Мелвилл Дэвиссон Пост
Дядя Эбнер, мастер отгадывания загадок

Предисловие

Это воспоминания о днях моей юности, проведенных в Великих горах Вирджинии. В тех краях жило много выдающихся людей, но дядя Эбнер, брат моего отца, по праву считался человеком необыкновенным. Суровый и немногословный, он не любил рассказывать о делах, в которых волею судьбы принимал участие, но если все же начинал говорить, то описываемые им события вставали перед моим мысленным взором так ярко, как будто я сам принимал в них участие.

1. Загадка Думдорфа

В Великих горах Вирджинии жили не только первопроходцы. После колониальных войн какие только странные люди туда ни приезжали. Все иностранные армии полны авантюристов, и многие из них остались здесь и пустили здесь корни. Авантюристы являлись с Брэддоком[1] и Ла Салем[2] и перебирались на север из Мексики после того, как ее империя распалась на части.

Кажется, Думдорф прибыл из-за моря вместе с Итурбиде,[3] когда этот злополучный авантюрист вернулся, чтобы быть поставленным к стенке. Но в Думдорфе не было южной крови, он происходил из какой-то дикой, захолустной европейской страны, о чем свидетельствовали его огромный рост, черная окладистая борода и мощные руки с толстыми пальцами.

Он нашел клочок земли между участком, пожалованным Дэниелу Дэвиссону, и вашингтонским землеустроительным проектом: этот треугольник не заслуживал того, чтобы его занесли на карту, вот почему его пропустили. Основанием треугольника служила отвесная скала, встающая из реки, а вершиной – гора на севере.

Думдорф самовольно обосновался на этом участке. С собой у него был пояс с золотыми монетами, и, наняв рабов старого Роберта Стюарта, он построил на скале каменный дом. Всю обстановку он перевез по суше с фрегата, бросившего якорь в Чесапике. Потом на жалких пригоршнях земли, где едва могли удержаться корни, он засадил гору за домом персиковыми деревьями. Золото скваттера иссякло, но ресурсы дьявола были неисчерпаемы. Думдорф соорудил перегонный куб и превратил первые плоды своего сада в адское варево. Праздные и порочные люди пришли к нему со своими кувшинами, и начались кутежи и насилие.

Правительство Вирджинии находилось далеко, и руки его были коротки и слабы; но люди, которые владели землями к западу от гор и защищали их от нашествия дикарей волею короля Георга, а затем защищали эти земли от людей самого Георга, отличались сноровкой и расторопностью. Когда их долготерпение иссякло, они пришли со своих полей и обрушились на кутил, как бич божий.

А потом настал тот день, когда мой дядя Эбнер и окружной судья Рэндольф отправились верхом через горное ущелье, чтобы разобраться с Думдорфом. Невозможно было дальше терпеть то, что делало с людьми его варево, которое пахло, как сады Эдема, но содержало в себе дьявольские искушения. Пьяные негры перестреляли скот старого Дункана и сожгли его стога, и вся округа пришла в движение.

Эбнер и Рэндольф ехали вдвоем, но стоили целой армии. Рэндольф был тщеславен и напыщен, склонен к экстравагантным речам, но при том оставался джентльменом и не ведал страха, а мой дядя пользовался в тех краях огромным уважением.

Стоял летний день, и солнце припекало вовсю. Всадники перевалили через изломанный хребет и поехали вдоль реки в тени огромных каштанов. Дорога представляла собой лишь узкую тропинку, и лошади ступали одна за другой. Когда скала начала подниматься, тропа отдалилась от берега; дальше она делала крюк через рощу персиковых деревьев и тянулась до самого дома, что стоял на склоне горы.

Рэндольф и Эбнер спешились, расседлали своих лошадей и пустили пастись, потому что рассчитывали закончить дела с Думдорфом не раньше чем через час, и зашагали по крутой тропинке, которая и привела их к дому.

На мощеном дворе перед крыльцом сидел на большом рыже-чалом коне изможденный старик с непокрытой головой. Положив ладони на луку седла, уткнув подбородок в черный шарф, он как будто вглядывался в прошлое, и ветер мягко шевелил его пышную седую шевелюру. Его огромный рыжий конь стоял, широко расставив ноги, словно каменное изваяние.

Царила полная тишина. Дверь в дом была закрыта; от неподвижного всадника тянулась тень, и рои желтых бабочек кружили на солнце, как крылатая армия.

Эбнер и Рэндольф остановились, узнав внушительного старика. То был странствующий проповедник с холмов, который читал проклятия Исайи так, словно являлся рупором этого воинственного и мстительного владыки, а правительство Вирджинии было ужасной теократией из Книги Царств. С лошади лил пот, ее всадника покрывала пыль после долгого путешествия.

– Бронсон, где Думдорф? – спросил Эбнер.

Старик поднял голову и посмотрел на моего дядю поверх луки седла.

– Должно быть, закрылся, чтобы оправиться.[4]

Эбнер подошел и постучал в дверь. Вскоре из дома выглянула бледная испуганная женщина: маленькая, увядшая, светловолосая, по виду – чужестранка. Ее широкоскулое лицо с тонкими чертами говорило о благородной крови.

– Где Думдорф? – повторил свой вопрос Эбнер.

– О, сэр, – ответила женщина со странным шепелявым акцентом, – после полуденной трапезы он, по своему обыкновению, отправился прилечь в южную комнату, а я пошла в сад собрать созревшие фрукты.

Поколебавшись, она перешла на шепот:

– Он не выходил, и я не могу до него достучаться.

Двое мужчин последовали за женщиной через холл и поднялись по лестнице к двери.

– Он всегда закрывается на засов, когда ложится, – сказала блондинка и слабо постучала кончиками пальцев.

Ответа не последовало, и Рэндольф, подергав дверную ручку, громким, раскатистым голосом позвал:

– Выходи, Думдорф!

В комнате по-прежнему было тихо, только эхо голоса Рэндольфа отдавалось от стропил. Тогда он навалился плечом на дверь и распахнул ее.

Все вошли. Комнату заливало солнце из выходящих на юг высоких окон. Думдорф лежал на кушетке в углу комнаты, на его груди алело большое пятно, на полу растеклась красная лужица.

Женщина на мгновение застыла, глядя на него, а потом с криком:

– Наконец-то я его убила! – бросилась бежать, как испуганный заяц.

Двое мужчин закрыли дверь и подошли к дивану. Думдорфа застрелили. В его жилете зияла огромная рваная дыра.

Эбнер и Рэндольф начали осматриваться в поисках оружия, из которого было совершено преступление, и через мгновение его увидели – охотничье ружье лежало у стены на кизиловых козлах. Из ружья только что стреляли: под его ударником виднелся использованный бумажный капсюль.

Больше в комнате не было ничего интересного. На полу – тряпичный тканый ковер; деревянные ставни на окнах распахнуты; на большом дубовом столе – стеклянная бутыль, доверху полная неразбавленным первачом из перегонного куба. Напиток был прозрачным, как родниковая вода, и, если бы не резкий запах, его можно было бы принять за божественный нектар, а не за пойло Думдорфа. Солнечные лучи падали на бутыль и на стену, у которой лежало оружие, лишившее жизни хозяина дома.

– Эбнер, – сказал Рэндольф, – это простое дело. Женщина сняла со стены ружье и застрелила Думдорфа, пока он спал.

Эбнер стоял у стола, обхватив пальцами подбородок.

– Рэндольф, а что привело сюда Бронсона? – спросил он.

– Те же бесчинства, которые привели сюда и нас, – ответил судья. – Безумный старик по всем горам проповедовал крестовый поход против Думдорфа.

Эбнер ответил, не отнимая пальцев от подбородка:

– Думаешь, Думдорфа убила та женщина? Что ж, пойдем и спросим Бронсона, кто его убил.

Они закрыли дверь, оставив мертвеца на кушетке, и спустились во двор.

Старый странствующий проповедник успел спешиться, взять топор, снять пальто и закатать рукава рубашки, обнажив жилистые предплечья. Теперь он направлялся к складу, чтобы уничтожить бочки со спиртным, но остановился, когда двое мужчин вышли из дома.

– Бронсон, – окликнул его Эбнер, – кто убил Думдорфа?

– Я убил, – ответил старик и пошел дальше.

Рэндольф тихо выругался.

– Клянусь всевышним, не могли же все его убить!

– Кто знает, сколько человек приложили к этому руку? – отозвался Эбнер.

– Ну, двое уже признались! – воскликнул Рэндольф. – Но, возможно, был и третий? Ты тоже убил его, Эбнер? И я? Ха-ха, что за дичь!

– В этом месте дичь смахивает на правду, – ответил Эбнер. – Пойдем со мной, Рэндольф, и я покажу тебе нечто более невероятное, чем твои предположения.

Они прошли через весь дом и поднялись по лестнице в комнату. Эбнер закрыл за ними дверь и сказал:

– Посмотри на этот внутренний засов – он не соединен с замком. Как тот, кто убил Думдорфа, попал в комнату, если дверь была заперта изнутри?

– Через окна, – предположил Рэндольф.

В комнате было два окна, выходящих на юг, и Эбнер подвел к ним судью.

– Смотри! Стена дома примыкает к отвесной скале. До реки сто футов, и скала гладкая, как стекло. Но это еще не все. Взгляни на оконные рамы, они склеены старой пылью, а по краям затянуты паутиной. Эти окна не открывались давным-давно. Как же убийца проник внутрь?

– Ответ очевиден, – сказал Рэндольф. – Убивший Думдорфа прятался в комнате, пока тот не заснул, а потом выстрелил в него и вышел.

– Объяснение превосходное, за исключением одного обстоятельства, – покачал головой Эбнер. – Как убийца запер за собой засов изнутри комнаты после того, как вышел?

Рэндольф безнадежно развел руками.

– Кто знает? А может, Думдорф покончил с собой!

Эбнер рассмеялся.

– Да-да, выпустил горсть дроби себе в сердце, а потом встал и аккуратно вернул ружье на козлы у стены.

Судья Рэндольф начал горячиться.

– Должна же быть какая-то разгадка этой тайны! Бронсон и женщина говорят, что убили Думдорфа, а если они его убили, то наверняка знают, как им удалось это сделать. Давай спустимся и спросим.

– В суде такую процедуру сочли бы разумной, – ответил мой дядя Эбнер, – но мы находимся на божьем суде, где совсем иные, странные, порядки. Прежде чем уйти, давай выясним, если сможем, в котором часу умер Думдорф.

Он достал из кармана убитого большие серебряные часы. Они были разбиты выстрелом, и стрелки показывали час пополудни. Эбнер постоял немного, в задумчивости потирая подбородок.

– В час дня, – сказал он. – Бронсон, наверное, еще ехал к этому дому, а женщина на горе собирала персики.

Рэндольф расправил плечи.

– Зачем тратить время на рассуждения, Эбнер? Мы уже получили признания. Пойдем и узна́ем историю из первых рук. Думдорф погиб или от руки Бронсона, или от руки той женщины.

– Я мог бы в это поверить, если бы не один ужасный закон.

– Какой закон? Закон штата Вирджиния? – спросил судья.

– Нет, закон куда более высокой инстанции. Обрати внимание на формулировку: «Поднявший меч от меча должен погибнуть».

Мой дядя подошел к судье и взял его за руку.

– Должен! Рэндольф, ты обратил внимание на слово «должен»? Это непреложный закон, не оставляющий места превратностям случая или фортуны. От слова «должен» никуда не деться. Таким образом, мы пожинаем то, что посеяли, и получаем то, что отдаем, ничего больше. Оружие, которое мы взяли в руки, в конце концов уничтожает нас самих. А теперь посмотри туда.

Он развернул Рэндольфа лицом к столу, оружию и мертвецу.

– Тот, кто убивает мечом, должен сам пасть от меча. А теперь пойдем и проверим пути высшего правосудия. Верь, что его пути мудры.

Они нашли старого проповедника на складе за работой: тот вскрывал бочки со спиртным, раскалывая топором дубовые доски.

– Бронсон, – обратился к нему Рэндольф, – как ты убил Думдорфа?

Старик прервал тяжкий труд и оперся на свой топор.

– Я убил его так же, как Илия убил военачальников Охозии и их пятьдесят человек. Но я молил господа бога уничтожить Думдорфа не человеческой рукой, а огнем, ниспосланным с небес.

Он выпрямился и раскинул руки.

– Его руки были обагрены кровью! Своими мерзостями из этих рощ Ваала он подстрекал людей к раздорам, распрям и убийствам. Вдовы и сироты воззвали к небесам, моля покарать его! «Я услышу вопль их», – сказано в священной книге. Земля устала от него, и я молил господа уничтожить грешника огнем, ниспосланным с небес, как были уничтожены цари Гоморры в их дворцах!

Рэндольф сделал жест, каким человек отвергает невозможное, но на лице Эбнера появилось странное выражение.

– Огнем, ниспосланным с небес, – медленно повторил он, словно говоря с самим собой. Затем спросил: – Не так давно, когда мы только сюда явились, я спросил тебя, где Думдорф, и ты ответил цитатой из третьей главы Книги Судей: «Должно быть, закрылся, чтобы оправиться». Почему ты так ответил, Бронсон?

– Женщина сказала мне, что он не спускался из комнаты, куда поднялся, чтобы поспать, – ответил старик, – и что дверь его заперта. Тогда я понял, что он умер в своих покоях, как Еглон, царь Моава.

Показав на юг, странствующий священник продолжал:

– Я пришел сюда из Великой долины, чтобы вырубить рощи Ваала и уничтожить эту мерзость; но пока я не поднялся в горы к его дому, я не знал, что господь внял моей молитве и обрушил на Думдорфа свой гнев. Услышав, что сказала женщина, я все понял.

И он пошел к своей лошади, оставив топор среди разбитых бочек.

– Брось, Эбнер, – сказал Рэндольф, – мы попусту тратим время. Бронсон не убивал Думдорфа.

Эбнер медленно ответил глубоким, ровным голосом:

– Ты понимаешь, Рэндольф, как погиб Думдорф?

– Во всяком случае, не от огня небесного.

– Ты в этом уверен?

– Ну знаешь ли! – воскликнул Рэндольф. – Тебе угодно шутить, но я говорю совершенно серьезно. Здесь совершено преступление, а я – служитель правосудия и намерен найти убийцу, если смогу.

Он направился к дому, и Эбнер последовал за ним с мрачной улыбкой на губах, заложив руки за спину, расправив широкие плечи.

– Бесполезно разговаривать с безумным старым проповедником, – продолжал Рэндольф. – Пусть выльет всю выпивку до капли и уезжает. Я не буду его арестовывать. Молитва может стать удобным орудием для совершения убийства, Эбнер, но по законам Вирджинии она не является смертельным оружием. Думдорф был уже мертв, когда сюда прибыл старый Бронсон со своей библейской тарабарщиной, значит, Думдорфа убила женщина. Ее-то я и предам суду.

– Как тебе будет угодно, – ответил Эбнер. – Раз ты по-прежнему веришь в судейские методы.

– А ты знаешь какие-нибудь методы получше?

– Возможно, – ответил Эбнер, – но сперва действуй ты.

В долину спустилась ночь. Двое мужчин вошли в дом и принялись готовить тело к погребению. Они достали свечи, сколотили гроб и положили в него Думдорфа, расправили его ноги и скрестили его руки на груди, напротив простреленного сердца. Затем поставили гроб на скамейки в холле, разожгли камин в столовой и уселись перед ним, оставив дверь открытой. Красные отблески пламени проникали в тесный, вечный дом покойника.

Женщина накрыла на стол, положив на него мясо, круг золотистого сыра и ковригу хлеба. После этого ее долго не было видно, слышно было только, как она ходит по дому. Наконец на посыпанном гравием дворе послышались ее шаги и конское ржание, и она вошла, одетая как для путешествия.

Рэндольф вскочил.

– Куда это вы собрались?

– К морю и на корабль, – ответила женщина и махнула в сторону холла. – Он мертв, а я свободна.

Ее лицо словно светилось.

Шагнув к ней, Рэндольф громко и резко спросил:

– Кто убил Думдорфа?

– Я его убила, – ответила женщина. – И это было справедливо!

– Справедливо? – эхом отозвался слуга закона. – Что вы хотите этим сказать?

Женщина пожала плечами и развела руками иностранным жестом.

– Я помню старого-престарого мужчину, сидевшего у залитой солнцем стены, помню маленькую девочку и человека, который пришел и долго разговаривал со стариком, пока девочка срывала желтые цветы и вплетала их в волосы. Наконец незнакомец подарил старику золотую цепочку и увел девочку.

Она всплеснула руками.

– О, это было справедливо – убить его! – Она подняла глаза со странной, жалкой улыбкой. – Старик, наверное, уже умер, но, может быть, я найду ту стену, освещенную солнцем, и желтые цветы в траве. Теперь я могу идти?

Закон искусства рассказчика таков, что он не рассказывает историю сам. Ее рассказывает слушатель. Рассказчик лишь подсказывает ему.

Рэндольф встал и начал расхаживать по комнате. Он сделался мировым судьей в те времена, когда эту должность, по английскому обычаю, занимали только крупные землевладельцы, и на нем лежали серьезные обязательства перед законом. Если он позволит себе вольно обращаться с буквой закона, как он заставит слабых и порочных уважать закон? Перед ним стояла женщина, признавшаяся в убийстве. Может ли он позволить ей уйти?

Эбнер неподвижно сидел у камина, опершись локтем на подлокотник кресла, подперев ладонью подбородок; свет и тени пересекали его лицо.

Рэндольф был тщеславным человеком, любителем покрасоваться, но он ни на кого не перекладывал свои обязанности.

Вскоре он остановился и посмотрел на женщину, бледную, увядшую, как узник, вырвавшийся на солнце из легендарных подземелий. Свет камина скользнул мимо нее к гробу, стоящему на скамьях в зале, и необъятное, непостижимое небесное правосудие победило в Рэндольфе законника.

– Да, – сказал он. – Уезжайте! В Вирджинии нет присяжных, которые осудили бы женщину за то, что она застрелила такого зверя.

Он вытянул руку, показывая на мертвеца.

Женщина сделала небольшой неловкий реверанс.

– Благодарю вас, сэр.

Затем она заколебалась и пролепетала:

– Но я не стреляла в него.

– Как не стреляли? – воскликнул Рэндольф. – Да у этого человека сердце изрешечено!

– Да, сэр, – просто, как ребенок, ответила она. – Я убила его, но я в него не стреляла.

Рэндольф сделал к ней два широких шага.

– Не стреляли? Как же тогда, во имя всего святого, вы убили Думдорфа?

Его громкий голос эхом отдался от стен.

– Я покажу вам, сэр.

С этими словами женщина вышла и вскоре вернулась с чем-то, завернутым в льняное полотенце. Она положила сверток на стол между буханкой хлеба и желтым сыром.

Рэндольф склонился над столом. Ловкие пальцы женщины сняли полотенце со смертоносного содержимого, и оно открылось взорам судьи. Это была маленькая грубая восковая фигурка – человечек с воткнутой в грудь иглой.

Рэндольф выпрямился с глубоким вздохом.

– Колдовство, клянусь всемогущим!

– Да, сэр, – отозвалась женщина детским голоском. – Я много раз пыталась убить его… О, сколько раз я произносила колдовские слова, которые помнила с детства, но никогда ничего не получалось. Но наконец я вылепила его из воска, вонзила иглу ему в сердце и быстро убила.

Даже Рэндольфу стало ясно как божий день, что эта женщина невиновна. Ее маленькое безобидное колдовство было лишь жалкой попыткой ребенка прикончить дракона. Он немного поколебался, прежде чем заговорить, но, будучи джентльменом, принял джентльменское решение. Если это поможет ребенку поверить в то, что ее колдовская безделушка убила чудовище, что ж, он не будет ее разубеждать.

– А теперь, сэр, я могу идти?

Рэндольф удивленно посмотрел на женщину.

– Разве вы не боитесь ночи, гор и долгой дороги?

– О нет, сэр, – просто ответила она. – Теперь добрый бог будет повсюду.

То было ужасное свидетельство против покойного – что странное полудитя верило, будто все зло в мире ушло вместе с ним и теперь, когда он умер, солнечный небесный свет заполнит каждый уголок.

Ни один из мужчин не захотел разрушить эту веру, и они позволили женщине уехать. Вскоре должен был наступить рассвет, и дорога через горы к Чесапику была открыта.

Рэндольф помог ей сесть в седло, после чего вернулся к камину и уселся в кресло. Некоторое время он лениво постукивал по каминной решетке железной кочергой, потом заговорил:

– Таких странных дел в моей жизни еще не бывало. Безумный старый проповедник думает, что убил Думдорфа небесным огнем, как Илия Фесвитянин; женщина-полудитя думает, что убила его с помощью средневековой магии… И оба они так же невиновны в его смерти, как и я сам. И все же, клянусь небесами, зверь мертв!

Он побарабанил кочергой по камину, перебирая ее пальцами.

– Кто-то все же застрелил Думдорфа. Но кто? И как убийца попал в закрытую комнату и вышел из нее? Тот, кто прикончил Думдорфа, должен был как-то войти. Так как же он все-таки проник в комнату?

Он как будто размышлял вслух, но мой дядя, сидевший у камина, ответил:

– Через окно.

– Через окно! – отозвался Рэндольф. – Да ведь ты сам показал мне, что окно не открывали, а пропасть под окном такая, что и муха не проползла бы по откосу. А теперь ты говоришь, что окно было открыто?

– Нет, его давным-давно не открывали.

Рэндольф встал.

– Эбнер, ты хочешь сказать, что убийца Думдорфа взобрался по отвесной стене и проник внутрь через закрытое окно, не потревожив ни пыли, ни паутины на оконной раме?!

Мой дядя посмотрел на Рэндольфа в упор.

– Убийца Думдорфа сделал даже больше. Он не только вскарабкался по откосу и проник внутрь через закрытое окно, но и выбрался через закрытое окно после убийства, не оставив после себя ни следа, не потревожив ни пылинки, ни нити паутины.

Рэндольф яростно выругался.

– Это невозможно! В нынешней Вирджинии людей не убивают черной магией или божьим проклятием!

– Черной магией – нет, – ответил мой дядя Эбнер, – но божьим проклятием – да. Думаю, так все и произошло.

Рэндольф ударил кулаком правой рукой по ладони левой.

– Клянусь всемогущим! Хотел бы я посмотреть на убийцу, который смог бы совершить такое, будь то бес из преисподней или ангел с небес.

– Очень хорошо, – невозмутимо ответил Эбнер. – Когда завтра он вернется, я покажу тебе убийцу Думдорфа.

На рассвете они вырыли могилу и похоронили мертвеца у подножия горы, среди персиковых деревьев. Был уже полдень, когда они завершили работу, и мой дядя, бросив лопату, посмотрел на солнце.

– Пойдем, Рэндольф, устроим засаду на убийцу. Он уже на пути сюда.

То была странная засада. Когда они снова вошли в комнату, где умер Думдорф, Эбнер запер дверь на засов, зарядил охотничье ружье и аккуратно поставил его обратно на козлы у стены. После чего сделал еще одну удивительную вещь: взял окровавленное пальто, которое они сняли с покойника, готовясь предать тело земле, засунул в пальто подушку и положил на кушетку ровно на то место, где раньше спал Думдорф.

Рэндольф изумленно наблюдал за всеми этими действиями, а Эбнер, трудясь, приговаривал:

– Послушай, Рэндольф… Мы перехитрим убийцу… Поймаем его на месте преступления.

Закончив приготовления, он подошел и взял озадаченного судью за руку.

– Смотри! Убийца крадется по стене!

Рэндольф прислушался – но ничего не услышал, присмотрелся – но ничего и не увидел. Только солнечный луч проникал в комнату.

Рука Эбнера крепче сжала плечо судьи.

– Он здесь! Смотри! – И мой дядя показал на стену.

Проследив за движением вытянутого пальца, Рэндольф увидел крошечный блестящий диск света, медленно движущийся по стене к охотничьему ружью. Рука Эбнера сжала плечо товарища стальными тисками, а голос зазвенел, как металл, ударяющий о металл:

– Кто убивает мечом, от него и погибнет! Видишь бутылку, полную самогона Думдорфа? Видишь, как она фокусирует солнце? Теперь ты увидишь, Рэндольф, ответ на молитву Бронсона!

Крошечный диск света заиграл на пластине ружейного замка.

– А вот и небесный огонь!

Эти слова перекрыл грохот выстрела, и Рэндольф увидел, как на диване подпрыгнуло пальто убитого, изрешеченное дробью. Ружье, лежащее на подставке, было направлено на кушетку в конце комнаты, мимо выступа стены, и сфокусированный солнечный свет взорвал капсюль.

Рэндольф широко раскинул руки.

– В нашем мире полно загадочных совпадений!

– В нашем мире, – отозвался Эбнер, – полно загадочного правосудия божьего!

2. Не та рука

Будь на то воля дяди Эбнера, он никогда не взял бы меня с собой в этот дом. В своей отчаянной миссии он меньше всего нуждался в компании ребенка, но у него не было выбора. В тот холодный вечер в начале зимы накрапывал ледяной дождь; надвигалась ночь, и я не мог идти дальше. Я возвращался домой из предгорий, выбрав короткий путь через холмы, и был бы уже дома, но у меня порвался ботинок.

Я не видел Эбнера, пока не дохромал до перекрестка, но, думаю, дядя заметил меня издалека. Его огромный гнедой конь стоял на лужайке между дорогами, и Эбнер застыл в седле, как каменное изваяние. Когда я до него добрался, он уже принял решение.

Сама местность здесь выглядела зловеще. На холме стоял дом; у подножия холма через заболоченные луга текла река – темная, бесшумная, быстрая; на западе тянулся лес, а на заднем плане в небо уходили огромные горы. Дом был очень старым, с высокими окнами с частым переплетом, с облупившимися от времени белыми дверями.

Имя человека, который здесь жил, стало в наших горах притчей во языцех. Когда этот горбун по имени Гоул ехал на своей большой чалой лошади, он сидел в седле так, что напоминал паука. Он женился дважды, но одна его жена сошла с ума, а вторую погонщики моего дяди Эбнера нашли летним утром висящей на ветке большого вяза перед дверью. Вокруг шеи женщины была обмотана уздечка, ее босые ноги сбивали с полыни желтую пыльцу. Вяз с тех пор стали называть виселицей, и никто не решался под ним проехать, потому что кое-кто видел раскачивающийся на ветке призрак.

Поместье принадлежало Гоулу и его брату, который жил где-то за горами. Раньше брат никогда сюда не приезжал, вплоть до последнего своего визита. Гоул посылал ему какие-то отчеты, но поговаривали, будто брат счел себя обманутым и в конце концов явился, чтобы поделить землю. Впрочем, это были всего лишь сплетни, сам-то Гоул уверял, что брат приехал навестить его из родственной любви.

Никто не знал, кто тут прав, никто точно не знал, почему брат приехал, но почему он остался, не вызывало сомнений.

Однажды утром Гоул галопом прискакал к моему дяде Эбнеру, держась за луку седла, и сказал, что нашел брата мертвым. Он попросил Эбнера вместе с другими осмотреть тело, а после похоронить.

Горбун хныкал и кричал, уверяя, что он сам не свой от горя и ужаса, потому что обнаружил брата с перерезанным горлом: тот лежал, мертвенно-бледный, в своей постели. Вот и все. Гоул, дескать, заглянул в дверь – и сразу убежал. Он пошел звать брата, потому что тот никак не вставал, и просто не представлял, почему тот мог покончить с собой – у него было прекрасное здоровье, и он спал в доме, где все его любили. Горбун моргал покрасневшими глазами и заламывал большие волосатые руки, всем своим видом выражая скорбь. Это выглядело гротескно и отвратительно; но как еще мог выглядеть урод при таких необычайных обстоятельствах?

Эбнер отправился в путь вместе с моим отцом и Элнатаном Стоуном. Все было так, как и сказал Гоул: его брат лежал в постели с бритвой в руке; на покойном и возле кровати обнаружились кровавые отпечатки пальцев и следы его предсмертных судорог.

Вся округа явилась на похороны. Каких только толков не ходило в холмах, но Эбнер, мой отец и Элнатан Стоун хранили молчание. Они молча вышли из дома Гоула, молча стояли перед трупом, когда его укладывали на погребальные дроги, и молча стояли с непокрытыми головами, когда земля приняла его.

Однако чуть позже, когда Гоул обнародовал завещание, в котором доля брата с присовокуплением ласковых слов передавалась ему, за исключением небольшой суммы, оставленной детям покойного, мой отец снова встретился с Эбнером и Стоуном, а после дядя всю ночь где-то пропадал.

Такова была предыстория этого дела.

И вот теперь мы с дядей ехали к дому Гоула.

Эбнер спросил, ужинал ли я, а когда я ответил, что ужинал, дядя ненадолго остановился у брода и велел:

– Мартин, слезь и напейся. Это божья река, и вода в ней чистая.

Затем он вытянул огромную руку в сторону стоящего в тени дома и сказал:

– Мы войдем, но не будем там ни есть, ни пить, ибо мы пришли не с миром.

Я мало что могу сказать о доме, потому что видел только одну комнату – пустую, запыленную, замусоренную, захваченную пауками. Высокие двойные окна с маленькими стеклами выходили на темную тихую реку, беззвучно скользящую вдаль, и дождь за окнами поливал лес и горы вдали. В камине горел огонь – в него засунули одним концом сухой ствол яблони. В комнате было несколько старых стульев с обтянутыми черной тканью сиденьями, и диван, тоже очень старый; горбун явно давным-давно на них не садился, потому что малейшее прикосновение выбивало из них пыль.

Гоул сидел у камина в мягком кресле с высокой спинкой, с подлокотниками, обитыми тканью. В тех местах, где ткань пощипывали его руки, она была потертой и рваной. Хозяин дома кутался в синее пальто с небольшой пелериной, призванной скрывать его горб, и постукивал по горящему дереву черной тростью, в набалдашник которой вставил золотую монету. Сплетники говорили, что он вставил ее в набалдашник для того, чтобы всегда держать под рукой то, что любит. Седые волосы падали ему на лицо, их шевелил теплый воздух, идущий из камина.

Гоула явно удивил и встревожил наш визит, это было видно по его глазам: они то вспыхивали, то гасли. Вспыхивали, когда он оглядывал нас, а гасли, когда он обдумывал увиденное.

Хозяин дома был уродлив и горбат, но в нем чувствовались сила и энергия. Его большой рот напоминал пещеру, а голос звучал, как рев. Каждый из нас видел низкорослый дуб с узловатыми ветвями, но такой же прочный и мощный, как и большой дуб, – так вот, Гоул смахивал на такое низкое дерево.

При виде Эбнера он вскрикнул, застигнутый врасплох, а теперь ему явно не терпелось узнать, случайно мы пришли или по какому-то делу.

– Входите, Эбнер! – сказал он. – Нынче ночью такой дьявольский дождь и такой пронизывающий ветер.

– Погода в руке божьей, – ответил Эбнер.

– Бог! – воскликнул Гоул. – Я бы с удовольствием взнуздал такого бога! Осень еще не перевалила и через середину, а уже наступила зима, и травы на пастбищах не осталось, и приходится кормить скот.

Потом он увидел меня – я стоял с испуганным белым лицом – и решил, что мы заглянули в его дом случайно. Вытянув толстую шею, он вгляделся в меня и сказал:

– Входи, паренек, и погрей руки. Я ничего плохого тебе не сделаю. Я такой искореженный не для того, чтобы пугать детей, просто таким меня сделал бог Эбнера.

Мы с дядей прошли в комнату и сели у камина. Яблоневый ствол пылал и потрескивал; ветер снаружи усилился; дождь превратился в мокрый снег, барабанивший по оконному стеклу, как дробь. Комнату освещали две свечи в высоких медных подсвечниках, стоящие по краям заляпанной нагаром каминной полки. Ветер завывал и плевался в дымоходе, время от времени оттуда вырывались клубы дыма и поднимались над почерневшей топкой.

Эбнер и горбун поговорили о ценах на скот, о «черной ножке» годовалых телят – смертельном заболевании, с которым у нас было столько проблем, и об «узловатой челюсти»[5].

Гоул сказал, что если телят держать небольшими партиями, а не всех вместе, то «черная ножка» не так уж страшна, и считал, что «узловатую челюсть» вызывает микроб. Он сказал, что нужно откормить бычка зеленой кукурузой и, когда под челюстью начнет набухать, отвезти на продажу. Голландцы едят таких бычков, какой яд может навредить голландцу? Но Эбнер возразил, что такого быка надо пристрелить.

– И потерять деньги, затраченные на покупку и откорм? – воскликнул Гоул. – Нет уж! Я продаю таких быков.

– Тогда его должен пристрелить инспектор на рынке, – сказал Эбнер, – а вас оштрафовать.

– Инспектор на рынке! – рассмеялся Гоул. – Ну я сую ему доллар – вот так! – Он приложил большой палец к ладони. – И он рад меня видеть. «Гоул, привози всех бычков, каких сможешь, – сказал мне инспектор, – и тебе будет хорошо, и мне».

Горбун рассмеялся клокочущим горловым смехом.

Потом речь зашла об арендаторах и о тех, кто должен заготавливать сено и кормить скот зимой. Тут уже Гоул не смеялся, а ругался. Труд – утраченное искусство, человечество вырождается, уверял он. Новое поколение ничего не стоит – теперь оно хочет трудиться по часам! Его проклятия отдавались от стропил. По часам, подумать только! Да при его отце все работали с рассвета до темноты и чистили своих лошадей уже при свете фонаря… А теперь настали времена упадка. В старые добрые времена взрослого мужчину можно было купить за двести «орлов», но теперь это существо воображает себя гражданином и голосует на избирательных участках, и его нельзя даже пнуть. А если ты отлупишь его тростью, на тебя тут же подадут в суд за покушение и нанесение телесных повреждений… Люди спятили из-за новомодных идей, и земля вскоре вся зарастет сорняками!

Эбнер сказал, что в этом есть доля правды, и правда заключается в том, что люди стали более ленивыми, чем их отцы. Некоторые проповедники называли труд проклятием, подкрепляя свои слова цитатами из Священного Писания; но он сам читал Священное Писание и в нем проклятием названа лень. Труд и книга божья спасли бы мир – эти два крыла смогли бы вознести душу человеческую на небеса.

– Да по мне, пусть хоть все отправятся в ад, – сказал Гоул, – поэтому для меня на первом месте – работа.

И, стуча по яблоневому стволу своей огромной палкой, он закричал, что его рабочие его грабят. Ему приходится, сидя в седле, наблюдать за ними, иначе они кладут косы; и ему приходится добавлять серу в корм для скота, иначе рабочие крадут корм; и они втихую доят его коров, чтобы накормить своих цинготных детей. Он бы спустил с них шкуры, если бы не эти новомодные законы.

Эбнер сказал, что, хотя человек и должен следить за выполнением работы, он должен позаботиться и о чем-то сверх того. Мужчина – сторож своему брату, несмотря на ответ Каина, и обязан о нем заботиться. Старший имеет право опекать младшего и присматривать за ним, но и младший имеет право получить прибыль от такого опекунства. Опекун должен платить по счетам. Дела пошли бы скверно, если бы опекун обманул такое доверие.

– Не признаю я никакого доверия, – сказал Гоул. – Я живу ради себя одного.

– Ради себя! – воскликнул Эбнер. – А вы хотели бы узнать, что думает о вас бог?

– А вы хотели бы узнать, что я думаю о боге? – парировал Гоул.

– И что же вы о нем думаете? – спросил Эбнер.

– Я думаю, что он – пугало, – сказал Гоул. – И я думаю, Эбнер, что я птица поумнее вас. Я не сижу на дереве и не каркаю, боясь этого пугала. Я вижу его деревянную спину под залатанной курткой, вижу крестовину, выглядывающую из его рукавов, и болтающиеся ноги. И я лечу на поле и клюю все, что захочу, наплевав на развевающиеся фалды его пальто… Понимаете, Эбнер, то, на чем держится ваш бог, называется страхом, а во мне этого страха нет.

Эбнер пристально посмотрел на горбуна, но ничего не ответил. Вместо этого он повернулся ко мне и сказал:

– Мартин, тебе надо поспать, парень.

И он завернул меня в свое пальто и уложил спать на диване в углу. Там мне было уютно и тепло, и я мог бы спать, как Саул, но мне было любопытно узнать, зачем мой дядя сюда пришел, и я время от времени поглядывал через петлю его пальто.

Эбнер долго сидел, упершись локтями в колени, сложив ладони вместе и глядя в огонь. Горбун наблюдал за гостем; большие волосатые руки Гоула теребили мягкие подлокотники кресла, а проницательные глаза поблескивали, как стекляшки. Наконец Эбнер заговорил, наверное, решив, что я уже сплю:

– Итак, Гоул, вы думаете, что бог – это пугало?

– Я в это верю, – сказал Гоул.

– И вы берете все, что захотите?

– Да, – ответил Гоул.

– Что ж, я пришел попросить вас вернуть то, что вы взяли, и еще кое-что в качестве набежавших процентов.

Моя дядя вынул из кармана сложенный листок бумаги и протянул его через камин Гоулу.

Горбун взял листок, откинулся на спинку кресла, не торопясь развернул бумагу и так же неторопливо прочел.

– Дарственная, – сказал он, – на все эти земли… детям моего брата. Юридическая формулировка верна: «Настоящим дозволяю с соблюдением общих гарантий»… Хорошо сказано, Эбнер, но я не собираюсь «дозволять».

– Гоул, есть кое-какие причины, которые смогут вас убедить.

Горбун улыбнулся.

– Должно быть, это очень веские причины, если они могут заставить человека отказаться от его земель.

– Более чем веские, – сказал Эбнер. – Сперва я упомяну самую вескую.

– Давайте, – предложил Гоул, и его уродливое лицо озарилось весельем.

– Дело в том, – начал Эбнер, – что у вас нет наследников. Сын вашего брата уже мужчина; он должен жениться и вырастить детей, которые унаследуют эти земли. И поскольку он обязан сделать то, чего не можете вы, Гоул, он должен получить ваши владения и использовать их во благо.

– Очень веская причина, Эбнер, – кивнул горбун, – и ваши рассуждения делают вам честь, но я знаю довод получше.

– Какой же, Гоул? – спросил дядя Эбнер.

Горбун ухмыльнулся.

– Назовем его «мне так хочется»!

И, ударив толстой черной тростью себя по голенищу, он воскликнул:

– А теперь скажите, кто стоит за всем этим дурачеством?

– Я, – ответил Эбнер.

Густые брови горбуна поползли вверх. Он не был встревожен, но знал, что Эбнер не просто так отправился в путь.

– Эбнер, вы появились здесь не без причины. В чем же дело?

– У меня есть несколько причин, – ответил Эбнер, – и я назвал вам самую лучшую из них.

– Тогда остальные не стоят того, чтобы о них говорить, – заявил Гоул.

– Тут вы ошибаетесь, – возразил Эбнер. – Я сказал, что приведу вам самую вескую причину, а не самую убедительную… Подумайте о причине, о которой я уже сказал. В этом мире, Гоул, мы не получаем имущество в вечное пользование, а только арендуем его на определенный срок. И когда мы нарушаем условия аренды, ее срок истекает, и наши владения может принять другой человек.

Гоул не понял и насторожился.

– Я выполняю волю моего брата.

– Но мертвые не могут сохранять власть над вещами, – возразил Эбнер. – Не может быть иного владения, кроме прижизненного. И земли, и движимое имущество предназначены для того, чтобы ими пользовались те, кто приходит следом. Нужды живых берут верх над замыслами мертвых.

Гоул внимательно наблюдал за Эбнером. Он знал, что тот еще не приступил к самому главному, но невозмутимо встретил отклонение от темы. Сцепив большие волосатые пальцы, горбун заговорил с видом судьи:

– Такие доводы беспочвенны. Правят мертвые. Посмотрите, как их воля влияет на нас! Кто издавал наши законы? Мертвые! Кто создал обычаи, которым мы подчиняемся и которые регулируют нашу жизнь? Мертвые! А права на земли – разве не мертвые их придумали? Когда землемер проводит линию, он начинает с угла, установленного мертвецами; когда кто-то обращается в суд по какому-либо вопросу, судья просматривает свои записи, пока не выяснит, как схожий случай когда-то уладили мертвецы, – и следует их примеру. Писатели, когда хотят придать вес и авторитет своему мнению, цитируют умерших. А ораторы и все, кто проповедует и читает лекции, разве они не повторяют то и дело слова, произнесённые умершими? Да что говорить, старина! Наши жизни текут по руслам, прочерченным ногтями покойников!

Он встал и, глядя на Эбнера, сказал:

– Я подчиняюсь тому, что написал в завещании мой брат. Вы видели эту бумагу, Эбнер?

– Подлинник не читал, – ответил мой дядя, – но прочитал копию в окружной книге регистрации. Он завещал земли вам.

Горбун подошел к стоявшему у стены старому секретеру, открыл его, достал завещание и пачку писем и принес их к огню. Положив письма на стол, он протянул завещание Эбнеру, тот взял бумагу и прочел.

– Вам знаком почерк моего брата? – спросил Гоул.

– Знаком, – ответил Эбнер.

– Тогда вы понимаете, что именно он написал это завещание.

– Да, он, – кивнул дядя Эбнер. – Написано рукой Еноха. Но завещание помечено датой за месяц до того, как ваш брат сюда приехал.

– Да, оно было написано не здесь. Брат прислал мне его по почте. Смотрите, вот конверт, в котором оно пришло, с почтовым штемпелем, датированным тем же днем.

Дядя Эбнер взял конверт и сравнил дату.

– День тот самый, – проговорил он, – и адрес написан рукой Еноха.

– Так и есть, – сказал Гоул. – Когда брат поставил свою подпись под завещанием, тогда же надписал и конверт. Он сам мне об этом рассказал.

Горбун втянул щеки и опустил глаза.

– О да, брат меня любил!

– Должно быть, очень сильно любил, – заметил дядя Эбнер, – раз лишил наследства свою плоть и кровь.

– А разве я не его плоть и кровь? – воскликнул горбун. – Во мне течет чистая кровь моего брата, а в его детях она разбавлена. Разве не должен человек любить прежде всего свою собственную кровь?

– Любовь! – эхом отозвался Эбнер. – Вы произносите это слово, Гоул, но понимаете ли вы его смысл?

– Понимаю, – сказал Гоул, – потому что оно привязало моего брата ко мне.

– А вас привязало к нему?

Я увидел, как бледные веки горбуна опустились, а лицо вытянулось.

– Мы были похожи на Давида и Ионафана, – заявил он. – Я отдал бы свою правую руку за Еноха, а он умер бы за меня.

– Он и умер! – воскликнул Эбнер.

Я увидел, как горбун вздрогнул и, чтобы это скрыть, наклонился и засунул ствол яблони чуть дальше в камин. Взметнулось облако искр. Порыв ветра распахнул незакрепленную створку окна у нас за спиной и потряс ее, как будто некто, оставленный снаружи, в гневе ломился в дом. Когда горбун выпрямился, Эбнер продолжал:

– Если вы так любили своего брата, вы окажете ему эту услугу – подпишете документ.

– Но, Эбнер, – возразил Гоул, – не такова была воля брата. По закону его дети получат наследство после моей смерти. Неужели они не могут подождать?

– А вы подождали? – спросил Эбнер.

Горбун вскинул голову.

– Эбнер, что вы хотите этим сказать?

Он впился взглядом в лицо моего дяди в поисках ответа, но не нашел – лицо Эбнера было строгим и спокойным.

– Я хочу сказать, что один человек не должен быть заинтересован в смерти другого.

– К чему вы клоните? – спросил Гоул.

– К тому, что у кого-то может возникнуть искушение вмешаться в провидение божье и выполнить работу господа за него.

Гоул истолковал этот намек в свою пользу.

– Вы имеете в виду, что дети брата могут пожелать моей смерти?

Ответ дяди Эбнера меня поразил.

– Да, именно это я и имею в виду.

– Старина, вы меня смешите! – вскричал горбун.

– Смейтесь сколько угодно, но я уверен, что ваши племянники не будут смотреть на дело так, как смотрим мы.

– Кто это «мы»? – спросил Гоул.

– Мой брат Руфус, Элнатан Стоун и я.

– Итак, – сказал горбун, – вы, джентльмены, придумали, как спасти мне жизнь. Я вам крайне признателен. – Он отвесил нелепый, издевательский поклон. – И как же вы намереваетесь ее спасти?

– Убедив вас подписать документ, – ответил Эбнер.

– Благодарю! – воскликнул горбун. – Но мне не хочется спасать свою жизнь таким образом.

Я думал, что дядя Эбнер даст какой-нибудь резкий ответ, но вместо этого он заговорил медленно и даже неуверенно:

– Другого выхода нет. Мы решили, что позорное клеймо вашей смерти, опороченное имя семьи и весь этот скандал в конечном итоге причинят детям больше вреда, чем потеря поместья, если вы останетесь в живых. Но мне ясно, что дети будут другого мнения. И мы обязаны будем им это объяснить, если вы не подпишете документ. Ни мой брат Руфус, ни Элнатан Стоун, ни я не вправе решать такой вопрос.

– Какой вопрос? – спросил Гоул.

– Жить вам или умереть, – ответил Эбнер.

Лицо горбуна стало суровым и решительным. Он сел в кресло, поставил трость между колен и посмотрел моему дяде в глаза.

– Эбнер, – сказал он, – вы говорите какими-то загадками… Скажите прямо – вы думаете, что я подделал завещание?

– Нет, я так не думаю, – ответил Эбнер.

– И ни один человек не подумал бы так! – воскликнул горбун. – Оно написано рукой моего брата, каждое слово, а кроме того, в моем доме нет ни чернил, ни бумаги. Я веду подсчеты на грифельной доске, а когда мне надо кому-то что-то сказать, просто еду и говорю.

– И все же за день до смерти брата вы купили у почтмейстера несколько листов писчей бумаги.

– Купил, – согласился Гоул, – как раз для брата. Енох хотел сделать кое-какие расчеты карандашом. У меня есть бумага с этими цифрами.

Он встал, подошел к столу и принес несколько листов.

– И все же, – сказал дядя Эбнер, – его завещание написано на листе писчей бумаги.

– А почему бы и нет? – спросил Гоул. – Разве она не продается в каждом магазине Мексики?

То была чистая правда, и Эбнер забарабанил пальцами по столу.

– Что ж, – сказал Гоул, – мы опровергли одно подозрение, взглянув ему прямо в лицо; давайте опровергнем другое. Что такое вы увидели в смерти моего брата, что заставило вас призадуматься?

– Почему он решил покончить с собой в вашем доме? – спросил Эбнер.

– Я не знаю.

– Вот что я скажу – мы нашли на теле вашего брата кровавый отпечаток руки.

– И все? Больше вы ничего не нашли?

– Больше ничего, – сказал Эбнер.

– Ну и ну! – вскричал Гоул. – По-вашему, это доказывает, что я его убил? Позвольте мне ответить на ваши мерзкие подозрения. Разве руки моего брата не были измазаны его кровью и разве на постели не осталось отпечатков его пальцев там, где он цеплялся за нее в предсмертных судорогах?

– Так все и было.

– А увидели ли вы в кровавом следе то, что позволило вам определить, что он сделан определенной рукой… – Горбун растопырил пальцы. – Например, моей рукой?

– Нет, – ответил дядя Эбнер.

По лицу Гоула я понял, что он торжествует. Теперь он узнал все, что было известно Эбнеру, и больше его не боялся. Против горбуна не имелось никаких улик, даже я это понимал.

– А теперь убирайтесь из моего дома! – закричал он. – Я больше не желаю с вами разговаривать. Убирайтесь!

Эбнер не пошевелился. Последние пять минут он что-то делал, но я не мог разглядеть, что именно, потому что он сидел ко мне спиной. Теперь он встал, подошел к столу, стоящему сбоку от кресла Гоула, и я увидел, чем дядя занимался. Он затачивал гусиное перо! Дядя Эбнер положил перо на стол, рядом поставил чернильницу, развернул принесенный с собой документ, обмакнул перо в чернила и протянул Гоулу.

– Подпишите здесь!

Горбун с проклятием вскочил на ноги.

– Убирайтесь со своей проклятой бумагой! – закричал он.

Эбнер не пошевелился.

– После того, как вы подпишете.

– Подпишу? – воскликнул горбун. – Да скорее я увижу вас, вашего брата Руфуса, Элнатана Стоуна и всю вашу компанию в аду!

– Гоул, – сказал Эбнер, – вы наверняка увидите всех, кого можно увидеть в аду!

По поведению дяди я понял, что дело движется к развязке. Он схватил завещание и конверт, которые Гоул вынул из своего секретера, и протянул горбуну.

– Вы сказали, что завещание и конверт были подписаны в одно и то же время. Смотрите! Конверт подписала спокойная и уверенная рука, но рука, написавшая завещание, дрожала. Посмотрите, как дергаются и пляшут буквы! Я объясню, почему. Вы сохранили конверт от какого-то старого письма, но завещание было написано в этом доме – написано в страхе! – и в то самое утро, когда умер ваш брат… Слушайте: когда Элнатан Стоун отошел от кровати вашего брата, Гоул, он споткнулся об угол ковра. Нижняя сторона ковра была испачкана чернилами в том месте, где разбилась бутылка. Я дотронулся до ковра пальцем, и ковер все еще был мокрым.

Горбун начал выть и рычать, как загнанный в угол зверь. Я в ужасе укрылся с головой дядиным пальто. Крики Гоула разносились по пустому дому, адским крещендо сливаясь с голосами ветра, им аккомпанировал мокрый снег, резко бьющий по оконным стеклам, стаккато расшатанной черепицы и свист дымохода – словно пальцы дьявола извлекали звуки из диковинных инструментов.

Все это время Эбнер стоял, глядя на горбуна сверху вниз – неумолимая, мстительная Немезида – и глубокий голос дяди не изменился ни на йоту:

– Но мы и без чернильного пятна знали, что вы убили своего брата! Мы поняли это, когда стояли у его кровати. «Посмотрите на кровавый отпечаток ладони», – сказал Руфус. Мы посмотрели… И поняли, что отпечаток оставлен не рукой Еноха. А знаете, как мы это поняли, Гоул? Я вам объясню… Кровавый отпечаток на правой руке вашего брата был отпечатком правой руки!

Гоул подписал бумагу, и на рассвете мы уехали. Дядя взял с горбуна обещание, что он в тот же день явится к нотариусу и подтвердит свою подпись, но он не явился – ни в тот день, ни в последующие. Когда же Эбнер отправился за ним, он увидел, что Гоул раскачивается в петле на своем вязе.

3. Ангел господень

Я сразу подумал, что мой отец сильно рискует, но кто-то же должен был отправиться в путь, а меня заподозрили бы в последнюю очередь. То была дикая местность – никаких банков, а нам требовалось заплатить за скот, значит, кому-то предстояло отвезти деньги. За моим отцом и дядей всегда следили. Думаю, отец принял правильное решение.

– Эбнер, – сказал он, – я собираюсь послать Мартина. Никому и в голову не придет, что мы доверим такие деньги ребенку.

Мой дядя барабанил пальцами по столу и притоптывал. Он был холостяком, суровым и молчаливым. Но он умел говорить… И, когда он начинал говорить, его приходилось слушать до последнего слова, и за каждое свое слово он отвечал.

– Если Мартина перехватят, – продолжал мой отец, – мы только потеряем деньги, но если перехватят тебя, без покойника не обойтись.

Я понял, что отец имеет в виду. Он имел в виду, что никто не сможет отобрать деньги у Эбнера, если только не пристрелит его.

Тут я должен сказать еще несколько слов о моем дяде Эбнере. Он был одним из тех суровых, глубоко религиозных людей, которых породила Реформация. Он всегда носил в кармане библию и читал ее при каждом удобном случае. Однажды толпа в таверне Роя попыталась посмеяться над ним, когда он достал эту книгу и сел у камина, но насмешки кончились очень быстро. По завершении драки Эбнер заплатил Рою восемнадцать серебряных долларов за сломанные стулья и стол – и остался единственным человеком в таверне, который сумел уехать верхом. Эбнер принадлежал к воинствующей церкви, и его бог был богом войны.

Вот так отец и дядя и порешили отправить с деньгами меня. Зеленые бумажки упаковали, завернули в газету, положили в пару седельных сумок, и я отправился в путь. Мне тогда было лет девять и все было не так плохо, как вы, возможно, решили. В девять лет я мог целый день скакать верхом почти на любой лошади. Я был крепок, как кожаный ремень, и хорошо знал места, в которые направлялся, так что не стоит представлять себе маленького мальчика, катающего обруч в парке.

Стояла ранняя осень. Ночью глинистые дороги подмерзли, к полудню оттаяли и их развезло. Мне предстояло остановиться в таверне Роя, к югу от реки, и продолжить путь утром.

Время от времени мне встречался какой-нибудь погонщик скота, но никто не догонял меня почти до захода солнца, когда позади раздался конский топот. Я узнал всадника – скотовода по имени Дикс. Когда-то он занимался перегоном скота, но ему очень не везло. Его партнер, Алкир, скрылся с крупной суммой денег, авансом выплаченной скотоводами. Это разорило Дикса; ему пришлось отдать скотоводам свою землю, которой было не так уж много. После он перебрался через горы к дальней родне, собрал довольно крупную сумму денег и купил большой участок пастбищной земли. Но иностранные истцы подали на него в суд из-за каких-то старых прав на эту землю, и он потерял весь участок и деньги, которые за него заплатил. Он женился на нашей дальней родственнице и жил на ее землях, примыкавших к владениям моего дяди Эбнера.

Дикс, казалось, удивился, увидев меня на дороге.

– О, это ты, Мартин, – сказал он. – Я думал, на север поедет Эбнер.

В девять лет человек уже неплохо соображает, и я знал, что никому не надо рассказывать о своих планах.

– Отец хочет, чтобы в этом месяце скот за рекой перегнали на новое пастбище, – непринужденно ответил я. – И я еду, чтобы передать его распоряжения пастухам.

Дикс оглядел меня с ног до головы и постучал костяшками пальцев по седельным сумкам.

– У тебя много багажа, мой мальчик.

Я со смехом пояснил:

– Фураж для лошадей. Вы же знаете моего отца! В обеденное время лошадь обязательно нужно накормить, но человек может и подождать.

Мне никогда не нравился Дикс с его нерешительными, извиняющимися манерами и хитрым лицом, но в дороге радуешься любой компании, и мы разговорились о пустяках. Дикс сказал, что направляется в Тен-Майл-Кантри; после я всегда думал, что именно туда он и собирался.

Примерно в миле от таверны дорога сворачивала на юг.

Чуть позже мимо нас галопом промчался погонщик Маркс, который жил за владениями дяди Эбнера, – он скакал изо всех сил, чтобы успеть домой до наступления ночи. Маркс окликнул нас, но не остановился. Он окатил нас потоком грязи, и Дикс его обругал. Никогда еще не видел такого злобного лица. Наверное, это впечатлило меня потому, что на губах Дикса обычно играла ухмылка, а когда такое лицо искажается злобой, зрелище не из приятных.

После он долго ехал молча, опустив голову и теребя пальцами подбородок, как человек, пребывающий в замешательстве. На перекрестке Дикс остановился и некоторое время сидел в седле, глядя перед собой. Я оставил его и поехал дальше, но у моста он меня догнал и сказал, что решил поужинать, прежде чем продолжить путь.

Таверна Роя состояла из одной большой комнаты и чердака, который хозяин сдавал путникам, желающим заночевать. Узкий крытый проход соединял комнату с домом, где жил Рой со своей семьей, и обычно мы вешали свои седла на деревянные колышки в этом переходе. Бывало, на стене висело столько седел, что не оставалось места для еще одного, но сегодня вечером кроме нас с Диксом в таверне больше не было посетителей. Когда я забрал с собой седельные сумки в большую комнату, а после поднялся с ними по лестнице на чердак, Дикс хитро посмотрел на меня, но ничего не сказал. Если уж на то пошло, он вообще почти не раскрывал рта.

Было холодно; когда мы добрались до таверны, дорога начала подмерзать. Рой развел в очаге большой огонь. Я ушел из комнаты раньше Дикса и лег, не раздеваясь, потому что постели здесь представляли собой матрасы, набитые пшеничной соломой, покрытые телячьими шкурами. Для лета такие постели вполне годились, но в такую ночь на них было холодно даже под тяжелыми домоткаными покрывалами в крупную белую и черную клетку.

Подложив седельные сумки под голову, я сразу заснул, но внезапно проснулся. Мне показалось, что на чердаке горит свеча, но потом я понял, что вижу отблеск горящего внизу огня, пробивающийся сквозь щель в полу. Я лежал и смотрел на этот отблеск, натянув покрывало до подбородка. Вскоре я начал удивляться, почему огонь горит так ярко. Дикс, наверное, уже уехал, а ведь по обычаю уходящий последним должен погасить очаг. Не было слышно ни звука. Сквозь щель ровным потоком лился свет.

Вскоре мне пришло в голову, что Дикс забыл об очаге и мне следует спуститься и разгрести угли. Рой всегда велел нам это делать, когда уходил спать.

Я встал, завернулся в большое покрывало, подошел к лучу света и заглянул в щель в полу. Мне пришлось лечь, растянувшись во весь рост, чтобы приложить глаз к щели, и я увидел, что ореховые поленья превратились в раскаленные угли, которые светились, как в топке.

Перед камином стоял Дикс. Он протягивал к огню руки и поворачивался то так, то эдак, словно замерз до костей; но, несмотря на холод, когда его лицо оказалось на свету, я увидел, что оно покрыто капельками пота.

Я никогда не забуду это лицо. На губах Дикса застыла улыбка, но натянутая; веки были опущены, зубы стиснуты. Однажды я видел собаку, отравленную стрихнином, она выглядела очень похоже.

Я лежал, наблюдал… И мне казалось, что нечто могущественное и злое, обитавшее в этом человеке, пытается изменить его лицо по своему образу и подобию. Вы не представляете, как меня заворожило зрелище дьявольского труда – лицо Дикса мялось, словно податливый материал, по нему струился пот. И в то же время этому человеку было холодно – он жался к огню, протягивал к нему руки и поворачивался. Казалось, тепло не может проникнуть в его тело, не может его согреть, как не могло бы проникнуть в ледяную глыбу и согреть лед. Пламя как будто одновременно обжигало Дикса и оставляло его холодным – а ему было отчаянно холодно! Я чуял, что от него уже несет горелым, но он был бессилен против дьявольского холода. Я сам начал дрожать, хотя и завернулся в тяжелое покрывало.

Зрелище было притягательным и жутким; я как будто заглядывал в палату какого-то отвратительного родильного дома. Комнату заливал ровный красный свет камина, там не двигалась ни одна тень и царила тишина.

Мужчина снял сапоги и беззвучно скорчился перед огнем. Это было похоже на жуткие истории об одержимости или о том, что творят с человеком наркотики. Я уж думал – он сгорит заживо, потому что одежда его дымилась. Как при этом он мог так мерзнуть?

И тут все закончилось! Я не видел, как, хотя лицо Дикса было освещено ярким огнем, но внезапно он как будто овладел собой и отступил от очага. Сказать по правде, теперь я боялся на него смотреть. Не знаю, кого я ожидал увидеть, но я сомневался, что увижу того, кого все знали как Дикса.

Что ж, в комнате все-таки был Дикс, но не тот, которого я знал. В прежнем Диксе было нечто извиняющееся, нечто нерешительное, нечто подобострастное, и все эти качества отражались на его лице. Но в нынешнем Диксе не было ничего подобного. Его лицо сделалось решительным, исчезла вялость в чертах, исчез бегающий взгляд. Теперь он держался храбро и твердо, и я боялся его так, как не боялся в этом мире еще ни одного человека. Нечто, прятавшееся в нем, маскировавшееся за его прежней личиной, прибегавшее к уловкам, чтобы не быть узнанным, теперь вырвалось наружу и придало его чертам отвратительную смелость.

Вскоре он начал быстро ходить по комнате; выглянул в окно и прислушался у двери, а потом тихо прошел в крытый ход. Я решил было, что он собрался в путь, но не мог же он уехать, оставив свои сапоги у камина? Через мгновение Дикс вернулся с лошадиной попоной в руке и тихо пересек комнату, направляясь к приставной лестнице.

Тут я понял, что он задумал, а поняв, застыл от страха. Я попытался встать, но не смог. Все, что я мог, – это лежать, не отрывая взгляда от щели в полу. Дикс поставил ногу на ступеньку. Я уже чувствовал его руку на своем горле, одеяло на своем лице и свое предсмертное удушье… Как вдруг далеко на дороге послышался топот лошадиных копыт.

Дикс тоже его услышал, потому что замер на лестнице и повернул свое злобное лицо к двери. Конь скакал по длинному холму за мостом, мчался так быстро, словно в его седле сидел сам дьявол. Ночь была суровой и темной, замерзшая дорога – твердой, как кремень; я слышал, как звенят подковы. Тот, кто ехал верхом, то ли спасал свою жизнь (или нечто большее, чем жизнь), то ли просто спятил. Я услышал, как его конь влетел на мост и с грохотом промчался по настилу.

И все это время Дикс висел на лестнице, держась за ступеньку, и слушал. Потом он мягко спрыгнул на пол, натянул сапоги и встал перед огнем. Его лицо – его новое лицо – светилось злобной отвагой.

В следующее мгновение конь остановился.

Я услышал, как всадник нырнул под удила, как его подкованные железом башмаки заскрежетали по замерзшей дороге; потом дверь распахнулась, и в комнату шагнул мой дядя Эбнер. Я так обрадовался, что у меня сдавило сердце и перед глазами все поплыло.

Стоя у порога, дядя окинул комнату быстрым взглядом и сказал:

– Слава богу! Я успел вовремя.

Он с такой силой провел рукой по лицу, будто что-то с него стирал.

– Вовремя для чего? – спросил Дикс.

Эбнер оглядел его с ног до головы, и я заметил, как напряглись мускулы на широких дядиных плечах. Потом он оглядел Дикса вторично, а когда заговорил, голос его звучал как-то странно:

– Дикс, это ты?

– А кто же еще, по-твоему? – спросил Дикс.

– Может, сам дьявол, – ответил дядя Эбнер. – Ты знаешь, как выглядит твое лицо?

– Плевать, как оно выглядит! – сказал Дикс.

– Итак, с этим новым лицом мы набрались смелости.

Дикс вскинул голову.

– Послушай, Эбнер, я сыт по горло твоими выходками. Ты загнал коня до полусмерти и ввалился сюда… Что, черт возьми, с тобой такое?

– Со мной все в порядке, – тихо ответил Эбнер. – А вот с тобой, Дикс, что-то чертовски не так.

– Дьявол тебя побери! – сказал Дикс, и я увидел, как он смерил дядю Эбнера взглядом.

Дикса удерживал не страх – страх покинул это существо; я думаю, его удерживало своего рода благоразумие.

Глаза дяди Эбнера загорелись, но голос остался тихим и ровным.

– Какие сильные слова, – сказал он.

– Отойди от двери и дай мне пройти! – крикнул Дикс.

– Не сейчас, – ответил мой дядя. – Сперва я должен кое-что тебе сказать.

– Так скажи и отойди от двери!

– Куда торопиться? До рассвета еще много времени, а разговор будет долгим.

– Никаких разговоров не будет! Мне нужно сегодня вечером съездить кое-куда, поэтому отойди!

Дядя Эбнер не двинулся с места.

– Сегодня вечером тебе предстоит более долгое путешествие, чем ты думаешь, Дикс, – сказал он, – но прежде чем отправиться в путь, ты выслушаешь, что я хочу сказать.

Я увидел, как Дикс привстал на цыпочки, и понял, о чем он мечтает. Он мечтал об оружии, а еще о таких мускулах, которые дали бы ему шанс справиться с моим дядей. Но у него не было ни того, ни другого, и, встав на цыпочки, он начал ругаться – тихими, злобными, испепеляющими ругательствами, подобными взмахам ножа.

Дядя Эбнер смотрел на него с нескрываемым интересом.

– Странно, – сказал он, словно разговаривая сам с собой, – но это все объясняет. Пока человек не является слугой ни того, ни другого, у него ни для чего нет мужества; но когда он, наконец, делает выбор, он получает то, что дает ему хозяин.

Затем он велел Диксу:

– Сядь! – тем низким ровным голосом, каким говорил, когда не собирался повторять дважды.

Каждому человеку в горах был знаком этот тон, и каждый знал, что после таких слов у него есть всего мгновение, чтобы принять решение. Дикс тоже это знал, и все же на мгновение застыл на цыпочках; его глаза сверкали, как у ласки, губы скривились. Он не испугался! Будь у него хоть малейший шанс выстоять против Эбнера, он бы им воспользовался. Но он знал, что шанса нет, и, выругавшись, швырнул попону в угол и сел у огня.

Вот тогда дядя Эбнер отошел от двери, снял пальто, подбросил в огонь полено и сел напротив Дикса. Свежий орех гикори с треском вспыхнул в очаге. На какое-то время воцарилось молчание; двое мужчин молча сидели по разные стороны камина. Мой дядя, казалось, сосредоточенно рассматривал человека напротив и, наконец, спросил:

– Дикс, ты веришь в провидение божье?

Дикс вскинул голову.

– Эбнер, если ты собираешься нести всякую чушь, клянусь, я не собираюсь ее слушать!

Дядя Эбнер ответил не сразу, а потом зашел с другого конца:

– Дикс, тебе очень не везло… Возможно, ты хочешь, чтобы я сказал именно это.

– А вот теперь, Эбнер, ты говоришь сущую правду! – воскликнул Дикс. – Мне просто дьявольски не везло!

– Да, дьявольски, – отозвался мой дядя. – Ты правильно выразился, надо признать. Твой партнер сбежал со всеми деньгами скотоводов на другой берег реки; ты потерял землю после судебного процесса и остался без цента в кармане. Участок земли, который ты потерял, был большим. Откуда ты взял такую сумму на его покупку?

– Я уже сто раз говорил, – ответил Дикс. – Я занял деньги у своей родни из-за гор. Ты знаешь, откуда я взял такие деньги.

– Да, – кивнул Эбнер. – Я знаю, где ты их взял, Дикс. И знаю еще кое-что. Но сперва я хочу показать тебе это. – И он достал из кармана маленький перочинный нож. – Должен тебе сказать, Дикс, что я верю в провидение божье.

– Мне плевать, во что ты там веришь, – огрызнулся Дикс.

– Но тебе не плевать на то, что я знаю.

– И что же ты знаешь?

– Я знаю, где твой напарник, – ответил дядя Эбнер.

Я и представить себе не мог, что Дикс будет делать дальше, но в конце концов он отозвался с усмешкой:

– Значит, ты знаешь то, чего не знает никто другой.

– Нет, – покачал головой Эбнер, – об этом знает еще один человек.

– Кто же?

– Ты, – сказал мой дядя.

Дикс подался вперед на стуле и внимательно посмотрел на собеседника.

– Ты несешь чушь! Никто не знает, где Алкир. Если бы я это знал, я бы отправился за ним.

– Дикс, – ответил дядя Эбнер все тем же низким, ровным голосом, – явись я сюда на пять минут позже, ты бы и вправду отправился за ним. Это я тебе гарантирую. А теперь послушай! Я был в горах, когда получил твою записку, в которой ты предлагал стать твоим партнером. Я поехал к тебе, но на большой дороге у меня порвалось стремя. У меня не было ножа, и я пошел в магазин и купил этот нож, а продавец сказал мне, что к тебе уже направился Алкир. Я не хотел ему мешать и повернул обратно… Поэтому и не стал твоим партнером. И поэтому не исчез… Что тому помешало? Порванное стремя? Нож? В старые времена, Дикс, люди были настолько слепы, что богу приходилось открывать им глаза, прежде чем они могли увидеть своего ангела-хранителя… Они все еще слепы, но они не должны быть настолько слепыми… Так вот, в ту ночь, когда Алкир исчез, я встретил его там, на мосту: он направлялся к тебе домой. У него тоже порвалось стремя, и он пытался закрепить его гвоздем. Он спросил, есть ли у меня нож, и я дал ему этот. Начинался дождь, и я отправился дальше, оставив его на дороге с ножом в руке.

Дядя Эбнер сделал паузу; мускулы его железных челюстей напряглись.

– Да простит меня бог, – сказал он, – это снова был ангел! После я никогда больше не видел Алкира.

– После его никто здесь не видел, – заявил Дикс. – Той ночью он сбежал из наших гор.

– Нет, Алкир отправился в путь не ночью, а днем.

– Эбнер, ты болтаешь чепуху. Если бы Алкир ехал по дороге днем, его бы кто-нибудь увидел.

– На той дороге его никто не мог увидеть, – отозвался дядя Эбнер.

– На какой? – спросил Дикс.

– Дикс, ты скоро это поймешь.

Мой дядя пристально посмотрел на собеседника и спросил:

– Ты видел Алкира, когда он отправлялся в путь, но видел ли ты того, кто был с ним?

– С ним никого не было, – ответил Дикс. – Алкир ехал один.

– Не один, – сказал дядя Эбнер. – С ним был еще кое-кто.

– Я его не видел.

– И все же ты заставил Алкира отправиться с ним.

Хитрое лицо Дикса сделалось озадаченным, он решил, что собеседник заговаривается.

– Если я заставил Алкира поехать с кем-то, то кто это был? Ты видел его?

– Никто никогда его не видел.

– Он, должно быть, чужак.

– Нет, – покачал головой дядя Эбнер, – он скакал по холмам еще до того, как мы явились сюда.

– Неужто? И на каком коне он ездил?

– На бледном![6]

Теперь Дикс понял, что имеет в виду Эбнер, и побагровел.

– К чему ты клонишь? – вскочив, воскликнул он. – Ты сидишь здесь и говоришь обиняками. Если тебе что-то известно, выскажись, я послушаю. Ну, в чем дело?

Мой дядя протянул к Диксу длинную жилистую руку, как будто хотел усадить его обратно в кресло.

– Так послушай! Через два дня после встречи с Алкиром я отправился в Десятимильную страну через твои владения, а именно – через узкую долину к западу от твоего дома. В том месте, где у тропы растет яблоня, я заметил кое-что и остановился. Спустя пять минут я точно знал, что произошло под этим деревом… Кто-то ехал верхом и остановился под яблоней. Потом что-то случилось, и лошадь убежала – я понял это по следам на тропинке. Я знал, что лошадь была под седлом и останавливалась под деревом, потому что увидел сломанную всадником ветку. Я понял, что лошадь что-то напугало и она бросилась прочь, поскольку увидел развороченый дерн там, куда она прыгнула… Через десять минут я уже знал, что всадника не было в седле, когда лошадь ускакала; знал, что именно ее напугало, и знал, что это произошло совсем недавно. Рассказать тебе, откуда я все это узнал? Слушай!

Дядя Эбнер подался вперед, как это недавно делал Дикс.

– Я поехал по лошадиным следам и внимательно осмотрел землю. Я сразу заметил, что сорняки рядом с дорожкой примяты, как будто там лежало какое-то большое животное, а в самом центре примятого места увидел небольшую кучку свежей земли. Это было странно – свежая земля на примятом месте! Кучка появилась после того, как животное встало, иначе тоже бы примялась. Но откуда взялась земля? Я спешился и начал нарезать вокруг яблони расширяющиеся круги. Наконец я нашел муравейник с плоской верхушкой, как будто кто-то зачерпнул тут руками рыхлую землю. Вернувшись, я внимательней рассмотрел комья земли: они были окрашены красным… Но явно не краской. Примерно в пятидесяти ярдах оттуда тянулась изгородь из кустарника. Я пошел вдоль нее и обнаружил, что напротив яблони трава тоже примята, будто кто-то здесь лежал. Я присел на том месте и провел взглядом линию поверх изгороди до ветки яблони. Затем сел на коня и направил его по следам лошади, стоявшей под деревом… Воображаемая линия прошла через мой живот! А я на четыре дюйма выше Алкира.

Тут Дикс начал ругаться, его лицо исказилось и снова покрылось потом. Но мужества он не потерял.

– Боже всемогущий, приятель! – воскликнул он. – Как красиво ты все изложил! Сейчас выступит прокурор Эбнер со своим заключением. Мои арендаторы убили теленка; одна из их лошадей убежала, испугавшись крови, и они засыпали кровь землей, чтобы не пугать других лошадей на тропинке – и из всего этого ты сделал вывод, что я выстрелом выбил Алкира из седла! Что за бред! А теперь, прокурор Эбнер, после всех твоих изящных умозаключений, скажи-ка – что я сделал с Алкиром после того, как его убил? Я заставил тело раствориться в воздухе, обдав запахом серы, или заставил землю разверзнуться и поглотить его?

– Дикс, ты попал почти в точку, – ответил дядя Эбнер.

– Клянусь душой, ты мне льстишь! – вскричал Дикс. – Если бы я умел проделывать такие волшебные трюки, поверь, ты был бы уже далеко отсюда.

Мой дядя некоторое время молчал.

– Дикс, – снова заговорил он, – когда кто-то находит участок земли, покрытый свежим дерном, что это значит?

– Ты загадываешь мне загадки? Черт меня побери, если я знаю отгадку! Ты обвиняешь меня в убийстве, а в придачу забрасываешь головоломками. И какой может быть отгадка, Эбнер? Если бы кто-то совершил убийство, дерн покрывал бы могилу, и Алкир лежал бы в ней в окровавленной рубашке. Я отгадал?

– Не отгадал, – ответил дядя Эбнер.

– Неужто? – воскликнул Дикс. – На том чертовом месте нет могилы, и Алкир не лежит в ней, ожидая сигнала трубы Гавриила! Ну, парень, и где же твои чертовы изящные умозаключения?

– Дикс, ты меня не обманываешь: Алкир не лежит в могиле.

– Значит, он растворился в воздухе, в котором пахло серой? – усмехнулся Дикс.

– И не в воздухе, – покачал головой дядя Эбнер.

– Значит, его поглотил огонь, распаленный жрецами Ваала?

– И не огонь.

Лицо Дикса снова стало невозмутимым; эта пикировка вернула ему самообладание, утраченное было с появлением Эбнера.

– Все это глупая болтовня, – сказал он. – Если я убил Алкира, куда я девал тело? И лошадь! Что я смог бы поделать с лошадью? Помни, ни один человек не видел коня Алкира, как и самого Алкира – по той простой причине, что мой партнер уехал верхом с холмов. А теперь послушай, Эбнер, ты задал мне очень много вопросов. Я задам тебе всего один. Что говорят тебе твои маленькие умозаключения – я сделал все сам или кто-то мне помог?

– Дикс, по моему личному убеждению, у тебя не было сообщника.

– Тогда как я смог унести лошадь? Алкира я еще смог бы унести, но его лошадь весила тысячу триста фунтов!

– Дикс, – сказал мой дядя, – никто тебе в этом не помогал, но были люди, которые помогли тебе это скрыть.

– Да ты совсем спятил! – воскликнул Дикс. – Кому я мог доверить такую работу, я тебя спрашиваю? Есть ли у меня арендатор, который не проболтался бы о таком дельце, перебравшись на другое место или выпив кварту сидра? Где же люди, которые мне помогли?

– Они мертвы уже пятьдесят лет.

Я услышал смех Дикса, и его злобное лицо осветилось, будто за ним горела свеча. По правде говоря, я подумал, что он заткнул дядю Эбнера за пояс.

– Во имя неба! – воскликнул Дикс. – С такими доказательствами я просто дивлюсь, как ты до сих пор не отправил меня на виселицу.

– А тебя следовало бы повесить, – кивнул мой дядя.

– Что ж, иди к шерифу и не забудь изложить ему свои маленькие изящные умозаключения. Расскажи, как, осмотрев лошадиную тропу и место, где был зарезан теленок, ты пришел к выводу, что Алкира убили, а чтобы объяснить исчезновение трупа и лошадь, назначил мне в сообщники людей, которые гнили в могилах еще до моего рождения. И посмотрим, что шериф тебе ответит!

Дядя Эбнер не обратил внимания на эти легкомысленные речи. Он достал из кармана свои большие серебряные часы, нажал на крышку и взглянул на циферблат. Затем заговорил все тем же глубоким, ровным голосом:

– Дикс, уже почти полночь. Через час ты должен быть в пути, а мне надо сказать тебе еще кое-что. Слушай! Я знал, что убийство произошло накануне, потому что в ту ночь, когда я встретил Алкира, шел дождь, а землю муравейника потревожили уже после дождя. Больше того, земля замерзла, значит, с тех пор, как ею засыпали кровь, прошла ночь. И я понял, что на лошади ехал Алкир, потому что рядом с тропинкой, рядом с обрубленными ветками, лежал мой нож, выпавший из его руки. Все это я выяснил минут за пятнадцать; на остальное ушло чуть больше времени. Я ехал по отпечаткам лошадиных копыт, пока они не исчезли в небольшой долине внизу. Пока лошадь бежала, за ней легко было проследить, потому что она взрывала копытами дерн, но когда она остановилась, я потерял след. По долине протекала небольшая речушка, и я, начав от леса, медленно поехал по течению вверх, чтобы поискать место, где лошадь перешла через реку. Наконец я нашел конский след… А рядом – след человека, означавший, что ты поймал лошадь и увел ее. Но куда? Наверху, за старым фруктовым садом, когда-то стоял дом, которым не занимались уже лет сто. Дом сгнил, а сад превратился в пастбище. Я объехал склон холма и, наконец, оказался в этом фруктовом саду. В нескольких шагах от того места, где раньше стоял дом, лежал большой плоский замшелый камень. Присмотревшись, я заметил, что мох по краям камня сорван, а потом заметил и то, что дерн вокруг камня потревожен. Я наклонился и поднял немного нового дерна. Земля под ним была пропитана… красным. Дикс, с твоей стороны было умно засыпать окровавленную землю – это заняло совсем немного времени и надежно скрыло место, где ты убил лошадь. Но с твоей стороны было глупо забыть, что мох по краям большого плоского камня восстановить невозможно.

– Эбнер! – закричал Дикс. – Хватит!

Я увидел, что по его лицу градом катится пот. Дикс трясся, словно замешивал тесто для хлеба, и дрожал от ужасного холода.

Дядя Эбнер на мгновение замолчал, потом зашел с другой стороны.

– Дважды ангел господень представал передо мной, а я его не узнавал. Но в третий раз я все понял. Не вой ветра и не голос многоводья оповещает нас о присутствии ангела. Тот израильтянин получил только одно знамение, когда его ослица отказалась идти дальше.[7] Я же получал такое знамение дважды, и когда сегодня вечером Маркс порвал стремя перед моим домом, окликнул меня и попросил нож, чтобы починить стремя, я все понял и пришел!

Полено, которое бросил в очаг дядя Эбнер, догорело дотла, и огонь осел в груде тлеющих углей; комната наполнилась прежним тусклым красным светом. Дикс поднялся на ноги и стоял, корчась, перед камином, протягивая к нему руки, чувствуя, как холод пробирает его до костей. Я почуял запах горелого.

Мой дядя тоже встал. Когда он заговорил, его голос как будто был не просто звуком, но имел размеры и вес.

– Дикс, ты сам ограбил скотоводов и выбил Алкира выстрелом из седла; и ты собирался убить ребенка!

Я увидел, как дядя Эбнер начал поднимать руку, но вдруг застыл. Он стоял, уставившись на что-то у стены. Я вгляделся туда же, но ничего там не увидел. Дядя Эбнер смотрел куда-то сквозь стену, как будто ее отодвинули.

И все это время Дикс дрожал от адского холода, корчился у камина и жался к очагу. Потом он упал навзничь тем самым Диксом, которого я знал: лицо его обмякло, взгляд стал вороватым и полным ужаса.

Его слабый стон встряхнул Эбнера. Дядя поднял руку, с силой провел ладонью по лицу и посмотрел на существо, съежившееся, охваченное страхом.

– Дикс, – сказал он, – Алкир был праведным человеком и спит в заброшенном колодце под своей лошадью так же спокойно, как спал бы на церковном дворе. Мою руку удержали, ты можешь уехать. Мне отмщение, и аз воздам, говорит господь.

– Но куда же мне идти, Эбнер? – завопило существо. – У меня нет денег, и мне холодно.

Дядя Эбнер достал свой кожаный бумажник и швырнул его в сторону двери.

– Вот деньги, сто долларов, и вот мое пальто. Иди! Но если я найду тебя завтра в горах или если вообще где-нибудь тебя найду, предупреждаю именем живого бога: я вычеркну тебя из списка живых!

Я увидел, как отвратительная тварь, скорчившись, надела пальто Эбнера, схватила бумажник и выскользнула за дверь; мгновение спустя раздался конский топот.

Тогда я снова забрался на постель, покрытую телячьей шкурой.

Когда на рассвете я спустился вниз, мой дядя Эбнер читал, сидя у камина.

4. По воле случая

Был последний день окружной ярмарки, и мы с моим дядей Эбнером, стоя с краю толпы, наблюдали за представлением. На возвышении перед маленьким домиком на колесах застыла, раскинув руки, девушка в цыганском наряде, а старик, взгромоздившийся на стул среди толпы, метал в нее длинные ножи. Клинки, втыкаясь в стену фургона, окружали ее стальной оградой. Девушка была очень юной, почти ребенком, а старик, несмотря на свой возраст, – крепким и сильным. Деревянные башмаки, поношенные брюки из фиолетового бархата, белая блуза с открытым воротом и красный кушак составляли весь его наряд.

Изумительное мастерство старика завораживало меня. Казалось, он все время смотрел на людей, проходивших между ним и фургоном, и все же нож пролетал в волоске от девушки, совсем ее не задев.

Но пока мое внимание было сосредоточено на старике со связкой ножей, Эбнер смотрел на девушку, изучая ее лицо странным пристальным взглядом. Иногда он поднимал голову и, прищурившись, рассеянно оглядывал толпу, словно пытаясь вспомнить то, что от него ускользало, а потом снова начинал вглядываться в юное лицо, обрамленное копной темных локонов и ножами, подрагивавшими в тополиной доске.

Тут к нам подошел мой отец и спросил:

– Вы не видели Блэкфорда? Я везде его ищу.

– Не видели, – ответил Эбнер. – Но, по-моему, он должен быть здесь. Он такого веселья не пропускает.

– Вчера вечером я отправил ему деньги за скот, – продолжал отец, – и хочу знать, получил ли он их.

Услышав это, дядя Эбнер вспылил:

– Ты вечно рискуешь, связываясь с этим негодяем, Руфус, и однажды останешься без денег. Он уже заложил свои земли.

– Что ж, – от души рассмеялся отец, – если меня и ограбят, то не сегодня. У меня есть письмо Блэкфорда за его подписью, которое служит гарантией нашей сделки.

И он достал из кармана конверт и протянул брату.

Мой дядя прочитал письмо от начала и до конца. Его большие пальцы крепче сжали листок, он внимательно перечитал еще раз, и еще, и еще, прищурив глаза и выпятив челюсть. Наконец, посмотрел моему отцу в лицо и заявил:

– Это писал не Блэкфорд!

– Что значит «писал не Блэкфорд»? – воскликнул отец. – Ты что, старина? Я знаю почерк глухонемого, как свой собственный. Знаю каждую строчку и изгиб его букв, каждую закорючку его подписи.

Но дядя упрямо покачал головой.

Отец начал злиться.

– Чепуха! Я могу назвать сотню человек, которые поклянутся, что Блэкфорду принадлежит каждый росчерк пера в письме, даже если он будет отрицать это, беря в свидетели Моисея и пророков.

Эбнер пристально посмотрел на брата.

– Твоя правда, Руфус, письмо написано идеально. Нет ни одной буквы, ни одной линии, ни одного росчерка пера, которые отличались бы от почерка Блэкфорда, и каждый пастух в горах поклянется на Библии, что бумагу написал именно глухонемой. Сам Блэкфорд не сможет отличить почерк от своего собственного, да и никто из ныне живущих не сможет; и все же он этого не писал.

– Что ж, – сказал отец, – вон и Блэкфорд, давай спросим его.

Но они так его и не спросили.

Я увидел, как высокий человек с важным видом поднялся и пошел через толпу перед фургоном. И тут случилась нечто неожиданное. Стул, на котором стоял метатель ножей, сломался, старик потерял равновесие, и длинный нож в его руке, устремившись вниз, пронзил тело глухонемого, как кусок сыра. Когда Блэкфорда подняли, тот был мертв: клинок воткнулся ему между лопаток, войдя в окровавленное пальто по самую рукоять.

Люди отнесли тело в сельскохозяйственный павильон, где хранились призы – яблоки и тыквы, нашли сквайра Рэндольфа возле загонов для скота и доставили старика на его суд.

Рэндольф вошел, как всегда отпуская громогласные замечания, и уселся с таким видом, словно был судьей всего мира. Он выслушал показания свидетелей; каждый из них уверял, что трагедия произошла по чистой случайности. Но от такой случайности бросало в дрожь. Все произошло быстро, непредвиденно и смертоносно, как божье возмездие в Книге Царств. Один из нас, ничего не подозревая, шел среди своих товарищей – и вдруг был сражен наповал. Ужасало то, что именно Блэкфорду пришлось умереть, словно по велению свыше. Это заставило всех понизить голос до шепота – мы чувствовали, насколько беззащитен человек и как мало от него зависит.

Надо сказать, что случившееся соответствовало нашим строгим библейским воззрениям. Священники поминали Блэкфорда со всех кафедр, приводя его в качестве дурного примера и предостережения другим. Глухонемой вел распутную жизнь. Перегонщик скота, он много знал о мерзостях, упоминавшихся в псалмах, и был парией не только из-за своего физического недостатка. Блэкфорд не имел ни жены, ни детей, ни каких-либо родственников. Все добропорядочные женщины в горах предрекали ему злую участь. Проповедники говорили, что ему суждено умереть не своей смертью и отправиться в ад; и в то осеннее утро, когда мир был подобен Эдему, глухонемой и вправду умер не своей смертью.

Он лежал среди снопов кукурузы, плодов и злаков, так точно подтвердив зловещие пророчества, что те, кто выкрикивал их громче всех, были больше всех поражены. Несмотря на свои разглагольствования, люди не могли поверить, что бог проявит такую расторопность, и говорили шепотом и ходили на цыпочках, будто сам ангел господень встал у входа в этот маленький праздничный зал, как перед гумном Орны Иевусеянина[8].

Рэндольфу ничего другого не оставалось, кроме как признать смерть несчастным случаем и отпустить старика. Но судья громогласно оповестил из-за своего стола об опасностях ремесла метателя ножей. Все это время старик тупо стоял перед ним, как оглушенный, а молоденькая девушка плакала и цеплялась за руку большого крестьянина. Рэндольф внушительным жестом показал на девушку, сказал старику, что когда-нибудь тот ее убьет, и запретил ему впредь заниматься метанием ножей. Старый лицедей пообещал выбросить ножи в реку и заняться чем-нибудь другим.

Минут тридцать Рэндольф поучительно рассуждал о законе несчастных случаев, цитировал лорда Блэкстоуна[9] и мистера Читти[10] и, наконец, назвав случившееся божьим промыслом (вписывающимся в определенные рамки закона), встал из-за стола.

Мой дядя Эбнер, стоя у двери, наблюдал за происходящим с серьезным непроницаемым выражением лица. Он пробрался сквозь толпу к стулу, когда старик упал, вытащил нож из тела Блэкфорда, но не помогал переносить тело и остался стоять у входа в зал, возвышаясь, благодаря своему росту, над остальными собравшимися.

Выходя, Рэндольф остановился рядом с Эбнером, взял щепотку нюхательного табаку, высморкался в большой разноцветный носовой платок и спросил:

– Ну как, Эбнер, ты согласен с моим решением?

– Ты назвал случившееся промыслом божьим, – ответил мой дядя, – и здесь я с тобой согласен.

– Так оно и есть, – с важным видом сказал Рэндольф. – Авторы законов, исследуя гражданские правонарушения, определяют данным термином в том числе и непостижимый ущерб, который не может предвидеть ни один человеческий разум, например, наводнения, землетрясения и торнадо.

– Ну, это очень глупо с точки зрения законотворцев, – отозвался Эбнер. – Я бы назвал такие происшествия деяниями дьявола. Мне бы и в голову не пришло, что бог использует силу стихий для того, чтобы причинить вред невинным.

– Что ж, законотворцы не были теологами, хотя мистер Гринлиф был набожен, Читти – так и вовсе священник, а милорды Коук, Блэкстоун и сэр Мэтью Хейл с почтением относились к официальной церкви. Они каталогизировали ущерб, руководствуясь точными и понятными различиями: могут ли виновные в нем быть наказаны по закону. Таким образом, они пришли к выводу, что некоторые бедствия являются деяниями бога, но я не читал, чтобы они сочли какие-либо бедствия деяниями дьявола. Закон не признает суверенитета и власти дьявола.

– В таком случае, – заявил Эбнер, – закон действует вслепую. Я не знаю ни одной сферы деятельности, в которую не смог бы вмешаться дьявол.

Стоящие у дверей заулыбались, и улыбки могли бы перерасти в смех, если бы не лежащий в помещении покойник.

Рэндольф захохотал, заглянул в свою табакерку и перевел разговор на другое.

– Как ты думаешь, Эбнер, старый фигляр сдержит свое обещание и бросит опасное ремесло?

– Да, бросит, но не потому, что он тебе пообещал.

Дядя Эбнер подошел к моему отцу, взял его за руку и отвел в сторону.

– Руфус, – сказал он, – я кое-что узнал. Твоя расписка действительна.

– Конечно, действительна, – ответил отец, – она же написана рукой Блэкфорда.

– Что ж, он не сможет воскреснуть и опровергнуть это, а я не буду свидетельствовать вместо него.

– Что ты имеешь в виду, Эбнер? – спросил отец. – Ты недавно говорил, что Блэкфорд не писал то письмо, а теперь утверждаешь, что расписка действительна.

– Я имею в виду, что когда тот, кто имеет право на долг, получает оплату, этого достаточно.

И дядя Эбнер растворился в толпе, высоко подняв голову и сцепив пальцы за широкой спиной.

Когда тем вечером окружная ярмарка закрылась, по округе разошлось множество сплетен и домыслов, касающихся смерти Блэкфорда. Доморощенные юристы в толпе, возвращающейся по домам, разглагольствовали о «законе Джефферсона о наследстве» и о том, что имущество Блэкфорда перейдет государству, поскольку у того не осталось ближайших родственников. Им возражали, что земли и скот глухонемого пойдут на оплату долгов, после чего останется разве что доллар-другой на гроб. Как водится, это не заставило знатоков законов замолчать; они уверенно утверждали, что закон Джефферсона применят, поскольку для того есть все предпосылки. «Пророки» собрали вокруг своих повозок много слушателей и даже объявили, когда именно их предсказания сбудутся.

Наступил вечер, ярмарка почти опустела. Те, кто жили неподалеку, увели свой скот, бросив пустые загоны и прилавки. Но мой отец, всегда пригонявший на такие ярмарки стадо элитного скота, приказал нам остаться до утра. Путь домой был слишком долгим, а дороги забиты повозками. Отец относился к своему скоту, как к священным египетским быкам, и не хотел, чтобы его животных теснили колеса повозок и на них наезжали орущие пьяницы.

Наступила ночь. Луны не было, но тьма не окутала землю благодаря ясному небу, усеянному звездами, как засеянное поле – зернами. Сперва я хотел улечься в стойле для скота, на охапках клеверного сена, укрывшись домотканым одеялом, но передумал. Достигнув определенного возраста, мальчик больше всего любит рыскать, подобно койоту, там, где разбила лагерь толпа. Кроме того, мне хотелось узнать, что сталось со старым лицедеем, и вскоре я это выяснил.

Его фургон с закрытой дверью стоял на краю площадки, среди деревьев у реки, а его привязанная к колесу лошадь тыкалась мордой в охапку сена. Звездный свет просачивался сквозь верхушки деревьев, из-за него на землю ложились тени, а одна сторона фургона погрузилась в полную темноту.

Я спустился к опушке и присел там на корточки. Наконец я услышал шаги и увидел, как мой дядя Эбнер направился к фургону. У него по-прежнему был задумчивый вид, как тогда, в толпе: он заложил руки за спину и наклонил голову, как будто обдумывал какую-то головоломку. Вот он поднялся по ступенькам, постучал кулаком в дверь и, когда изнутри отозвались, вошел.

Меня одолевало любопытство, и я подбежал к темной стенке фургона. Тут мне повезло: позолоченная филенка треснула от какого-то толчка на дороге, и, забравшись на колесо, я смог заглянуть в щель.

Старик сидел за висящим на петлях откидным столом, рядом на полу лежали его связанные бечевкой ножи. На столе горела свеча и лежало несколько пачек старых писем. Девушка спала на койке в конце фургона.

При появлении моего дяди старик встал, и его лицо, казавшееся унылым и туповатым, когда он стоял перед мировым судьей, стало проницательным и смышленым.

– Месье оказывает мне честь, – сказал он без единого намека на радушие.

– Никакой чести, – ответил мой дядя, не снимая шляпы, – но, возможно, я оказываю вам услугу.

– Это было бы странно, – сухо заметил фигляр, – поскольку здесь никто еще не оказывал мне услуг.

– У вас короткая память, – ответил дядя Эбнер. – Мировой судья сегодня оказал вам большую услугу. Неужели вы не цените свою жизнь?

– Моей жизни ничто не угрожало, месье.

– А я думаю, угрожало.

– Значит, месье сомневается в правильности решения судьи?

– Нет, – сказал дядя Эбнер. – Я думаю, это было самое мудрое решение, которое когда-либо принимал Рэндольф.

– Тогда почему месье говорит, что моей жизни угрожала опасность?

– Ну, а разве каждому человеку не угрожает опасность? – отозвался мой дядя. – Есть ли какой-нибудь день или час, когда люди могут чувствовать себя в безопасности, есть ли какой-нибудь уголок на этой земле, где опасности не существует? И может ли человек, проснувшись при свете дня в своей постели, сказать: «Сегодня я буду в безопасности»? При свете дня есть опасность, и в темноте она тоже есть; опасность есть там, где люди ее ищут, и там, где ее никто не ждет. Разве Блэкфорд считал, что ему что-то угрожает, когда проходил сегодня мимо вас?

– Ах, месье, – отозвался старик, – это был ужасный несчастный случай!

Мой дядя взял табурет, поставил у стола и сел. Потом снял шляпу, положил ее на колени и заговорил, глядя в пол:

– Вы верите в бога?

Я увидел, как старик указательным пальцем нарисовал у себя на лбу крест.

– Да, месье, верю.

– Тогда вряд ли вы верите, что в мире что-либо происходит случайно.

– Мы называем события случайностью, месье, когда не понимаем, что они такое.

– Иногда мы используем более удачный термин, – покачал головой дядя Эбнер. – Например, сегодня Рэндольф не понимал причины смерти Блэкфорда, и все же назвал это промыслом божьим.

– Кто знает, в чем заключается промысел божий? – отозвался старик. – Разве пути господни не неисповедимы?

– Не всегда, – возразил мой дядя. Он подпер подбородок рукой и некоторое время сидел неподвижно, потом сказал: – Я кое-что выяснил сегодня.

Старый фигляр подошел к своему табурету и тоже сел у стола.

– И что же именно, месье?

– Что вашей жизни угрожает опасность, во-первых.

– Какая?

– Вы приехали с юга Европы, но забыли, что после убийства человека остаются те, кто могут угрожать его убийце?

– Но у Блэкфорда нет родственников, которые могли бы объявить мне кровную месть, – заметил лицедей.

– Итак, вы заранее все о нем разузнали! – воскликнул дядя Эбнер. – И все же, несмотря на все ваши предосторожности, в толпе перед мировым судьей стоял человек, от которого зависела ваша жизнь. Ему оставалось только заговорить.

– И почему же он молчал, этот человек? – Фигляр поглядел на собеседника через стол.

– Я отвечу. Он боялся, что справедливость закона может противоречить справедливости божьей. Справедливость божья – это ткань, сотканная из многих нитей. Сегодня я увидел три такие нити, протянутые к большому ткацкому станку, и побоялся прикоснуться к ним, чтобы не помешать работе ткача. Я видел людей, не распознавших в убийстве убийство. Я видел, как ребенок при виде своего отца не узнал его, и видел письмо, написанное почерком человека, который его не писал.

Лицо старика не побледнело, но, напротив, стало суровым и решительным, и мускулы его рук вздулись так, будто под загорелой кожей натянулись веревки.

– Доказательства, – сказал он.

– Они здесь.

Дядя Эбнер наклонился, поднял связку ножей, разорвал бечевку и разложил ножи на столе. Потом выбрал тот, с которого была стерта кровь Блэкфорда.

– Рэндольф осмотрел этот нож, – сказал он, – но не остальные; он решил, что все они похожи друг на друга. Что ж, он ошибся. Остальные ножи тупые, но у этого лезвие как бритва.

Взяв со стола лист бумаги, дядя Эбнер легко разрезал его пополам. Потом положил нож на столешницу и посмотрел в дальний конец фургона.

– И лицо девочки… Я не был уверен, пока не увидел, как лицо Блэкфорда разгладилось под рукой смерти, и тогда понял. И письмо…

Но старик уже стоял на ногах, перегнувшись через стол; лицо его подергивалось.

– Тише! Тише!

Налетел легкий порыв ветра, прошелестел в сухой траве и бросил опавшие листья на фургон и мне в лицо. Они трепетали, словно говоря о чьем-то присутствии, эти опавшие листья, и царапали позолоченную филенку, как ногти чьей-то слабой руки. Застыв в темноте, я наблюдал за развернувшейся в фургоне драмой, и чувствовал, как меня начинает одолевать страх.

Мой дядя сел, а старик остался стоять, упершись ладонями в стол. Наконец он заговорил:

– Месье, может ли человек повести другого в ад, а сам выбраться оттуда? Да, она его дочь, а ее мать была моей дочерью, и я его убил. Даром что глухонемой, с помощью этих писем он обольстил мою дочь.

Старик перевернул пачку желтых конвертов, перевязанных выцветшей лентой.

– И она поверила словам, которым всегда будет верить женщина. Что бы вы сделали на моем месте, месье? Обратились к закону – вашему английскому закону, который дает женщине жалкие гроши и выставляет ее за дверь суда на посмешище грубиянам? Черт возьми! Месье, это не закон. Я знаю тот закон, который знал мой отец, и отец моего отца, и ваш отец, и отец вашего отца. Я убил бы его тогда, когда она умерла, если бы не этот ребенок. Я бы следовал за ним по холмам день за днем, как его тень, пока не вонзил бы в него нож и не рассек его на части, как забитую свинью. Но я не мог отправиться на виселицу, бросив на произвол судьбы ребенка, поэтому я ждал.

Он сел.

– Мы умеем ждать, месье. Это главное богатство нашей страны – терпение. И когда я решил, что пора, я убил его.

Старик сделал паузу и положил руку на стол ладонью вверх. Изумительную руку, похожую на самостоятельное живое существо.

– У вас есть глаза, месье, но другие люди подобны слепцам. Неужели они думали, что эта рука может меня подвести? Хитрые люди создали механизмы настолько точные, что диву даешься; но никогда еще не бывало машины, способной сравниться в точности с человеческой рукой… Если ее тренировать как следует. Месье, я мог бы процарапать иголкой кривую на двери за вашей спиной и с закрытыми глазами воткнуть острие ножа в каждый изгиб этой линии. Так вот, месье, когда Блэкфорд проходил мимо конюшни, к его пальто прилипла соломинка. Я наметил ее как цель, пока он пробирался сквозь толпу, и рассек соломинку ножом. А теперь…

– Подождите, – перебил мой дядя. – Меня волнуют живые, а не мертвые. Если бы я думал только о мертвых, я бы сегодня выложил судье все начистоту. Но я думал и о живых. Что вы сделали для этого ребенка?

Лицо старика озарилось нежностью.

– Я вырастил ее в любви, – сказал он, – и честной, и я обеспечил ей наследство.

Он показал на пачку писем.

– Я собирался сжечь их, когда вы вошли, месье, потому что они уже сослужили свою службу. Я давно подумал, что мне может понадобиться почерк Блэкфорда, и решил изучить его. Не за день, месье, и не за неделю, как делает обычный фальсификатор с неопытной рукой, а за год, за многие годы. Рукой, которая полностью мне повинуется, я снова и снова повторял каждую букву каждого слова, пока не научился писать почерком этого человека, а не подражать ему. Да, месье, вот тот самый почерк, которым пишет Блэкфорд. И благодаря ему я смогу вручить девочке все, что было у Блэкфорда, кроме его долгов. И ни один человек не узнал бы, что это писал другой – ни один, кроме самого Блэкфорда.

– Я знал, что он не писал расписку, врученную моему брату, – сказал дядя Эбнер.

Старик улыбнулся.

– Вы шутите, месье. Сам Блэкфорд не смог бы отличить мой почерк от своего собственного. И я не смог бы, и ни один человек не сможет.

– Все верно, – ответил Эбнер. – Письмо написано почерком Блэкфорда, как если бы он написал его собственноручно; вы правы, это не имитация, а именно его почерк… И все же, увидев письмо, я сразу понял, что писал не он.

Лицо старика приняло недоверчивое выражение.

– Каким образом поняли, месье?

Дядя Эбнер достал из кармана письмо, полученное моим отцом, и разложил на столе.

– Я расскажу, как я узнал, что Блэкфорд не писал это письмо, хотя оно написано его почерком. Когда мой брат Руфус показал мне письмо, я заметил, что некоторые слова написаны с ошибками. Что ж, само по себе неудивительно, что глухонемой не всегда правильно пишет слова. Но дело в том, какие именно ошибки. Согласно старой системе, глухонемых учат писать слова такими, какими они их видят; следовательно, глухонемой запоминает написание, а не звучание. Значит, при письме будет ошибаться его глаз, а не слух. В этом он отличается от любого слышащего человека, потому что слышащий, когда не уверен в написании слова, пишет его так, как оно звучит, чего не сделал бы ни один глухонемой, не знающий, как читаются буквы. Вот почему, когда я увидел, что слова в письме написаны с ошибками, проистекающими из произношения, я понял, что человек, написавший письмо, запомнил звучание слов и попытался передать его на бумаге. И тогда я понял, что письмо писал вовсе не глухонемой.

Старик поднялся и молча встал перед моим дядей. Он стоял прямо и бесстрашно, запрокинув голову, откинув длинные седые волосы назад, выставив напоказ бронзово-загорелую шею. Взгляд его был спокоен и тверд, как у древнего друида среди священных дубов.

Я прижался лицом к треснувшей филенке, напрягая слух, чтобы разобрать его ответ.

И, наконец, старик ответил:

– Месье, то, что я сделал – акт правосудия, но не людского, а божьего. Я тщательно и терпеливо обставил все так, чтобы в глазах людей свершившееся выглядело божьим провидением. И все, кто видел случившееся, этим удовольствовались – все, кроме вас. Вы начали вынюхивать, раскапывать, допытываться, и теперь должны нести ответственность за то, что вам удалось узнать.

Он протянул руки к спящей девушке.

– Вырастет ли это дитя в почете, не ведая истины, или узнает все и со своим знанием отправится в ад? Узнает ли она, кем была ее мать, кем был ее отец и кто я такой, и будет ли ее душа осквернена этим открытием? Лишится ли она своего наследства и останется ли не только незаконнорожденной, но и нищей? Должен ли я отправиться на виселицу, а она – на улицу? Это решать вам, поскольку вы стремитесь найти то, что спрятано, и раскрыть то, что скрыто! Я предоставляю решение вам.

– А я, – ответил Эбнер, вставая, – предоставляю решение богу.

5. Искатель сокровищ

Я очень хорошо помню, как моряк приехал в Хайфилд. Это было возвращение блудного сына… запоздалое возвращение. В отличие от сына из притчи, он не нашел радушного приема. Старый Торндайк Мэдисон уже умер, а Чарли Мэдисон, оставшийся единственным наследником отца, не обрадовался при виде брата, который сошел с речного парохода после двадцати лет отсутствия.

Закон считает человека мертвым, если тот не дает о себе знать по истечении семи лет, а Дэбни Мэдисон пропал на целых двадцать. Старый Торндайк вычеркнул его из списка живущих и завещал свое поместье оставшемуся в живых сыну. И Чарли тоже вычеркнул из памяти брата, получив наследство.

Романтичное возвращение Дэбни воспламенило воображение всех до единого в наших горах. Негры пересказали каждую деталь этого события и наверняка раскрасили бы его всеми красками своей фантазии, не будь оно и без того достаточно красочным.

В поместье Торндайка часто царил разгул, и обычно Чарли пьянствовал с рассвета до полуночи. Его старые чернокожие слуги, Клейборн и Мэрайя, жили в негритянском поселке в полумиле от дома, и Клейборн, уложив Чарли спать, всегда возвращался в свою хижину. Утром Мэрайя приходила, чтобы сварить хозяину кофе. Так Чарли и жил после того, как девяностолетний старик Торндайк отправился на кладбище.

Дэбни вернулся в ведьмину ночь – шел дождь, сильный ветер завывал вокруг столбов и в дымоходах дома, который стоял на высоком берегу; внизу быстрая река, разлившаяся, как в половодье, делала крутой изгиб. Дождь и ветер со всей силой атаковали старый дом, и балки его скрипели.

Чарли, как всегда, был пьян и при виде пропавшего брата вскрикнул и неуверенно поднялся на ноги.

– Ты не Дэбни! – сказал он. – Ты прямо картинка из книги! Одни серьги чего стоят!

И он засмеялся слегка испуганно, как ребенок, увидевший человека, вырядившегося в привидение. Хорошее замечание для подвыпившего человека, потому что если когда-то со страниц пиратских романов и сходил персонаж, то вот он, стоял перед ним во плоти.

Дэбни, крупный мужчина с орлиным носом на белом, как гипс, лице, вошел без стука. На нем была заляпанная морской солью матросская одежда, голова была туго обмотана красной тканью, в ушах покачивались огромные кольца-полумесяцы, на плече он нес матросский сундучок.

Так рассказывал старый негр Клейборн.

Дэбни осторожно поставил на пол свой сундучок, как будто в нем было что-то драгоценное, и спросил:

– Ты рад меня видеть, брат?

Чарли, держась за стол обеими руками, стоял с открытым ртом и затуманенными глазами.

– Тебя здесь нет, – пробормотал он наконец дрожащим голосом и, как-то странно дернув подбородком, повернулся к старому негру. – Его здесь нет, верно?

Дэбни подошел к столу и взял бутылку и стакан.

– Клаб, это яблочное виски?

Так старый негр снова и снова рассказывал эту историю и изображал, как он вскрикнул от удивления, узнав моряка. Дело решили слова – четыре слова. «Масса Дэбни! – нараспев гнусавил негр. – О, боже мой! Сколько раз я слышал, как он говорил: „Клаб, это яблочное виски?“ Именно так спрашивал и никак иначе! Те слова помогли открыть глаза старому негру! Я бы опознал по ним массу Дэбни, даже если б он переоделся в израильтянина!»

Но негру нелегко было убедить Чарли, который вцепился в стол и ругался.

– Ты не Дэбни! – кричал младший брат. – Я тебя знаю! Ты старый Лафит, пират, который помог генералу Джексону разгромить британцев в Новом Орлеане. Дедушка рассказывал о тебе!

Он начал плакать и обвинять деда в том, что тот так живо описывал Лафита, что пират под действием выпивки всплыл в его памяти и явился, чтобы его дразнить. Потом пьяный собрался с духом и потряс дрожащим кулаком.

– Тебе не запугать меня, Лафит, будь ты проклят! Я видал кое-что и похуже. Я видел дьявола с лопатой, копающего могилу… А на подоконнике сидел слепень размером с канюка, смотрел на меня и кричал дьяволу: «Копай глубже! Мы похороним старину Чарли еще глубже!»

Клейборн наконец убедил Чарли, что Дэбни – не плод пьяной фантазии, а живой человек, несмотря на бледное как мел, лицо под красной косынкой.

Тогда Чарли овладел приступ пьяного негодования. Дэбни мертв – а если нет, то должен умереть! И он бросился к комоду за дуэльным пистолетом. Его яростные ругательства разносились по всему дому. Это поместье принадлежит ему! Он не будет его делить!

То была дьявольская ночь. На рассвете старый негр уложил Чарли в постель, а моряк устроился в комнате старого Торндайка, где имелся камин и прочие удобства для гостей.

Наутро Чарли притих и больше не возражал против пребывания в доме моряка. Чарли вел себя так, будто его брат никуда и не уезжал. Воцарился мир, вернее, временное перемирие.

Дэбни тщательно осмотрел старое поместье, но не объявил о своих претензиях на владения Чарли. Насколько было известно людям, он вообще не предъявлял никаких претензий. Чарли, казалось, наблюдал за ним, молча сжимая в руке стакан.

По словам старого Клейборна, вскоре Дэбни без всякой на то причины начал вести себя как человек, охваченный страхом. Он подружился с собакой, большим старым волкодавом, купил охотничье ружье и ставил его у изголовья своей кровати, а на ночь брал собаку к себе в комнату. Днем он почти не выходил из дома.

Иногда можно было увидеть, как он, все в той же в одежде моряка, с головой, обмотанной красной тряпкой, шагает по высокогорным полям над рекой или сидит в развилке дерева с морской подзорной трубой.

Я уверен, что мой дядя Эбнер видел его не раз. Об одном таком случае я знаю доподлинно: дядя возвращался верхом домой с заседания окружного суда, а Дэбни шагал по заросшему ракитником лугу за старым домом. Эбнер окликнул его, и моряк вышел на дорогу. Подзорная труба была при нем, на голове, как обычно, красовалась красная тряпка. Дэбни не обрадовался Эбнеру и вел себя, как человек, которому едва удается хранить самообладание. Пока дядя что-то говорил ему, моряк расхаживал туда-сюда, делая три шага вправо, потом столько же влево.

– Дэбни, – спросил дядя Эбнер, – почему ты так вертишься?

Мужчина остановился как вкопанный; на мгновение его как будто охватил безумный ужас.

– Привычка, Эбнер, черт возьми! – ответил он.

– И где ты подцепил такую привычку? – спросил мой дядя.

– На корабле.

– На каком корабле?

Моряк на мгновение заколебался, потом воскликнул:

– А ты как думаешь, Эбнер, что за корабли ходят по Карибскому морю и встречаются у берегов Тортуги? – В его голосе зазвучали напряженные, дикие нотки. – Как думаешь, у них просторные каюты или в их узких трюмах можно сделать всего три шага?

Дядя подпер подбородок большими пальцами и пристально посмотрел на мужчину.

– Странное жилище, Дэбни, для сына Торндайка Мэдисона.

– Ну а чего бы ты хотел, Эбнер? – вскричал моряк. – Или так, или прогулка по доске. Конечно, очень приятно быть джентльменом и сыном джентльмена под защитой законов Вирджинии, но у берегов Бермудских островов, когда тебе в спину упирается дуло мушкета, а под тобой бурлит море, что тогда?

Дядя Эбнер пристально посмотрел на Дэбни.

– Чистая смерть была бы лучше, чем божье возмездие, преследующее человека по пятам.

Моряк грязно выругался.

– Божье возмездие! – расхохотался он. – Если бы оно преследовало меня по пятам, я бы не волновался. Месть старого Жюля Ле Нуара и проклятого британца Баррета, дышащих человеку в затылок – вот что леденит мне кровь. Божье возмездие! Послушай, Эбнер, священник мог бы отмолить в церкви мои грехи, но сможет ли он отогнать своими молитвами метиса или англичанина со сломанным носом?

Казалось, взрыв чувств толкал Дэбни на неблагоразумные поступки и речи, от которых в более спокойном состоянии он бы воздержался.

– Испанский Мейн – это не Вирджиния! – вскричал он. – Там нельзя вести жизнь джентльмена, для которого грабежи и убийства – неподходящие развлечения. Испанский Мейн небезопасен. Но безопасна ли Вирджиния? Существуют ли вообще безопасные места? А, Эбнер? Покажи мне их, если ты знаешь такие!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Эдвард Брэддок – британский генерал, участник франко-индейской войны.

Вернуться

2

Рене-Робер Кавелье де Ла Саль – французский исследователь Америки, первым из европейцев проплывший по реке Миссисипи.

Вернуться

3

Итурбиде, он же Августин Первый – первый правитель независимой Мексики, после мятежа отрекся от престола и бежал в Италию, а когда вернулся, был расстрелян.

Вернуться

4

Книга Судей Израилевых, 3:24: «Слуги вернулись сразу же после его ухода. Они увидели, что дверь заперта, и сказали: „Должно быть, царь закрылся, чтобы оправиться“».

Вернуться

5

Актиномикоз – грибковое заболевание скота. Болеют и люди.

Вернуться

6

Смерть, один из четырех всадников Апокалипсиса, должен ездить на бледном коне.

Вернуться

7

Имеется в виду Валаам, чью ослицу остановил ангел.

Вернуться

8

На гумне Орны Иевусеянина Господь остановил ангела, карающего народ Израиля моровой язвой.

Вернуться

9

Уильям Блэкстоун – английский политик, юрист, адвокат XVIII века.

Вернуться

10

Джозеф Вильям Читти – английский законотворец, судья, политик XIX века.

Вернуться