса. Я не запомнила, как его зовут, но он постоянно использует заумные слова.

– И как боспорский царь вам тут прохладу устроит? – я щурюсь и морщу нос.

Горблюсь, когда Солнце называют моим отцом. Это лишь удобная легенда, не более. Никто из живущих не видел Бога в Его человеческом обличии. Возможно, моя мать-царица просто бредила о своей избранности – а отец принял эти заблуждения на веру.

– Как мы благодарны за такой радушный приём! – тут же рассыпается в лести мой сопроводитель-умаслитель. Он приставлен ко мне для того, чтобы я творила что хотела – а он оправдывал и прикрывал. – Горгиппия прекрасна.

– Правда? – глава полиса счастливо улыбается. – Не верится, что мы всего за полсотни оборотов отстроили здесь пристанище, поистине достойное наших предков. А наша гордость, сердце лженауки и душа искусств, – он указывает на роскошное здание, напоминающее дворцовый союз, – Институт – стоит в его центре.

– Конечно, ведь Боспор молился за ваше благополучие, – я говорю так, как меня учил отец. Собственных заслуг у моего царства, видимо, нет.

– Царевна Александрийская, вы мудры не по годам.

– Прошу вас, просто Ксанфа. И мне семнадцать оборотов солнца, пора бы уже…

Мужчины снисходительно надо мной смеются. Им-то больше сорока – седые бороды и дряблая кожа под хитонами выдают. Это уже вполне себе закат жизни, а вот я – сияю в пике.

Я гляжу на выросший посреди полиса Институт с тоской. Во мне нет тяги к знаниям, я бы предпочла оставаться вне общества – в своих дворцовых покоях. Но если того требует положение, что ж, я послужу на благо нашей шаткой цивилизации и притворюсь настоящей наследницей Солнца.

– Должна предупредить, – вдруг вклинивается в нашу беседу щуплая старая женщина, которая вроде как заведует лжеучёными делами республики. – В Горгиппии действует закон равновесия. Это значит, что ваше присутствие не… – она оглядывает меня с лёгким раздражением, – не тяжелее, чем присутствие любого студента из другой страны независимо от его положения. Вы важны, но не важнее прочих. Вы понимаете, о чём я?

Я нервно сглатываю и поглядываю на своего сопровождающего. Тот явно не находит правильных слов, чтобы поставить синдку на место. Мне хочется вспылить, чтобы мои волосы загорелись как языки пламени Солнца. Говорят, прошлый его наследник, живший давно, и правда был награждён огненной шевелюрой – меня же этим даром обделили. Достались лишь миловидное лицо и статус разбалованной истероидки. Впрочем, тому наследнику не повезло, он родился в кузнях Колхиды в бедной семье, а я ни дня в жизни не знала труда.

– Парфелиус, перестаньте мучить дитя. Отдавайте её уже поскорее мне, я о ней позабочусь.

Ах вот как зовут главу полиса.

– Атхенайя! – радостно приветствует он в ответ женщину, которая стоит в дверях Института. Я беззастенчиво оглядываю её: она в дорогих тканях, и даже цветных – голубые как небо накидки держатся на её локтях. Крепкий стан утянут серебристым стальным корсетом. Сама она атлетично сложена – широкие плечи, узкая талия. Мне представляют её как деканшу факультета искусств.

– А какое искусство я буду изучать? – шёпотом спрашиваю я сопровождающего.

– Атлетику, ваше сиятельство.

– И с каких пор это искусство?

Он возмущённо шикает на меня. Арфа – вот искусство. И арфисты… Атхенайя подстраивается под мой шаг и снисходительно улыбается.

– Атлетика ещё какое искусство, моя дорогая. И, думаю, оно тебе подвластно.

Интересно, она со всеми так мягка – или я особенная? Мои щёки наливаются жаром от ощущения неизвестного мне материнского признания. Удивительно, но Атхенайя совсем не выглядит мокрой от пота и пахнет очень приятно, маслами и травами. Я даже теряю способность отвечать, когда она кивком откидывает свои полусобранные волосы и одним этим жестом дарит мне ощущение, будто я зашла в охлаждающую купель.

Атхенайя берёт меня на экскурсию без мужчин, чтобы познакомить с Институтом.

– Теперь он будет домом для твоего тела и разума, – говорит она. – Альма-матер, если на языке предков. Вот, посмотри, – она обращает моё внимание на стену в просторной трапезной. Там изображён весь Союз в причудливой форме единого закольцованного берега. Почему-то Колхида и Боспорское царство на этом творении смыкаются, однако на деле мы находимся в противоположных частях уцелевшего мира. Атхенайя даёт мне понять – сама она колхидка. И, по её словам, не так уж мы и далеки друг от друга. – Я уже не могу представить, что Союза не существовало. Можешь мне не верить, но я родилась в год его заключения.

Выглядит она моложе, я удивлённо моргаю. Все за рубежом тридцати оборотов, кого я знавала, стары, как их чахлая глава образования.

– Разве не прекрасно, что столько людей объединились ради одной цели? И мирно сосуществуют во имя неё? Кто такие синды без нас, без аварцев, без скифов? И кто мы без них? Просто кусочки земли у моря под солнцем. Ничего примечательного, – Атхенайя пожимает плечами.

– Ты радикальна. И чересчур поэтична, как певцы-попрошайки у дворца моего отца.

– Кто знает, может, я была одной из них? В Горгиппии легко подняться с самых низов до высоты твоего сиятельства, – кажется, она совсем не обижена на меня, и это восхищает. Броня её крепка и прочна. Я даже подумываю продолжить нашу перепалку, но она подаёт мне руку в знак мира. – Эти Олимпийские игры важны для тебя, я знаю. Ты можешь взойти на вершину, но тебе придётся за это побороться. И тебе на помощь придут лучшие учителя.

Я борюсь. Но только с желанием признаться, что совсем не умею стоять в боевой стойке и не обучена даже азам атлетики, в которой мне придётся соревноваться. До Игр остаётся не больше ста закатов – только дурак вызовется обучать меня ремеслу. Да и к тому же я так тяжела, что и сейчас еле сдерживаю одышку, хотя прогулка по Институту в быстром темпе – это незначительная для других нагрузка.

– Не знаю, какое единство ты пытаешься мне доказать… Но я… Я – выше и равняться ни на кого не собираюсь…

Потому что не смогу. Любой на факультете уделает меня на раз, но не признаваться же вслух.

– Оставь эти оправдания своему отцу, который слепо верит в твою избранность. Для достижения целей приходится прилагать усилия.

Я слышу шаги позади и испуганно оборачиваюсь на вошедшего в трапезную мужчину.

– Не переживай, солнышко, я тебя научу, – говорит он прежде, чем я его узнаю.

Ираид, сын Перикла. Передо мной?! От осознания темнеет в глазах, и я валюсь на пол мимо могучих рук Атхенайи, не успевшей меня поймать.

* * *

Лежанки в Горгиппии твёрдые. В обитаемых ячейках они выбиты из камня, по шесть мест на перегородку. Соседок у меня четверо и одна лежанка пустая – но это я узнаю позже; а сейчас мне нужно сесть и выглядеть достойно, но тело слушается плохо.

Я рукой нащупываю шершавый кусок извести – квадрат с выемками для хранения. У меня в Боспоре стоят похожие, только выкованы и сплетены они из золота – изящные полочки. Здесь же всё по-бедному строго, и всё же среди вороха личных вещей я нахожу свой мешочек с нюхательной солью для пробуждения. Глубоко вдыхаю пары и наконец открываю глаза. Хорошо, что вместе со мной сюда принесли мои пожитки.

– Сколько я спала?

– Ха? – отвечает мне молодой голос, его обладательница стоит у наружной арки, через которую бьёт ранний утренний свет. Больно и наповал.

– Неужели студентам не положены занавеси? – бормочу, щурясь от солнца.

– Я не понимаю тебя, – наконец распознаю язык полисов, новый и общий, тот, на котором мы говорим во имя единства. – Ты боспорка?

Из груди вырывается усталый стон. Голова раскалывается, потому что я не привыкла просыпаться так рано. Синдика пробуждается на медленном восходе Солнца – пока песок под ногами не раскалился. Боспорское царство – когда небо становится вечерним.

Передо мной синдка, похоже, моя соседка. Она протягивает мне чашу с водой, чтобы я смочила губы и пришла в себя (то есть заговорила на её языке). Мы с рождения сочетаем мысли на двух разных наречиях – родном и общем. Потому никакой проблемы в общении нет, ну только если накануне ты не приложилась головой об пол.

– Да, она самая, – я делаю глоток шумно, не стесняясь, и пихаю ей в руки пустую чашу. Возможно, грубовато. Я привыкла, что воду мне с утра подаёт услужница – по определённой системе, с равными промежутками между приёмами. – Меня зовут Ксанфа, царевна Александрийская. А ты?

– Я? – синдка медленно моргает. – Икта. Меня зовут Икта. Как ты себя чувствуешь?

Икта словно не смущена моим вторжением в привычную ей обитель. Уж она-то точно не первый год здесь обучается и давно распорядок Института знает. Чашу она спокойно отставляет на камень у моей лежанки и присаживается на свою – она напротив, – чтобы перевязать шнурки беговых «крылышек». Недорогие явно, но сделаны хорошо. Я завистливо поглядываю на свои: у них плоская подошва, крепко сбитая, но для бега совсем не годится.

– Я дождалась тебя, чтобы проводить на занятия, но мы сильно опаздываем, – она снова мило мне улыбается и указывает тонкими пальцами на общую перекладину для вещей. На ней, аккуратно сложенная, висит сотканная под меня институтская форма. – Переоденься, пожалуйста. Нас ждёт история искусств, учитель жутко строгий.

Я ожидаю, что хитон будет из мягкой струящейся ткани и фасон красиво очертит фигуру – так он смотрится на Икте. Но всё, что из себя представляет одежда, – это длинный кусок ткани и две золотые заколки для крепления на плечах.

Институтская форма меня злит.

– Помоги мне переодеться, – командую я, и Икта тут же хихикает.

– Ты не умеешь пользоваться одеждой? Ну так ходи голая.

Ничего насмешливого или оскорбительного в её словах нет, но я злюсь сильнее прежнего. Нагота, быть может, совершенно естественное явление для их мира, она удобна на состязаниях, но я отказываюсь подчиняться этому правилу, даже если теперь должна учиться атлетике. Отцовский историк любил хвастать тем, что ему завещали предки для защиты от жары быть многослойно одетым. Но, клянусь Солнцем, если этого лоскута хватит обернуться хотя бы два раза – кусок ткани кажется мне слишком маленьким, – в нём я рискую умереть от переизбытка тепла.

– Отвернись, – повелеваю я.

Икта фыркает, делая вид, что занята своей красотой, – приглаживается, освежает лицо водой. Её короткие волосы зачёсаны назад и убраны со лба натянутым вокруг головы кожаным шнурком.

– Мне, если что, платят, – небрежно уведомляет она.

– Что?

– Платят, чтобы я подыграла тебе, словно мы можем стать подругами. Не думай, что это искренний порыв. Подожду тебя в проходе.

– В каком таком проходе? – кричу я, но не получаю ответа.

Щёлкает ширма, и я остаюсь с чувством опустошённости внутри и скомканным хитоном в руках. Я не умею пользоваться подобными вещами, только это меня и беспокоит. Услужницы мои, как мне вас не хватает! Они приехали со мной – но этот «закон равновесия» отобрал самое ценное и отослал их обратно в царство. Я ведь не важнее других.

С большим трудом переодеваюсь в студентку Института, воссоздавая образ так, как запомнила его на Икте. Хитона едва хватает, чтобы прикрыть бёдра, – он очень короткий, потому что не должен сковывать движения, но при этом перемычка между ногами позволяет делать широкий шаг, не обнажаясь. Дважды поранившись острой заколкой, я чудом не пачкаю светлую ткань кровью и наконец одетая выхожу к заскучавшей Икте. Ткань висит на худой соседке в тех местах, где у меня натягивается едва ли не до треска. Обычно я предпочитаю свободный крой, но в Институте мои предпочтения не учитываются.

Когда мы идём вместе по коридору, кажется, все смотрят на меня. Волосы, взъерошенные сном, остались сегодня не тронуты гребнем – я на ходу приглаживаю их дрожащими руками. Доброжелательной соседке не доплатили за зубной порошок и проводы до нужника.

По пути к учебным зданиям мы сворачиваем в маленькую беседку, где неприятный мужчина выдаёт мне табличку с моим именем и факультетом – она крепится к верхней броши и требуется как пропуск. Икта терпеливо объясняет мне каждую тропинку, но я ничего не запоминаю – привыкла быть ведомой.

Архитектура полиса неприятно меня удивляет – она вся сквозная, и люди внутри неё на виду. Мои боспорские дворцы укрывают, берегут и прячут, но жара здесь такая сильная, что без достаточного количества воздуха все лежали бы бездыханные.

Я вижу, как идут дебаты на верхнем этаже, видимо, он предназначен для изучения лженаук («в спорте вопросы решаются соперничеством, а не спором», – объясняет Икта), и могу посчитать творцов, выкладывающих мозаику на стене. Между лекционными залами, о которых Икта мне бегло пояснила, роятся студенты. Они обмениваются табличками с записями, разминаются прямо на насыпном песке в каменной выемке перед входом и даже прижимают друг друга к стенам, то ли угрожая так, то ли заигрывая.

– А откуда у вас?.. – недоумённо восклицаю, не ожидая увидеть в Институте такое чудо.

Я осторожно обхожу удивительной красоты бархатные лепестки на коричневых стебельках. Редкие низкорослые цветы украшают центральную тропу по обе стороны, как направляющие линии.

– О, это факультет лженауки выращивает. Они устойчивы к жаре и даже засыхая сохраняют красоту. Видимо, нравятся Земле… Вообще, тут у нас многое освоили за последние обороты и даже воссоздали древнюю штуку под названием «сад», – она скучающе указывает на купол, под которым скрыто настоящее зеленеющее чудо богини Земли. Моя истосковавшаяся по красоте душа тянется туда, но громыхают горны – и Икта тянет меня в аудиторию. – Лженаука потому и «лже» – мы не знаем, что полезно, а что в древности использовали совсем не так, как нам кажется. Вот возьмём спорт – у нас есть цель, правильно? Добежала – значит победительница. Всё чётко и понятно. А они находят круглые с мелкими дырочками железные чаши без дна из прошлого и без конца катают их с холма, всё пытаясь понять, зачем они были нужны людям и почему там дырки везде. Очевидно, штука бесполезная! А они всё бьются и бьются, пытаясь понять. Никакой цели, только путь.

– И всё же… – я возвращаю её внимание к тому, что она назвала «сад». – Это разве не божественная милость, нам дарованная? Если бы Солнце хотел, он бы сжёг это, как пустоши…

Как на моих родных холмах, например.

– Лжеучёные то ли не верят в Богов, – скептично кривится Икта, и мы наконец-то вплываем вместе с потоком студентов на нужную нам историю искусств. Судя по всему, я проспала два первых занятия на восходе – и сейчас, на третьем, нас ждёт мучение в разгар дня. – То ли считают, будто боги оставили их. Только не обсуждай это ни с кем.

– У вас тут всё неправильно.

– У нас, Сана. Теперь – у нас. Не против, кстати, если будешь Саной?

«Ф» и «кс» синды почти не выговаривают. Если она обратится ко мне по имени, то я услышу что-то вроде «Занта».

– Против, – я присаживаюсь на мраморную скамью. Повезло, что физические упражнения начнутся для меня не с первого же занятия. Я вспоминаю, что моим личным тренером назначили Ираида, сына Перикла, и резко выпрямляюсь, словно мрамор скамьи обратил в изваяние и меня.

Повезло же стать ученицей поистине главного своего соперника, признанного чемпиона и бессменного атлета всего Союза.

Глава третья

ШАМСИЯ

Граница Синдики и Скифии

– Да, мы граждане Союза.

Владыка вызывающе щурит глаза, и пограничник недоверчиво наклоняет голову к плечу. Скифы не ходят в лохмотьях, но рядом с его сияющими доспехами наши одежды тёмных, грязных цветов меркнут. Его юбка вымочена в бордовых водах, мы же таким не заморачиваемся. Дала природа нити серого цвета? Значит, будет серая туника.

– Я обязан провести досмотр твоих повозок, путница.

Путница – это ещё уважительно. Мог бы сказать «бродяга».

– Конечно, воин. Позволь только моим детям отойти от них.

Он хмыкает. Дети – это хорошо. Продавала бы ещё нас, так вообще была бы самой желанной гостьей республики Синдика. Я недовольно сплёвываю себе под ноги, когда воины подходят ближе. Отхожу от каравана, разминая плечи медленными движениями. Несимпатичны мне эти досмотры – очевидно же, нас в чём-то подозревают. Но как скифы могут быть преступниками? Мы ведь, наоборот, тащим всё найденное в эту страну – и должны быть безоговорочно уважаемы и ценны.

Я наблюдаю за разговором Ша и хранителя границы издалека. Он подаёт знак рукой, и из низкого каменного здания выходит его напарница. Она кажется мне приятнее даже на вид. Воительница вежливо мне кивает, и я киваю в ответ. Скифия – степная республика, но мы не организованы в полисы и являемся объединением лишь для красивого слова. Племена сотрудничают и взаимно уважают друг друга, только вот наше племя – племя Ветра – самое прибыльное в глазах синдской власти, если говорить о добыче важных старых вещей. Моя Ша хорошенько постаралась, чтобы заслужить нам такой статус.

Наша колонна с обозами и мулами занимает почти всю дорогу до самого её поворота. И, скорее всего, на досмотре мы застрянем до темноты.

– Глава племени – ты? – воин оборачивается к Ша, и та согласно кивает в ответ.

– По какому вы делу? – подаёт голос его напарница.

Следовало спросить об этом ещё при проверке удостоверяющих табличек, но тот парень, видимо, не самый умный пограничный воин. Чужаков Синдика не любит, даже из дружественных республик – ведь, нарекая себя оазисом и домом для всех заблудших, они обрекли себя на атаки проходимцев и любителей лёгкой наживы.

– Мы направляемся в Горгиппию, дорогая воительница, – голос Ша тут же смягчается. Ей комфортнее общаться с женщинами, ведь мужчина у власти – дикость для Скифии. – В моей семье случилось чудо. Дочь станет жрицей Земли. Ты должна понять нашу радость.

Та слегка хмурится, а после опускает взгляд на свои ноги – словно пытается припомнить правило, связанное с подобного рода визитами. Я слегка напрягаюсь, потому что рука воительницы по какой-то причине ложится на поясной кинжал. Когда она поднимает голову, на её лице явное подозрение.

– Сколько тебе оборотов солнца, путница?

Ша впервые на моей памяти медлит с ответом. Я каменею, предчувствуя беду.

– Сорок два, воит…

– Я служу на этой границе больше семи оборотов, – перебивает её воительница внушительным голосом. – И подобную причину визита слышу впервые.

Из хвоста нашего племени слышатся взволнованные шепотки. Мы как звери – и чуйка у нас развита прекрасно. Все чувствуют: происходит что-то неладное.

– Хорошо, – Ша миролюбиво разводит руками. – Конечно, это только одна из причин. Я лишь хотела порадовать вашего Владыку… то есть главу полиса. Мы не с пустыми руками.

– Покажи, что ты везёшь.

Руки воителей сжимают рукоятки оружия всё крепче. Какой угрозы они ожидают от нас? Мы почти безоружны: разделываем пушного зверя острыми тонкими камнями, луки припрятаны далеко, копья обезглавлены и сейчас совсем непригодны для нападения. Мы умеем проходить границу. Мы – скифы, а не враждующие с Союзом единичные бродяги с Выжженных земель, которые влекут за собой лишь беду.

– Ша, пожалуйста… – вмешиваюсь я шёпотом.

– Молчи, – обрывает она меня, а после снова обращается к охране: – Неужели ещё ни одно племя из Скифии не прибыло к вам? Да, до Олимпиады далеко – но многие хотят быть тут заранее.

Воины нервничают, я тоже.

– Покажи, что ты везёшь, – и на этот раз слова звучат как приказ.

Я думаю, что ничего у нас нет. Мы шли издалека – с обратной стороны Колхиды, там, где утоптаны невысокие разваленные холмы. Из примечательного – нелюдимые аварцы на соседних вершинах и пара восходов пути до лучших колхидских кузниц в их столице.

Ша идёт к своей повозке – она ведёт мулов всегда сама и держится во главе, как подобает Владыке. Там, где поместилось бы с десяток людей, обычно лежит добыча, но сейчас должна была оказаться пустота. Однако Ша медленно стягивает покрывало с чего-то пыльного, грязного и по форме очень выразительного.

– Мы нашли это на краю Масетики. – Она упоминает столицу Колхиды так смело, словно мы находились там законно – но это не совсем так. – Судя по всему, его пытались надёжно укрыть в пещере – по неизвестным мне причинам. И смогли. Оттого артефакт уцелел.

Она говорит неразборчиво, с сильным акцентом, и воинам приходится вслушиваться в каждое её слово. Думаю, она этим наслаждается.

– Судя по знакам, которые я способна распознать – всё-таки я прожила долгую жизнь! – это принадлежало Олимпийским играм или тем, кто раньше их устраивал, – она указывает на крупный узор на металлическом корпусе, мы смотрим удивлённо – я в том числе – на пять колец, сцепленных воедино: три сверху и два снизу. – Думаю, это ритуальный факел для передачи огня от Солнца людям. Он из древнего союза, и его, очевидно, использовали предки в эру до пустошей. Мне нужно в Горгиппию, в Институт – чтобы молодые умы разгадали загадку находки и воззвали к Богу как можно скорее.

Ша торжественно разводит руки. Я не понимаю, отчего она скрыла от меня добычу и отчего скрывает от хранителей границы правду – что я плодородна, что я будущая жрица Земли и поэтому они, граждане республики, страдающей от вымирания и бесплодия, должны пропустить нас по воле Богини. Неужели этой причины недостаточно, чтобы нас пропустили, и потребовалось тащить с собой ещё и древний факел?

– Может, тогда на ритуале благословения Он соизволит к нам снизойти?.. – с надеждой продолжает родительница, и я впервые слышу, как она волнуется.

– …потому что факел – это древнее приглашение для него? – одними губами завершаю за неё речь я.

Воительница растерянно кивает и приказывает своим сослуживцам завести механизм и открыть кованые ворота. Стальное чудо, созданное умельцами Колхиды, заводится с помощью рычага и со скрипом отворяется перед путниками. Нелюдимая пустошь остаётся позади, и наш караван движется по пыльной дороге в гостеприимную Синдику.

«Да сохранит вас Земля, да сбережёт Солнце, да потерпит Море. Пусть Синдика навсегда или ненадолго станет вам домом» – гласит приветственная надпись над воротами.

Нутро скручивает от недоверия. Я бывала в Синдике раньше, но теперь ступаю в её земли с большим сомнением и тревогой. Лучше бы Ша согласилась на горную прогулку к аварцам, чем вынудила нас задыхаться в пелене песков лжи.

– Постойте!

Та самая пограничная воительница нагоняет, приближаясь ко мне, и я делаю пару шагов назад, стараясь сохранить дистанцию. Она вооружена – я нет. Не люблю такое неравенство. Мысленно прикидываю, сколько сил понадобится, чтобы уложить её на лопатки врукопашную. Она крепка, но, возможно, внушительности ей добавляют доспехи на груди. Я бы победила. Я валила даже большого горного кота…

– Я сопровожу вас. Буду защищать реликвию.

Ша подмигивает мне, словно хочет сказать: «Посмотри, какие мы важные люди». Нас почти что выгнали из республики до того, как мы в неё прошли, – какая уж тут важность?

– Как приятно, что скифка дослужилась до монеты отличия за особую смелость, – Ша указывает на кроваво-алую перевязку на плечах воительницы, которую просто так не заслужишь. Лицо её наполовину скрыто шлемом, который защищает лоб от острого копья. Возможно, моего. Я ревниво вглядываюсь в неё, не веря, что она из наших. – Тяжело тебе, подруга, здесь, с их законами? С мужчинами бок о бок?

Воительница молчит, а моя Владыка-родительница идёт рядом с нагруженной повозкой намеренно медленно – наслаждается, видимо, тем, как сила чужой земли впитывается в её мускулистые жилистые ноги. Она не стара, вдруг думаю я, и мне нет нужды заменять её. Я вполне могу отлучиться на несколько подвигов в столице и вернуться с гордостью и почётом.

– Хотя ты, должно быть, родилась уже здесь, осиндевела. Я не вижу у тебя отличительных знаков приграничных племён. Не сужу строго твою родительницу, конечно. Не всем везёт появиться на свет в хорошем племени. Иногда даже самыми ценными сокровищами нужно поделиться со всепоглощающей Синдикой, лишь бы остаться в живых.

Я ещё никогда не встречала у Ша такого враждебного настроя к устройству Союза. Если воительница и выросла в Синдике, она приложила немало усилий, чтобы достичь высот в службе на границе. Я же просто родилась. И никакой другой заслуги мне пока не припишешь.

– Где ты нашла реликвию, владыка племени Ветра?

На ходу воительница убирает ножны за спину, а после вынимает из кармана свёрток для письма и скребок, кончик которого пропитан тёмным. У скифов нет письменности, и я такими навыками не владею; но синды тяготеют к тому, чтобы записывать чужие слова.

– Я уже сказала тебе правду.

– Как ты знаешь, Масетика велика. Почти вся Колхида – это Масетика. Она делится на части внутри, так уточни же мне, в какой…

– Где-то с краю.

– Пересекали ли вы границу?

– Колхидцы не сторожат свои земли, – Ша раздражённо щурит глаза. – Там нет нужды отчитываться, когда ползёшь по пещерам в поисках столь желанных реликвий… У меня есть разрешение от вашей республики. Вернее, требование главы полиса. Так мы получаем от вас жизненно важные предметы…

– Это было воровство?

– Ты не представилась. Откуда мне знать, что ты и правда служишь на благо Синдики, а не врагам Союза?

Я молча закатываю глаза. У Синдики нет врагов, они слишком доброжелательные – это даже я, воспитанная в пустоши, знаю.

– Ниару́. Меня зовут хранительница Ниару.

– Чьё племя?

– Не имеет значения.

Она произносит своё звание гордо, и платок с наградами оттеняет её угловатый подбородок. Мне статус хранительницы ни о чём не говорит, более того – на новом языке большинство слов мне неведомы. Знаю лишь, что основали его на древних письменах, на «истлевшей бумаге», когда море смыло верхний берег и богиня Земля обнажила недра своего дна. Поговаривают, там настолько всё вперемешку, что до сих пор установить, от кого мы произошли и кем созданы, не удалось никому. Но в Институте Горгиппии этим заняты светлые умы, предполагаю я, и рано или поздно они докопаются до истины. Институт мне кажется высочайшей точкой развития Союза.

Я слышу, как Ша и хранительница перебрасываются короткими фразами – скифская привычка, и тон мне знаком, поэтому по нему я распознаю смысл сказанного. Ниару пишет, хмыкая, а после складывает принадлежности обратно в карман. Я никогда не видела приборов для письма не из глины – все другие материалы, похожие на бумагу предков, безумно дороги, и их неоткуда добывать простым людям. Ни разу за весь разговор мы не притормозили для её удобства, но она не отстала ни на шаг. Видимо, то, что она нас сопровождает, – очень важное поручение.

– Ниару, я тебе… спросить… вопрос? – наконец я решаюсь подать голос. Стараюсь звучать на общем наречии уверенно и сурово, но наверняка акцент выдаёт мою настороженность.

– Да.

Она быстро ловит то, что мне сложно с ходу изъясняться на привычном для неё языке: когда мы говорили с матерью, я упускала из виду многие свои ошибки и перескоки на скифский, думая, будто владею общим наречием неплохо. Приходится шумно выдохнуть, когда Ниару поднимает на меня свои светлые, как солёные горные озёра, глаза. Я физически не знаю состояния, противоречащего жаре, – но именно предполагаемым чувством прохлады обдаёт мою спину.

Набравшись смелости, я говорю:

– Почему праздник Луны здесь не важный? У нас важный. Мы рады, если женщина кровоточит.

Ниару еле заметно кривится, будто бы я сказала нечто неприятное, противное. В последний раз, когда я была в крупных полисах Синдики лет пять назад, заключённых под стражу вынуждали копать системы, Ша назвала их очистительные. Синды аккуратны и чистоплотны, видимо, поэтому моя откровенность её отвращает.

Процессия движется дальше, и с каждым новым примечательным столбом, отсчитывающим путь до столицы, я понимаю, что мы идём туда зря. Наконец Ниару давит из себя:

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Синдика, столица Горгиппия

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

Я учитель, а не всевидящий, в конце-то концов. Меня раздражает, что некоторые старосты хотят общаться со мной если не на равных, то очень близко к этому.

– В каком это смысле ты не знаешь, кто будет избран Солнцем в эти Игры? Всё же предрешено. – Филлиус говорит последнее слово таким тоном, словно подразумевает «куплено». Но выбор Солнца нельзя купить. – То есть тебя же выбирали уже не раз. Если не ты – то кто? А потому ты должен знать.

– Я ни с кем на золото не играю, и потому никому я ничего не должен, – хмыкаю. – И вообще, почему ты пристаёшь к своему Путеводному? Где уважение?

– Ты не мой Путеводный.

– Это только потому, что ты часто меняешь свои решения. Слишком ветреный.

– Есть шанс, что выберут меня?

– Тебя? – я оборачиваюсь на него с улыбкой. – Я думал, ты болеешь за Патимат.

– Ну она же вылетела, – он тут же смущается, на ходу подбираясь. Говорю же – ветреный.

– Иди уже. И не приставай ко мне.

Я бодро иду по дорожке, которую студенты зовут «внутренний дворик», предчувствуя, что подмена ноги может расплавиться от жары, если буду медлить. Мне привычно строение Института, оно во многом для меня удобно. К этому году мне даже поставили подпорки на всех лестницах и дают для преподавания только нижние ячейки, не гоняя наверх. Думаю, это как-то связано с тем, что я был хорошим мужем для Атхенайи. Я служил на благо своего безногого будущего, и поэтому в Институте меня приютили и дали работу.

Мне ещё не удалось обдумать судьбу боспорки, привезённой сюда ради то ли справедливости, то ли некой политической цели. Я не люблю Боспорское царство – там живут люди праздные и ленивые. Уверен, что царевна их – точно такая же по нраву и привычкам: нерадивая, нервная и изворотливая. Я бы хотел сразу погнать её на снаряды, чтобы посмотреть, сильны ли её мышцы, – а она свалилась в обморок передо мной, даже не успев поздороваться. Пока Ксанфа лежала на полу, я успел оценить, что её тело далеко от атлетических идеалов. Тяжёлая, но я ничего не смыслю в боспорском спорте – может, они там все такие и сила кроется в чём-то другом? Это я выясню.

– Я сразил её своей красотой? – спросил я бывшую жену.

А она мне:

– Богиня моя Земля, да она не привыкла просто. Может, у нас на берегу воздух слишком влажный!

– Что значит – воздух влажный?

– Из-за моря. Испаряется же вода, и мы ею дышим. Ты вообще учился? – иронично спросила Атхенайя.

– Мы дышим водой? – я был шокирован.

Да, иногда, если быть у моря, слишком долго и глубоко дышать – занимаясь спортом, например, – то начинает кружиться голова и клонит в расслабленный сон прямо на песке. Но я не думал, что дело именно в воде. Найя отмахнулась от меня, как от попрошайки. Хотя она совершенная и добрая… вряд ли отмахивается от нищих, скорее подаёт монетку.

Вместе с помощником она оттащила царевну в закуток, а оттуда безвольное тело подхватили ребята помоложе и унесли несчастную в студенческие покои. Я бесполезен, а потому жду, пока Атхенайя вернётся ко мне, и продолжаю докучать ей расспросами:

– Ты же вызвала меня не для знакомства? Ты сказала, поручение особое. Хочешь царевну пристроить ко мне?

– Говоришь так, словно я тебя женю, а ты староват, – Атхенайя сразу смутилась, ведь я её планы всегда раскусываю почти сразу, как орешек с миндального дерева. – Тебе надо поднатаскать её, вот и всё.

– Так зачем она сюда приехала? Царевны не любят институты. Ни одна здесь не училась.

– Она у нас единственная. Слушай, – Атхенайя схватилась за голову, словно всё происходящее – чужая и очень неприятная ей идея. Меня посетила мысль, что так оно и было. – Она не атлетка.

– Какого солнечного?!.

Атхенайя толкнула меня к стене и прижала ладонь ко рту.

– Ты должен сделать всё, чтобы она победила в соревнованиях. Вопрос выбора не стоит. Она Его наследница, и мы должны её уважать.

Я замычал под крепкой ладонью Атхенайи. Хотел сказать: «Ты что несёшь, душа моя?» – но холодные пальцы только сильнее сжали мою челюсть.

– Ты – её Путеводный в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Приведи эту девочку к победе – и никогда больше не будешь работать. Ни в этом Институте, ни вообще где бы то ни было.

Мои глаза задали лишь один немой вопрос: «Сколько золота?» Боспорское царство кого угодно купит золотом, даже меня.

– Сможешь отлить себе новую ногу из него, и ещё на запасную останется.

Я не разочарован в Найе, хотя, быть может, и должен был. Парфелиус приказал Институту, а она – идейная – лишь подчиняется. Даже Боги вынуждены пристраивать своих детей в Синдике – настолько тут тяжело выбиться наверх.

Я медленно кивнул и поцеловал её ладонь. Мне хочется верить, что я согласился на эту преступную затею только ради Найи – мне было приятно, что она до сих пор обо мне печётся как о родном, мне хотелось ответить ей тем же. Но, как я и сказал, Боспорское царство может купить золотом кого угодно, даже меня.

– Приятно пахнешь, – почти бессвязно пробормотал я. Найя коллекционирует масла и, нанося на тело новое, каждый раз становится совершенно другой. Если ослепну, не смогу понять и узнать, когда она придёт попрощаться.

Меня бросает во вчерашний день, когда, остановившись на отдых посреди жаровни, я заметил своё проклятье в лекционной. Сверлю Ксанфу – вверенную мне царевну-боспорку – взглядом через учебную арку. Как извращенец. Или злой дух атлетов-неудачников.

Зачем я согласился? Что я буду с ней делать?

Простым ученикам на истории искусств даже голову вбок не повернуть – вот у кого мне бы поучиться учительской строгости. Ксанфа приступила к занятиям вместе со всеми и, судя по хмурым бровям, пыталась вслушаться. Все смотрят на доску для объяснений: на ней расчерчены схемы, которые я даже не пытаюсь понять. Свой срок я отучился – правда, из-за состязаний почти все занятия зачлись мне по причине «Ну как вы завалите Ираида? Он же гордость нашего Института!».

Ковыляю ближе к колонне арки и бросаю камешек царевне под ноги. Она испуганно вздрагивает, оглядывается дважды в неверную сторону – и, только полностью повернувшись, видит в арке меня. Она тут же получает замечание, но я всё равно бодро машу ей рукой и вижу, как ясность сознания в её глазах гаснет. Бросаю ещё один камушек, попадая в плечо, и корчу гримасу, мол, хватит придуриваться: второй раз падать в обморок при виде меня – перебор.

Киваю в сторону выхода. Она резко встаёт без разрешения и громогласно говорит:

– Я ухожу.

И, не дождавшись разрешения, движется к выходу. Учитель истории и однокурсница вместе кричат ей вслед:

– Ты не можешь просто встать и…

– Могу. Благодарю за эту yw#8@*%^&m.

Она лучисто улыбается. Последнее слово я не понял: наверное, это боспорская крепкая брань. Я вскидываю кулак вверх – первая победа! Она довольно смелая, может быть, у нас есть шанс.

Я больно падал с пьедестала. Почти всю жизнь моё имя венчало различные таблички: здесь – аллея победителей в мою честь, там – прохладная терма, которую я открывал. В родном полисе стоит моя скульптура. Весь я – Ираид, сын Перикла – для обычных людей и по сей день продолжаю быть известным атлетом и героем.

Мало кто знает, почему меня последние годы не видно на полосах препятствий. Трубить о падениях не принято. До Боспорского царства молва, видимо, тоже не дошла.

– А где твоя нога? – удивлённо моргает девчонка, глядя на подмену.

– А где твоя тактичность?

– Я царевна.

– А я твой Путеводный учитель. Вопросы?

Она тут же закрывает рот, словно решает придумать парочку. Я готовлюсь терпеливо ждать и присматриваюсь к её сиятельству повнимательнее. В разгар дня она ослепляет: хитон подсвечивает белую кожу, волны волос бликуют, а форменные броши – которые на всех смотрятся обыкновенно и дёшево – на ней блестят, как настоящее золото. У нас не принято использовать такие устаревшие критерии, как красота, да и с её помощью Олимпиаду не выиграешь; но отрицать великолепие Ксанфы Александрийской глупо.

– Ты же знаешь, на что согласилась?

Она складывает руки на пышной груди, то ли смущаясь из-за моего вопроса, то ли раздражаясь. Мне неясно, зачем неатлетке наши спортивные состязания. Да, это прекрасный праздник – и пусть празднует! – но вписывать своё имя в историю с помощью Олимпийских игр – весьма рискованная затея. Провал будет стоить дороже золота.

– Ты можешь опозорить своё царство, если проиграешь.

Кажется, я слишком давлю: её глаза наливаются слезами, но она небрежно смахивает их. Что-то в ней меняется.

– Я знаю. – Ксанфа глубоко дышит и все силы вкладывает в следующие свои слова: – Так ты сделаешь меня чемпионкой или все легенды о тебе – ложь, Ираид, сын Перикла, величайший чемпион Союза?

Как неприятно эти слова звучат в царском исполнении.

– Да, – говорю я бездумно. – Конечно смогу. Пошли, – а у самого ноги еле идут от хищно напавшей неуверенности. Меня нелегко подловить на таком, ибо я всегда разыгрываю перед трудностями роль отважного дурака. – Сначала перекусим. – «Потому что мне нужно присесть», молча сглатываю усталое признание.

Ксанфа возмущённо охает от резкой перемены моих намерений. Я не хочу считать, сколько у нас осталось возможностей потренироваться до Олимпиады, но взгляд невольно падает на Лазареву мозаику, которая совсем скоро будет завершена. Он замечает меня во дворе и откидывается назад на своих строительных ремнях-креплениях, чтобы, уперевшись ногами в стену, помахать освободившейся рукой.

Я киваю, молча хватаю Ксанфу под локоть и, насколько мне позволяет нога, тяну её в трапезную. «За едой решаются войны», – говорила моя сердобольная мать-кухарка, чья собственная мать – моя бабушка – разделывала и жарила для глав будущего Союза барана с виноградом, которого съели в знак дружбы народов. Говорят, до объединения в Союз республики сильно бранились между собой. Синды нападали на боспорцев через пролив, те отвечали стрелами с башен своих крепостей; аварцы никого не пускали к своим горным рекам – сильно не хватало чистой воды кое-как уцелевших источников (а сохранять их до сих пор могут только аварцы); а скифы без разрешения проникали в дома ко всем, к кому могли. Что до Колхиды – Лазарь говорит, что им и без Союза хорошо жилось и в него их втянули силой – ради стали и камня для домов. Благо, из содружества пользы и правда больше, чем из вражды. Только вот не было бы Союза – не было бы необходимости тренировать боспорку к Олимпиаде, в которой ей ни за что не взять ветви первенства. Люди всю жизнь изучают искусство атлетики, тренируются, состязаются друг с другом. Нельзя нагнать подобный опыт в короткий срок.

– Бодрящее питье, – я наклоняюсь к каменной арке для выдачи еды и едва не зеваю приятной девушке в лицо. – Два бодрящих питья.

– Обычное или с виноградным соком? – уточняет она, используя каменные счёты для моих пожеланий.

– С виноградным соком и… – я поглядываю на Ксанфу. Она непонимающе жмёт плечами. Напитки в республиках сильно разнятся. – Второе обычное. Это – к двум трапезам. Одна учительская, другая студенческая.

– Монетами или вычет из жалованья?

– Мы на особых условиях, – я намекаю на свою выслугу лет, именитость и всё такое. Ну и на отсутствие ноги, которое мне помогает бесплатно пользоваться услугами извоза и питания.

Приёмщица немного подозрительно меня оглядывает, а после упирается взглядом в Ксанфу и удивлённо моргает. Неужели она узнала не меня, а царевну? Девушки тут же радостно здороваются друг с другом на боспорском языке. И тут же на меня льётся сильный и звонкий незнакомый трёп, который я даже при всём желании разгадать не смогу. Этот барьер меня обижает.

Трапезная устроена таким образом, чтобы все студенты и учителя сидели за общим длинным столом. Здесь глухой прохладный камень и системы охлаждения работают на износ – всё ради тех, кто ест днём и готовит ночью. Я беру опахало из специального ящика и с небольшим усилием сажусь на скамью спиной к столу.

Оказавшись перед столом и скамьёй, Ксанфа застывает вместе с едой. Она явно испытывает трудности с пониманием, как можно учиться и есть в таком положении; я бывал на приёме в её царстве, там пищу принимают лёжа в каменных ракушках. Занятно, но у меня было несварение после того вечера. Что ж, она ещё нашу еду не пробовала.

Институт не про богатство и праздность, и трапезы здесь скудны на разнообразие, но главная задача еды – быть сытной. Я замечаю, как Ксанфа легко удерживает оба подноса и не роняет и капли бодрящих напитков из стаканов – настолько её руки пластичны и изящны.

– Занятный талант, – задумчиво произношу я.

– Я умею лавировать с фруктовыми подносами по комнате, имитируя танец с кем-то, – ибо обычно я одна в такие моменты, – делится она, усаживаясь рядом и с некоторым стеснением перебрасывая ноги через скамью, спрятав голые колени под столом. Я смотрю на её тело критически, но стараюсь не осуждать. Сильный материал, если будет податливым – то форму из него можно слепить любую.

Ей неловко под моим пристальным взглядом. Я отворачиваюсь, стараясь соблюдать нормы приличия. А затем отламываю кусок лепёшки голыми руками, чтобы подать ей пример и показать, как справиться с нашим обедом.

– Главное в спорте – иметь достаточно сил на него, а силы надо брать из полезной еды, это лженаука питания постановила. Лепёшки и мёд надо исключить, а вот бобовая похлёбка – самое оно. Будет и мышечная красота, и здоровье. – Я стараюсь говорить твёрдо, но сам не верю, что бобы вкуснее лепёшки. Будь моя воля, я бы предложил ей другую, вкусную еду. Но я такой избегаю, иначе придётся освобождать перегруженный желудок. – Так что ешь.

– Я такое не хочу, – она морщит нос, наблюдая, с какими звуками я поглощаю похлёбку из красной фасоли. Синдика сознательно отказалась от мяса – его запасы негде хранить, какой глубокий погреб ни копай. Иногда аварцы спускают нам что-то свежезарезанное – или ещё живое, если речь идёт о жертвоприношении Богам, – и тогда на празднествах горят костры для жарки. Прочее же испортится и загниёт меньше чем за ночь. Лично я почти каждый день ем бобы и лелею сладкие мысли о редкой, выловленной с утёсов колхидской рыбе (какие талантливые там добытчики!), которой меня угощает Лазарь. Теперь она ему не нужна, ещё в детстве переел – тогда её было много.

– Еда – главный залог выживания, а не роскошь. Не поешь сейчас – после тренировок будешь в полуобмороке и опять не запомнишь, где и как спала.

Она резко от меня отодвигается и пихает за собой поднос. Пьёт прохладный бодрящий напиток и ест, но так лениво и медленно, что редкие гости трапезной (те, у кого перерывы начинаются раньше или позже обычного) смотрят на неё с недоверием и тревогой: не заболела ли? Капля напитка стекает по её подбородку, и она подхватывает её пальцами и тянет их в рот – облизать. Парень в углу давится, шокированно охают и девушки, и я легко бью Ксанфу по руке.

– Давай-ка без своих царских замашек соблазнительницы.

– А что такое? – она стремительно краснеет. У меня её вид не вызывает никакого вожделения, но вот студенты помоложе падки на такие представления. – Я впервые за два дня чувствую себя уместно. В Боспоре есть надо красиво, иначе тебя посчитают расточителем. Но это… ужасно на вкус.

Я недовольно поджимаю губы. В чём толк Союза, если люди в нём продолжают жить будто бы в разных мирах? Быстро доедаю свой обед, чтобы действительно не быть расточителем, и требую от неё того же самого.

– Я твой Путеводный, а значит, на время – Бог и отец. Моя задача – тренировать твои навыки и обучить искусству атлетики. В чём ты хороша?

– Ни в чём, – вызывающе отвечает она.

– Отлично! – Я энергично стучу кулаком по столу. Обожаю бодрящий напиток за это чувство – сердце рвётся из груди, а потому и время кругом ускоряется. – Значит, не придётся тебя переучивать. Знаешь ли ты, что атлетов к Олимпиаде готовят с детства?

– Знаю.

– Помнишь ли ты, что я стал чемпионом Олимпиады четыре раза подряд и потому знаю толк в том, как её выигрывать?

– Помню, – она устало прикрывает глаза, когда говорит это.

– Осознаёшь ли ты, что быть избранницей Солнца – тяжкий долг, который будет сопровождать тебя всю жизнь? – Я, превозмогая боль, подскакиваю на ноги, чуть пошатнувшись в её сторону. Иногда я забываю, что уже не так подвижен, как в юности.

– Осознаю… – она смотрит на меня и скользит взглядом ниже пояса. Лучше бы я предстал перед ней обнажённым, чем видеть выражение её лица, когда глаза Ксанфы останавливаются на уровне сочленения здоровой плоти и подмены, ничем не похожей на здоровую ногу. От стыда я чуть не падаю. Её голос слегка дрожит, заканчивая фразу: – И тоже готова многим пожертвовать ради своего царства.

Её ободряющая улыбка запомнится мне надолго. «Постараюсь её не подвести», – обещаю себе я. Не ради золота или Атхенайи. А ради будущего поколения. Я же учитель. Вроде как это мой долг.

– Так примешь ли ты, царевна Александрийская, каждое слово и каждый приказ? Клянёшься ли ты выполнять мои указания и тренироваться до грани?

Ксанфа поднимается тоже, возвращаясь взглядом к моим глазам. Она так близко, я неосознанно чувствую силу её души и тела. Если понадобится, я сам подниму её выше, к самому Солнцу, чтобы она доказала Ему, что наследница, а не самозванка.

– Клянусь.

Мы ритуально жмём друг другу предплечья и допиваем напитки из бокалов друг друга, чтобы доказать свою верность.

– Что ж, – я шумно выдыхаю. – Тебе придётся попотеть.

Она страдальчески стонет.

Глава четвёртая

КСАНФА

Институт лженауки и искусств, стадион «Горгиппия»

Ираид ждёт, когда я скажу: «Больше не могу». Он изматывает меня, но я знаю: это испытание, которое нужно пройти. Хочет сторожить меня ночами и с первыми лучами солнца выгонять из постели? Пожалуйста, пусть пытается и дальше. По его словам, я «неподъёмная» – думаю, и весом, и характером. Мы так и грызёмся, только я – в упоре лёжа, а он – в ожидании моей ошибки.

– На рельефах ты поприятнее… – кряхчу, чувствуя, как мышцы живота наливаются болью. Они совсем неразвиты, и в планке я выдерживаю всего пятьдесят ударов сердца. Однако неделю назад, когда мы начинали, я не могла осилить и пяти.

– У тебя есть мои рельефы? – удивлённо отзывается он. Объёмные дощечки на продажу фанатам лепят с натуры и распространяют по всему Союзу. У меня (был) только один кумир (теперь он мой мучитель), но подобные штучки есть и с актрисами театра, и с музыкантами, и даже с литераторами и учёными… только вот на рельефах Ираид весьма красив, оттого количество его рельефов феноменальное. Весь Союз наслаждается его достоинствами, и только мне достались его недостатки.

– У всех есть твои рельефы, – выдыхаю я из последних сил и падаю грудью в песок стадиона. Волосы липнут к спине, выбиваясь из слабого пучка на затылке. Я плохо ухаживаю за собой – не умею собирать причёски и путаюсь, какие масла для лица, а какие для тела. Меня всегда обхаживали чужие руки. Ираид вынуждает меня дурно пахнуть, грубить и уставать. Это совсем не то, ради чего я была рождена.

Это пятый подход, и тренер ждёт от меня шестого – но мои силы иссякли. Еле поджимаю ноги под себя и тяжело дышу, усаживаясь на обманчиво мягком песке для тренировок. Я беру в руки чашу, которую подготовил мне Ираид заранее, и пью воду большими глотками. А из остатка орошаю лицо. У меня не укоренились привычки местных атлетов: они мажут плечи охлаждающими кремами, защищают белёсыми мазями щёки и спину и, крепко жмурясь, распыляют себе в лицо особую воду; Ираид постоянно предлагает мне свой набор – и каждый раз я напоминаю ему, что мне нет нужды беречь кожу.

– Ну и чего сидим отдыхаем?

Я гляжу на него разочарованно, не в силах поверить, что он так беспричинно жесток со мной. Вместо ответа валюсь на спину и подставляю своё лицо Солнцу.

– Отец мой… – мой голос звучит совсем уж горько, – сожги его лучом своим.

– Ха! – Ираид поднимает руку и ждёт удара, но ничего не происходит, к моему глубокому сожалению. – Никакая ты не солнечная дочь! – И продолжает ворчливо: – Вообще-то обидно. Я же с любовью, на благо твоё…

Моё благо… улыбаюсь. Лицо печёт, я прикрываю глаза и умиротворённо считаю пятнышки под веками. До встречи с Ираидом я не знала, что у меня есть мышцы, – но теперь чувствую каждую из них и то, как они ноют.

– Завтра же отбуду в Боспорское царство, закроюсь в покоях и никогда больше не выйду оттуда, – грожу так, словно задумалась об этом впервые.

Он молчит, я не слышу ни одного слова издёвки в ответ. Не хочу проверять – жив он или погиб от горя, почти потеряв свою лучшую ученицу. Не чувствую себя единой со своим телом, словно я – лёгкая душа, а оно – бренная, грузная темница для неё: мы совершенно разные сущности. Ираид всё пытается доказать мне, что совершенство тела – не главное, важна его сила, а силу эту я вкладываю собственной волей. Но будь я стройна – как мои сокурсницы в коротких хитонах, делающие разминку неподалёку, – учёба здесь давалась бы мне легче. Я смотрю на них без зависти, всего лишь наблюдаю за ловкостью их стана и выносливостью в дисциплинах. Иногда нужно просто признать, что ты не так хороша, как другие.

– Ну слава Солнцу, думал, ты уже никогда мне этого не скажешь.

Хорошая провокация, но я остаюсь в своём положении, разверзнутая перед небом. Проходит сотня ударов сердца, вторая, третья. Кое-как поднимаюсь на локтях и оглядываю себя: грязная форма, содранные колени, пальцы в синяках. Мне стыдно, что все видят меня такой. Липкое чувство, будто буквально каждый взгляд обращён ко мне, не исчезает. Словно другим больше нечего делать.

– Это и есть атлетика? – сокрушённо уточняю я.

– Это? – он указывает на мои кровоточащие местами раны и ушибы. – Это мы разминаемся. Скоро буду вручную складывать на нормативы.

Приступ тошноты я даже не имитирую, мне и правда дурно от всего этого.

– Вставай.

– Не могу.

– Можешь.

И я правда послушно возвращаюсь в позицию. Не знаю, что в Ираиде такого, – голос его спокоен, лицо мне уже несимпатично, а личность и вовсе неприятна. Но когда он уверенно говорит со мной, я делаю что сказано. Он, желая показать пример, принимает упор лёжа на подмостке из дерева.

– Во-первых, нужна твёрдая нормальная поверхность.

Ну и почему раньше не сказал? Я забираюсь к нему на подмосток – между сидячими скамьями и атлетической ямой для прыжков, в которой и валялась до этого. Он снял подмену, чтобы показать мне, как нужно, и его умения до того хороши, что и с одной ногой он делает упражнения идеально.

– Во-вторых, опускайся сначала на колени, затем делай упор на руки, не выкручивая запястья… распределяй вес неспешно. И не задерживай дыхание, это самое важное в упражнениях.

Я слушаю каждое слово и действительно легко переношу вес, а вот дыхание невольно задерживаю. Ираид начинает громко вдыхать и выдыхать. И я повторяю за ним, напряжённо зажмурившись.

– …После этого отставь назад сначала одну ногу, затем вторую. Подобная позиция поможет тебе чувствовать себя, и тело будет легко подчиняться в других упражнениях. Просто доверься мне. Простоим сто ударов сердца и отдыхаем до завтра. Это будет наше общее достижение.

Ираид настолько умелый и сильный, что удерживается на одной руке и по-отечески треплет меня по макушке, а после убирает волосы со лба. Он держится в стойке легко и еле заметно шевелит губами, считает каждый удар своего сердца – ритм, с детства знакомый каждому, – про себя. Мы на самом деле не слышим его, но знаем внутренне, когда тот или иной рубеж проходит. Я совсем не могу сосредоточиться, но он стоит со мной рядом, и я могу подпитываться его силами – Ираид мне позволяет.

– Девяносто девять… Сто… Медленно сгибай локти. Ложись. Умница.

Он горделиво улыбается, и его тёмные кудри сияют ореолом на солнце. Эти волосы словно созданы для того, чтобы туда были вплетены ветви чемпионства, которыми коронуют победителей Игр. У него их, наверное, целая коллекция.

– Я позволю тебе примерить ветвь, – Ираид будто бы читает мои мысли. Вот гад. – За такую-то победу! И обязательно отдохнёшь. Чуть позже. Когда луч изберёт тебя, когда прожжёт на сердце метку избранности.

Ираид говорит так, словно не сомневается во мне. Или не сомневается в себе как в учителе. Пока что мы одинаково плохи в своих предназначениях.

Я бессильна сейчас, но не буду бессильна всегда. После тренировки со мной остаётся чувство, будто я и правда сделала всё, на что способна. И я заметила: преодолев трудность, которая казалась такой недостижимой, я сохранила её в памяти как почти незначительную помеху. Правда, с утра не смогу встать с лежанки и Икта меня задушит.

Возможно, оно и к лучшему.

* * *

После своей первой победы я замечаю, как преображается полис к грядущим событиям. Покрывают золотой поталью крыши и арки, они так сияют, словно ценный металл стекает с неба по велению Солнца. Оранжевое небо подсвечивает усталых украшателей, превративших каждый непримечательный фрагмент в искусство по божьему назначению. Это их долг, и я мысленно благодарю их за путь к Олимпиаде, который они устилают красотой.

Икта говорит, что раньше полис – бог мой, так она ещё и жительница столицы? – был совершенно обычным транзитным пунктом. Здесь строили склады с запасами продовольствия, а жить никто не хотел – слишком жарко и мало места. Полосы для езды на лошадях и ручной тяги здесь очень узкие: всегда приходится оглядываться, чтобы тебя не затоптали. Большинство людей ходят пешком: одни неспешно прогуливаются, другие толкутся, кто-то вжимается в каменные стены и пережидает поток – царит настоящий беспорядок. Я, к своему не-стыду, привыкшая к царскому паланкину, теперь испытываю некоторые сложности, перемещаясь по городу пешком. Особенно когда едва держусь на ногах после тысячи ираидовских «быстрее! чётче! ну же!». После изнуряющей тренировки на стадионе Икта перехватила меня и потащила прочь от Института. Я хнычу, повторяя, что хочу поскорее домой. Хотя домом свою каменную ячейку назвала бы с натяжкой – мне просто хочется убежать от столичной суеты, пусть и в комнату, полную соседок.

Всё во мне меняется, когда недолгая, но извилистая прогулка заводит нас на небольшую покатную площадку[7] – здесь никого и много-много подвижных досок. Они небрежно сложены стопкой и скреплены между собой.

– Не знала, что тут тоже так веселятся. Как дома прям!

Обычно подвижные доски – детская или застольная забава. Но я обожала их. По херсонесскому дворцу иногда только так и передвигалась – лениво удерживала себя на двух ногах, пока доска сама тащит меня по бесконечным закрытым коридорам.

– Да на них никто давно не катается, – недовольно ворчит Икта, пока я вытаскиваю одну доску из пачки, одновременно изучая надёжность колёс. Болят ли мои ноги? Да. Откажу ли я себе в удовольствии опробовать синдскую доску? Точно нет. Сама удивляюсь, как до сих пор не пыталась их отыскать. Полосы, по которым мы шли, имеют хорошую основу, но занесены песком, такова природа – но вот нашлось гладкое твёрдое место, где камни сложены таким образом, что на их стыках не запнётся ни нога, ни колесо. То, что нужно для катаний.

Я становлюсь на одну доску и проверяю её на прочность, подпрыгивая на ней. Икта охает и спешит сделать мне замечание (она в своём стиле):

– А если сломаешь? Они принадлежат полису!

Едва сдерживаю смех, который сбил бы моё ровное дыхание. Владеть собой – вот и весь секрет баланса. Я стараюсь не раскачиваться, чтобы не сломать доску. Пробую сначала короткий проезд, а затем и вовсе ловко верчу доску под ногой. Не проходит и тысячи ударов сердца, как Икта просит прекратить ломать никому не нужные доски вечером на пустом катке. Она снова настойчиво повторяет, будто пользоваться ими больше не принято.

– А у нас в Боспоре ещё как принято. Чем же вы занимаетесь тогда кроме бега и прыжков, страна атлетов? – я издевательски щурюсь. Икте повезло быть поджарой от природы, и в искусстве атлетики у неё есть ничем, кроме везения, не оправданная фора. Ей нужно стараться меньше, чем тем, кто ради спорта бросил всего себя на его алтарь.

– Ты уже приличное время живёшь в Синдике, а до сих пор не разбираешься в стоящих развлечениях. Нужно приобщаться! Например, сходить в горные родники, откиснуть. Это даже тебя сделает похожей на синдку.

Мысль показаться обнажённой на людях сильно смущает меня. Я недостаточно хороша, чтобы встать наравне со стройными и подтянутыми студентками. В Институте благо есть изолированные каменные чаши, выложенные непривлекательными мозаиками, но они достаточно малы, и вода в них горячая, потому что хранится в стальных резервуарах. Вода меняется в них очень долго, собирая постоянные очереди из желающих искупаться. Мыться там – необходимость, а вот родники, видимо, хороши и прохладны, ведь перенаправляются из питьевых источников, которые обслуживают аварцы… Икта мечтательно тянет:

– Живая вода – это блаженство. Часть её – солёная и бурлящая, прямиком из моря, а вторая половина – холодная река с горы. Перегородки вкопаны прямо в песок, дно выложено гладкими камнями.

У Икты поразительный гипнотизирующий голос, и я – заворожённая – представляю себя в море, которого боюсь, среди тех, кого стесняюсь. Соскакиваю с доски и сдаюсь – возвращаю её обратно в стопку к остальным, чтобы не позориться своим устаревшим увлечением.

– Звучит как-то… ну… некомфортно.

– Ну, знаешь, это вообще-то удовольствие не из дешёвых. Условия лучшие. Людей совсем немного. Да и чего смущаться, там таких, как ты…

Она хочет, чтобы я за неё заплатила, и почти не скрывает этого – мешок с золотом стоит прямо среди наших вещей в жилой комнате, но никто не крадёт у меня, потому что не принято – или потому что я могу дать монет сама. Да и никто по доброй воле не полезет в открытое море, но, если организовать всё как закрытую вечеринку для избранных и богатых молодых людей, только дурак откажется поплескаться в солёной воде. А потому бояться действительно нечего. И всё же я пожимаю плечами.

– Икта, мне мирские радости не близки; на кону стоят моя честь и грядущее величие. Сходим на родники после того, как я одержу победу в Играх, – мой голос меняется на торжественный, как предпочитает говорить Ираид, когда не похож на дурака.

Пойманная на хитрости, Икта мне ехидно улыбается. Немного снисходительно, и сама холодеет, как родник.

– Ты всё ещё веришь в это? Взрослая же девочка.

Я осознаю, что моя судьба может идти вразрез с чемпионством. Мне выпало держать лавры и победы, и власти. Смотрю на свои руки, избегая пристального недружелюбного взгляда. Может, мои кисти слишком нежные для снарядов, может, я не смогу использовать свои ладони, чтобы держать вес всего тела, но дать Икте в нос кулаком всё же смогу. Смогу? Я еле сдерживаюсь.

– Верю во что? В Солнце? В то, что Он выберет меня, его наследницу и посланницу? В то, что лишь Олимпийские игры объединят наш жадный, хитрый и утративший все нравственные идеалы Союз? – щурюсь, ожидая её реакции, но она молчит. – Да, верю. И тебе советую, красавица.

После достаю из набедренного мешочка золотую монету и бросаю в вырез её хитона награду за сопровождение, которой она так жаждала. Обещаю себе никому не доверять.

– Это за твою притворную дружбу.

Я переменилась, когда Ираид одной лишь своей верой в меня удержал меня в планке столько, сколько требовалось. Сила, может, и в мышцах – в их проработке и тренировке, но сила ещё и внутри меня, в стержне солнечного света, с которым я рождена. Наивно думать, сказала бы я себе, будучи в Боспоре, что ноги моих противников переломаются, лишь бы я смогла их обогнать. Но, возможно, если мой божественный родитель поверит в меня, как верим в него все мы, если признает мою избранность, как признавал прочих своих детей, – тогда и я могу одержать победу. И дело тут не в моём мягком и дряблом теле и даже не в моих талантах. Только в Его священном выборе. Сомневаюсь, что мой предок, первый сын Солнца – кузнец из легенд был так уж искусен, как о нём говорят до сих пор. Мне кажется, что стальные завитки в Колхиде сделает даже слепой мастер, потому что это их родное ремесло. Возможно, мне не обязательно быть самой лучшей. Это меня успокаивает.

ШАМСИЯ

Побережье Гостеприимного моря

Ветер – злой и мстительный брат-защитник изгнанного за пределы земли Моря. Трудно поверить, что когда-то прямо в земле были огромные ямы без грязи, наполненные пресной водой и живностью, – об этом нам говорит наследие старых лет, мне же рассказывал родитель. В Скифии Ветер был со мной всегда – там Он господин, никем не притесняемый. Но часто Он наведывается к брату в гости, и, похоже, на сей раз шёл за нами, и именно я привела Его сюда, и Море зашлось крупными волнами. Теперь Оно яростно бьётся в песок, но меня не так просто напугать.

Когда я подхожу слишком близко, Ветер треплет мои распущенные волосы, хлещет прядями по лицу и спине. Горячий раскалённый воздух не даёт глубоко дышать. И всё же я упрямо бреду по песку, звеня бронзовыми браслетами на щиколотках. Скифия никак не касается моря – с равнины за бесконечными полисами большую воду не увидеть. Но теперь я чувствую тягу к бирюзово-синей глади и представляю, как прикасаюсь к ней, невзирая на опасность.

Родительница осталась в Институте с важными людьми бороться за моё право обучаться не существующему больше искусству родов, но я даже не оглядываюсь на затёртые белые фасады. Мне несимпатична кладка каменного пола – хочу ходить босиком по матушке-Земле; меня душат своды проходов и залов – мечтаю всегда иметь возможность взглянуть на свободное чистое небо.

Волны Моря мутные и бурные – не могу отвести взгляда от каждого наката, как зачарованная. Вся пережитая боль моей малой, скромной жизни сосредоточилась в одной точке – и она, по ощущениям, ждала меня на дне.

Ведь дно под толщей воды – тоже Земля. Везде можно лечь и слушать Её плач, зарываясь пальцами в почву. Земля разнообразна по своему звучанию – это и шуршание песка, и ласка ила, и твердь полей в садах. Земля никогда бы не бросила своих женщин, своих жриц. И всё же Её вынудили.

Горгиппия перед Солнцем как на ладони. В Институте нам сказали: «Мы не руководствуемся только легендами, особенно теми, которые были в ходу двадцать оборотов назад», – но при этом нервно сглотнули. Я сомневаюсь, что они не прислуживают Богам во всём, хоть и стараются показать независимость, мол, служить во славу и подчиняться – вещи разные. Может, это Солнце приказал им отказывать способным к деторождению дочерям Земли – ибо жена посмела от Него отречься, – и синды слушаются, потому что месть Солнца всегда страшна. И очередную вспышку переживут немногие. До меня дошло быстрее, чем до Ша. Она всё ещё там, пытается доказать им законы, в которых выросла сама и которые уже устарели для молодого правительства полисов. Похоже, жрицей Земли, как моя родительница, мне не стать.

«Как прекрасны виноградники, – думала я, глядя на места, мимо которых шёл наш караван. – Как жаль, если они сгорят – как сгорели живые стебли, кормившие предков, задолго до этого. Может, таково предназначение деревьев? Гореть, да и только».

Боги сделали мир простым и понятным, вот что я думаю. Лежу на песке, и постепенно волны настигают меня, пожирая влагой кромку берега. Жарко, вода так близко, что я не могу не предвкушать встречу с ней. Море разобьётся о меня, как об острую зубастую скалу, – ну хоть кому-то я смогу дать отпор. Боль в животе отступила, когда я вытянулась на земле и вслушалась в силу покровителей. Мои волосы смешиваются с песком. Хочу зарыться в него и глубоко вдохнуть хоть что-то кроме раскалённого бриза…

Меня резко поднимают, как тряпичную куклу, с которой мальчики-скифы играют в детстве, – и оттаскивают от берега, почти полностью мокрую. Похоже, Море накрыло меня, и не раз – я задремала в его чертогах от усталости после недели беспрерывного пути в никуда. И вот я в Синдике – кровоточащая и ненужная; и вот он, Институт, – в свете Солнца – несмотря на жару, холодный и неприступный, – и мы с ним оба не оправдали надежд Владыки племени Ветра.

Передо мной хранительница Ниару. Она бьёт меня по щекам и сдержанно спрашивает:

– Ты совсем с ума сошла?

Я не могу проморгаться; солёная вода щиплет глаза, стекает со лба, а яркий свет слепит. Сначала даже не узнаю хранительницу без шлема. Её глаза пронзают меня насквозь, как моё собственное копьё – забившуюся в кусты редкую олениху. В них осуждение.

– Я охотница и дважды ловила олених… – шепчу ей еле слышно, одними губами. Ниару изумлённо поднимает брови, но не переспрашивает о моём откровении.

– В море нет олених.

Меня завораживает её тихий, вкрадчивый и уверенный голос. Она мне говорит: «Перед Морем невозможно устоять – любая бы свалилась», – и сразу же отпускает мои плечи, стоит мне встать на ноги. Плоть – там, где были ладони хранительницы, – ломит, словно я летела с обрыва по камням. Прилипший песок скрипит на зубах, когда я благодарю Ниару. Та просто кивает в ответ.

– Не ожидала найти тебя здесь, – замечает она. И правда: я обещала остаться во внутреннем дворе, но меня начало тошнить от мраморных изгородей. Скифия – по виду безликая, каменистая, жёлтая, неплодородная, а у них в Синдике – безмятежность… Люди учатся, любят, смеются, отдыхают. Это совсем не похоже на мою жизнь.

У них, вот как я считаю, – не «у нас в Союзе», Ниару – скифка, но она слишком давно в Синдике, и мы с ней как день и ночь. И она тоже это чувствует. Мы киваем друг другу, не скрывая напряжения. Она, очевидно, присматривает за мной и шла до самого берега, желая проверить, что я тут делаю.

– Какой срок нам дозволено здесь оставаться?

– Ты можешь остаться до завершения Игр, – она позволяет себе говорить со мной на родном скифском. Так и я не упущу ни единого слова.

Чувствую в словах хранительницы некую благосклонность, но пугаюсь её и делаю шаткий шаг назад. Олимпийские игры – моя тайная мечта, и никто не должен с ходу уметь разгадать её.

– Институт позволит тебе посетить праздник и факультативы. Некоторые ремёсла требуют всего пару месяцев на освоение. Шитьё, например.

Неясно, почему послом наигранного гостеприимства прислали сухую и уставшую Ниару – когда я уходила, она оставалась охранять мою опасную и вооружённую острым умом Ша.

– Синдика может предложить тебе многое. Таким, как мы, здесь доступно не только деторождение, – и она выразительно кивает на мой впалый голодный живот, скрытый под повязками одежды.

– Я стану родительницей и Владыкой своего племени, моя… моя судьба предрешена, – запинаюсь, и Ниару сразу замечает это.

Синдика контролируется мужчинами и женщинами наравне, и разговоры тут ведут длинные, откровенные. Управительница их Института изъяснялась заумно, пытаясь доказать, что «в современном обществе больше не учат деторождению». Ша не устраивает такое мироустройство. Но это был неравный разговор, ровно как у нас с Ниару. И мне совсем не нравится проигрывать Синдике в убеждениях.

– Неужели ты бежала из племени в тягости? Бежала не одна? – спрашиваю я прямо. Откуда-то я чувствую, что так было. Шаманы, клеймившие меня, говорили, будто во мне есть кровь степной орлицы – а потому иногда, если постараюсь, я умею видеть прошлое сквозь чужую кожу. Ниару так убеждает меня остаться, словно это личное.

Хранительница вздрагивает, и я понимаю: мой вопрос попал точно в цель. Мне даже становится немного стыдно, ведь, очевидно, я заставляю её заново переживать старую боль.

– Да, я тоже… в своём роде… была жрицей Земли, – она сильно сжимает губы, они от напряжения белеют. Она печально смотрит на меня, и я едва могу выдержать этот взгляд – вряд ли ей пришлось легко, одной и в чужой культуре. Я до этого момента и не понимала, как сильно нуждаюсь в опыте девушки, на протяжении многих лет ежемесячно переживающей церемонии Луны.

– И как ты…

– Лекари предоставили мне выбор, – она нервно приглаживает волосы, убранные в пучок на затылке, – я бы не вытянула материнство в одиночку, без племени. Пришлось…

Мы обе недолго молчим. Ниару, собравшись с мыслями, наконец говорит мне то, что я сама от себя испуганно гоню.

– Иногда ты сама – это уже причина, которая важнее обстоятельств и условий. Запомни это, если останешься в Горгиппии… будущая Владыка.

Владычество – это рожать себе воительниц и хранителей, которые будут защищать мою власть над племенем, как мы с сёстрами защищаем Ша.

– Но как тебе позволили? – задумчиво уточняю я. – Как тебе позволили сделать такой выбор, когда в мире женщины почти лишены возможности…

– Ресурсы не безграничны, Шама, – Наиру впервые произносит моё имя, должно быть, слышала, как меня зовут соплеменники, и я вздрагиваю. – Все здесь пытаются выжить. Дети рождаются с пятнами на коже, которые разрастаются и сжигают их за несколько лет жизни. Даже животные остались лишь в горах, Синдика едва справляется. Все силы и молодые умы брошены на поиск решения многих… проблем: от вырождения сортов еды до странных поступков людей, остающихся наедине с собой у морской воды. – Она выразительно намекает на моё странное поведение. – Горгиппия – наш полис-спасатель. Поверь, тебе повезло, что тебе позволяют здесь остаться. Зайди к ним и выбери факультатив. Стань швеёй или смотрительницей песка. Брось эти пустые поиски в первобытной пустыне.

– Я буду делать то, что умею. Охотиться. Я очень меткая! – И это не должно звучать угрозой, но звучит. Пренебрежение Наиру, выказанное нашей родной Скифии, задевает меня. – Уж пригожусь. Не всем быть предательницами.

– Лучше делать то, к чему сердце лежит, – она пожимает плечами и резким движением вынимает шлем из-за пояса, чтобы водрузить его на голову. – Лучше предать народ, чем себя.

В своей броне она крайне хороша, но глаза её, яркие и пустые, полностью соответствуют её душе. Я отворачиваюсь вместо прощания и жалею, что посчитала себя похожей на неё. Я не смогу так запросто оставить Ша и Ма, не смогу перестать быть скифкой.

Синдика чужая мне. Пески под ногами жадно утягивают меня, мешая идти. Море вскипает, пенится и шипит хищным зверем. Я решаюсь уйти обратно к Институту, оставив Ниару и Море далеко позади. Вскоре вместо песка я нахожу под ногами твёрдую почву, и это дарит мне спокойствие.

* * *

– Шама! Вот ты где!

Я слышу обеспокоенный голос Ма и выглядываю из-под накинутого на голову платка, который сделала из подола своей туники. Мои тёмные волосы притягивают к себе солнечные лучи, и несмотря на то, что горизонт алый, а Солнце возвращается в свои Колхидские ворота, – даже мои пятки перегрелись. Я вернулась во внутренний двор с берега и успела обсохнуть, пока ждала хоть кого-то знакомого. Стайки студентов проплывают мимо – в белых одеждах, с дощечками для записей в руках; они общаются друг с другом, строят планы, спорят и смеются. Я замечаю статную девушку со светлыми волосами – она единственная кажется мне здесь неуместной, как я сама. На фоне смуглых синдов её светлая, не тронутая солнцем кожа почти сияет. Но она как появляется в толпе, так и внезапно растворяется в ней, вынуждая меня задуматься, а не гуляют ли богини среди обычных учеников.

Парни в беседке сражаются на руках – их потные плечи блестят, а студенческие броши отбрасывают блики. Я увлечённо наблюдаю за тем, как сжимаются мужские челюсти и краснеют лбы. Девушки в перерывах разминают застоявшиеся мышцы соперников. Они выглядят даже крепче, чем юноши. Победители обеих пар выходят на финальное состязание друг с другом. С большим усилием, но совершенно честно победительница остаётся одна – парень со смехом валится на стол и кричит ей: «Я хочу реванш! Реванш!»

Что такое реванш? Сложно понять чужой мир так сразу.

Ма подбегает ко мне и обеспокоенно берёт в ладони моё лицо. Его собственное скрыто, видны лишь глаза – боится увидеть знакомых в полисе или проявляет почтительность, не желая опозорить жену? Я перестаю понимать обычаи собственного народа, потому что большинство из них кажутся мне бесполезными. Начали казаться.

Я сижу на каменной скамье, которая удивительно удобна после долгого пути от берега. Родитель опускается на корточки рядом со мной и явно ждёт, что я задам ему вопросы про то, что пропустила. Молчу и моргаю. Я теперь погружена в сомнения из-за воительницы.

– Племени дозволено остаться в качестве исключения, – Ма давит из себя радость, но я знаю, что ему здесь хуже прочих. Все мужчины ходят в одних только набедренных повязках, а он закутан от щиколоток до запястий по степной привычке. У нас там много кусачего и колющегося, от чего нужно защищаться хотя бы одеждой. Ма не имеет при себе никакого оружия и потому, как и другие племенные мужчины, тело своё не показывает.

– Игры разрешили посмотреть, я поняла.

– И даже выделили одну из царских лож, как важной семье… одной из. Почему-то по их документам «племя Ветра» числится как родовое звание. Так просили представляться: Шамсия из племени Ветров Скифии.

– Ветров Скифии? – общий язык и так даётся мне тяжело, зачем усложнять его, каждый день добавляя новые слова? – Ради Земли-матери, к чему нам вообще кому-то представляться?

– Тут так принято, – тихо продолжает Ма; ему неприятно, что я недовольна. – И нам рады!.. Можно остаться всем – мы у границ, ты в Институте поучишься интересному. А твоя Владыка пока укрепит связи нашего племени и полисов, могут даже учредить полисы и в Скифии, а нам – поручить построить первый.

Сладкие речи Ма должны успокоить меня, но я сдерживаю рассерженный вздох и отвожу взгляд, чтобы не расстраивать его. Он же не унимается, всё пытается меня задобрить:

– Мы обсуждали с тобой в повозке… Ты ведь хотела побывать на Олимпийских играх, мар-ни? Посмотришь, как атлеты готовятся – и как соревнуются тоже. Тебе понравится здесь! Чтобы обрести опыт ведения племени, нужно многому научиться и в Союзе тоже. Как твоя Владыка много оборотов назад, до рождения твоей старшей сестры. Она обучалась тут быть жрицей и потому привезла и тебя. И пусть получилось не совсем так, как вы хотели…

– Я останусь в Институте, Ма… Мне тут интересно, – решительно прерываю Ма, потому что его рассказ становится невыносимым. Я люблю говорить с ним, потому что у него ясные мысли. Но не теперь. И всё же без своей поддержки родитель никак меня не оставит.

– Вот, возьми, – Ма протягивает мне свёртки, – я скифской письменностью постарался написать тебе все звуки союзного и синдского языка. Некоторые слова. Самые начальные, они пригодятся в быту… Вспомни и уроки Ша, она готовила тебя к обучению, ты же знаешь. Не пропадёшь здесь, моя охотница?

Я не заслуживаю его поддержки – виноватой степной собакой касаюсь своим лбом его и мягко киваю.

– Конечно, Ма, моя мечта сбылась. Я ничего не упущу, – принимаю письмена и снова жмусь к нему. Как приятна мне эта простая забота, без обязательств и возложенных на меня тягостных надежд. Ма будет любить меня, даже если я отрекусь от своей судьбы и всё же приму участие в Олимпийских играх.

Глава пятая

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Синдика, столица Горгиппия

– Во-от! – наконец выдыхаю я, завершая свой рассказ о несовершенстве женщин, о недостатке мотивации, о пережитках царской власти, о бесконечной цели, в которой самое важное – путь, – и замечаю, что Лазарь уснул.

Уснул!

Поначалу мне хочется ударить его в плечо и разбудить – ну как посмел-то? – но я сдерживаюсь и внимательно гляжу на друга. Его одежды похожи на троекратно намотанное погребальное покрывало, и то, как он лежит, полусидя в покосившемся от старости стальном кресле, – момент, достойный рассказа внукам. Рисовать я, конечно, не умею, но всё же беру обрывки его драгоценных бумажных эскизов и поверх некоторых расчётов царапаю криво: «Ты проспал конец света; встретимся в следующей жизни. – Ира».

Кошка ластится к моей не-ноге и активно трётся о выступы, которые имитируют изгиб стопы. Я считаю подмену уродливой, но Музе, однако, эта громоздкая конструкция очень приятна – она урчит. Сегодня она снова царапалась и загребала лапами по полу в мою сторону (Лазарь сказал, это проявление настороженной симпатии, – я ему не верю), но теперь разрешает даже погладить ей бока.

– Хорошо тебе, кошка, ты никуда не ходишь и ни с кем не общаешься. И даже с царевнами незнакома. И хорошо, хорошо, что так…

Я поднимаю её, она мяукает и укладывается в складках моего хитона на груди, и теперь я похож на кормящую мать. Стоит мне расположиться с комфортом, умиляясь жёлтым глазам и полосатому хвосту, как Муза впивается острыми когтями мне в плечо. Я взвизгиваю и вскакиваю на ноги, забыв о неудобстве подмены, а кошка спрыгивает на пол и убегает. Клянусь богами, при этом она по-кошачьи хихикает.

– Что случилось? – Лазарь подскакивает и ударяется локтем о спинку кресла. Я не успеваю посочувствовать, как он сразу продолжает: – Нельзя и на пару ударов сердца отлучиться…

– Ну и куда ты уходил, в мир иной? – шиплю я, вытирая кровь с плеча грязной рукой. Лишь бы хитон не перепачкать. Измазанный в крови, он сразу пойдёт на выброс, а учительское жалование не то чтобы… – Меня настигло женское проклятие.

– Оно тебя и не покидало.

Он, отойдя от удара, звонко смеётся, запрокинув голову. И, конечно, прикладывается затылком о спинку кресла с ещё более оглушительным звуком. И теперь уж я хохочу над ним от души, складываясь пополам так, насколько позволяет подкошенная нога. Мог бы – упал бы перед ним на колени и бился бы лбом о приятный шершавый пол.

– Заза, хоть ты калекой не становись, куда Союз без твоих рук… – я пытаюсь отдышаться и выпрямляюсь, чувствуя, как от смеха сводит мышцы живота. Тут же ловлю его взгляд – и он очень серьёзный. Серые скалы, обломки, гребешки мутной волны в бурю – вот его глаза.

– Не говори про себя так.

Он встаёт, отряхивается и идёт за коробкой с тканями для повязки мне на «рану». Делает всё быстро, не успеваю я возразить, как Лазарь усаживает меня обратно в кресло и приказывает молчать. Льёт на царапины горючую жидкость резким движением, и я прикусываю губу, чтобы не жаловаться.

– Ты устал? – спрашиваю его, не зная, чем ещё себя занять.

– Молчи.

– Значит, точно устал, – невинно улыбаюсь. Никто не способен устоять перед моей улыбкой. Он льёт ещё, щедро, и явно переусердствует, совершенно не думая о «светлом завтра», ради которого мы едим одну и ту же бобовую кашу три раза от восхода до исхода. – Ты ночами опять работаешь?

– Ты опять берёшь на себя больше, чем вытянешь? – Он обвиняет.

– Ты опять целыми днями под солнцем, зная, что твоя кожа не выдержит этого? – Я защищаюсь.

– Ты опять подвергаешь учеников опасностям, которых можно избежать? – Он наседает.

– Ты опять стёр руки в кровь о свои мозаики? – Я пререкаюсь.

– Ты опять стёр руки в кровь о свои спортивные снаряды? – Он злится, и я решаю отступить. Мне боязно потерять нашу дружбу, так нежданно возродившуюся перед Играми, то ли оттого, что мы оба волнуемся, то ли потому, что дружить ему больше не с кем. Я следую наставлениям Найи и стараюсь научиться быть хорошим учителем у очевидного лучшего.

Лазарь побеждает в этой битве взаимных претензий, а я признаю своё поражение, опуская голову. Спутанные волосы закрывают меня от Лазаря короткой завесой.

– Игры и меня вынуждают работать на износ. Чего же ты не советовал мне отдохнуть, когда всё решалось и когда Атхенайя заражала нас мыслью, что такое подношение, как большое соревнование, будет оценено Богами? – Лазарь звучит на удивление спокойно, хотя слова подбирает колкие. Я на эту колкость реагирую тихо и безынициативно:

– Лично я был в унынии, и ты это знаешь.

Я давно в унынии, примерно с прошлых Игр, потому что они были для меня последними, а восстановиться атлету после такой потери, какая случилась со мной, попросту невозможно. Спорт требует полноценных и красивых людей, потому что люди хотят любоваться, а не жалеть или испытывать раздражение.

– Каждый из нас справляется с унынием по-своему, – убеждённо говорит Лазарь, и я понимаю, что мы сами обещались служить искусствам, но наша жизнь катится под откос не только из-за Института. Но вслух мы о таком не говорим.

Колхидцы избегают обсуждения тех или иных проблем и держат недовольство при себе. Синды же (а я синд) в большинстве своём прямолинейны.

– Выговорился, надеюсь? – осведомляюсь я аккуратно, но чувствую себя так, словно в жару распаляю костёр, рискуя сжечь последнюю виноградную лозу. Понимаю, что хочу вина, но жизнь атлета такие слабости исключает.

– Да, – он сильно затягивает мне повязку на руке, и я задерживаю дыхание, стараясь отогнать воспоминание, как лекари делали то же самое с ногой, затягивая жгут, когда намеревались… Трясу головой, выгоняя из неё навязчивые картины прошлого.

Лазарь переживает, стоит ему увидеть любую царапину. Мои шрамы ему неприятны – должно быть, напоминают собственные, скрытые двумя слоями хитона. На Колхиде раны, стремясь их обеззаразить, прижигают железными прутьями – таким образом, мужчиной ты становишься уже в шесть оборотов. Или, может, я целиком ему противен – оттого он так хмурится.

Мы с Лазарем не были настоящими друзьями, когда учились плечом к плечу, и начали общаться уже учителями, когда мне пришлось заново искать своё предназначение в Институте. Найтись было тяжело, потому что факультет искусств со дня основания Института был перемешан, но одновременно разделён прочными ширмами. Атлеты – я и мои товарищи-задиры, скульпторы и художники – Лазарь и прочие тихони с задних скамей, полисостроители – Атхенайя и её могучие братья-дедаловцы, и музыканты – люди, которых мы и вовсе только слышали и почти не видели.

Лазарь первый поприветствовал меня, когда я пришёл в Институт после всей своей славы, и ни разу не спросил, что со мной случилось. Сам он преподаёт всё, что может, – от чертежей до гипсовой скульптуры с натуры – и много раз получал отличительные браслеты лучшего учителя по признанию учеников. Это заслуженно, хоть я сам и оказался почти необучаем под его наставнической рукой. Какого-никакого учителя он помог мне из себя вылепить.

Мне чужды художественные дисциплины, а ему – атлетические. Лазарь злится на моё усердие, а я – на его жертвенность. Моя повязка на плече немного пропитывается кровью, потому что у кошек когти нынче острее бритвенных лезвий, которые я тоже терпеть не могу. Почёсывая чуть колючую щёку, я говорю, как будто обнадёживая и себя, и его:

– Надо дождаться Игр…

– Дожить. Это наверняка будет концом света.

Я улыбаюсь, глядя за его спину, – там валяется оставленная мной дурашливая, никому не нужная записка.

– Пусть так. Один мы уже пережили.

* * *

Атхенайя равняется со мной в шаге, и в проходе становится тесно. Я не могу ускориться, да и смысл – она будет хищно преследовать меня до самой смерти. Подмена сильнее обычного натёрла мне кожу; может, я сегодня неверно установил её. Вижу, как прокладка между кожей и деревом пропиталась кровью. Бодрящий напиток не помог почувствовать себя лучше. И я нигде не могу найти Ксанфу.

– Не подходи ко мне, я бешеный, – на ходу предупреждаю бывшую жену и показываю на перевязанное плечо. – Меня заразило дикое животное.

Атхенайя ничуть не смущается и не проявляет волнения. Если Лазарь всеми силами пытается меня сберечь, она, возможно, была бы рада от меня избавиться.

– Как продвигаются тренировки?

– Плохо. Нужна новая царевна – эта сломалась.

Вот теперь её лицо меняется, мгновенно искажаясь гримасой гнева. Предвосхищая крик «Что ты натворил?!», я поднимаю руку в повязке. И смело ей вру:

– Она мне руку попыталась откусить.

– Ты меня доведёшь когда-нибудь… – Найя устало хлопает ладонью по собственной щеке. – Ксанфа говорила мне, что ты отличный учитель.

Я останавливаюсь в три шага. Первый – на то, чтобы сбавить скорость, второй – поймать равновесие, третий – прислониться к стене и снять напряжение с ноги.

– И я пришла с браслетом.

– Нет, без браслета.

– Да, без него – буквально, но с новостью о нём.

Моргаю, пытаясь сообразить, как мои нечеловеческие издевательства над слабой девушкой могли обернуться первым достижением и учительской наградой.

– Приму браслет после того, как Ксанфу выберет Солнце, они обнимутся, воссоединятся, воскреснут предки и мы все отправимся в небесные чертоги к Богам в гости.

Но признаю, браслет – хорошая попытка убедить меня лучше стараться, потому что я люблю награды и давно их не получал. Пересиливаю себя, фыркаю и иду дальше, к своей цели – найти ученицу и помучить её ещё немного. Пошла всего лишь вторая неделя наших тренировок, только дело сдвинулось с мёртвой точки – и сегодня она не явилась на стадион. Не уверен, что отличительный браслет – достаточная награда некогда лучшему атлету за перевоспитание капризной царевны, которая ладно телом! – но ещё и духом слаба. Я мог бы найти себе последовательницу получше. Мне вспоминается смелость Бати, когда она пошла на волну. Как бы мне хотелось увидеть её ещё хоть раз – подбодрить и извиниться, что позволил рискнуть своим местом в Институте.

– Не узнаю тебя, Ираид. Где же твоя хвалёная целеустремлённость? Где тот нос, которым прежде ты рыл мрамор ради победы?

– Я так или иначе стану лучшим учителем Союза, как становился величайшим атлетом. У меня получится или в эти Игры, или в следующие, – «если они будут», говорю про себя. – Я всегда добиваюсь чего хочу. Вот в моё время, кстати…

– Тебя учил отец, и ты попал в Институт учителем благодаря связям, ведь тебя не хотели брать, – Атхенайя напоминает мне неприятную правду. Она всегда на моей стороне, конечно, но только не сейчас. Ей ничего не стоит в очередной раз указать, что калек даже на работу не берут. А к потенциальным чемпионам подпустить… ну уж нет. Только если бывшая жена – деканша. – Легко выиграть первую Олимпиаду, когда ты мужчина и тебя на неё натаскивали с младенчества. Как научился ходить – так и пошёл к цели. Девочки, знаешь, заняты другим. Вышивают золотыми нитями и наблюдают за кухарками, чтобы знать, как подавать еду гостям правильно. Царевны – обычно девочки.

– Ага, – обиженно бурчу я, вспоминая свои славные четыре победы. Четыре! Подряд! Как же я был хорош…

– И семья у тебя богатая, чемпионская. Брат – глава полиса… отец был в числе тех, кто учреждал Институт. Помнишь?

– Угу.

– Это как наследство. Ты либо рождаешься богатым, либо пытаешься таковым стать.

– Ты к чему вообще ведёшь? – огрызаюсь я, не оборачиваясь, ибо если остановлюсь – вернуть такой темп на подмене будет непросто. Мне повезло, что Институт сложен из камня, – так я могу отталкиваться от каждой трещинки между плитами, создающими мне опору для твёрдого шага.

Она устало и громко вздыхает, но бодро идёт со мной шаг в шаг, ни во что и ни в кого не врезаясь. Для деканов сейчас тоже время непростое – одних только каменных композиций в день нужно согласовывать по десять штук. Не беря в расчёт основное дело всей жизни Найи – новый стадион имени Союза, который без её участия сам себя не достроит. Прежний, гордо именуемый «Горгиппия», совсем устарел – мал и истоптан студентами. Я с нетерпением жду открытия нового амфитеатра, мечтая обкатать его; но завершение всё откладывается и откладывается. То мраморная плита не сходится, то перегрев не даёт схватиться материалам. Всё не слава Солнцу и Союзу, как говорится.

– Первые гости Игр приезжают, и все сложные. Скифы вообще с ума посходили со своими жрицами Земли, – наконец жалуется она. Ну раз хотела поплакаться, могла бы сразу с этого и начинать, всё же не чужие люди. – Не знаю, как Горгиппия переживёт эти Игры.

– Ты первая опрокинула чашу вина за то, что грядущие Игры станут для Горгиппии лучшими в истории не только Союза, но и всех людей в целом.

Я поднял свою лишь к пятому тосту во славу Игр – противился правде до последнего. Смириться с тем, что праздник случится – но меня туда не позовут, – было тяжело. Так же тяжело, как теперь терпеть боль в бедре, Атхенайю и учительство.

– Да, они и станут, – она останавливает меня у арки, и мы загораживаем своими телами проход. Прямо перед нами открывается вид на новые здания, возводимые в левой части Института, – это и жилые корпуса, и атлетические трассы, и прямой ход к морю – для предстоящего соревнования. – Каждая республика предложит своё состязание в дополнение к привычной нам атлетике, в которой хороши все.

«Плохая идея, – не говорю этого вслух, чтобы не портить ей настроение, – какие нам аварские лошади, если мы в песок не научились прыгать?» Эта потребность в объединении Союза… якобы честность и равенство. И при этом – я почти остался за гранью ранее привычной жизни, и вернуться не поможет ни одно соревнование. Разве это честно?

Я печально гляжу на горизонт – знакомое мне буйное море вдалеке, чистое небо, тонущий в жаре привычный мир – не хочу, чтобы он менялся; не хочу, чтобы Бог спускался за своей дочерью, и не хочу, чтобы он выбирал её наследницей на моих глазах. Хочу колотого льда, потому что запыхался от ходьбы – зато потренировался. Постоянные упражнения моему телу не так важны, как раньше, но я всё равно в силу привычки каждый восход и исход нагружаю себя физически, чтобы не терять форму. Невозможно плакать от жалости к себе и напрягать мышцы живота одновременно.

Наконец замечаю Ксанфу в противоположном конце прохода и машу ей рукой. Я даже успел соскучиться по её безынициативному выражению лица и неуместно золотистым, словно отлитым в форме из драгоценного металла волосам.

– Ах, Найя, приятно было поболтать! Но груз ответственности давит, моя драгоценная пропажа объявилась. Пойду я, пока она не передумала отдавать свою жизнь во славу политических игр.

– Да что ты такое несёшь… – стонет она за моей спиной, пока я ловко, позабыв о боли в культе, иду к ученице.

Ученица! Так вышло, что моя – и ничья больше. Конечно, я переплавлю её тело в форму могучей опасной силы. И, коль её и втянули в подковерные игры, пусть обожгутся о раскалённую кожу.

КСАНФА

Институт лженауки и искусств, жилые ячейки

Я глажу пальцами золотые нити – душу греет весточка из дома. Няня вышила мне платок: на нём ветви чемпионства держат клювами две редкие птицы, нежные их крылышки застыли в неживом полёте. Ощущаю свежесть даже через плоскую картинку: мои полынные масла смягчали ход тонкой иглы, а нитки вымачивались в разбавленном водой воске свечей, освещавших мои покои. Я утыкаюсь в эту ткань лицом и даю слабину. Словно хоть когда-нибудь я была сильной.

Плачу горше, припоминая, что эти птички, которых изобразила няня, – любимицы из золотых клеток, щебетавшие мне колыбельные в детстве. Все живые существа однажды вымрут от беспощадности погоды. Вопрошаю только – достаточно ли Олимпийские игры жертвенны? Но раз Боги дают нам драгоценные отсрочки от новых катастроф – значит, этого хватает?

Легенду, которую няни рассказывали мне, теперь в поучение пересказывают маленьким девочкам почти в каждом бедном и богатом доме Союза. История и не про меня как будто, чужая: и ни одна живая душа не может подтвердить, что она правдива. Может, моя мама, погибшая в солнечной послеродовой горячке, – лишь неприятная случайность, а моя невосприимчивость к прямым лучам светила – одна из неизведанных болезней предков, как та, при которой в нашем мире дети умирают в первый же день от сильных ожогов, даже ни разу не увидев солнца на небосклоне. А у меня всё наоборот, только и всего.

Всё гибнет вокруг меня. Даже кусочек сада соседки в каменном стакане на стойке – погиб. Никто не обвиняет меня вслух, но я слышу немое: от тебя исходит жар, как от отца твоего, и мы все тут иссохнем, никакая вода не спасёт…

Я лежу в ячейке со вчерашнего вечера, всеми оставленная. Глажу подарок и утираю им нос, это же всё-таки платок. Никакого письма от отца или доброго совета от его приближённых я не получила, хотя они зачем-то отправили сюда подарки. Доставить обвалянный в сладкой пудре сушёный виноград – дело небыстрое и нелёгкое. На весточку, похоже, сил не осталось. Не дали о себе знать и мои услужницы-подруги (ладно, может, они неграмотны – прощаю), и арфисты (и эти тоже, забыли…), и даже многочисленные сводные братья и сёстры – они малы и зачаты с чужими дорогими родоспособными жрицами в порыве страха, что я всё же могу подвести отца-царя. Как будто дома остались только те, кому я не нужна. Не могу вспомнить звон золотых колоколов, венчающих наш дворец, – он оповещает о выходе Солнца в зенит и празднует Его существование. «Без Солнца нет жизни», – говорим мы в Боспоре и молимся, молимся, молимся. Лженауку Его оборотов изучают здесь, в Институте, но мне несложно понять, что в движениях Бога есть один закон – на всё Его воля. Я всё ещё верю в моего небесного Отца, но больше не благодарю Восход и не провожаю Исход вечерними молитвами. Что же со мной стало?

Пора вставать. Я некрасиво шмыгаю носом, сморкаюсь в платок и бросаю его в корзину для грязной одежды. Я всё надеваю единожды и оставляю – не знаю, зачем соседки бегают и тратят драгоценную воду на замачивание пятен своей неосторожности.

Форма мне надоела, к тому же она испачкалась. Я обрезаю свой царский наряд острым лезвием, а после смело держу его в зубах, пока нагая хожу по ячейке в поисках подвязных лент для тренировок. У себя не нахожу – я же только начинающая атлетка! – и без спросу беру у одной из соседок, имя которой даже не помню. Раз не помню – значит, не имеет значения.

Отражающее серебро в нашей ячейке маленькое, висит прямо над умывальной чашей. В нём я вижу лишь своё лицо и плечи – не покрасуешься. Но втайне я рада, потому что к новому виду себя целиком не готова. Мне не нравится то, что мои бёдра открыты, а между ними – вмятины от тугой одежды и растёртые покраснения. Форма, выданная Институтом, совсем мне не идёт – она сшита на красивых девушек, а не на таких, как я. Похожих на себя я и вовсе здесь не встречала.

Боспор от меня всё дальше – и хоть я тоскую по белым лежанкам и развевающимся занавесям, скрипучие ширмы Синдики перестали меня будить. Сегодняшнее опоздание идёт мне на пользу: я смазываю раны на бёдрах, растёртых внутри, перевязываю их лентами, фиксирую липкими подвязками растянутые запястья и сбитые локти. И сверху, свободной туникой, набрасываю на себя обрезку роскошной лоснящейся ткани, которая сильно отличается от грубо сотканной формы. Живот я перетягиваю позолоченным корсетом, чтобы скрыть его, хотя прекрасно понимаю, что любимую Ираидом планку так не выдержу. Но я не собираюсь больше даже пытаться.

Я быстро учусь – не знала этого о себе, пока не оказалась в Горгиппии, потому что ничему особо не училась. Заплетаю себе волосы – кривовато, с торчащими прядями, но заплетаю! – хотя недавно ждала несуществующих услужниц для помощи. Украшаю и тело, и лицо, и волосы – всем, что нахожу, – хочу глянуть в маленькое отражение серебра и улыбнуться себе, увериться, что теперь я выгляжу как типичная студентка. Умываюсь водой, втираю в щёки средство от покраснений и умасливаю шею ароматным экстрактом. Меня обычно представляют в выгодном положении – как часть богатств царства Боспор, – но в Союзе я некрасива из-за своего размера и наверняка вызываю насмешки. Я стараюсь украсить себя так, как делают это красавицы Синдики.

Пудрюсь, чихаю и повторяю – интенсивнее, чтобы белые щёки стали кипенными. Виноградным стержнем обвожу губы, теперь они насыщенные, яркие и пахнут вкусно. Разбить Ираиду сердце? Нет, слишком мелкая цель – нужно поразить всех.

Угольным карандашом я царапаю вдоль линии своих белёсых ресниц, закрываю глаза, тру их пальцами, и получается серая дымка, выгодно оттеняющая голубые глаза. Как тлеющие угли. Так и должна выглядеть дочь Солнца. Истинная его дочь.

* * *

– Я хочу назначить церемонию преждевременно.

Говорю это своему Путеводному, когда он в пяти шагах от меня, вместо приветствия. Его тут же нагоняет взволнованная Атхенайя. Может, она тоже услышала мои слова, но я на неё даже не смотрю, благо она держится на расстоянии.

– Чего?

Ираид останавливается как вкопанный, хотя шёл ко мне резво, даже бежал, насколько мог, конечно, позволить себе бег. Лицо его искажается тупым непониманием. Я глубоко вздыхаю; что ж, я и не рассчитывала, что он будет очень сообразительным в первом нашем серьёзном разговоре.

– Я не хочу соревноваться за Отца. Проведите какую-нибудь церемонию – выбор избранника из всех атлетов. Празднично, красиво. Чтобы Солнце снизошёл ко мне и благословил на победу. Очевидно, тогда все мне будут поддаваться из страха его гнева. Так я и стану чемпионкой.

– К тебе? – удивлённо переспрашивает Ираид, прежний избранник того же Солнца. Наверняка все ему поддавались тоже, просто изначально приходилось показывать себя способным и натренированным, чтобы к этому избранию вообще допустили.

– Прекрати разговаривать с людьми вопросами, это непродуктивно! – Я резко поднимаю руку и складываю пальцы, показывая жестом, как ему следует захлопнуть свой рот. Мои отросшие ногти угрожающе клацают. – Я не помню твои первые Олимпийские игры, потому как была совсем маленькой, – вру, потому что тогда ещё даже не родилась, – но помню прочие, когда твоя победа была уже предрешена Богами. Тогда ты выходил на постамент, и все решали, что Солнце тебя выбрал. Но в чём смысл такого выбора без соперников?

В проходе тихо – все разошлись на занятия, – и Ираид этой тишины не нарушает. Может, он очарован контуром моих новых нарисованных губ, а может обдумывает сказанную мной справедливую правду. Найя, так и остающаяся позади, лишь изредка смотрит на меня – у неё тяжёлый взгляд, я его каждый раз чувствую.

– Солнце никогда не ошибается. Это же Солнце. Или ты нашла себе достойную соперницу?

– В Его глазах даже ты мне не ровня, учитель.

Я слышу, как Атхенайя ахает, должно быть, хочет вмешаться в наш разговор. И я бы ей позволила, но она так и не осмеливается, словно наши отношения с Ираидом – нечто сакральное и не допускающее участия третьих лиц.

– Вот это я тебя научил хорошему, – Ираид довольно улыбается, кивает несколько раз и складывает руки на груди. Мышцы под его хитоном бугрятся, и я кривлюсь в ответ на его хвастовство. Этот мужчина что угодно выставит как своё достижение? Я смотрю вопросительно в сторону Атхенайи. Она наконец приходит в себя и деликатно кашляет.

– Я неспроста здесь задержалась. – Она берёт нас обоих за плечи, меня за левое, а Ираида за правое, как уравнительница[8]. – Пожалуй, нам стоит встретиться с главой полиса Парфелиусом, сыном Перикла. Он прибыл в Институт, чтобы наблюдать за приготовлениями к Играм.

Ираид раньше казался мне простым атлетом, который добился всего сам. И он стыдил меня за то, что я царевна. Но теперь мне открылась правда – он тоже корнями произрастает из влиятельной семьи. Теперь я убеждаюсь, что его избранность была заслужена вовсе не трудом и потом.

– Ты брат главы столицы? Что ж тебе не организуют чемпионство?

– Прекрати разговаривать с людьми вопросами, это непродуктивно, – передразнивает меня Ираид с наигранным весельем, но я вижу, как его настроение моментально портится. – Считаешь меня хвастливым гадом? Ну, скоро познакомишься с моим братом.

– Я с ним встречалась. Что ж, теперь придётся вынести вас двоих одновременно.

Я героически выпячиваю грудь на мужской манер и решительно киваю, но не учителю – Атхенайе. Похоже, она одна здесь карабкалась на вершину своими силами – остальные же вошли через главный вход по приглашению.

– Тогда заявите ему о визите царевны Александрийской, Атхенайя дочь…

– Мирты и Евноса, – она гордо называет имена и матери, и отца. Насколько мне известно, в Колхиде очень крепки семейные связи.

Наконец-то мы полноценно знакомы, но легче от знания её родословной мне не становится. Повисает молчание, я шуршу одеждами, по удачному стечению обстоятельств (или моему своеволию) совсем не похожими на ученические. Зато они годятся для серьёзной встречи.

– Кстати, при чём тут Александрия вообще? – задумчиво спрашивает Периклов сын, мешая нам с Атхенайей потчевать друг друга уважительными взглядами.

– Ираид! – восклицаем мы обе.

– Что? Странное имя. Столица же Херсонес…

И пока мы с Атхенайей идём в нужном направлении, он продолжает приглушённо рассуждать, плетясь следом, грохоча искусственной ногой о камни:

– И ладно бы твоего отца звали Александрий. Нет же, царя Боспора зовут как кислое вино. Не могли тебе придумать имя попроще?.. И вообще, ты же в гостях – как здесь принято, так и веди себя… Нет, надо командовать и что-то там выдумывать… Я только с учебным планом определился!..

Через пару пройденных пролётов Атхенайя обгоняет меня и перекрывает широкими плечами последнюю перед выходом на улицу арку Института – всего на мгновение, но его я запомню надолго. Она выше меня, и это ощущается острее, когда мы стоим так близко. Предостерегающе нависнув надо мной, деканша произносит:

– На кону не одно лишь твоё величие, а целостность Союза. Игры существуют уже долгое время – с тех пор как наши предки нашли упоминания о них и увековечили в истории, призвав проводить их раз в пять оборотов. Вообще-то Олимпийские игры идут в ногу с развитием содружества, поэтому теперь, когда Ираид больше не может принять на себя роль привычного нам символа…

– Вы меня уже заставили быть живым символом победы, возложив ответственность, хотя я никогда не тренировалась. Моя жизнь стёрта и обесценена. У меня нет достижений. Я слаба и буду посмешищем на честных состязаниях. Позвольте Солнцу решить мою судьбу – верю, что Он не может ошибиться, как не ошибся и с прочими чемпионами. Неважно, как Он решит спустить нам огонь в этот раз. Но мои ладони, моя грудь, вся я – готова принять его. Только Солнце приведёт меня к победе.

– Есть и другие Боги, – зачем-то напоминает мне Атхенайя.

Солнце выбирает Ираида каждый раз. И каждый раз Ираид побеждает; значит, одержу победу и я. Пусть столицу Синдики охватит хворь, пусть случится очередная вспышка – но любой ценой эту победу одержу я. Либо же сама погибну на том самом стадионе от стыда.

– У меня только один бог. Он меня уже выбрал своей дочерью.

Атхенайя поджимает губы, обезоруженная моим горячечным ответом. Делает шаг назад, словно не хочет, чтобы её тень заслоняла меня.

– Раз ты хочешь церемонию отбора атлетов, как в древности… у меня для тебя хорошее предложение, – говорит она.

– Предложение? – я переспрашиваю, потому что запас смелости кончился.

Атхенайя не сдерживается и смеётся, её недлинные тёмные волосы выпадают из небрежной причёски. Грифельный скребок, сдерживающий их, со стуком падает на каменный пол.

– Дождись, царевна, пока тебя посвятят в тайну. А пока тренируй силу духа перед встречей с ней.

Она опускается на корточки, подбирая скребок, и у меня появляется мгновение, чтобы выдохнуть. И я вновь готова выказывать стойкость.

– Чего стоим, девочки? Два штрафных круга по стадиону, – нас нагоняют Ираид и смех теперь расслабленной Атхенайи. Моё напряжение остаётся незамеченным, когда он расталкивает нас плечами и выходит из-под арки первым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Чу́ма – палатка. Адаптировано как слово новоскифского языка.

Вернуться

2

 Мама! Стой! (Пер. с новоскифского.)

Вернуться

3

 Нет, дорогая (пер. с новоскифского).

Вернуться

4

 Так называют инженеров в мире книги.

Вернуться

5

 В мире книги температура воздуха измеряется альтернативным способом. В Синдике средняя достигает 55–60 градусов по Цельсию. Однако может доходить и до 70 на пике. – Прим. автора.

Вернуться

6

 В мире книги аналог скейтборда.

Вернуться

7

 Скейт-парк в этом мире.

Вернуться

8

 Судья или та, кто ищет пути примирения.

Вернуться