# Экзамен на алтаре

И. С.

Академия хранит тайну под видом экзаменационного ритуала. Она выбирает тех, кто достоин будущего, остальных же лишает важных фрагментов памяти и отправляет в Источники Забвения. Этан Перс – сын изгнанной хранительницы, наталкивается на папки с пометками, знак спирали и следы тайного Ордена, стремящегося вернуть древнего бога. В попытке остановить обряд он собирает хрупкий круг соратников – скромного архивиста, закалённого мастера ритуалов, сомневающуюся фаворитку Института и бывшего изгнанника, который знает, как работают Источники. Этану остаётся страшный выбор: разоблачить институт и допустить хаос или стать живым щитом и отдать часть собственного «я», чтобы сохранить мир.

## Глава 1. Алтарь и аплодисменты

Зал стоял как раскрытая рана – огромный, холодный, с каменными трибунами, уходящими вверх, будто ступени к небу, где его никогда не было. По центру, на простом помосте, высился алтарь из чёрного камня, его поверхность была отполирована до блеска. По краям вмонтированы тонкие серебряные пластины, как будто маленькие дверцы, за которыми можно было запереть то, что слишком опасно хранить при свете дня. Над всем этим висела тяжесть ритуала: запах ладана, тусклый свет факелов и ровный хоровой шёпот ассистентов, повторяющих древние фразы.

Этан Перс стоял у прохода, где толпа расходилась в две стороны, чтобы зрители находились по обе стороны, между ступающими кандидатами на экзамен. Он держал программу церемонии в пальцах так, будто тёплая бумага могла защитить от происходящего холода, и ловил взглядом каждого, кого узнавал. Внизу, прямо у подножия алтаря, стояла Неба – лучшая ученица третьего курса, её лицо было белым, как мрамор. Волосы собраны, платье простое, но аккуратное, и в глазах отображалась ровная сосредоточенность, которую учили держать к подобным моментам. Публика аплодировала, когда выносили имена, а Этан считал, что раз она выступает, то, значит, потенциально попадёт в список тех «лучших».

Он знал правила. Он их изучал на практике и в теории: «Экзамен на алтаре» – не имитация, не сдача зачетов. Это не конкурс талантов, а проверка на соответствие. Проверка того, кто достоин пройти дальше и остаться с памятью, а, если это не так, то быть лишённым определённых воспоминаний. В академическом кодексе это звучало почти по-юридически: «Для сохранения целого иногда требуется жертва части». В коридорах это называли проще: «У нас свои способы выбирать хранителей».

Этан почувствовал, как кто-то толкнул его в плечо. Томас, его лучший друг с детства, худой и постоянно недовольный, прошёл мимо, с острым саркастическим наклоном брови.

– Ты наверное первый ряд занимаешь, чтобы лучше разглядеть, как они крадут у людей куски? – шепнул Томас, и в его голосе была та привычная смесь иронии и страха.

– Лучше послушать, – ответил Этан тихо. – И научимся, Томас. Мы, ведь, хранители памяти, нам полагается знать, как её разбивают.

Томас усмехнулся:

– Не уверен, что мне нравятся дневные лекции о разбитых зеркалах.

Этан посмотрел на алтарь. Там стоял магистр Серафим, ректор академии, в длинной тоге с нарисованным золотым кругом – символом института. Его голос был ровным, уверенным, и вся площадь притихла, как будто слух каждого обитателя академии напрягался, чтобы не пропустить ни слова.

– Сегодня, – произнёс магистр. – Мы собрались, чтобы подтвердить тех, кого сами готовы доверить будущему. Экзамен это не наказание. Это очищение. Это дар. Тот, кто отдаёт часть себя во имя целого, становится сильнее.

Слова звучали благородно. Люди аплодировали. Этан вспомнил мать, одну из тех, кого когда-то изгнали, оставив умирать на границе Источников, и у него поднялся холод по спине. Мать всегда говорила иначе: «Они зовут это очищением, а на деле это утрата. Люди выходят как оболочки, Этан. Не все помнят, кто они были, а некоторые забывают, зачем держали печать».

Этан сжал ладонь вокруг бумажной программы. В кармане под рубашкой у него лежал сложенный вчетверо клочок старого листка с записями матери, едва заметными каракулями и закорючками. Она переписывала заклинания и древние приметы, помечая некоторые строчки красным: «Не отдавай ключа целому. Храни отдельно». Он не показывал их Томасу, не показывал никому. Это была его личная защита против института, живой кусочек памяти, который он клал к сердцу, когда боялся.

Первым вызвали фамилию Небы. Её шаг был лёгким. Она поднялась на помост с такой уверенностью, словно знала, что её ждут аплодисменты. Её голос был приговором, она произнесла требуемые заклинания – те, что должны были продемонстрировать её мастерство хранителя. Общее дыхание притихло, когда слово за словом складывались в древнюю формулу.

Алтарь засветился едва заметной синеватой искрой, серебряные пластины дрогнули, и в тот момент, когда последняя фраза сверкнула в воздухе, что-то случилось. Неба окончила ритуал, она поклонилась. Толпа взорвалась аплодисментами. Но Этан увидел то, что многие не заметили: в её глазах был пробел, тонкая область пустоты, как если бы кто-то вырвал из черт памяти целую связку воспоминаний и оставил корявый шрам. Она смотрела в сторону матери в толпе и не узнала её. Глаза Небы застыли, и её губы шевельнулись, но слова не пришли. Она смотрела, как будто изучая лицо чужого человека.

Томас ругнулся:

– Посмотри на неё. Это не просто пустота. Они целенаправленно стараются, чтобы стереть именно то, что важно.

– Что важнее всего? – прошептал Этан и сам себе ответил. – То, что мешает вернуть то, что запрятано. То, что мешает древнему проснуться.

Он почувствовал, как у него поджилки подкосились. Слова матери вернулись назад, словно эхо: «Они не вырезают случайно. Они знают, какие страницы убрать, чтобы никто не вспомнил печать.» Умиротворяющая теория института превращалась в клин между зубцами, в плиту, под которой была спрятана крыса. Кто-то знал, какие воспоминания опасны.

Профессор Лука Тарин наблюдал с трибуны. Его лицо было спокойным, почти мягким. Он сидел, сложив руки и немного наклонив голову. Когда магистр Серафим провозгласил очередного «успешного», Лука слегка улыбнулся, как человек, который одобрительно кивает чужому прыжку. В момент, когда Неба опустилась с помоста, его глаза задержались на ней, казалось на долю секунды, но на деле слишком долго. Это мелькание не укрылось от Этана. Он почувствовал холод, не от факелов, а от ощущения, что за улыбкой скрывается расчёт.

Лука преподавал сострадание. Его лекции были полны тёплых примеров: «Помочь потерять память, чтобы лишний груз не тяготил. Научить отпускать.» Многие в академии любили его за мягкость подхода. Этан же, зная истории о матери, чувствовал в этих словах иного опасного смысла, будто сострадание становится предлогом для отнятия, а отнятие существует ради «большего блага». Этот вопрос застрял в грудной клетке и начал биться там так настойчиво, что Этан едва не забыл как дышать.

Церемония шла своим чередом, сменялись имена, блекли лица, торжество меркло в калейдоскопе. Некоторые выходили с уверенностью, другие же с пустотой в глазах. Каждый раз, когда очередной покидал алтарь, кто-то в толпе взрывал аплодисменты или вздыхал, а Этан видел, как тонко и точно Институт вырывает кусочки памяти у тех, кто «лучше всего подходит» для следующего шага. Он видел закономерность: не все теряли одно и то же. У кого-то уносили детские воспоминания, у кого-то имена умерших, у кого-то знания об определённых ритуалах. И это выглядело как осознанный выбор.

Когда церемония закончилась и толпа начала расходиться, Этан остался, чуть отстав, чтобы не быть втянутым в шум выходящих. Он слышал голос толпы, их обсуждения и суждения, и видел, как некоторые по-прежнему аплодируют, как будто не замечая тех, кто потерял кусочек себя. Это была сцена, где общество выбирало, что для них важнее: сохранность стека знаний и обобщённого мира, или жизнь конкретной памяти у конкретного человека?

Томас подошёл к нему, выставив глаза ближе к свечению.

– Ты собираешься что-то делать, да? – спросил он шепотом. Его голос был более напряжённый, чем обычно.

– Да, – ответил Этан. – Я не могу просто смотреть.

– И что? Ты хочешь… поднять на ноги всех этих людей? Или устроить скандал в академии, чтобы они сожгли нас всех в ответ? – Томас говорил быстро, как будто говорил себе самому.

Этан не знал всех ответов. Он знал только одно: пока он молчит, институт продолжает выбирать, кто сможет помнить, а кто нет. Пока он молчит, Источники остаются Источниками: местом, откуда не вернутся те фрагменты, которые институт решил забыть. Он вспомнил мать, её последнюю ночь, когда она пыталась объяснить: «Запомни одно. Если придёт время, найдёшь место, где спрятан ключ. Он не должен оказаться в руках тех, кто думает, что имеет право решать, что помнить.»

Этан почувствовал в кармане бумажку матери, лёгкое шевеление бумаги, как ответ от прошлого. Решение не было разумным, но было неизбежным. Он хотел знать, почему у тех, кто «лучшие», исчезают именно те знания, которые могли бы помешать пробуждению древнего. Он хотел понять, не скрывается ли под благой риторикой института что-то большее, и что это «большее», может быть тесно связано с Источниками Забвения, о которых в Академии говорили шёпотом?

Он поднялся следом за уходящей толпой, не глядя на Небу, не желая видеть её растерянное лицо ещё раз. За его спиной алтарь оставался чёрным и холодным, и серебряные пластины блеснули последним отблеском, как жалящие глаза. Этан уловил фрагмент разговора, когда проходил мимо стоек: «Лучшие дадут всё ради будущего». Лучшие, кто определял этот критерий?

Он знал, что первый шаг – это архивы. Ночью, когда коридоры опустеют и свечи погаснут, когда затихнут шаги и воздух очистится от праздничной фальши, он спустится туда, где хранятся старые записи и обёртки забвения. Там, где мать прятала свои пометки. Там, где можно было бы начать открывать то, что институт предпочитал держать запечатанным.

Он сжал в кулаке бумажку и пошёл навстречу длинным каменным лестницам, где будут шёпоты, скрипы и тени, и где начнётся его путь к правде, даже если правда окажется ценой, которую он не сможет отвергнуть.

## Глава 2. Коридоры общежития

Общежитие было лёгким продолжением всей академии. Те же каменные своды, те же тёмные коридоры, но в уменьшенном, почти домашнем масштабе. Здесь пахло воском и старой бумагой, тусклый свет ламп отбрасывал длинные тени, и казалось, что само здание хранит память о тех, кто жил в нём прежде. Этан Перс шёл по коридору, чувствуя, как под подошвами застревает отголосок церемонии, аплодисменты и шорох плащей, как будто это было вчера, хотя прошло всего несколько часов.

Комната Этана была небольшой. По центру комнаты было окно с видом на внутренний двор, стеллажи с книгами по ритуальной теории стояли справа от окна, пара свёртков с рукописями и сундук, в который он почти никогда не заглядывал. Слева, на столе лежали перья и чернильница, аккуратно сложенные свитки, они казались рабочим инструментом, а не утешением. Он поставил на край стола программу церемонии, которую держал весь вечер, и достал из кармана клочок бумаги матери. Бумажка была изъедена временем и запахом дыма, но буквы на ней, слишком тонкие, всё ещё жгли взгляд. «Храни отдельно. Не давай ключа целому». Эти слова матери звучали не как указание, а как приказ, записанный рукой человека, который знал цену каждой памяти. Этан провёл пальцем по складке и услышал скрип вентиляции, вроде обычный звук, но сейчас он казался шагом незваного гостя.

В коридоре встретился Томас. У него было то же выражение, что и в зале, смесь раздражения и тревоги. Томас всегда пытался скрывать страх смехом, но сейчас смех сел в горле и не выходил.

– Ты будешь этим заниматься? – спросил он, глядя на клочок бумаги в руках Этана, хотя тот постарался не показывать. – Ты ночью в архивы собираешься?

– Да, – ответил Этан. – Мать оставила след. Это не просто догадка.

– Ты не один, – сказал Томас, но в этом обещании было больше попытки успокоить себя, чем готовность. – Я с тобой. Но если мы попадёмся, они начнут с тебя. У тебя фамилия Перс, Этан. Это как красный флаг для магистратуры.

Этан молчал. Фамилия Перс давала ему не только корни, она давала и груз. Его мать, когда-то хранительница запечатанных знаний, исчезла из академической хроники (подчёркнуто) незаметно. О ней говорили шёпотом, как о позорном столбе истории. Этан знал, что для многих он был просто «сыном той, которую прогнали», и любые его попытки «копаться» будут встречены не только скепсисом, но и откровенной враждой.

Когда он спустился в общую комнату, там было оживление. Несколько студентов обсуждали церемонию, кто-то записывал цитаты Луки, кто-то спорил о справедливости ритуала. Неба сидела у окна с чашкой горячего настоя, её профиль казался отточенным, как изготовленная из камня статуэтка. Этан почувствовал, как в груди разгорелось старое раздражение: она – символ всего, что институт одобрял; она – та, чьи глаза остаются чистыми после алтаря. Неба подняла взгляд и улыбнулась, вежливо, почти отстранённо. Это была улыбка, предназнaченная для трибун и датированных фотоснимков, красивая и безопасная.

– Как тебе церемония? – спросила она, и голос её был ровен.

– Впечатляет, – ответил Этан, хотя слово «впечатляет» у него горело. – Много значений у всех этих слов.

– Очищение звучит красиво, – заметила Неба. – Мне кажется, у нас есть привилегия быть теми, кто может отпустить лишнее. Не все получат этот шанс.

Её слова кололи. Они были словно тонкая, незримая попытка оправдать то, что произошло перед всеми. Этан увидел в ней не только соперницу, но и человека, чья жизнь была тесно связана с институтом. Она ловко использовала его язык, чтобы укрепить статус.

– Ты не боишься? – сказал Томас, больше себе, чем Небе. – Боишься ли ты, что забудешь, что на самом деле важно?

Неба вздохнула, взгляд её затуманился на секунду, как будто что-то тянуло под слоем сознания, но потом она улыбнулась опять, поверхностно и быстро:

– Я ничего не боюсь. Я готова к тому, что я буду частью будущего, каким бы оно ни было.

Разговор ушёл в пустословие, но Этан услышал в ней другую ноту: страх, тщательно полированный и выставленный как достоинство. Он повернулся и вышел из общей комнаты, оставив их разговаривать. Ему было не по себе, он не мог притворяться, что увиденное сегодня не значило для него ничего.

Позже вечером в его спальне было темно, если не считать тусклого света с улицы зашторенного окна. Этан разложил карту академии и несколько старых указателей, которые он успел скопировать из дневника матери. Бумажка содержала упоминание об архиве «Камень памяти» – место, куда архивы попадали в исключительных случаях. В официальных списках такого отдела не значилось. Это был тот самый сектор, о котором говорили шёпотом: «Старые вещи, что не подходят под сегодняшний закон».

Он вспомнил слова матери, не давать ключа целому, и понял, что под «целым» могли понимать и академию. Что если институт отбирал воспоминания не ради объяснимой необходимости сохранения, а ради того, чтобы стереть то, что могло бы помешать крупной цели? Что если ритуал был направлен на выборочные удаления, чтобы ослабить привязки к каким-то старым контрактам или заклятиям, которые держали что-то ещё, не давая ему проснуться?

Этан вынул из шкафа плащ и лёгкий фонарь. Он взглянул на Томаса, тот спал уже, вытянувшись на койке с книгой, упавшей лицом вниз. На столе рядом лежали его перчатки, всегда готовые к бегству. Этан осторожно разбудил друга.

– Вставай, – прошептал он. – Пойдём.

Томас открыл глаза, моргнул и через минуту с хохотом пробормотал:

– В смысле пойдём? На охоту за паразитами истории?

– На архивы, – сказал Этан. – Я знаю, где мать оставила метку. Я хочу посмотреть.

Томас сел на кровать, потянулся и посмотрел прямо в лицо другу. В его взгляде было солнце и буря одновременно, готовность плыть куда угодно, если рядом тот, кому он доверяет.

– Ладно, – сказал он наконец. – Но если нас поймают, я буду первым, кто скажет, что всё это была твоя идея. И я буду кричать громче всех.

Этан улыбнулся, хотя улыбка эта была тусклой.

– Я не прошу, чтобы ты молчал. Я прошу, чтобы ты был рядом.

Они вышли в коридор бесшумно, аккуратно закрыв двери со скрипом, который, казалось, звучал слишком громко в ночной тишине. По лестнице шли вниз. Шаги отдавали холодом. Дверь в подвал, старый люк, коридор с табличкой, которую никто не мог толком прочесть после полуночи: «Каменные фонды. Только по распоряжению магистра».

Этан положил руку на железную ручку, и ладонь его дрожала не от страха, а от того, что за этим железом могло быть начало правды или ловушка. Он закрыл глаза на мгновение, прошептал всем вещам, что любил, и опустил руку вниз, в холодную пустоту замка. В ветре ночи где-то за окнами академии ещё доносился отголосок церемонии. Это было как шрам, который нельзя стереть, и Этан чувствовал, как шаг, который он сделал, оказался первым в цепочке, что могло либо освободить память, либо оставить его без прошлого.

## Глава 3. Ночные архивы

Дверь в подвал скрипнула так, будто проговорила что-то своё древнее и уставшее. Этан Перс опустил фонарь, и его свет согнул арки из камня в короткие, плотные тени. Этот коридор не был для гостей: таблички исполнены старинной вязью, и каждая строчка казалась предупреждением. «Каменные фонды. Только по распоряжению магистра» – гласила одна из них, почти стершаяся от времени. Этан сунул руку в карман и почувствовал там бумажку матери. Её голос теперь звучал внутри, как директива: «Не давай ключа целому. Храни отдельно.»

Томас шёл рядом, негромко дыша, и каждое его движение было полем напряжения, готовность оттолкнуть или рвануться бежать. Они оба знали: если их поймают, оправдания не помогут. Но затухающая церемония в зале и пустые глаза Небы уже разрезали Этана изнутри. Выбор был сделан.

На конце коридора возникла массивная железная решётка, за ней находилась дверь с засовом и замком. Этан приложил ухо к холодному металлу. За дверью он услышал шепот перекатывающихся страниц и звук, похожий на холодный ветер, проходящий между рядами полок. Он опустил фонарь к замку и достал игольчатый набор, что научился прятать в кармане во время детских шалостей. Этот набор не был магическим – это были простые инструменты в руках человека, который с детства умел обходить запреты.

Замок сдался не сразу. Сердце стучало в горле, и Этан несколько раз собирался отступить. В конце концов тихо щелкнуло и дверь открылась. Внутри пахло старой кожей, формальдегидом записей и терпким запахом утраченных слов. Ряды стеллажей уходили в сумрак, как городские улицы забытого района, и у каждого свитка было своё имя, число, надпись и пометка.

Первые два ряда были заполнены каталогами, аккуратно переплетёнными папками с датами и печатями. Этан и Томас двигались между ними, словно крадущиеся кошки. Этан держал в руках свечу больше для того, чтобы не наткнуться на край стеллажа, чем для света. Бумага слишком чувствительна к огню, и каждая искра в магической библиотеке могла стоить жизни.

Они искали не конкретный том, они искали следы. Запись матери указывала на «Камень памяти», а о нём никто не говорил вслух. Этан проскользнул сквозь две высокие секции, прошёл мимо старых дел, где стояли имена прежних ректоров и списки изгнанников. Его пальцы касались шершавого переплёта, и в каждом прикосновении он ощущал шрам истории.

Вдруг Томас шепнул Этану на ухо:

– Смотри. Здесь что-то не так.

Он указал на одну из папок. На её корешке красовалось свежесделанное клеймо – знакомая маленькая спиралевидная эмблема, которую Этан мельком видел на перстне у Луки. Она была выгравирована точной, почти хирургической линией. Вокруг неё были пометки, начальные буквы, даты, и рядом пометка о «пересмотре композиции памяти».

Этан ощутил, как кровь ушла с лица. Спираль – знак, что он видел на руке в лекции, на алтаре – здесь, в архиве, среди дел. Он осторожно вытащил папку. Внутри лежали журналы с записями: имена студентов, этапы испытаний и краткие пометки о том, какие блоки памяти считались излишними и какие должны быть удалены. Некоторые записи были обыкновенными: «Детские воспоминания – удалить», «Технические схемы – сохранить», но другие вызвали напряжение: «Записи ритуалов – стереть», «Ключи к печатям – исключить».

Неба была в списке. Рядом с её именем значилось: «Материнская ветвь – удалена». Сердце Этана, которое и без того билось часто, словно отчаянно пыталось вырваться, дало болезненный скачок. Он вытащил ещё страницы, и увидел фамилию, которую знал и боялся видеть: Перс. Там, помимо других меток, стояла пометка: «Включена в наблюдение». И внизу строчка, отделённая от общей бумаги: «Сохранить отдельный ключ. Пересмотр при необходимости магистра».

Этан почувствовал, как воздух вокруг сжимается. Это означало одно, институт не удалял память наугад. Кто-то решал, какие страницы вырвать. Кто-то хранил ключи, и по какой-то причине мать Этана была в списке, и за ней наблюдали. Что значит «Сохранить отдельный ключ»? Чья это цитата? Чья власть?

Они ещё не успели перевернуть все страницы, как послышался звук шагов. Кто-то спускался по лестнице, тяжелый топот, шаги не студента. Этан и Томас замерли, вытянувшись в тёмную нишу между стеллажами. Томас держал ладони на бумагах, которые казались живыми от ощущения чужого дыхания. Этан зажимал папку, где были строки о его матери. Шаги приближались, и звук мерцал, как предвестник.

– Прячься, – шепнул Томас.

Они прижались к тёмной стороне стеллажа, сжимая дыхание, и свет фонаря спрятался за свитками. В проходе появился силуэт человека в капюшоне, с уверенной походкой и привычной для того, кто не боится циферблатов учёбы и следов памяти. Он шёл в сторону соседних стеллажей и остановился, слева, куда не заглянули Этан и Томас. Через мгновение он достал маленькую щётку и начал аккуратно стирать надпись на одном из корешков. Аккуратно, как художник, подчёркивающий старую картину. Затем он вынул маленькую чёрную книгу, быстро пролистал, и, едва заметно, положил её обратно.

Этан почувствовал, как шок прошёл по телу, кто-то очищает следы. Кто-то внутри академии, не архивариус и не студент, удаляет улики. Шаги вновь раздались, и силуэт ушёл прочь.

– Кто это был? – прошептал Этан.

– Не знаю, – ответил Томас, а в его голосе мелькнул страх, который мог стать паникой. – Но это значит, что мы не единственные, кто интересуется этими корешками.

Они вернулись к столу, аккуратно скрывая результаты. Этан догадался, что тащить папки было опасно, но оставить их тут ещё опаснее. Он осторожно сделал фотографии свитков с помощью маленькой зеркальной пластинки и спрятал несколько листов в рукав. Эти страницы были мокрыми от его пота. Они пахли старыми надрывами и страхом.

Выйдя из камер хранения, они столкнулись в проходе с фигурой, которую Этан не ожидал увидеть. Маленький человек с круглым лицом и крупными очками, которых обычно не замечали в дневной суете – архивист Грегор. Его глаза были широко раскрыты, и они мгновенно застыла на папке в руках Этана.

– Вы не должны быть здесь, – прошептал он, но в голосе его звучала ещё и любопытная искра, как если бы он ожидал увидеть в ночи именно тех, кто осмелится искать.

Этан чуть сжался, но в его груди зародилось облегчение, ведь Грегор, тихий служитель архивов, мог стать тем, кто поможет, если он готов рискнуть. Он вспомнил план собрать союзников и понял, что слухи, как патина на медном сосуде, могут оказаться полезнее громких дел.

– Мы ищем правду, – сказал Этан, забывая осторожность. – И нам нужна помощь.

Грегор посмотрел на него так, будто читал на ладони, и затем медленно кивнул.

– Будте осторожными, – он взял папку, которую Этан пытался прятать, и вложил её в свой плащ. – Я знал, что не всё чисто под этими печатями. Но если ты Перс.. – он задержался и посмотрел прямо на Этана. – Это опасно.

Этан подумал о матери и о её бумажке в кармане. Он выдохнул, и холод ночи как будто стал чуть прохладнее и понятнее. Они шли по коридору обратно, растворяясь в темноте, и в их карманах лежали страницы, которые могли уничтожить институт или уничтожить их самих.

На поверхности двор был пуст, звон факелов стыл на ветру. Этан смотрел на замок под открытым небом, и понимал одно, что ночь только началась. У них теперь были доказательства: списки, пометки, символ спирали. И у них был новый, тихий союзник, который знал, как прятать правду под толщей бумаг. Но у института тоже были руки, и одна из них уже вытерла следы в этом самом помещении.

Этан прижал к груди клочок бумаги матери, и голос в нём звучал твёрдо: «Храни отдельно.» Он знал, что следующим шагом необходимо собирать тех, кому можно доверять, и действовать быстро. Впереди была не только угроза разоблачения, но и вопрос, кому можно было позволить знать истину, и какой ценой её защищать.

## Глава 4. Лекции сострадания

Аудитория профессора Луки Тарина была не похожа на строгие классы остальных дисциплин. Вместо тёмной лавы, полукруг весили на стенах старые портреты вперемешку с гравюрами тех, кто когда-то объявлял академию домом для совести. В воздухе висел тонкий бархатный запах ладана, и свет из высоких окон падал мягко, как если бы сам мир соглашался слушать. Лука занимал центральный мягкий стул, по-детски скрестив ноги, и выглядел так, будто его миссия не преподавать, а утешать. Это устраивало многих. В институте, где церемонии могли обнажить самое болезненное, слова о сострадании были как смазывающая паста, облегчалось трение.

Этан Перс устроился в последнем ряду, держась чуть в стороне. Ему нравилось наблюдать, в этой дисциплине много масок, и маски многое выдавали. Томас сидел ближе к центру, чуть покачиваясь, как будто мог вскочить в любой момент. Рядом с ними сидела Неба, тихая и собранная, её руки всегда аккуратно сложены на коленях. Комната наполнялась шёпотом, когда студенты снимали плащи. Кто-то перебирал заметки, другие молча смотрели в окно, словно отыскивая там ответы.

– Добрый день, – начал Лука, и в его голосе сразу же было что-то мягко знакомое, как привычная мелодия. – Сегодня мы поговорим не о практической технике, мы поговорим о принятии потери. О том, как люди несут бремя воспоминаний и как с ним жить.

Он не выкрикивал, не наставлял. Он говорил как врач, который знает, что ранение – это не всегда шрам, иногда это часть целого. На столе перед ним лежала маленькая коробочка из тёмного дерева. Он медленно открыл её и вынул ряд крошечных янтарных камешков.

– Это амулеты отпускания, – проговорил он. – Их передают тем, кто должен научиться отпускать то, что мешает жить. Сегодня мы сделаем простейшее упражнение. Каждый из вас вспомнит одно событие, которое причиняет боль, и мы поможем друг другу не держать его как цепь.

Студенты взглянули друг на друга, некоторые сомневались, другие были готовы. Этан почувствовал, как в груди у него сжалось от нежелания выкладывать наружу то, что мать оставила ночью под подушкой. Он знал, что в этом упражнении была и сила, и опасность. Сила – в умении освободиться. Опасность – в том, кто решает, что считать «лишним».

Первым вышел студент с широким лицом. Он произнёс историю о брате, которого потерял, и его голос треснул. Лука слушал, и когда камешек коснулся ладони студента, тот вздохнул и опустил взгляд, как будто какая-то тяжесть снизошла с плеч. В комнате повеяло облегчением. Этан наблюдал и чувствовал двоякое изумление перед искренностью и холодное подозрение к механике. Амулет как символ отпущения, и ритуал, в котором память удаляют по решению института, казались двумя сторонами одной медали.

Когда очередь дошла до Небы, она рассказала о маленькой лодочке на реке, где когда-то была с матерью. Её речь была краткой, без драмы. Камешек лёг в ладонь, она закрыла глаза и улыбнулась, словно отпустив что-то не слишком тяжёлое. Толпа вокруг казалась удовлетворённой: образная утрата, корректно прожитая, не причиняющая опасности институту. Этан увидел в этом демонстрацию, публичная работа с памятью – безопасная, контролируемая, такая, что не трогает ничего важного.

Когда тренировка кончилась, многие остались обсуждать тонкости, но Этан пошёл к Луке. Ему хотелось не мелкого утешения, а ответа, прямого, неверного укрывательства словом.

– Профессор, – сказал он, когда подошёл вплотную. – Вы говорите о сострадании как о способе облегчения. Но почему некоторые облегчаются так, что теряют сведения о старых печатях? Почему институт решает, что именно нужно отпустить?

Лука посмотрел на него не сразу. Его глаза были прозрачными, как озеро, в котором видно дно и собственную отражённую спину.

– Сострадание, это умение выбирать, – ответил он тихо. – Не всегда мы можем сохранить всё. Иногда сохранение целого требует отдать часть. В природе так заведено, отмершая ткань удаляется, чтобы не заражать живое.

– Но кто решает, какая ткань отмерла? – в Этане нарастал резонный вопрос. – Моя мать хранила сведения, которые, кажется, были нежелательны институту. Её выгнали. Где граница между состраданием и наказанием?

Лука наклонил голову, и на лице его мелькнула задумчивая тень. Он опустил взгляд на маленькие камешки в своей ладони и слегка улыбнулся.

– Границы тонки. Иногда мы ошибаемся. Иногда истории, которые мы храним, вредят не только нам, но и другим. Я верю, – сказал он, и в его голосе звучало что-то почти религиозное. – Что если мы научимся отпускать то, что делает нас слепыми к чужой боли, мы все станем свободнее.

Этан почувствовал, как слова укладываются в знакомую ловушку риторики: великая цель оправдывает маленькие потери. Он подумал о матери и её записях. «Отпустить то, что делает тебя слепым» – разве не означает это стирание воспоминаний у тех, кто знает о том, что держит древние печати? Разве не означает это устранение тех, кто помнит то, что может помешать пробуждению чего-то, что другие мечтали воскресить?

– Вы сами когда-нибудь, – он начал, но Лука улыбнулся мягко и положил руку ему на плечо.

– Мы все когда-нибудь, – тепло от прикосновения было реальным. – Но память не наказание. Она наш ресурс. И как любой ресурс, она требует управления. Ты ищешь ответ не в лекциях, Этан. Ответы в том, что ты готов потерять ради мира, и в том, что ты готов сохранить.

Эти слова странно резали. Лука сказал не то, что ожидал Этан: не опровержение, не признание, а приглашение к дилемме. Этан смотрел на руку профессора, на тонкий золотой перстень с выгравированным знаком, который он раньше не замечал. Это был небольшой спиралевидный знак, почти незаметный, но в нём было что-то знакомое, отчего смутилось воспоминание о стороне алтаря и о серебристых пластинах. Этан моргнул, и символ исчез в складках рукава, но образ застрял у него в голове.

– Я хочу знать правду, – сказал он тихо. – Не учение. Не метафоры.

– Правда обычно сложнее и болезненнее, – проговорил Лука. – Я помогу тебе там, где смогу. Но помни, что истина, это не только то, что ты обнаруживаешь, это то, как ты распоряжаешься ей после.

Его голос был тёплый, почти братский. Но Этан почувствовал, как под этим теплом может крыться другое – расчёт, или, хуже, убеждение, что цена оправдана. Он развернулся и увидел, как Лука вновь вернул руку к коробочке. Запах ладана на его рукаве напомнил Этану запах зала и церемонии. Это совпадение не было случайным. Этан заметил это, как замечают примету в тревожной саге, и понял, что урок сострадания – это не только про отпускание. Это окно, через которое можно видеть, кто управляет рамой самого понятия «цена».

Когда он уходил, Томас толкнул его в бок и шепнул:

– Думаешь, он на нашей стороне?

Этан посмотрел на профессора, который сейчас спокойно беседовал с другим студентом, и ответил сам себе скорее, чем другу:

– Пока что он часть института. И часть института не всегда говорит истину.

В голове у Этана сложился тихий, неудобный план: нужно было узнать, что именно означал тот знак на перстне, откуда тот же запах ладана, и почему слова «отпустить ради целого» звучали как оправдание для тех, кто имел власть решать, что оставить, а что удалить. Пока в аудитории оставались улыбки и аплодисменты для сидящих в мягких креслах, он понимал, что сострадание может быть лестницей вверх и ловушкой. И если это была ловушка, то, чтобы выбраться, нужно было понимать её каждый виток.

## Глава 5. Вербовка

Утро в академии выдплось обманчиво спокойным, будто здание, прошедшее вчера через ритуал, притворялось, что в нём ничего не случилось. Солнце просачивалось сквозь витражи в узорчатом сумраке, бросая на пол полосы цвета. Студенты шли по коридорам, кто-то уже занялся практикой, кто-то ещё читал по памяти формулы. Но для Этана Перса это утро было началом новой войны: ночные находки требовали человеческого плеча.

Он нашёл Томаса у стойки, где студенты менялись заметками и пересылали друг другу списки рекомендованных текстов. Томас ждал, как всегда, с выражением, в котором скользила смесь раздражения и лояльности.

– Ты после спал? – спросил он, когда Этан подошёл.

– Немного, – ответил Этан. – У нас есть доказательства. Понимаешь меня? Это не разговоры в коридоре. Они ведут учёт. Они ремесленно вырывают нужные страницы.

Томас посмотрел на него, потом вокруг, на студентов, которые обсуждали лекции Луки, на Небу, которая пролистывала конспекты и казалась невозмутимой.

– И что? Мы идём к магистрату с этими бумажками, – усмехнулся Томас. – Или выкладываем на площади и ждём, пока нас сожгут за ересь?

– Нет, – сказал Этан. – Мы сначала найдем людей, которым можно доверять. Людей, кто умеет прятать правду. И кто умеет читать между строк.

Томас помолчал, затем кивнул.

– Грегор к таким относится? – спросил он.

– Да. И ещё нужен один, если получится. Кто-то, кто не будет бояться оказаться в центре шума. Я думаю, на Небу. Она ближе к сердцу института, она знает, как он дышит.

Томас посмотрел на Небу и нахмурился.

– Ты хочешь её втянуть?

– Не обязательно втянуть. Но если мы сможем задать ей вопросы в спокойной обстановке… – Этан чувствовал, как каждое слово отмеряется. – Может быть, она не знает всей правды. Но знать, значит иметь шанс изменить.

Они отправились в архивы, где Грегор уже работал, без особой помпы. Маленькая фигура с очками подняла подбородок, когда Этан вошёл. В его руках была карта, на которой отмечены пути и спрятанные метки.