# Ты – мой экзамен

Том Нортон

Один школьный проект заставляет их заговорить.

Теперь их встречи – это тайны в пустых классах и вечернем Ростове. Дима видит синяки под ее макияжем, а Вика понимает, что даже у тех, кто всегда на плаву, внутри может быть шторм.

У них есть один год, чтобы сдать главный экзамен. Имя этому экзамену – «Любовь».

## Пролог

Вика

Тридцать первое августа в Ростове пахнет гарью, плавящимся асфальтом и сладкой ватой. Воздух здесь такой густой, что его, кажется, можно резать ножом – он оседает на коже тонким слоем пыли и несбывшихся надежд.

В наушниках Ариана Гранде поет про «Positions», и её мягкий, паточный голос – единственный барьер между мной и реальностью, в которой завтра наступит ад. Одиннадцатый класс. Год, который мама превратила в приговор ещё в июне.

Я иду по набережной, чувствуя, как кеды впечатываются в горячую плитку. Мне повезло в одном – наш дом на Береговой стоит так близко к реке, что я могу слышать её дыхание по ночам. Для кого-то прогулка у Дона – это событие, для меня – ежедневный ритуал побега.

Мимо проносятся самокатчики, задевая локтями. Справа, у парапета, старый художник с выцветшей кепкой рисует чей-то портрет. «Шарж за 200 рублей!» – кричит табличка, прислоненная к его облезлому мольберту. Всего двести рублей за то, чтобы кто-то увидел тебя иначе, чем видишь ты себя в зеркале каждое утро, когда закрашиваешь следы усталости под глазами.

Я прибавляю громкость. «Switching the positions for you…»

Дон сегодня тяжелый, маслянистый. От причала отходит прогулочный теплоход, и из его динамиков несется какой-то попсовый бит, смешиваясь с голосом Арианы в моей голове. Люди на палубе машут руками, они смеются, они пьют холодное шампанское из пластиковых стаканчиков. На мгновение мне безумно хочется оказаться там. Плыть по течению, вдыхать этот вечерний, влажный воздух и просто… исчезнуть. Раствориться в мутной воде, стать частью этого ленивого речного потока, чтобы не возвращаться в квартиру, где стены пропитаны ожиданием моей неудачи.

Дома меня ждет не ужин, а допрос. Сколько тестов я решила? Почему в комнате не убрано? Ты ведь понимаешь, Виктория, что бюджет – это твой единственный шанс не стать никем?

В горле пересыхает. Перед тем как свернуть к дому, я захожу во «Вкусно – и точка». Внутри пахнет фритюром и кондиционированным холодом – стерильно и безопасно. Я покупаю маленькую фанту. Лед приятно бьет по зубам, а шипучая жидкость на секунду заглушает комок в горле.

Я выхожу на улицу, ловя лицом последний теплый порыв ветра. Он пахнет свободой, которая закончится через десять минут, когда я поверну ключ в замке.

Завтра первое сентября. Завтра начнется мой личный экзамен на выживание. И я еще не знаю, что в этом году в моем уравнении появится новая переменная. С запахом хлорки и небрежным «привет», который разрушит мою тишину.


## Глава 1

Вика

Будильник прорезал тишину в 5:30 утра. Резкий, дребезжащий звук, который в моем сознании всегда ассоциировался с ударом хлыста. В это время Ростов еще только пробовал дышать прохладой, но в нашей квартире воздух уже был тяжелым, застоявшимся, пропитанным ожиданием скандала.

Я заставила себя встать. Ноги коснулись холодного линолеума. Нужно успеть всё сделать до того, как она проснется и начнет заполнять собой всё пространство.

Глажка – это мой личный вид медитации. Белая блузка, воротничок, манжеты. Утюг выпускает струю пара, и этот шипящий звук на мгновение заглушает шум крови в ушах. Каждая складка должна быть идеальной. Мама не выносит небрежности. Небрежность – это признак слабости, а слабость в этом доме карается долгой, изматывающей лекцией о том, как я не ценю их жертвы.

В ванной я задерживаюсь дольше обычного. Укладка. Фен ревет, вытягивая пряди. Макияж – мой доспех. Тонкий слой тонального крема, чтобы скрыть бледность, немного туши, чтобы взгляд казался увереннее. Я смотрю в зеркало и вижу чужака. Девочку, которая готова к войне, хотя на ней надета школьная форма.

– Опять штукатуришься? – Голос матери разрезает утренний покой, как ржавая пила. Она стоит в дверях кухни. В руках – чашка с недопитым чаем, взгляд – скальпель, ищущий изъян.

– Это просто макияж, мам. Сегодня первое сентября.

– Первое сентября – это день знаний, а не конкурс красоты, Виктория. Ты о тестах думай, а не о том, как ресницы накрасить. Отец! Ты посмотри на неё. Вырядилась.

Отец, не отрываясь от газеты (или делая вид, что читает её), только неопределенно ворчит из-за стола:

– Угу… Опять зеркало заняла. Дай человеку умыться нормально. И так копейки на репетиторов считаем, а она только у зеркала крутится.

Я не отвечаю. Слова – это бензин, а их ворчание – искра. Я просто глотаю остывший кофе, который на вкус как мокрый картон, хватаю рюкзак и вылетаю в коридор.

– Завтрак доешь! – кричит она вслед. – Никакой благодарности… в кого ты такая уродилась?

Дверь захлопывается, отсекая их голоса. Я на лестничной клетке. Сердце колотится в горле.

Я решаю пойти длинным путем. Через Пушкинскую, подальше от их контроля, подальше от коротких троп. Ростов просыпается шумно. Воздух еще хранит вчерашнюю жару, но в нем уже сквозит что-то тревожное, осеннее. Я вставляю наушники. Ариана поет о чем-то легком, но мне не легче.

Мимо проносятся машины, где-то вдалеке уже слышны первые звуки гимнов из школьных колонок. Город превратился в огромный муравейник из белых бантов и гладко выбритых подзатыльников первоклашек. Музыка гремит со всех сторон: у одной школы играет «Учат в школе», у другой – что-то современное и басовитое. Эти звуки сталкиваются в воздухе, создавая кафонию начала конца.

Я подхожу к своей школе. Знакомый забор, облупившаяся краска на воротах. Толпа здесь такая плотная, что кажется, можно опереться на воздух. Родители с букетами, учителя с натянутыми улыбками, старшеклассники, которые курят за углом, пытаясь казаться взрослыми.

Телефон в кармане вибрирует. На экране: «Аня ❤️🩹».

– Вик, ну ты где?! – Анин голос в трубке едва различим из-за криков ведущего в микрофон. – Я стою у третьего дерева слева от крыльца, нет, подожди, тут какой-то класс с плакатом… Я за спинами одиннадцатого «Б»! Да где ты? Я тебя не вижу!

Я пробираюсь сквозь это море тел.

– Ань, я вообще ничего не вижу, кроме чьих-то спин.

Я ускоряю шаг, лавируя между людьми.

– Ой! Извините! – я наступаю кому-то на ногу, чувствуя под подошвой чьи-то новые лакированные туфли.

– Эй, осторожнее! – меня толкают плечом, я едва удерживаю равновесие, задевая локтем какую-то мамашу с огромным букетом гладиолусов.

И тут я вижу её. Аня. Мой островок адекватности в этом безумии. Она стоит, чуть приподнявшись на носках, высматривая меня. Кареглазая шатенка с идеальной осанкой. Стройная, в приталенном жакете, она выглядит так, будто сошла с обложки журнала, а не пришла на линейку в обычную ростовскую школу.

– Наконец-то! – она обнимает меня, и от неё пахнет чем-то цветочным и спокойным. – Ты как из печки выскочила. Опять твои дома устроили концерт?

– Обычное утро, – отмахиваюсь я, пытаясь отдышаться.

Мы встаем в строй нашего класса. Начинается официальная часть: речи директора, стихи первоклашек, которые никто не слушает, флаги. Я смотрю в пустоту, считая минуты до конца этого цирка.

– Слушай, – Аня толкает меня локтем в бок и кивает куда-то в сторону мужской половины нашего класса. – А Димка-то Волков… Смотри, как за лето вымахал. Совсем в плечах вырос, настоящий качок стал. Видать, из бассейна вообще не вылезал.

Я даже не поворачиваю головы. Мне плевать на Волкова, на его плечи и на то, сколько кругов он проплыл за август. В моем мире нет места для «красавчиков-пловцов». В моем мире есть только страх облажаться и желание, чтобы этот день поскорее закончился.

– Мне всё равно, – сухо бросаю я. – Пусть хоть в ширь растет, лишь бы не мешал.

Я не смотрю на него. Если бы я знала, что этот «Димка» скоро станет единственным человеком, перед которым мне не захочется закрывать дверь, я бы, наверное, посмотрела. Но сейчас я просто поправляю лямку рюкзака и жду первого звонка, который прозвучит как начало раунда в боксерском поединке.


***

В классе пахло свежей краской, мелом и каким-то приторным девичьим парфюмом, который в закрытом пространстве казался удушающим. Мы с Аней заняли нашу привычную парту – третий ряд, середина. Золотая середина, где ты еще не под прицелом у учителя, но уже не в зоне тотального хаоса «камчатки».

Едва я успела бросить рюкзак на стул, как вокруг нас образовался живой забор. Одноклассницы, загорелые после каникул, в обновках, с горящими глазами.

– Вик, Ань! Ну как лето? – Катя Соколова, поправляя тонкий золотой браслет на запястье, присела на край соседней парты. – Вика, ты так похудела, просто ужас! На какой диете сидела? Или это репетиторы тебя так высушили?

На удивление, я не закрываюсь. Обычно мне хочется надеть капюшон и притвориться мебелью, но сегодня адреналин после утренней ссоры с матерью всё еще бурлит в крови. Мне нужно говорить, чтобы не сорваться на крик.

– Репетиторы, Кать. Пять дней в неделю. Вместо диеты – тесты по биологии на завтрак, обед и ужин, – я улыбаюсь, и эта улыбка ощущается на лице как наклеенная маска. – А так – Крым, жара и бесконечные попытки не сойти с ума. А ты? Слышала, вы в Турцию летали?

Разговор закрутился. Я отвечала охотно, почти механически, подбрасывая дрова в костер пустой болтовни. Это была отличная тактика: пока ты говоришь о ерунде, никто не спросит о том, почему у тебя дрожат пальцы, когда ты открываешь пенал.

Внезапно идиллию прервал тихий шелест. Бумажный самолетик, криво сложенный из тетрадного листа в клетку, совершил неуклюжее движение и острым крылом врезался Ане прямо в висок.

Аня замерла. Её лицо, секунду назад веселое, мгновенно приобрело оттенок ярости. Она медленно подняла самолет, сжала его в кулаке и резко обернулась назад, где на задних партах басили и толкались парни.

– Морозов! – рявкнула она так, что даже учительница, зашедшая в класс, вздрогнула. – Клянусь, если ты еще раз решишь поиграть в авиацию, готовь задницу! Я засуну этот самолет тебе прямо туда, и поверь, взлетать ты будешь очень эффектно!

Класс взорвался хохотом. Морозов, рыжий и конопатый заводила, только самодовольно оскалился, вскидывая руки вверх: «Молчу-молчу, Анечка!».

Обед в столовой был отдельным испытанием. Запах пережаренного масла и вареной капусты преследовал нас еще в коридоре. Мы взяли по пластиковому подносу. Мой обед – салат из огурцов и стакан компота. Есть не хотелось, желудок всё еще был сжат в тугой узел.

– Я вообще в тупике, – Аня с остервенением ковыряла вилкой в пюре. – Мать хочет, чтобы я шла в иняз, отец бредит юрфаком. А я? Я вообще не знаю, что сдавать и куда поступать. Смотрю в эти справочники для абитуриентов, и мне кажется, что я смотрю в бездну. А бездна смотрит на меня и ржет.

Я помешивала компот, глядя, как на дне плавает сморщенная курага.

– А я, кажется, определилась. Хочу на психологию.

Аня даже не подняла головы, только хмыкнула:

– Вообще не удивлена. С твоим умением слушать и при этом выглядеть так, будто ты видишь человека насквозь – это твое. Будешь потом лечить таких же невротиков, как мы. Или… – она понизила голос, – своих предков.

– Если сама к тому времени не стану их пациентом, – горько усмехнулась я.

В этот момент за наш стол с грохотом «приземлились» еще две девочки. Лера Король – высокая блондинка с вечно недовольным лицом и ярко-красными ногтями, и её «хвостик» Яна, миниатюрная девушка в огромных очках, которая всегда знала все новости города.

– Девочки, вы слышали?! – Лера даже не поздоровалась, она сразу перешла к главному. – Королёва из десятого «А»… ну, та, которая вечно в коротких юбках шастала? Вчера мальчика родила!

Яна активно закивала, поправляя очки:

– Да-да! Моя мама в том роддоме работает. Говорит, там такой скандал был, её родители чуть больницу не разнесли. Семнадцать лет, представляете? Одиннадцатый класс впереди, а у неё – пеленки.

– Вот дура, а! – Лера скривила губы в брезгливой усмешке. – Всю жизнь себе перечеркнула. Сейчас засядет в четырех стенах, пока мы будем на вечеринках зажигать. И ради кого? Того придурка из колледжа, который её уже заблокировал везде?

Я слушала их, и мне вдруг стало не по себе. Жизнь казалась такой хрупкой. Один неверный шаг – и ты уже не «перспективная ученица», а тема для обсуждения в школьной столовой под дешевое пюре.

Я невольно обернулась. В другом конце зала, за большим столом, сидела компания пловцов. Дима был в центре. Он смеялся над чьей-то шуткой, закинув голову, и солнечный свет из окна подчеркивал линию его челюсти и те самые широкие плечи, о которых говорила Аня. Он казался таким далеким от наших драм, сплетен и страхов.

Как будто он был из другого мира. Мира, где вода смывает все проблемы, а победа зависит только от того, как сильно ты оттолкнешься от бортика.

– Вик? Ты тут? – Аня пощелкала пальцами перед моим носом.

– Да, – я вздрогнула, возвращаясь к своему салату. – Просто задумалась. О том, сколько экзаменов нам на самом деле придется сдать в этом году. И биология среди них – самый легкий.


## Глава 2

Дима

Третье сентября. Город задыхается в пробках, а я задыхаюсь в четырех стенах кабинета истории.

В первый день меня хватило на два урока – ровно столько, чтобы отметиться в журнале и поймать на себе кислый взгляд завуча. Во второй я просто не пришел: дорога до бассейна показалась мне куда логичнее, чем дорога до школы. Но сегодня пришлось отсидеть всё. Мать мягко намекнула, что «статус выпускника» обязывает хотя бы иногда мелькать в коридорах, иначе тренер замучается выбивать мне справки о пропусках.

Школа для меня – это шум. Бесконечный, бессмысленный шум. Другое дело – новая возрастная категория. Это уже не игры, это взрослые секунды, где каждый вздох на счету.

Я толкаю тяжелую дверь раздевалки. Бассейн «Бриз» стоит почти у самой набережной, и из окон здесь всегда тянет речной сыростью. Сегодня я здесь один. Тренер Сан Саныч выбил для меня «индивидуальное окно», чтобы я мог прочувствовать воду без лишних брызг и криков младших групп. Он видит во мне «плоды». Я же вижу в себе только машину, которую нужно разогнать до предела.

Запах хлорки бьет в нос. Для кого-то он противный, для меня – это запах покоя.

Я стягиваю школьную рубашку, бросаю её прямо на скамью. Тело помнит каждое движение. Растираю плечи. Мышцы гудят, требуя нагрузки. Натягиваю плавки, поправляю очки. В зеркале – парень с пустым взглядом. Все думают, что у «золотого пловца» нет проблем, но правда в том, что в воде ты всегда один. И там некому жаловаться.

Я выхожу к чаше бассейна. Голубая гладь идеально ровная, как зеркало. Тишина такая, что слышно, как капает кран в душевой.

Перед тем как нырнуть, достаю телефон. Пальцы привычно находят контакт «Тёма».

«Я в Бриз. Закончу через полтора часа. Подгребай к набережной, прогуляемся. Заодно расскажешь, как выживают в твоем лицее».

Тёма – мой единственный «якорь» вне спорта. Мы познакомились пять лет назад на сборах. Он тогда знатно облажался на старте, вылетел из дорожки и едва не снес судейскую вышку. Все ржали, а я помог ему вылезти из воды. Оказалось, он ненавидит плавать так же сильно, как любит возиться с моторами. Из спорта он в итоге ушел в технический лицей, но мы так и остались «своими». Он единственный, кто не спрашивает меня о секундах и медалях.

Бросаю телефон в сумку.

Один глубокий вдох. Набережная за окном живет своей жизнью: там гуляют люди, кто-то ест мороженое, кто-то, возможно, ходит с любимым человеком за ручку. Плевать.

Я отталкиваюсь от бортика. Холодная вода принимает меня, обволакивая тело, стирая звуки города.

Сегодня я буду плыть до тех пор, пока мысли не вымоются из головы окончательно.


***

Мощный толчок от бортика, тело изгибается, преодолевая сопротивление, и я выныриваю на поверхность, переходя на кроль.

Техника должна быть стерильной. Локоть высоко, захват воды, мощный гребок. Я иду дистанцию полтора километра – чисто для выносливости. Ритм дыхания: вдох на каждый третий гребок. Раз, два, поворот головы, глоток воздуха, три. Мир сужается до голубой плитки на дне и белой полосы, которая ведет меня вперед. В какой-то момент ты перестаешь чувствовать мышцы, остается только чистая скорость.

У бортика на 800-м метре мелькает тень. Сан Саныч. Я не останавливаюсь, касаюсь стенки, делаю кувырок и ухожу на новый круг, но краем глаза вижу его секундомер.

Когда я, наконец, выныриваю и хватаюсь за поручень, тяжело дыша, тренер уже стоит над душой, поправляя свои вечные очки на переносице.

– Неплохо, Дим. Захват чуть четче делай в конце, смазываешь. К слову, – он хлопает меня по плечу, – через недельки три собирайся. Поедем в Краснодар на соревнования. Нужно подтвердить категорию официально.

Я замираю, вытирая лицо ладонью. Вода стекает по коже, но внутри закипает глухое раздражение.

– Опять? Сан Саныч, зачем? Вы же сами знаете, кто там будет. Я этих пацанов одной левой обхожу. Зачем тратить три дня жизни, деньги на дорогу и гостиницу, если исход очевиден?

– Волков, не борзей, – тон тренера мгновенно меняется, становясь сухим. – Соревнования – это не только медаль, это дисциплина. Или ты думаешь, что ты уже бог бассейна и тебе правила не писаны?

– Я думаю, что это бессмысленная трата времени, когда я мог бы тренироваться здесь, а не кататься ради бумажки!

– Разговор окончен. В Краснодар ты едешь. Иди в душ, перегрелся ты, – Саныч разворачивается и уходит к своей каморке, свистнув в свисток.

Я с силой бью ладонью по воде. Брызги разлетаются веером. Бесит. Вся эта система, где ты должен доказывать очевидное, просто бесит.

В душе я стою долго, подставив спину под почти обжигающие струи, пытаясь смыть запах хлорки и злость. Одеваюсь механически. На выходе задерживаюсь у автомата: бросаю монеты, забираю протеиновую печеньку и пакет яблочного сока. Есть хочется зверски.

На улице Ростов встречает меня мягким ударом теплого воздуха. На скамейке прямо перед входом в бассейн сидит Тёма. Его русые волосы смешно топорщатся в разные стороны, а глубокие зеленые глаза прикованы к экрану телефона – он быстро что-то печатает, едва заметно улыбаясь. Тёма высокий, но у него нет моей «плавательной» мощи; он скорее жилистый, сухой, как подросток, который слишком быстро вытянулся вверх.

– О, живой! – он вскакивает, убирая телефон в задний карман джинсов. – Опять Саныч тебя гонял? Вид такой, будто ты Дон переплыл. Туда и обратно.

– Хуже. Он хочет, чтобы я в Краснодар ехал через три недели.

– Ну, кайф же, – Тёма хлопает меня по плечу, и мы направляемся к набережной. – Смена обстановки. А я вот в лицее медленно умираю. У нас новый физик, он реально считает, что мы должны знать устройство двигателя внутреннего сгорания лучше, чем собственное имя. Вчера три часа разбирали чертежи…

Он продолжает рассказывать про свои лицейские будни, про какую-то девчонку из параллельного, которая «случайно» уронила на него учебник, а я слушаю его вполуха, глядя на закат.

Ростовский закат – это всегда пожар. Небо над Доном окрашивается в невероятный градиент от ядовито-оранжевого до глубокого фиолетового. Воздух здесь особенный – он пахнет свежестью реки, жареными семечками и пылью старых улочек. Вкусно.

Но вдруг… что-то меняется.

Я чувствую странный укол в затылке. Резкое, липкое чувство, будто кто-то смотрит мне в спину. Не просто смотрит, а сверлит взглядом. Ритм шага сбивается. Я замираю посреди дорожки и резко оглядываюсь.

Позади – обычная толпа. Пары, дети с шариками, велосипедисты. Никого подозрительного.

– Дим? Ты чего? – Тёма останавливается и вопросительно приподнимает бровь. – Всё норм? Увидел бывшую или Саныч за нами бежит с ластами?

Я еще раз сканирую толпу. Сердце почему-то начинает биться быстрее, хотя я только что вышел из бассейна и должен быть расслаблен.

– Не знаю, Тём, – тихо отвечаю я, чувствуя, как по коже пробегает холодок, который никак не связан с вечерним бризом. – Такое чувство… будто что-то не так. Сбой какой-то.

– Перетренировался ты, маньяк, – хохочет Тёма, снова потянув меня вперед. – Пошли, купим шаурму, это лечит любые глюки.


## Глава 3


Вика


Третье сентября заканчивалось запахом горелого лука и тяжелым молчанием, которое в нашем доме было громче любого крика.

Ужин. Ритуал, который я ненавидела каждой клеткой тела. Тарелка с гречкой казалась мне горой серого щебня. Кусок в горло не лезет, когда чувствуешь на себе два выжидающих, препарирующих взгляда.

– Ты почему не ешь? – Голос матери сухой, как наждачка. – Мы на эти продукты зарабатываем, а ты сидишь, физиономию кривишь. Или в школе уже чем-то перекусила на те деньги, что я тебе на проезд дала?

– Нет, мам. Просто не хочется.

– «Не хочется» ей, – отец громко звякнул вилкой о тарелку, даже не поднимая глаз. – А учиться тебе хочется? Или ты думаешь, что с твоими баллами по пробникам тебя кто-то в ЮФУ с распростертыми объятиями ждет? Мать из кожи вон лезет, репетиторов тебе ищет, а ты сидишь как неживая. Ноль отдачи.

– Я занимаюсь, папа. Каждый день.

– Значит, плохо занимаешься, – мать подалась вперед, и я почувствовала, как невидимая удавка на моей шее затянулась. – Я сегодня звонила Людмиле Петровне. Она говорит, ты на дополнительные по химии не записалась. Ты кем себя возомнила? Гением? Виктория, если ты провалишь бюджет, ты пойдешь работать на рынок. Я за тебя платить не буду. У нас нет лишних денег на твою лень.

Слова падали на меня, как камни. Моральное насилие в нашем доме не всегда было криком – чаще это был вот такой медленный, методичный разбор моей личности на запчасти. Тебя убеждают, что ты ничтожество, завернутое в школьную форму, и ты начинаешь в это верить.

– Я всё поняла. Можно я пойду? – я встала, не дождавшись ответа. Гул в ушах заглушал их ворчание вслед.

Закрыв дверь в свою комнату, я первым делом повернула щеколду. Тишина. Относительная.

Я честно пыталась делать уроки. Биология, конспекты, таблицы… Буквы расплывались.

Через час я сдалась и забралась на подоконник, подтянув колени к подбородку.

Шестой этаж. Вид на Ростов отсюда был сносным – крыши старых домов, переплетение проводов и кусок Дона, поблескивающий вдали, как чешуя огромной рыбы. Снизу, с набережной, доносились отголоски чужой жизни: кто-то врубил музыку в машине, басы вибрировали в стекле, какая-то компания громко хохотала. Счастливые придурки.

Я взяла книгу – «Восхитительная ведьма» Анны Джейн. Мне нужно было что-то яркое, дерзкое, далекое от моей серой реальности. Но даже Таня Ведьмина не могла отвлечь меня сегодня. Мысли постоянно соскальзывали к завтрашнему дню, к школе, к этому вечному давлению в груди.

Я перебралась на кровать, решив почитать в горизонтальном положении, когда телефон на тумбочке взорвался вибрацией. Он буквально подпрыгивал.

Аня.

Аня ❤️🩹: ВИКАААА! Ты не поверишь!!!

Аня ❤️🩹: Я, кажется, нашла нам новый объект для изучения. Или себе интрижку на осень. А может, и на всю жизнь, кто знает…

Я нахмурилась, быстро печатая ответ.

Я: Ань, ты о чем? Какая интрижка? Десять вечера на дворе.

Аня ❤️🩹: Короче, слушай. Я тут «случайно» оказалась на набережной. И угадай, кого я встретила?

Аня ❤️🩹: Димку Волкова! Но он не один.

Аня ❤️🩹: С ним такой парень… Русый, глаза зеленые – космос просто. Высокий, подтянутый, но не такой шкаф, как Волков. Боже, Вик, он на него так смотрит, они явно лучшие друзья.

Я замерла. Вспомнила Диму в столовой.

Я: И что ты делаешь?

Аня ❤️🩹: Я хожу за ними уже часа два. Дистанция – метров двадцать. Шифруюсь как ниндзя)) Они зашли за шаурмой, теперь сидят у парапета. Друг Димы – Тёма, я подслушала. И он реально ничего такой)

Я в шоке уставилась на экран.

Я: Аня, ты сумасшедшая? Ты преследуешь двух парней по ночному городу? Тебе делать нечего?

Аня ❤️🩹: Вик, это не преследование, это сбор информации! Ты бы видела, как Волков оглядывается. У него чуйка, как у зверя. Пару раз чуть не спалил меня. Но это так заводит! Всё, они встали. Пошли в сторону Береговой. Пожелай мне удачи, Шерлок уходит в тень.

Я отбросила телефон на подушку. У этой девушки в голове – абсолютный хаос, замешанный на адреналине и блеске для губ. Она следит за пловцом и его другом, пока я сижу в своей клетке и считаю минуты до конца этой жизни.

Я снова взяла книгу, но теперь перед глазами стоял не заносчивый Олег Владыко, а Дима Волков, оглядывающийся на набережной.

Сбой в системе. Кажется, Аня только что его запустила.


***

Я подскочила на кровати, когда солнце уже агрессивно пробивалось сквозь пыльные шторы, высвечивая в воздухе миллионы танцующих пылинок. Взгляд на часы – и сердце совершило кульбит, ударившись где-то в районе горла. 8:10. Первый урок в 8:30.

– Черт, черт, черт… – шептала я, путаясь в простынях.

Телефон лежал на тумбочке холодным, бесполезным куском пластика. Забыла поставить на зарядку. Это был знак – день не задался с первой секунды. Я влетела в ванную, плеснула в лицо ледяной водой, едва не содрав кожу полотенцем. Никакой укладки, никакой тщательной растушевки теней. Только пучок, собранный дрожащими руками, и капля консилера, чтобы скрыть синяки под глазами – результат ночного чтения и Аниных сообщений.

В коридоре меня ждал «почетный караул». Отец стоял, прислонившись к косяку кухни, и медленно размешивал сахар в кружке. Звон ложки о керамику казался оглушительным.

– Проснулась, принцесса? – его голос был тихим, но в нем сквозило такое презрение, что мне захотелось сжаться. – Мы тут с матерью уже обсудили, что твоя дисциплина катится к чертям. Если ты думаешь, что одиннадцатый класс – это каникулы, то ты глубоко заблуждаешься.

– Папа, я просто проспала, я сейчас всё…

– Ты ничего не «всё», Виктория, – из кухни вышла мать, вытирая руки о передник. Глаза – два холодных скальпеля. – Ты безответственная. Это твой характер. Ты не ценишь то, что мы делаем. Иди. Беги. Надеюсь, тебя сегодня хорошенько пропесочат за опоздание. Может, хоть это вправит тебе мозги.

Я не стала дослушивать. Схватила рюкзак, едва не сбив вазу в прихожей, и вылетела за дверь. Слёзы жгли глаза, но я запретила себе плакать. Не сейчас.

На улице Ростов уже плавился. Сентябрь в этом году решил поиграть в июль. Воздух был густым, пах выхлопными газами и жареным тестом из ближайшей пекарни. Остановка была забита людьми. Когда подъехал третий автобус, я поняла, что втиснуться туда – это искусство.

Меня вжали в заднюю дверь. Какой-то мужчина пах дешевым табаком, женщина рядом наступила мне на кроссовок, оставив грязный след на белой коже. Я смотрела в окно, но видела только свое отражение – бледная, с лихорадочным блеском в глазах. Город проносился мимо смазанным пятном. Никакого удовольствия от вида Дона, никакой эстетики. Только паника, пульсирующая в такт мотору.

Я выскочила из автобуса за пять минут до звонка. Ноги сами несли меня к школьным воротам. И вот тут реальность решила окончательно меня добить. Прямо перед входом, там, где плитка давно вздыбилась от корней старых акаций, моя нога подвернулась.

Хруст. Резкая, ослепляющая боль прошила щиколотку.

– А-ах… – выдохнула я, оседая на землю. Ладони содрались о шершавый асфальт.

– Лебедева? Ты чего, разучилась ходить? – Марина из «Б» класса, такая же опоздавшая, подлетела ко мне, хватая под локоть.

Я попыталась опереться на правую ногу, и искры посыпались из глаз. Боль была пульсирующей, горячей. Я хромала, буквально вися на Марине.

В этот момент из-за припаркованных машин вырулил Дима Волков. Он шел в окружении своих друзей-пловцов, и они выглядели так, будто этот мир принадлежит им. Дима был в расстегнутой рубашке, волосы чуть влажные – видимо, после утренней тренировки.

– Эй, Волков! – внезапно крикнула Марина. – Хорош любоваться собой, помоги! Посмотри на неё, она сейчас сознание потеряет!

Дима остановился. Его друзья затихли. Он медленно повернул голову в нашу сторону. Я замерла, вцепившись в плечо Марины. Наши взгляды встретились. В его карих глазах не было ни грамма тепла. Ни узнавания, ни сочувствия – только холодное, почти брезгливое безразличие, как будто мы были досадной помехой на его пути к успеху.

– Сама дойдет, – бросил он, даже не сбавляя шага. – Не маленькая.

Его слова ударили больнее, чем вывихнутая нога.

– Всё нормально, Марин, – я резко отстранилась от неё, чувствуя, как внутри закипает ярость. Чистая, ледяная ярость, которая оказалась лучшим обезболивающим. – Я сама.

Я выпрямилась. Каждый шаг стоил мне колоссальных усилий, но я шла. Ровно. Гордо. С высоко поднятой головой, не позволяя себе даже поморщиться. Я зашла в вестибюль школы, слыша за спиной их смех, и пообещала себе, что больше никогда не позволю этому «золотому мальчику» увидеть свою слабость.

Кабинет химии встретил меня мертвой тишиной. Людмила Петровна, женщина с лицом, высеченным из гранита, медленно подняла взгляд от журнала.

– Лебедева. Какое «приятное» опоздание. Проходи к доске. Раз ты так задержалась, значит, материал знаешь на зубок.

Я медленно, стараясь не хромать, прошла к доске. Мел казался тяжелым, как слиток свинца.

– Напиши уравнение реакции горения этанола и рассчитай объем кислорода, – сухо скомандовала она.

Я смотрела на черную поверхность доски. В голове был белый шум. Этанол… Кислород… Формулы путались, превращаясь в бессмысленные значки. Я чувствовала на себе взгляды всего класса. Слышала, как Аня тревожно постукивает ручкой по столу. Молчание затягивалось, становясь невыносимым.

– Ну? Мы ждем, Виктория. Или ты только опаздывать мастерица?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Позор был так близок…

И тут я заметила движение на задней парте. Там, где обычно сидели прогульщики и «звезды». Дима Волков сидел, развалившись на стуле. В одной руке он крутил ручку, а другой… другой он приподнял над партой белый лист.

Я прищурилась, пытаясь сфокусировать зрение. На листе был написан ответ. Крупно. Жирно.

C2H5OH + 3O2 → 2CO2 + 3H2O

Мои пальцы сами вывели формулу на доске. Мел скрипел, оставляя белые борозды. Я быстро дописала расчеты, чувствуя, как внутри всё дрожит.

– Садись, – буркнула учительница, явно разочарованная тем, что не удалось поставить мне двойку. – Пять с минусом. За скорость.

Я почти рухнула на свое место рядом с Аней. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Аня наклонилась к моему уху, издав тихий, насмешливый смешок:

– Ого, подруга… Кажется, у нашего ихтиандра проснулась совесть. Ты видела это?

Я ничего не ответила. Я просто обернулась.

Дима уже не смотрел на меня. Он чиркал что-то на новом листе бумаги. Через секунду он поднял его так, чтобы видела только я.

«ТЫ ДОЛЖНА МНЕ СНИКЕРС»

На его губах заиграла едва заметная, дерзкая усмешка. Это была сделка. И я только что её подписала.


## Глава 4

Вика


Суббота в Ростове – это всегда про неспешность. Пушкинская в начале сентября выглядит как декорация к фильму о вечном лете: старые платаны смыкают кроны над головой, создавая живой зеленый туннель, сквозь который просеивается мягкое, уже не обжигающее солнце.

Мы с Аней идем мимо публичной библиотеки. Воздух здесь пахнет крепким кофе из бумажных стаканчиков, пыльными книгами и уличной музыкой. Где-то неподалеку парень с гитарой перепевает что-то из «Сплина», и его голос уютно вплетается в шум города. Здесь, в толпе студентов и гуляющих пар, я наконец-то перестаю чувствовать себя сжатой пружиной. Дома остался очередной скандал из-за «недостаточно чисто вымытой обуви», но здесь, на Пушкинской, я – просто Вика.

– Слушай, Ань, давай зайдем в «Магнит»? – я кивнула в сторону вывески. – Мне нужно сникерс купить.

– Сникерс? Ты же их не ешь, говорила, что слишком сладко, – Аня остановилась, поправляя сумку на плече.

– Это не мне, – я замялась, глядя на свои кеды. – Я… должна его Волкову.

Аня замерла на месте. На её лице медленно расплылась такая широкая и хищная улыбка, что мне захотелось немедленно забрать свои слова назад.

– Что-о-о?! – она буквально пискнула от восторга, заставив проходящую мимо бабушку вздрогнуть. – Вика! Это же легендарно! Золотой мальчик нашей школы не просто помог тебе, он еще и выставил «счет»? Это же идеальный повод для общения! Глядишь, так и подружитесь. А там и до совместных походов в кино недалеко…

– Ань, прекрати, – я почувствовала, как щеки начинают гореть. – Это просто шоколадка. Сделка. Какая дружба?

Я вздохнула, присаживаясь на край кованой скамейки. Музыка уличного гитариста стала тише, и на меня вдруг накатила волна воспоминаний, которые я старательно заталкивала в самый дальний угол сознания все эти годы.

– Мы ведь… мы ведь когда-то общались, – тихо произнесла я, глядя, как по плитке прыгает воробей.

Аня тут же приземлилась рядом, впившись в меня взглядом своих огромных карих глаз.

– Да ладно? Ты серьезно? Вы с Волковым? Рассказывай немедленно!

– Это было в началке, – я слабо улыбнулась. – Мы учились в одном классе, и Димка тогда совсем не был этим пафосным пловцом с ледяным взглядом. Он был… смешным. Вечно взъерошенный, с разбитыми коленками. Он постоянно бегал за мной как хвостик. Приносил мне вкладыши от жвачек, делился яблоками. Мы могли часами сидеть на продленке и рисовать каких-то монстров в одной тетради. Это было так… просто. И очень приятно.

– И что случилось? Почему вы стали чужими? – Аня даже дышать перестала.

Я закрыла глаза, и перед ними всплыл актовый зал, украшенный бумажными цветами. Выпускной из четвертого класса. Мы все такие важные, в белых рубашках и платьях.

– Был выпускной, – мой голос немного дрогнул. – Играла какая-то медленная музыка. Дима подошел ко мне. Он так смешно поправлял свой галстук, у него ладошки были мокрые от волнения. Он позвал меня танцевать.

– И? Ты пошла?

– Нет, – я горько усмехнулась. – Боже, как же мне хотелось согласиться! Мое сердце тогда, кажется, готово было выпрыгнуть из груди. Но я увидела, как девчонки из параллельного класса начали хихикать и тыкать в нас пальцами. Я так испугалась этого внимания, этих смешков… Я просто мотнула головой и сказала «нет». Сделала вид, что мне это вообще не интересно.

Я замолчала, вспоминая, как в тот момент погасли его глаза. Веселый, искренний мальчишка исчез за секунду.

– С того самого дня он перестал ко мне подходить, – закончила я. – Вообще. Он, наверное, решил, что я его отвергла, что он мне противен. А потом средняя школа, спорт, его новая компания… Он закрылся от меня за стеной безразличия. И, честно говоря, я его не виню.

Аня вздохнула и накрыла мою ладонь своей.

– Вик… Он не забыл. Если бы он забыл, он бы не стал помогать тебе на химии и не просил бы сникерс. Шоколадка – это твой белый флаг.

Я посмотрела на небо, которое над Пушкинской стало уже нежно-сиреневым.

Может быть, Аня права.


***

Мы сворачиваем с Пушкинской, оставляя позади её торжественную нарядность. Стоит сделать шаг в сторону Чехова, как город меняет лицо. Здесь уже нет того парадного лоска, зато появляется жизнь – настоящая, шумная, немного неряшливая. Мы идем мимо низких старых домов с ажурными балкончиками, мимо крошечных кофеен, из которых тянет запахом свежеобжаренных зерен и лимонной цедры.

Становится веселее. Аня не затыкается ни на секунду. Она размахивает руками, её желтое платье-сарафан солнечным зайчиком мелькает среди прохожих, а длинная косичка забавно подпрыгивает в такт шагам.

– …и представляешь, он мне говорит: «Я вообще-то физик, а не лирик». А я ему: «Тёмочка, дорогой, чтобы понять, что ты мне наступил на ногу, законы термодинамики не нужны!» – Аня заливается своим фирменным колокольчиковым смехом, и я не выдерживаю, начинаю смеяться в ответ.

На мгновение кажется, что нет никакой школы, никаких тестов, никакой матери, ждущей дома с секундомером и списком претензий. Есть только этот теплый ветер, липкий воздух Ростова и мы.

У входа в какой-то концептуальный шоурум мы натыкаемся на огромное ростовое зеркало в массивной раме, выставленное прямо на тротуар.

– Стой! – Аня хватает меня за руку. – Вик, посмотри на нас! Мы же просто эстетичный рай.

Она вытягивает телефон, и я замираю перед своим отражением. Сегодня я нравлюсь себе чуть больше обычного. Бежевая летящая юбка мягко ложится по бедрам, простая белая футболка подчеркивает легкий загар, а распущенные волосы кажутся почти золотыми в лучах заходящего солнца. Белые «конверсы» уже немного пыльные, но это только добавляет образу правильной небрежности. Рядом со мной Аня – яркая, как лимонная долька, с озорным блеском в карих глазах.

Мы кривляемся, делаем серию снимков. На одном я смеюсь, закрыв глаза, на другом – Аня пытается изобразить роковую красотку. В эти минуты я чувствую себя живой. Не «проектом родителей», не «будущим психологом», а просто семнадцатилетней девчонкой.

Но идиллия лопается, как мыльный пузырь. В кармане юбки оживает телефон. Короткая, резкая вибрация – как удар током.

Отец: 20 минут. Если не будешь в квартире – пеняй на себя. Мать уже завелась.

Свет вокруг сразу тускнеет. Воздух становится тяжелым, как перед грозой.

– Мне пора, Ань, – мой голос звучит глухо. – Отец пишет. Время вышло.

Аня мгновенно меняется в лице, в её глазах проскальзывает сочувствие, которое я ненавижу и в котором так нуждаюсь.

– Блин, Вик… Опять они? Ладно, беги. Напиши, как доберешься, ладно? И сникерс не забудь купить!

Мы обнимаемся, и я топаю в сторону дома. Путь лежит через старые дворики к набережной. Ростов вечером невероятно красив: закатное солнце окрашивает стены домов в розовый и медный, тени становятся длинными и глубокими. Я засматриваюсь на то, как свет играет в окнах старой пятиэтажки, как на балконе кто-то развешивает белье, как по стене ползет дикий виноград…

Удар.

Он был таким резким и сильным, что у меня перехватило дыхание. Я врезаюсь плечом во что-то твердое, как бетонная стена, и теряю равновесие. Гравий впивается в ладони, колено пронзает острая боль.

– Черт… – шиплю я, пытаясь осознать, что произошло.

Из кармана юбки, который я забыла застегнуть после сообщения отца, вылетает телефон и банковская карта. Они со звоном падают на асфальт. Я уже тяну руку, чтобы подхватить их, но чья-то большая ладонь опережает меня.

Передо мной стоят тяжелые ботинки. Я поднимаю взгляд и невольно сглатываю. Парень. Высокий, плечистый, он загораживает собой остатки солнца. Голова выбрита почти под ноль – ежик волос едва заметен. Густые, темные брови сдвинуты к переносице, из-за чего он выглядит по-настоящему злобно. Светло-карие глаза смотрят пристально, изучающе.

Он протягивает мне вещи. Его пальцы крупные, сбитые на костяшках.

– Прости. Засмотрелся в телефон, не заметил тебя, – голос у него низкий, с хрипотцой. – На, держи. Всё целое?

Я забираю телефон и карту, пальцы немного дрожат.

– Да… спасибо. Извините, я сама не смотрела, куда иду.

Я пытаюсь встать, и тут взгляд падает на колено. По светлой коже медленно ползет густая алая струйка, пачкая край бежевой юбки. Кровь. Вид раны заставляет голову немного закружиться.

Парень чертыхается и приседает рядом на корточки. Вблизи он кажется еще массивнее, но его взгляд неожиданно смягчается.

– Блин, серьезно так приложилась. Прости меня еще раз. Давай… тут аптека за углом, я доведу. Надо обработать, а то пыль такая, что заразу подцепишь в два счета.

Я хочу отказаться, сказать, что я почти дома, но нога горит огнем, а до моей квартиры еще минут десять быстрым шагом. Я киваю.

Он помогает мне подняться, придерживая за локоть. Его хватка крепкая, но осторожная. Пока мы медленно ковыляем к аптеке, он начинает говорить, видимо, пытаясь меня отвлечь.

– Меня Рома зовут. Я тут недалеко учусь, в РИНХе. Слышала про такой?

– Ростовский институт народного хозяйства? – переспрашиваю я, стараясь не морщиться от боли. – Да, конечно. Считается крутым местом.

– Ну, типа того, – он усмехается, и от этой усмешки его «злобное» лицо становится странно приятным. – Второй курс, экономика. Скукотища смертная, если честно, но корочка нужна. А ты? Школьница еще?

– Одиннадцатый класс, – отвечаю я.

В аптеке он сам покупает перекись, пластырь и салфетки. Усаживает меня на лавочку у входа и, несмотря на мои протесты, сам обрабатывает колено. Его движения точные, почти нежные. Это так странно контрастирует с его внешностью «парня с окраины», что я невольно начинаю улыбаться.

– Вот и всё. Жить будешь, – он выпрямляется, закидывая остатки салфеток в урну. – Послушай… уже темнеет. Можно я тебя до дома доведу? А то вдруг еще в кого-нибудь врежешься, у меня пластыри закончились.

Я смотрю на него. В нем нет той ледяной дистанции, которая есть в Волкове. Рома простой, понятный и… надежный, что ли?

– Можно. Тут недалеко, на Береговую.

Мы идем неспешно. Рома рассказывает какие-то байки про своих преподов, и я ловлю себя на том, что мне легко с ним. У дома мы останавливаемся.

– Слушай, – он замирает, глядя на меня сверху вниз. Свет фонаря падает на его лицо, смягчая черты. – Ты очень красивая, Вик. Прямо очень.

Я чувствую, как щеки обжигает густой, предательский румянец. Я опускаю голову, рассматривая свои «конверсы».

– Спасибо…

– А у тебя парня случайно нет? – он спрашивает это прямо, без тени стеснения.

Я отрицательно качаю головой.

– Нет.

– Отлично, – Рома широко улыбается, и в его глазах вспыхивают искорки. – Дашь мне свой номерок? Обещаю, преследовать не буду. Просто… хочу пригласить тебя на нормальный кофе. Без разбитых коленок.

Я замираю. В голове всплывает лицо отца, который ждет наверху, и образ Димы Волкова с его листком «Ты должна мне сникерс». И почему-то именно сейчас мне хочется сделать что-то неправильное. Что-то свое.

Я беру его телефон и быстро вбиваю цифры.


## Глава 5

Дима

Восемь утра. Школа в это время напоминает огромный пустой склеп, который вот-вот оживет и начнет переваривать сотни подростковых драм.

Я зашел через боковой вход, привычно игнорируя охранника, который даже не поднял глаз от своего сканворда. Мои шаги гулко отдавались от свежевымытого линолеума. В воздухе стоял этот специфический школьный коктейль: запах хлорки, дешевой мастики для пола и застоявшейся пыли в шторах.

– О, Волков! Здорово, бро! – откуда-то из темноты раздевалок вынырнули пацаны из параллельного.

Я на автомате отбил пару «крабов», выдавил дежурную ухмылку.

– Что так рано? Решил полы помыть за техничку? – заржал Стас, поправляя лямку тяжелого рюкзака.

– Тренировку перенесли, – коротко бросил я, не сбавляя темпа.

Вранье. Тренировка была в шесть утра, и я уже отпахал свои три километра. Просто дома находиться было невыносимо. Мать со своей «заботой» – овсянкой, чистыми рубашками и бесконечными вопросами о будущем – душила меня не хуже тугой водолазки. Мне нужно было место, где я смогу просто посидеть и не изображать из себя «надежду российского плавания».

Я поднялся на третий этаж. Мой любимый маршрут. Кабинет математики находился в самом конце рекреации, в тупике. Это было моё убежище. Я обожал математику за её честность. В ней нет места эмоциям, нет полутонов. x либо равен y, либо нет. Числа не предают, не меняют своего мнения и не отказывают тебе в танце на глазах у всей школы.

До звонка оставалось минут двадцать. Кабинет, разумеется, был еще заперт. Я прислонился лопатками к холодной стене рядом с дверью, чувствуя, как бетон через рубашку остужает разгоряченное после бега тело. Достал телефон, начал бездумно листать ленту. Видео с техникой баттерфляя, какие-то мемы, которые даже не вызывали улыбки…

Внезапно чьи-то пальцы – легкие, почти невесомые – коснулись моего плеча.

– Блять! – слово вылетело само прежде, чем я успел нажать на тормоза.

Я вздрогнул так сильно, что телефон едва не отправился в полет до первого этажа. Сердце в груди сделало кульбит и застряло где-то в гортани, перекрывая кислород. Я резко развернулся, сжимая кулаки, готовый сорваться на любого, кто решил поиграть в привидение.

И замер.

Перед мной стояла Вика.

Она выглядела так, будто сама испугалась своего же жеста. Глаза огромные, в них – смесь неловкости и паники. Она тут же отдернула руку, будто обжегшись о мою куртку.

– Прости! Господи, Дима, прости, пожалуйста! – зашептала она, прижимая ладонь к губам. – Я не хотела тебя напугать. Правда. Ты просто так застыл… я думала, ты спишь с открытыми глазами. Извини.

Я глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Запах её духов – что-то тонкое, напоминающее ваниль и свежий ветер после дождя – мгновенно заполнил всё пространство между нами. Это было хуже хлорки. Это пробивало мою защиту насквозь.

– Всё норм, Лебедева. Просто не подкрадывайся так. У меня рефлексы пловца – могу и в челюсть дать, не сообразив, – я попытался сказать это жестко, но голос предательски охрип.

Она смущенно опустила взгляд на свои кеды, а потом, собравшись с духом, полезла в карман юбки. Её пальцы заметно дрожали, когда она вытянула яркую оранжево-коричневую обертку.

– Вот, – она протянула мне сникерс. – Это тебе.

Я посмотрел на батончик, потом на неё. В голове зашумело.

– Что это? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

– Твой гонорар, – Вика попыталась улыбнуться, но уголки губ едва заметно подрагивали. – Ну, за помощь на химии. Долги нужно отдавать, особенно такие.

Я смотрел на эту шоколадку, и внутри у меня всё переворачивалось. Эта шоколадка сейчас казалась мне подачкой. Искуплением, которое мне было не нужно. Я строил эту ледяную стену между нами восемь лет не для того, чтобы она разрушила её одним батончиком за пятьдесят рублей.

– Я не ем сладкое, – отрезал я, убирая телефон в карман. – Можешь оставить себе. Или Ане своей скорми.

– Ой, – Вика замерла, её рука со сникерсом медленно опустилась. – Но ты же сам попросил… Я думала…

– Мало ли что я написал в шутку, Лебедева. У меня режим. Сахар – это лишний балласт в воде, – я отвернулся к окну, рассматривая пустой школьный двор, где дворник лениво сметал опавшую листву. – Просто убери это. Это была разовая акция помощи, не надо делать из этого событие.

Я чувствовал, как она стоит рядом. Чувствовал её растерянность. Тишина стала густой и липкой, как деготь.

– Дима, – она сделала полшага ближе. Совсем близко. – Послушай… я слышала, ты в новую категорию перешел? Ну, в спорте. Это, наверное, очень круто. Ты теперь профессионал, да? Аня говорила, у тебя какие-то важные старты скоро.

Она искренне пыталась. Но я не мог позволить себе оттаять. Если я сейчас повернусь к ней и заговорю нормально, я утону. Я просто сдамся.

– Тебе-то какая разница, Лебедева? – я снова уткнулся в телефон, выставляя его перед собой как щит. – Мой спорт – это мои проблемы. Учи биологию, тебе полезнее будет.

Вика еще несколько секунд стояла неподвижно. Я буквально кожей чувствовал её обиду и недоумение. Но в этот момент в конце коридора послышался знакомый стук каблуков и звяканье ключей. Елена Петровна, наш учитель математики, шла к нам, поправляя на ходу очки.

– Доброе утро, одиннадцатиклассники! – бодро проговорила она, вставляя ключ в замок. – Какое рвение к знаниям! Волков, Лебедева, вы что, решили занять лучшие места?

– Доброе утро, – пробурчал я и первым, почти задев учительницу плечом, зашел в класс.

Я буквально добежал до своей последней парты в крайнем ряду. Бросил рюкзак на пол, так что учебники глухо ударились о дерево, и рухнул на стул. Выдох получился рваным, тяжелым.

Вика зашла следом и села на свое привычное место, за две парты от меня место. Я смотрел на её тонкую шею, на распущенные волосы, которые рассыпались по плечам, и понимал, что я в ловушке.


***


География в кабинете на четвёртом этаже всегда была испытанием на выживаемость. Окна выходили прямо на солнечную сторону, и к третьему уроку класс превращался в террариум. Воздух замирал, становясь тяжёлым и сладковатым от запаха старых атласов, меловой пыли и дешёвого дезодоранта кого-то из парней. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь немытые стекла, подсвечивали мириады пылинок, которые лениво кружили над партами, точно в замедленной съёмке.

Михаил Иванович монотонно бубнил что-то про природные ресурсы Латинской Америки, и этот звук убаюкивал лучше любой колыбельной. Но я не спал.

Мой взгляд, точно примагниченный, застыл на одной точке – на шее Вики Лебедевой. Она сидела впереди, чуть склонив голову, и несколько прядей её волос выбились из пучка, пушистым облаком ложась на воротничок. Я изучал, как ритмично двигается её плечо, когда она записывает конспект. Как она иногда замирает, задумчиво покусывая кончик ручки. В голове был полный хаос. Я злился на свою тупость, на свой «холодный» имидж, на то, что не могу просто обернуться и сказать… а что сказать?

– Волков! – Голос Михаила Ивановича резанул по ушам, как свисток тренера в пустом бассейне. – Дима, ты с нами или уже пересёк Атлантику на плоту?

Я вздрогнул. По классу прокатился ленивый смешок. Морозов на задней парте демонстративно зевнул.

– Здесь я, Михаил Иванович.

– Раз здесь, то выходи к доске. Покажи нам на карте Бразилию и расскажи, чем она богата, кроме карнавалов и Пеле. А то ты так внимательно изучаешь Лебедеву, что, боюсь, скоро дыру в ней прожжёшь.

Хохот класса ударил в лицо, как встречная волна. Я почувствовал, как щеки и уши обдало жаром. Медленно, с трудом подавляя желание сбросить всё с парты, я поднялся. Ноги были ватными. Каждый шаг к доске казался путём на эшафот.

Я встал перед огромной, выцветшей картой мира. Материки сливались в одно неопрятное пятно. Михаил Иванович поправил очки и приготовился к экзекуции.

– Итак, Волков. Вопрос первый: назови основные отрасли специализации Бразилии в мировом разделении труда.

Я уставился на карту. Указка в моих руках мелко дрожала.

– Ну… сельское хозяйство? Кофе там… – выдавил я. Голос был чужим и хриплым.

– Слабо, Дима. Кофе – это вчерашний день. Что ещё? Какие полезные ископаемые они добывают в бассейне Амазонки?

Я молчал. В голове пульсировала пустота. Я знал, сколько гребков мне нужно сделать на пятидесятиметровке, но я понятия не имел, что там добывают в Амазонке. Злость на самого себя начала закипать где-то под ребрами. Я сжал кулак так, что костяшки побелели.

И тут я посмотрел на Вику.

Она сидела, низко склонившись над тетрадью, но её рука быстро-быстро что-то выводила на чистом листе. Через секунду она осторожно приподняла его над краем парты.

«ЖЕЛЕЗНАЯ РУДА, МАРГАНЕЦ, БОКСИТЫ»– было написано там крупно и четко.

Я сглотнул.

– Железная руда, марганец и бокситы, – повторил я, стараясь придать голосу уверенности.

– Допустим, – хмыкнул географ. – Вопрос второй: Бразилия – лидер по производству чего? Подсказка: это связано с экологичным топливом.

Я снова завис. Экологичное топливо? В голове всплыли только батарейки для электрокаров. Я бросил быстрый взгляд на Вику. Она уже перевернула лист.

«САХАРНЫЙ ТРОСТНИК → ЭТАНОЛ».

– Они лидеры по производству сахарного тростника, из которого делают этанол, – выдал я.

– Неплохо. А что насчет машиностроения? Что они производят такого, что летает по всему миру? – Михаил Иванович явно входил в азарт, решив всё-таки завалить «звезду спорта».

Вика лихорадочно строчила. Её локоть двигался в бешеном ритме. Новый листок:

«АВИАСТРОЕНИЕ – EMBRAER».

– Самолеты Embraer. Один из крупнейших производителей в мире, – я даже позволил себе легкую ухмылку.

– Ладно, Волков, последний вопрос, на засыпку, – учитель прищурился. – Где находится «медный пояс» Латинской Америки? Подсказка: это не Бразилия.

Я замер. Карта поплыла перед глазами. Медь? Пояс? Я посмотрел на Вику. Она почти легла на парту, чтобы её не заметили, и подняла лист прямо перед собой, закрывая лицо.

«АНДЫ – ЧИЛИ И ПЕРУ!!!».

– Это Анды. Основные запасы сосредоточены в Чили и Перу, – четко произнес я, глядя географу прямо в глаза.

Михаил Иванович несколько секунд молчал, переводя взгляд с меня на карту и обратно. Потом он тяжело вздохнул и потянулся к журналу.

– Не знаю, Волков, какой святой тебе сегодня помогает, но ответы верные. Садись. Законная четверка.

Я шел к своей парте, чувствуя, как адреналин медленно отпускает. Сердце всё еще колотилось в горле. Я сел, бросил рюкзак на пол и первым делом посмотрел на Вику.

Она сидела, обернувшись вполоборота, и в её глазах прыгали чертята. Она медленно подняла еще один лист.

На нём размашистым почерком, с жирным восклицательным знаком, было написано:

«ТЫ ДОЛЖЕН СЪЕСТЬ СНИКЕРС! ПРЯМО СЕЙЧАС!»

А снизу – маленькая, корявая рожица с высунутым языком и подмигивающим глазом.

Я быстро отвернулся к окну, кусая губы, чтобы не рассмеяться на весь класс. В груди разлилось странное, забытое чувство – будто мне снова девять, у меня разбиты коленки, а в кармане лежит самый вкусный вкладыш от жвачки.


Большая перемена в школьной столовой – это филиал ада на земле, приправленный запахом свежей выпечки и хлорки. Шум стоял такой, что собственного голоса не слышно: грохот подносов, звон вилок, выкрики поварих и бесконечный гул сотен голосов.

Мы с пацанами ввалились в это месиво, расталкивая локтями девятиклассников.

– Слышь, Димон, может, с литры свалим? – Стас, высокий и жилистый, с вечно растрёпанным ёжиком волос и наглым взглядом, подмигнул мне, выуживая из кармана вейп (хотя в столовой парить было самоубийством). – Там «Тихий Дон», я в гробу видел эти пять томов. Погнали лучше в «Горизонт», в кино засядем или просто пожрать нормально сходим.

– Я за, – подал голос Игорь. Он был полной противоположностью Стасу: коренастый, широкоплечий, с короткой стрижкой и спокойным, почти сонным лицом. Игорь занимался борьбой, и его спокойствие часто граничило с пофигизмом. – Всё равно сегодня тренировку отменили, чего тут штаны просиживать?

Я кивнул, но мысли мои были бесконечно далеки от «Тихого Дона» и планов Стаса. Я высматривал её. И нашёл почти сразу.

Вика и Аня сидели у окна, подальше от основного хаоса. В лучах полуденного солнца, пробивавшегося сквозь высокие окна, Вика выглядела… иначе. Она смеялась над чем-то, что рассказывала Аня, откинув голову назад. На её губах была крошечная крошка от булочки, а глаза сияли так ярко, что мне на секунду стало трудно дышать. Красивая? Нет, слово было не то. Она была настоящей. Среди всей этой пластмассовой школьной суеты она казалась единственным живым человеком.

– Эй, Волков, ты заснул? – Стас толкнул меня в плечо. – Ну так что, валим?

– Погодите секунду, – бросил я им и, сам не понимая, что делаю, направился к их столу.

Пацаны за спиной присвистнули, но я не обернулся. Каждый шаг давался с трудом, будто я шел по дну бассейна в полном обмундировании.

Когда я подошёл, смех за столом мгновенно стих. Аня замерла с недоеденным пирожком в руке, подозрительно прищурившись. Вика медленно повернула голову в мою сторону. Улыбка ещё не сошла с её лица, но в глазах появилось напряжение.

– Привет, – выдавил я. Боже, голос прозвучал так, будто я только что проглотил пачку мела.

Они молчали. Тишина за их столом стала такой густой, что её можно было резать ножом. Я почувствовал, как десятки глаз в столовой уставились на нас. «Золотой мальчик» Волков у стола «тихони» Лебедевой – это же главная сплетня дня.

– Я это… – я замялся, чувствуя, как ладони становятся влажными. – Спасибо хотел сказать. Ну, за географию. Если бы не ты, я бы там перед Иванычем в лужу сел.

Вика молчала. Она смотрела на меня в упор, и я видел, как её зрачки чуть расширились. А потом она медленно полезла в сумку, висевшую на спинке стула. Не глядя на меня, она вытянула новый сникерс – идеально целый, холодный.

Она протянула его мне на раскрытой ладони.

– Съешь после тренировки, – тихо сказала она. И улыбнулась.

Это была не та дерзкая улыбка с записками в классе. Это была мягкая, почти понимающая улыбка, от которой у меня внутри что-то окончательно оборвалось.

– Да… хорошо. Спасибо, – я быстро схватил шоколадку, чувствуя холод обертки, и развернулся так резко, что едва не снес проходящего мимо первоклашку.

Я шел обратно к пацанам, и мне казалось, что у меня на лице можно жарить яичницу. Кожа на щеках и шее горела огнем.

– Ну ты даешь, Димон, – Стас заржал, хлопая меня по спине, когда я подошел. – Это что сейчас было? Благодарственный визит в женское общежитие? Ты чего такой красный, как помидор в августе?

– Заткнись, Стас, – огрызнулся я, чувствуя, какой же я, сука, красный. – Просто долг отдал. Пошли отсюда, тошнит уже от этой столовой.


## Глава 6

Вика


Дома меня ждала тишина, густая и липкая, предвещающая грозу. Я сидела в своей комнате, уставившись в чистый лист тетради, и чувствовала, как паника медленно подбирается к горлу.

Обществознание. Наш учитель, Аркадий «Армагеддон» Борисович, сегодня превзошёл сам себя. Проект. Огромный, четырехнедельный монстр с презентацией, речью на десять минут и обязательным интерактивным блоком – вопросами для класса. Это было задание «на вылет»: либо ты делаешь его на пять, либо твоя мечта о золотой медали и бюджетном месте в вузе превращается в тыкву.

Работать можно было по одному или группами до трёх человек. Мой первый порыв – вцепиться в Аню – разбился о суровую реальность. Задание касалось только тех, кто претендует на высший балл или сдаёт общагу на ЕГЭ. Аня, чей девиз по жизни был «три – это тоже оценка, если очень постараться», в эту категорию не входила. Она только сочувственно похлопала меня по плечу в столовой, пробормотав: «Держись, психолог, я буду приносить тебе апельсины в твою добровольную тюрьму».

Я вышла на кухню, чтобы хоть как-то перебить аппетит к самосожжению чаем. Мать была дома. Она стояла у окна, задумчиво помешивая что-то в кастрюле, и – о чудо – она не начала с порога орать про невымытую чашку или неправильный взгляд. Наоборот, она выглядела почти… доброй? От этого по спине пробежал холодок. Такая «светлая» стадия у неё бывала редко и обычно означала, что ей что-то нужно или она просто в хорошем настроении после удачного похода по магазинам.

– Мам? – я осторожно присела на край стула. – Нам тут проект дали по обществознанию. Глобальный. Темы на выбор, главное – социальная значимость. Не знаю, за что хвататься.

Мать обернулась. На её губах играла странная, почти ласковая улыбка, которая совершенно не сочеталась с холодным блеском глаз.

– Ну ты же у нас великий будущий психолог, Вика, – её голос звучал мягко, но в нём всё равно слышалась тонкая, как лезвие, ирония. – Возьми что-то из своей области. Что там сейчас модно? Твои любимые «детские травмы» и их влияние на социализацию. Почему нет? Напишешь, как родители «ломают» детей, ты же об этом всё время думаешь, глядя на меня?

Я замерла, сжимая в руках кружку. В её словах был яд, но в то же время… это была гениальная идея.

– Спасибо, мам. Кажется, это именно то, что нужно.

Я почти бегом вернулась в комнату. В голове начал выстраиваться план. «Влияние ранних психологических травм на достижение успеха в подростковом возрасте». Звучит солидно. Научно. Жёстко. Я быстро набросала тезисы: гиперопека, холодность, давление ожиданий.

Теперь оставалась самая сложная часть – группа. Одной тянуть такой объём – это значит забыть про сон на месяц. А баллы за командную работу всегда были выше.

Я открыла беседу класса в Телеграме. Чат кипел.

«Лера и Яна уже забили тему про экологию».

«Морозов и Игорь делают про политику (господи, помоги этой школе)».

«Стас и Марина взяли демографию».

Список фамилий мелькал перед глазами. Все уже разбились по парам и тройкам. Отличники сбились в кучки, прогульщики объединились, чтобы страдать вместе. Я листала список участников, чувствуя, как внутри всё сжимается. Неужели я опоздала?

И тут я наткнулась на имя в самом конце списка.

Дима Волков. Был в сети четыре часа назад. Единственный, чьё имя не фигурировало ни в одном обсуждении проекта. Наш «золотой мальчик», которому, скорее всего, этот проект нужен был так же сильно, как и мне – аттестат пловцам тоже не на рисовании выдают, а обществознание он, кажется, планировал сдавать.

Дима. Тот, кто сейчас выглядит как человек, который скорее добровольно прыгнет в бассейн с серной кислотой, чем согласится делать проект про «детские травмы» со мной.

Я смотрела на его аватарку – фото на фоне набережной, спиной к камере. Плечи, в которые я врезалась взглядом на каждом уроке.

«Он явно не захочет мне помогать», – подумала я, занося палец над кнопкой «написать сообщение».

«Он меня просто пошлёт. Или проигнорирует. Или…»

Но выбора не было. Либо я делаю это одна и схожу с ума, либо я иду на риск.

Я глубоко вздохнула и начала печатать.

«Дима, привет. У тебя уже есть группа по общаге?..»

Ожидание – это отдельный вид пытки. Особенно когда ты зависишь от маленькой надписи «был в сети» в углу экрана.

Я сидела в темноте своей комнаты, освещаемая только холодным синим светом смартфона. Четыре часа назад. Пять часов назад. Шесть. Дима будто провалился сквозь землю. Может, у него вечерняя тренировка? Или он ужинает со своей идеальной семьей? А может, он увидел начало моего сообщения в уведомлениях и решил, что игнор – лучший способ избавить себя от общества «проблемной Лебедевой»?

– Хрен с тобой, Волков, – прошептала я, отбрасывая телефон на кровать экраном вниз. – Не хочешь – не надо. Сама сделаю. Сдохну, но сделаю.

Чтобы унять дрожь в руках и заглушить тревогу, я зарылась в учебники. Химия и биология – мои личные надзиратели. Если я хочу вырваться из этого дома, если хочу когда-нибудь сама лечить чужие души, я должна знать каждую кость в теле и каждую валентность в таблице Менделеева.

Час пролетел за решением задач на генетику.

Потом – органическая химия. Я открыла свежий пробник ЕГЭ. Скрип ручки, шорох страниц, вязкая ночная тишина, которую нарушало только тяжёлое дыхание матери за стеной. Я максимально сосредоточилась, выжимая из мозга все ресурсы.

Когда я закончила последний блок, пальцы затекли. Я быстро открыла ключи для проверки.

Семьдесят два балла.

Я замерла. Семьдесят два? Этого мало. Это катастрофически мало для бюджета в приличном вузе. Весь мой вечер, все мои старания – и всего лишь семьдесят два? Перед глазами поплыло лицо отца и его фраза про «рынок», которая эхом отозвалась в черепе.

– Да что за… – я со всей силы долбанула кулаком по столу. Карандаши подпрыгнули в стакане, а по костяшкам пробежала острая боль. – Почему всё так сложно?!

В этот же момент, будто отвечая на мой всплеск ярости, телефон на кровати коротко и мощно вибрировал.

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Я буквально прыгнула на кровать и схватила гаджет.

Дима Волков: Привет. Нет, группы нет.

Я закусила губу, чувствуя, как краснеют уши. Пальцы зависли над клавиатурой. Нужно написать что-то уверенное, но не навязчивое.

Я: Слушай, я тут план накидала… Тема сложная, но проходная. Может, объединимся? Одной тяжело такой объем тянуть, а у тебя, я видела, тоже общага в профиле.

Отправила. И тут начался настоящий ад.

В строке статуса появилось заветное: «печатает…»

Он печатал долго. Невероятно долго. Я успела прокрутить в голове тысячу сценариев: от «извини, я уже обещал пацанам» до «ты серьезно думаешь, что я буду с тобой возиться?». Надпись исчезала, появлялась снова, Дима будто подбирал слова, взвешивал каждое из них. Мои ладони стали влажными, а в животе скрутился тугой узел.

Наконец, экран мигнул.

Дима Волков: Ладно. С тебя два сникерса.

Я перечитала сообщение трижды. Два сникерса.

– Да! – я не выдержала и зажала рот рукой, чтобы не закричать, но из горла всё равно вырвался сдавленный, восторженный писк.

Я упала спиной на подушку, глупо улыбаясь в потолок. Плевать на семьдесят два балла по биологии. Плевать на завтрашнюю контрольную. У меня есть напарник. И этот напарник – Дима Волков, который, кажется, только что признал, что наши «сникерсовые» отношения – это всерьез и надолго.


## Глава 7

Дима


Утро пахло сырым асфальтом и моими собственными сомнениями. Я шёл к школе, намеренно растягивая шаги, хотя обычно летел туда как на автопилоте. В голове, словно заезженная пластинка, крутилась одна и та же мысль: почему она выбрала меня?

Лебедева – отличница, тихая, правильная до тошноты (как мне всегда казалось). У неё был выбор из половины класса, которые с радостью бы вписались в проект ради пятёрки в аттестате. Но она написала мне. Поиграть решила?

Проверить, насколько далеко зайдёт моя «благотворительность» со сникерсами? Или она действительно… хочет пообщаться?

– Чёрт бы побрал эту женскую логику, – пробормотал я под нос, перепрыгивая через лужу у ворот. Понять, что творится в голове у девчонки, – это задача посложнее, чем проплыть стометровку со связанными ногами.

В школе было шумно и душно. Первым уроком стояла физкультура – единственное время, когда я чувствовал себя в своей тарелке. В раздевалке пахло дешёвым дезодорантом и потом. Я быстро переоделся: серые спортивные шорты, чёрная футболка, которая привычно обтянула плечи и грудь. Мозоли на ладонях от турника неприятно саднили, но я этого почти не замечал.

Я вышел в коридор, прислонился к стене и начал сканировать толпу. До звонка оставалось три минуты. Класс уже почти весь собрался у спортзала, но её не было. Где Лебедева? Она никогда не опаздывает. Даже если в городе случится зомби-апокалипсис, Вика придёт за пять минут до урока с идеально выглаженным воротничком.

Внутри зашевелилось странное беспокойство. Я снова и снова перепроверял взглядом проходящих мимо учеников. Пусто.

Вдруг меня кто-то довольно ощутимо ударил по плечу. Я вздрогнул – второй раз за неделю! – и резко обернулся. Аня. Она стояла передо мной, сияя как начищенный чайник, но в её взгляде сквозило что-то подозрительное.

– Волков, не стой соляным столбом, – Аня хитро прищурилась. – У нас там ЧП. Вика упала за школой, прямо на заднем дворе. Похоже, сильно приложилась. Сходи за ней, а? Доведи бедолагу до школы, а то она там сидит и, кажется, даже встать не может.

В этот момент мир для меня на секунду замер. В голове мгновенно пронеслись картинки: разбитые колени, кровь на юбке, её бледное лицо. Сердце сорвалось в бешеный ритм, ударяя по ребрам, как поршень.

– Где она?! – я почти рявкнул, не на шутку перепугавшись. – Целая? Она встать не может, ты сказала?!

– Да иди уже, спасатель Малибу, – Аня махнула рукой в сторону заднего выхода, сохраняя пугающее спокойствие.

Я не шёл – я почти бежал. Вылетел через заднюю дверь школы в пыльный двор. Здесь было тихо, только редкие птицы орали на старых акациях. Я начал кружить между гаражами и школьным забором. Минута, две, пять…

«Где она? Куда она могла деться?» – паника накрывала с головой. Я уже представлял, как она лежит где-нибудь в траве без сознания. Прошло десять минут моего лихорадочного бега с препятствиями, когда я, наконец, завернул за угол старой теплицы.

Вика сидела на облупившейся деревянной скамейке. Она выглядела… подозрительно спокойно. Никаких слез, никакой грязи. Она просто сидела, уткнувшись в телефон, и солнце играло в её волосах, выхватывая золотистые пряди.

Я подошёл к ней, тяжело дыша, чувствуя, как футболка прилипла к спине. Гнев от того, что я так сильно испугался, вспыхнул мгновенно. Я буквально плюхнулся на край скамьи, отчего она жалобно скрипнула.

– Это ты так «упала»?! – выдохнул я, глядя на неё в упор. Глаза, наверное, горели праведным гневом. – Я тут десять минут круги нарезаю, думал, ты там в скорую звонишь!

Вика медленно, словно в замедленной съёмке, подняла на меня взгляд. Её брови поползли вверх, в глазах отразилось искреннее недоумение.

– Я упала? – переспросила она, и её голос был чистым и звонким, как горный ручей.

– Аня сказала, что ты навернулась у ворот и не можешь идти! – я продолжал кипятиться, пытаясь унять бешеный пульс.

Вика на мгновение замолчала, переводя взгляд с меня на свои совершенно целые колени, а потом в её глазах мелькнула тень понимания. Она едва заметно, почти виновато улыбнулась.

– Я не падала, Дима. Всё со мной хорошо. Просто… я попросила её тебя позвать. Мне не хотелось обсуждать проект в коридоре, где на нас все пялятся.

Я замер. Слова застряли в горле. Моя злость начала стремительно испаряться, оставляя после себя странную, звенящую пустоту. Я смотрел в её карие глаза и не мог отвести взгляд. Сейчас, когда мы сидели так близко, я впервые заметил, какие длинные у неё ресницы и какая прозрачная кожа.

И тут до меня донёсся её аромат.

От неё пахло сочным, прогретым на солнце персиком – таким сладким, что сводило скулы. Но эта сладость была филигранно перемешана с резкой, благородной горечью лимонной цедры. Персик и лимон. Мягкость и характер.

Бог ты мой… Этот запах ударил в голову похлеще любого допинга. Я почувствовал, как во рту пересохло. Воздух вокруг стал густым, осязаемым. В ушах шумело так, будто я находился на глубине десяти метров под водой.

– Дим? – Вика чуть склонила голову набок, всматриваясь в моё лицо. – Ты тут вообще? Ты какой-то… застывший.

Я моргнул, пытаясь сбросить это оцепенение. Её голос выдернул меня из этого ароматного плена, но мозг всё ещё отказывался соображать. Я просто сидел в трёх сантиметрах от неё, в спортивной форме, с бешено колотящимся сердцем, и понимал, что проект – это последнее, о чём я сейчас могу думать.

– Дим? – повторила она, и в её голосе послышалось беспокойство. – Тебе плохо?

Я выдохнул, стараясь, чтобы это не прозвучало как стон.

– Со мной… – я запнулся. – Со мной всё нормально. Просто не пугай меня так больше. Слышишь?

– Слушай, я вчера полвечера просидела на паре медицинских форумов, – начала она, увлеченно жестикулируя. – Тема «Детских травм» – это только верхушка. Самое крутое – это механизмы защиты. Представляешь, наш мозг – это самый гениальный и самый трусливый цензор в мире. Когда случается что-то по-настоящему плохое, психика не может это переварить. Это как скачок напряжения, который может сжечь всю систему. И тогда включается репрессия, или вытеснение.

Она повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул исследовательский азарт.

– Мы забываем травмирующие события не потому, что у нас плохая память, Дим. Мы их «прячем» в подсознание, – продолжала она, понизив голос до заговорщицкого шепота. – Мозг создает зашифрованную папку, к которой у нас нет пароля. Это защитный кокон. Мы можем прожить десять лет, думая, что всё нормально, а потом какой-то запах, звук или случайное слово – как триггер – вскрывает этот архив. И человека накрывает с головой. Это называется диссоциативной амнезией. Мы вычеркиваем целые куски жизни, чтобы просто не сойти с ума от боли.

Я слушал её… или делал вид, что слушал. На самом деле слова Вики доносились до меня словно сквозь слой воды. Я «завис». Я смотрел, как шевелятся её губы, как она смешно морщит носик, когда пытается подобрать правильный термин, как солнечный блик прыгает по её ключице.

Черт. Я ведь не смотрел на неё вот так – в упор, без маски безразличия – целую вечность. Кажется, последний раз я позволял себе такую роскошь еще в начале июня.

В моей памяти всплыл тот вечер на набережной. Ростовский июнь – душный, пахнущий цветущей липой и речной водой. Я тогда часто «случайно» оказывался там в то же время, что и она. Я знал её любимое место: старая парапетная плита, чуть в стороне от шумных кафе и аттракционов. Вика приходила туда одна. Она садилась, обхватив колени руками, и подолгу смотрела на закат над Доном.

Небо тогда становилось цвета спелой сливы и жженого сахара. Она замирала, и в этом её одиночестве было столько достоинства и какой-то тихой печали, что у меня перехватывало горло. Я стоял в тени деревьев, в двадцати метрах от неё, делая вид, что переписываюсь в телефоне, а сам ловил каждое движение её головы. Она меня не замечала. Никогда.

Для неё я был просто частью школьного ландшафта, заносчивым пловцом с последней парты. Она была недоступна. Не из-за своей популярности – её у неё не было – а из-за того невидимого барьера, который она выстроила вокруг себя.

Я вспомнил, как однажды на перемене, спрятавшись за углом библиотеки, случайно подслушал их разговор с Аней. Анька тогда вовсю распекала её за то, что Вика отшила какого-то парня из параллельного.

«Вик, ну он же нормальный! Цветы приволок, в кино звал. Тебе что, вообще никто не нравится?» – возмущалась тогда подруга.

А Вика ответила так спокойно и холодно, что у меня мурашки по коже пошли:

«Ань, забудь. Мне мальчики не нужны. У меня на них нет ни времени, ни лишних нервов. У меня есть цель, а всё остальное – это просто шум».

«Мне мальчики не нужны…» – эта фраза тогда впечаталась в мой мозг, как клеймо.

И вот сейчас этот «шум» сидит рядом со ней на скамейке. А я чувствую, как мой собственный механизм защиты – тот ледяной купол, который я строил восемь лет – начинает давать трещины. От этого персикового запаха, от её горящих глаз, от осознания того, что сейчас она говорит именно со мной.

– …Поэтому я думаю, что в практической части проекта нам нужно провести тест на уровень тревожности в классе, – Вика вдруг замолчала и внимательно посмотрела на меня. – Дим? Ты меня вообще слышишь? Ты на меня так смотришь… странно.

Я вздрогнул, осознав, что слишком долго молчу, не сводя с неё глаз. Нужно было срочно выдать какую-то колкость, вернуть себе управление, но мозг выдал только одно:

– Персик… – ляпнул я, прежде чем успел прикусить язык.

Вика непонимающе моргнула.

– Что? Какой персик?

Я прокашлялся, чувствуя, как уши начинают гореть.

– Говорю… персиковый сок. Наверное, в этом сахарном тростнике, про который на географии говорили, много сахара. Короче, идея с тестом – огонь. Давай план.

Я увидел, как она облегченно выдохнула и снова потянулась к тетради. А я подумал: «Интересно, Вика, а какой механизм защиты вычеркнул меня из твоей жизни? И смогу ли я когда-нибудь найти пароль от этой твоей зашифрованной папки?»

Вика была слишком увлечена своей теорией, её пальцы быстро перебирали страницы тетради, а голос стал тише, глубже, почти гипнотическим.

– А ещё есть реактивное образование, – произнесла она, глядя куда-то сквозь меня, в пространство. – Это когда человек подменяет свои истинные чувства, которые кажутся ему неприемлемыми или пугающими, на прямо противоположные. Например, когда тебе кто-то очень сильно нравится, но ты боишься этого признания, ты начинаешь проявлять к этому человеку агрессию или подчёркнутое безразличие. Психика как бы говорит: «Нет, я его не люблю, я его ненавижу, видишь, как я груб?». Это такая маскировка, чтобы никто – и прежде всего ты сам – не догадался о правде.

Я слушал её, и каждое слово било под дых. Она буквально препарировала меня сейчас, даже не осознавая этого. Но в какой-то момент я перестал вслушиваться в смысл.

Мой взгляд замер на её губах.

Они двигались быстро, выговаривая сложные термины, и на нижней губе у неё была крошечная, едва заметная родинка. Я вдруг подумал: а какие они на вкус? Наверняка такие же, как её запах – персик с лимонной кислинкой. Умеет ли она вообще целоваться? А был ли у Вики… ну, половой партнёр?

Эта мысль обожгла мозг, как удар током. Перед глазами на мгновение полыхнуло, и я почувствовал, как футболка стала слишком тесной в плечах.

«Так, Волков, тормози! – я мысленно дал себе пощёчину. – Что за хрень у тебя в голове? Ты сидишь на школьной скамейке, обсуждаешь проект по обществознанию, а не сценарий для взрослого кино. Соберись, придурок!»

Но взгляд всё равно возвращался к её губам. Они казались мягкими и до ужаса манящими. В этот момент я был готов отдать все свои медали за один единственный шанс проверить свои теории на практике.

Вика вдруг резко захлопнула тетрадь. Звук был громким, как выстрел в этой тишине.

– Всё! – она решительно встала, отряхивая юбку. – Я набросала основные пункты. Остальную инфу, статьи и ссылки на тесты я скину тебе в Телеграм вечером. Изучишь, хорошо? Нам нужно будет распределить, кто какую часть презентации делает.

Я сидел, задрав голову и глядя на неё снизу вверх, пытаясь вернуть самообладание. Моё тело всё ещё горело от тех мыслей, что крутились секунду назад.

– Мы уже закончили? – хрипло спросил я, чувствуя, что мне категорически не хочется, чтобы она уходила.

Вика посмотрела на свои тонкие наручные часы и удивлённо вскинула брови.

– Дим, ты чего? Целый урок прошёл! Там уже, наверное, звонок на перемену был, просто мы за гаражами не услышали. Физкультура закончилась, нам пора на следующий урок.

Она закинула сумку на плечо, и её волосы снова рассыпались золотистым водопадом.

– Увидимся в классе! – бросила она через плечо, уже на ходу.

Я остался сидеть на скамейке один. Воздух вокруг всё ещё хранил запах персика, но без неё он казался пустым. Я посмотрел на свои руки – они слегка подрагивали.

«Реактивное образование», значит? Маскировка чувств агрессией?

– Кажется, Лебедева, ты только что поставила мне диагноз, – прошептал я в пустоту.


## Глава 8

Вика

Школьный день наконец-то выплюнул нас на улицу. Мы с Аней шли по тротуару, обсуждая всё и сразу: от странного поведения Волкова на «физре» до планов на вечер.

– Ладно, «мозгоправ», мне направо, – Аня остановилась у пешеходного перехода и шутливо козырнула мне. – Не заройся в свои учебники слишком глубоко. Помни: у тебя теперь есть целый Волков в напарниках. Используй этот ресурс с умом!

Я рассмеялась и махнула ей рукой.

– Пока, Ань! Напишу позже.

Наши пути разошлись. Я повернула налево, в сторону Садовой. Стоило остаться одной, как я тут же выудила из кармана наушники. Щелчок – и мир вокруг приглушился. Я включила Ariana Grande – «nasty». Этот тягучий, дерзкий ритм идеально ложился в такт моим шагам.

«I just wanna be nasty…» – пела Ариана, и я поймала себя на том, что иду чуть увереннее, чем обычно.

В этот момент телефон в руке коротко вибрировал. Уведомление в Телеграме.

Рома: «Привет. Как колено? Не хромаешь там по Ростову?»

Я невольно улыбнулась. После холодного и сложного Волкова прямолинейность Ромы была как глоток холодного лимонада.

Я: «Привет! Почти зажило, спасибо твоему пластырю. Живу и радуюсь.»

Ответ прилетел почти мгновенно.

Рома: «Радуешься – это хорошо. Но без меня радость неполная, согласись? ;) Слушай, я тут вспомнил, что задолжал тебе за тот испуг. Знаю одно место на набережной, там делают лучший какао с маршмэллоу. Или ты по кофе? Короче, хочу тебя выгулять, пока погода позволяет. Ты как на это смотришь?»

Я почувствовала, как по телу разливается приятное тепло.

Я: «Звучит заманчиво… Надо посмотреть расписание. У меня проект завал.»

Рома: «Проект подождет, а какао остынет. Давай, не вредничай. Жду отмашку. Ты очень красивая на той фотке, что в профиле, кстати. Хорошего дня, Вик.»

Я спрятала телефон, чувствуя, как горят щеки. «Ты очень красивая». Боже, Рома, что ты делаешь?

Я зашла в книжный, и на меня тут же обрушился запах свежей типографской краски и тишины. Мне нужно было что-то серьезное для проекта. Я долго бродила между стеллажами, пока не нашла раздел «Клиническая психология».

Мой взгляд упал на массивный том в твердом переплете. Я открыла его наугад, пролистывая страницы с графиками и терминами, и мой взгляд зацепился за главу «Диссоциативное расстройство идентичности».

Я облокотилась на стеллаж и начала читать. Текст был сложным, но захватывающим:

«Раздвоение личности – это не просто фантазия сценаристов. Это высшая форма защиты психики от невыносимой боли. Когда ребенок сталкивается с травмой, которую его маленькое "Я"не способно переварить, сознание буквально трескается, как зеркало под ударом камня. Психика создает "альта"– другую личность, которая забирает всю боль на себя. Пока одна часть человека плачет в темноте, другая – "холодная", сильная или даже агрессивная – продолжает жить, ходить в школу и улыбаться, даже не подозревая, что внутри неё живет кто-то другой».

Я замерла, вчитываясь в строки о том, как эти личности могут даже не знать о существовании друг друга. Это называлось «амнезийными барьерами».

«Человек может обнаружить себя в другом конце города и не помнить, как он там оказался. Это его "защитник"взял управление на себя, чтобы спасти оригинал от нервного срыва».

Я закрыла книгу, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Почему-то в этот момент я снова подумала о Диме.


***

Вечерний Ростов за окном постепенно густел, превращаясь в тёмно-синее полотно, расшитое огнями фонарей. Я повернула ключ в замке, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченной, но тяжёлый запах дорогого табака и крепкого кофе в прихожей мгновенно разрушил мои планы.

Отец.

Он сидел на кухне, изучая какие-то бумаги. Часы показывали всего семь – для него это непозволительно рано.

– Пришла? – не оборачиваясь, бросил он. Его голос всегда звучал так, будто он зачитывает приговор.

– Пришла, – выдавила я сквозь зубы, едва сдерживая желание выругаться. – Привет.

– Ужин в холодильнике. Чтобы через час уроки были сделаны.

Я ничего не ответила. Просто прошла в свою комнату и плотно закрыла дверь. В этом доме тишина всегда была дороже золота.

Домашка пролетела как в тумане. Когда ты живёшь в режиме постоянного ожидания окрика или проверки, мозг приучается работать на сверхзвуковых скоростях. Алгебра, английский, история – всё это было лишь препятствием на пути к тому, что действительно имело значение.

Наконец, когда последняя тетрадь была захлопнута, я с наслаждением рухнула на кровать. Прямо в одежде. Достала из пакета ту самую книгу – тяжёлую, пахнущую типографским станком и обещанием ответов.

Я открыла её на середине и провалилась в мир, где всё – даже самые странные наши поступки – имело логическое объяснение.

Книга оказалась на удивление захватывающей. Автор не просто сыпал терминами, а словно препарировал человеческую душу. Мой взгляд скользил по строчкам, и я невольно примеряла прочитанное на себя и на окружающих.

Почему детям (и не только) снятся кошмары?

Оказывается, это не просто игра воображения. Ночные кошмары – это механизм эмоциональной регуляции. Для ребёнка мир огромен и полон угроз. Мозг в фазе быстрого сна имитирует опасные ситуации, чтобы «прорепетировать» реакцию страха в безопасной среде. Это своего рода тренажёр выживания. Если днём ты подавляешь стресс (как я перед отцом), ночью мозг вываливает его в виде монстров под кроватью, пытаясь «переварить» накопленный за день токсичный адреналин.

Типы привязанности: фундамент любви и боли

Эта глава заставила меня затаить дыхание. Всё закладывается в первый год жизни.

Надёжный тип: если мама всегда рядом и слышит твой плач.

Тревожный: если родитель то ласков, то холоден (привет, мам!). Такие дети вырастают в людей, которые душат партнёров любовью, боясь, что их бросят.

Избегающий: если на твои чувства систематически плевали. Тогда ребёнок решает: «Мне никто не нужен, я сам по себе». Я вспомнила слова, которые сказала Ане: «Мне мальчики не нужны». Неужели это просто мой защитный механизм?

Зачатки личности и переменчивые вкусы

Почему сегодня мне нравится Ариана Гранде, а завтра я захочу слушать тяжёлый рок? Почему сегодня я готова обнимать весь мир, а завтра – запереться в шкафу?

Темперамент – это наш «железный» каркас, гены.

Личность – это софт, который на этот каркас устанавливается обществом.

А наши резкие смены предпочтений – это поиск идентичности. Мозг подростка похож на стройку во время землетрясения: нейронные связи перестраиваются так быстро, что мы буквально просыпаемся «другими» людьми. Это не капризы, это тест-драйв разных версий самого себя.

Я отложила книгу и уставилась в потолок.

«Раздвоение личности, кошмары, типы привязанности…» – всё это крутилось в голове, перемешиваясь с образом Димы и сообщениями от Ромы. Я поняла одну важную вещь: мы все – сломанные игрушки. Просто кто-то прячет трещины под лаком, а кто-то, как Дима, строит вокруг них ледяную крепость.

Вибрация телефона вырвала меня из раздумий.

Рома: «Спишь? Или всё ещё грызёшь гранит науки? Посмотрел на прогноз погоды – завтра обещают солнце. Моё предложение про какао в силе. Не заставляй меня пить его в одиночестве, это вредно для кармы ;)»

Я улыбнулась. Но как на это отреагирует мой «избегающий тип привязанности», когда я завтра снова увижу Волкова?


***

Я перелистнула страницу, и следующая глава ударила под дых своим заголовком: «Физическая боль как анестезия для души: феномен селфхарма».

Я замерла, вчитываясь в мелкий шрифт. Книга объясняла это пугающе логично. Оказывается, люди, которые причиняют себе вред, вовсе не обязательно хотят умереть. Наоборот, это их извращенный способ выжить.

«Когда эмоциональное напряжение достигает критической точки, мозг перестает справляться с "невидимой"болью. Физическая рана становится громоотводом. Выброс эндорфинов и дофамина в ответ на порез или удар создает иллюзию контроля и временного облегчения. Это попытка превратить невыносимый хаос внутри в понятную, осязаемую боль снаружи, которую можно хотя бы перевязать бинтом».

Я провела пальцем по строчкам. «Крик о помощи, который никто не должен услышать». Для многих подростков это становится единственным клапаном в скороварке их жизни.

Вдруг из-за стены донесся резкий, надрывный крик комментатора:

– ДА КУДА ТЫ ПАСУЕШЬ, ИДИОТ?!

Я вздрогнула. Сердце мгновенно ушло в пятки. Футбол. Отец смотрит матч.

Это никогда не предвещало ничего хорошего. В нашем доме просмотр футбола был похож на игру в рулетку, где на кону стояло мое спокойствие. Если его команда проигрывала, гнев отца искал выход. И этим выходом обычно становилась я.

Я попыталась абстрагироваться. Схватила тетрадь по обществознанию и начала лихорадочно выписывать тезисы для проекта с Димой. Про механизмы защиты, про травмы… Мне нужно было показать ему завтра, что я не просто «девочка со сникерсом», а серьезный напарник.

Прошел час. Потом еще полчаса. В гостиной что-то грохнуло – кажется, бутылка или пустой бокал. Раздался оглушительный свисток судьи и финальный гул стадиона. Судя по наступившей тишине, его команда продула.

Дверь в мою комнату распахнулась без стука, ударившись о стену.

Отец стоял в проеме. От него на метр несло перегаром и застарелой злостью. Глаза были мутными, налитыми кровью.

– Чего сидим? Самая умная? – он подошел к столу, покачиваясь. – Всё в книжки свои пялишься? Мать сказала, на психолога метишь? Людей лечить будешь?

Я застыла, не поднимая глаз.

– Я просто делаю уроки, пап.

– Уроки? Ну давай проверим твои уроки, – он грубо вырвал у меня тетрадь по химии. – Вы же там сейчас органику проходите? А ну-ка, умница, скажи мне… как выглядит структурная формула бензольного кольца? И какие там гибридизации у углерода?

У меня похолодели кончики пальцев.

– Мы… мы еще не начинали это, пап. Мы сейчас на электролитической диссоциации, органика будет только со следующей четверти…

– Ах, не начинали?! – его голос сорвался на крик. – То есть я на репетиторов бабло впустую трачу? Или ты просто тупая, как твоя мать?!

Я не успела договорить. Хлесткая пощечина бросила мою голову вправо. Удар был такой силы, что в глазах на мгновение потемнело, а в ушах зазвенело, как от разрыва снаряда. Я потеряла равновесие и соскользнула со стула, упав на пол.

– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – прорычал он.

Я почувствовала резкую боль в боку – он пнул меня ногой, попав прямо по ребрам. Дыхание перехватило. Я сжалась в комок на ковре, прижимая локти к животу, а щека горела так, будто к ней приложили раскаленный утюг.

Отец постоял над моей головой еще несколько секунд, что-то невнятно бормоча про «неблагодарную тварь», а потом вышел, громко хлопнув дверью.

Я лежала на полу, глядя на ножку стола. Из глаз не катились слезы – вместо них внутри разливалась какая-то ледяная, аналитическая ярость. Я вспомнила главу из книги, которую читала десять минут назад.

«Насилие – это всегда цикл. Агрессор часто сам является жертвой, которая не нашла иного способа справиться со своей никчемностью».

Я медленно поднялась, держась за ребро. В голове пульсировала мысль, от которой становилось еще больнее: «А ведь ты тоже когда-то был добрым мальчиком, пап. Тебя же кто-то любил. Кто-то катал на санках, покупал мороженое… Кто тебя так сломал? В какой момент ты решил, что бить собственную дочь – это нормально?»


## Глава 9

Вика

Солнце еще не успело толком взойти, а я уже лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Будильник должен был прозвенеть только через двадцать минут, но сон улетучился, оставив после себя странное, липкое послевкусие.

Мне снился Дима.

Это был не тот Дима, который хамит в коридорах, и даже не тот, который краснеет в столовой. Мы были на набережной, залитой густым, медным закатом. Воздух дрожал от зноя, а мы оба были насквозь мокрыми – волосы липли к лицу, одежда облепила тело, будто мы только что вынырнули из мутных вод Дона. Он улыбался – так искренне и тепло, что у меня защемило в груди. Он взял мою руку и начал целовать запястья. Медленно. Ритмично.

Левое запястье – ровно 4 раза.

Правое запястье – ровно 8 раз.

Во сне эти числа казались ключом к какой-то важной тайне, но, проснувшись, я не могла понять: почему именно такая арифметика? Четыре и восемь. Математика Димы или шифр моего собственного подсознания?

Я осторожно села на кровати. Ребро тут же отозвалось тупой, ноющей болью – «подарок» от отца. Я замерла, прислушиваясь к тишине в квартире. Слава богу, все спали. Я подошла к зеркалу, с замиранием сердца ожидая увидеть на щеке багровый след, но… чудо. Кожа была бледной, чуть припухшей, но синяка не было. Тональный крем легко справится с остатками вчерашнего кошмара.

Я пришла в школу раньше обычного. Коридоры еще пустовали, технички лениво возили швабрами по полу. У нашего кабинета, прислонившись к стене, уже стоял Дима. Опять ни свет ни заря. Он был в своей вечной черной толстовке, капюшон накинут на голову, взгляд уткнут в пол.

Настроение после сна было приподнятым, несмотря на боль в боку. Мне хотелось поделиться с ним всем, что я узнала из книги.

– Привет! – я подошла почти вплотную, улыбаясь. – Ты не поверишь, сколько инфы я нашла вчера вечером. Про механизмы вытеснения, про то, как формируется личность… Там такие тонкие моменты, Дим! Нам нужно будет перестроить вторую часть презентации, чтобы…

Я не успела договорить. Дима медленно поднял голову. Его глаза, обычно глубокие и спокойные, сейчас были холодными и какими-то… мутными. На дне зрачков плескалась нескрываемая ядовитая злость.

– Я тебя разве просил что-то говорить? – его голос прозвучал как удар хлыста. Тихий, резкий, пропитанный желчью.

Я осеклась на полуслове. Улыбка сползла с лица.

– Дим… ты чего? Что случилось?

Он сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство, но не для того, чтобы обнять, как во сне, а чтобы заставить меня отступить. От него веяло холодом, как от открытой морозилки.

– «Дим, чего?», «Дим, как?» – передразнил он меня, и его лицо исказила неприятная ухмылка. – Че пристала, Лебедева? Тебе делать нечего? Отвали от меня со своим проектом.

Я почувствовала, как внутри всё обрывается. Воздуха стало мало, а место пощечины на щеке будто снова запульсировало.

– Мы же договорились… Ты сам сказал – «с тебя два сникерса».

– Мало ли что я сказал, – отрезал он, глядя сквозь меня. – Пошутил я. Неужели ты реально подумала, что мне интересно копаться в твоих книжках про придурков и травмы? Сделай всё сама, я просто постою рядом, если мне будет не лень. А теперь сгинь с глаз, а? Тошнит уже от твоего «правильного» голоса.

Он развернулся и пошел прочь по коридору, не оборачиваясь. Его походка была странной – плечи напряжены, кулаки сжаты до белизны. Это не был обычный Дима. Это был кто-то другой, злой, загнанный в угол и кусающийся просто потому, что ему больно.

Я осталась стоять у закрытой двери кабинета. В ушах всё еще звенело его «тошнит». В голове пульсировали цифры из сна: 4 и 8.

«Дима, что с тобой произошло за эту ночь?» – подумала я, прижимая ладонь к больному ребру. Кажется, его «защитный механизм» сегодня сработал на полную мощность, и я была первой, кого он решил уничтожить этим ледяным щитом.

Злость – отличное топливо. Она обжигает изнутри, заставляя забыть и о ноющем ребре, и о том, как предательски дрожат руки. Я смотрела в спину уходящему Волкову и чувствовала, как во мне закипает ледяное упрямство.

«Сгинь с глаз? Сделаю всё сама? Окей, Волков. Катись к черту со своим ледяным панцирем», – подумала я, выхватывая телефон из кармана.

Пальцы летали по экрану. Никаких сомнений. Никаких раздумий.

Я: Ром, привет. Извини за игнор вчера, завалили делами. Я сегодня свободна. Если предложение про лучший какао в городе ещё в силе – я за.

Нажала «отправить» и почувствовала странное, злое удовлетворение. Если Дима хочет быть один – пускай промерзает в своей пещере до костей. Я больше не собираюсь стучаться в закрытую дверь, за которой меня обливают помоями.

В коридоре раздался звон ключей – пришёл Аркадий Борисович.

– Заходим, одиннадцатый «Б». Нечего в дверях столбы подпирать, – пробасил он, открывая кабинет.

Класс хлынул внутрь. Я прошла на своё место, привычно бросила сумку на стул и… замерла. Парта позади меня была пуста. Дима, который всего пять минут назад стоял здесь и хамил мне в лицо, так и не зашёл. Прозвенел звонок, учитель начал отмечать присутствующих, а место «звезды бассейна» оставалось вызывающе свободным.

– А где наш ихтиандр Волков? – Аркадий Борисович поднял глаза от журнала.

– Был в коридоре, – буркнул кто-то с первой парты.

– Видимо, Атлантида позвала, – пошутил Морозов, и класс привычно заржал.

Я не смеялась. Я чувствовала, как внутри ворочается тревога. С ним явно что-то происходило. Такое поведение не было просто «плохим настроением». Это был срыв.

– Эй, ты чего такая серая? – Аня придвинулась ко мне, едва учитель начал диктовать новую тему. – На тебе лица нет. Снова отец?

Я мотнула головой и, прикрываясь учебником, вкратце пересказала ей утренний инцидент. Про «че пристала», про ядовитый тон и про то, как он буквально выставил меня идиоткой с моими книгами по психологии.

Аня слушала, нахмурившись. Она крутила в пальцах ручку, явно пытаясь составить пазл.

– Странно… – прошептала она. – Это вообще на него не похоже. Даже когда он в режиме «пафосного индюка», он не опускается до такой откровенной грубости с девчонками. Тут что-то глубже. Как будто его ночью кто-то вывернул наизнанку.

– Да плевать мне, что его там вывернуло! – огрызнулась я тихим шепотом. – Я написала Роме. Мы идем гулять.

Аня вскинула брови, но комментировать Рому не стала. Вместо этого она прикусила губу и добавила:

– Слушай, я у Тёмы спрошу. Он должен знать, если у Димы какие-то терки в клубе или дома.

Я непонимающе нахмурилась.

– У какого Тёмы? У нас в классе нет никаких Тём.

Аня устало вздохнула и закатила глаза так, будто объясняла элементарную задачу первокласснику.

– Лебедева, очнись! Тёма – это Артём Зайцев. Лучший друг Димы.

Я замерла, глядя на подругу.

– И с каких это пор ты консультируешься с лучшими друзьями Волкова?

Аня победно улыбнулась и поправила выбившуюся прядь.

– С тех самых пор, как ты ушла в астрал со своей психологией. Я, Лебедева, подружилась с Тёмой несколько дней назад. Он, кстати, очень даже ничего, если не считать того, что у него в голове только формулы по физике…

Я прикрыла рот рукой, чтобы не выдать своего шока.

– Аня… ты действительно ненормальная. Ты внедрилась в тыл врага?

– Я собираю данные! – гордо ответила она. – Так что сиди тихо, пей свой какао с Ромой, а я узнаю, какая муха укусила твоего пловца.


## Глава 10

Дима

Такси медленно ползло сквозь утренние пробки, а я вдавливал затылок в кожаный подголовник, мечтая только об одном: чтобы этот город, эта школа и все люди в ней провалились в тартарары. Лица одноклассников, восторженный шепот Вики про «травмы», сочувствующий взгляд Ани – всё это сейчас казалось белым шумом. Раздражающим, высокочастотным писком.

«Пошли они все к черту», – пульсировало в висках.

Всё началось в три часа ночи. Громкий, дребезжащий звонок от Саныча – тренера, который обычно не звонит во внеурочное время, если только бассейн не сгорел дотла.

– Дима, подъем, – его голос звучал так, будто он сам не спал неделю. – Забудь про «легкую прогулку» в Краснодаре. Сборная края выставила «джокера».

Он рассказал кратко, но этого хватило, чтобы сон сняло как рукой. Какой-то парень, темная лошадка. Никто не знает его имени, в протоколах он значится под фамилией, которая мне ничего не говорит. Но статистика пугает: ноль поражений. Ни одного. Говорят, он крупнее меня, мощнее, с какими-то запредельными показателями стартового рывка. И самое паршивое – никакой конкретики. Ни роста, ни веса, ни видео его заплывов. Просто призрак, который придет и заберет моё золото.

Ожидание неизвестности высасывало силы быстрее, чем десятикилометровая тренировка.

Такси затормозило у въезда в ЖК «Адмиралтейский» – элитный кластер на берегу Дона. Это был город в городе: закрытая территория, идеальные газоны даже в октябре, охрана, которая знает тебя по походке, и бесшумные скоростные лифты с зеркалами в полный рост. Здесь здесь пахло дорогим парфюмом, чистотой и большими деньгами.

Я приложил палец к биометрическому замку нашей квартиры на 22-м этаже. Дверь мягко открылась, впуская меня в стерильное великолепие нашего «семейного гнезда».

Планировка была до безумия роскошной и такой же холодной:

Огромная кухня-гостиная, панорамные окна во всю стену с видом на реку. Белый итальянский мрамор на полу, кухонный остров из темного гранита и диванная зона, где мог бы разместиться весь мой класс (если бы я их сюда пустил).

Мастер-спальня родителей, отдельное крыло с собственной гардеробной и ванной комнатой, где одна ванна стоит как подержанный автомобиль.

Кабинет отца, заставленный дипломами и дорогими сувенирами, вечно закрытый на замок – территория «серьезных дел».

Моя комната – Мой личный бункер в конце длинного коридора.

Я прошел мимо пустой кухни – родители, как обычно, уже были на встречах. В этой квартире тишина была такой густой, что её можно было резать ножом.

Я толкнул дверь в свою комнату. Здесь всё было подчинено спорту: полка с кубками, которые уже некуда ставить, тренажер в углу и огромная кровать с ортопедическим матрасом.

Я не стал раздеваться. Просто сорвал с себя рюкзак, швырнув его в сторону наград – одна из медалей жалобно звякнула, – и рухнул на кровать лицом вниз. Тяжелые шторы «блэкаут» были задернуты, создавая идеальный мрак.

В темноте перед глазами снова всплыли карие глаза Вики. Её разочарование, её непонимание. «Че пристала?» – мои собственные слова эхом отозвались в ушах, и мне на секунду стало тошно от самого себя. Она ведь ни в чем не виновата. Она просто хотела помочь…

Но сейчас я не мог позволить себе быть слабым. Не мог позволить себе отвлекаться на «персиковые» духи и психологию. В Краснодаре меня ждет машина, созданная для того, чтобы меня уничтожить. И если я не соберу себя по кускам прямо сейчас, я проиграю еще до того, как коснусь воды.


***

Сон навалился вязкой, тяжёлой патокой.

Мне снился бесконечный заплыв. Вода в бассейне была густой, цвета грозового неба, и она сопротивлялась каждому моему движению, словно затягивая в бездну. Я чувствовал, как лёгкие горят от нехватки кислорода, но стоило мне повернуть голову для вдоха, как вместо воздуха я видел соседнюю дорожку.

Там, в полосе бешеной пены, двигался он. Монстр из Краснодара.

Я не видел его лица – только чудовищно широкую спину и мощные руки, которые разрезали воду с механической точностью. С каждым моим гребком он становился всё больше, пока его тень не накрыла меня целиком. И самое страшное – под водой он внезапно повернул голову. Глаз не было. Только ровная, мертвенно-бледная кожа и холод, который передался мне через толщу воды. Его рука, огромная и тяжёлая, легла мне на плечо, и я начал стремительно падать на дно, где не было ничего, кроме безмолвия.

Я подскочил на кровати, едва не сбросив одеяло. Дыхание было рваным, футболка прилипла к спине от холодного пота. В комнате царил полумрак, а за панорамным окном Ростов решил окончательно погрузиться в депрессию.

Небо было свинцовым, тяжёлым, оно буквально лежало на крышах высоток. Пахло дождём, осенним, затяжным, который вымывает из города последние остатки летнего тепла. Я дополз до кухни, где кофемашина уже привычно заурчала.

Горький аромат эспрессо немного привёл меня в чувство, но страх из сна всё ещё сидел где-то под рёбрами, маленьким ледяным осколком.

– Пошло оно всё… – прохрипел я, глядя, как капли начинают медленно чертить дорожки на стекле.

Я быстро оделся: чёрное худи, кроссовки. Мне нужно было движение. Нужно было выжечь этот кошмар из памяти.

Выйдя из ЖК «Адмиралтейский», я сразу воткнул наушники. На максимальной громкости ударили ритмы Chappell Roan – «HOT TO GO!». Этот издевательски бодрый, почти кукольный поп-рок был именно тем, что нужно, чтобы заглушить гул в собственной голове. Я шёл по набережной, чеканя шаг под энергичное «H-O-T-T-O-G-O», и ветер с Дона бил мне в лицо, принося запах тины и мокрого дерева.

Набережная была почти пуста. Редкие прохожие прятались под зонтами, кутаясь в свитера. И тут, сквозь пелену дождя и бодрую музыку, мой взгляд зацепился за что-то… знакомое.

Впереди, у самой кованой ограды, стояла девушка.

Я замер, и музыка в ушах на мгновение будто стала тише, хотя громкость была на всю. Вика.

Она была… другой. На ней было короткое чёрное платье из плотной ткани, которое сидело на ней так, будто его шили лучшие портные мира специально для этого момента. Из-под платья виднелись стройные ноги, а её обычно прямые или собранные волосы сегодня рассыпались по плечам буйными, влажными кудрями. Она выглядела как видение из другого мира – красивая, повзрослевшая, пугающе притягательная.

Но моё сердце пропустило удар не от её красоты.

Рядом с ней, слишком близко, стоял какой-то здоровый тип. Он был на полголовы выше меня, широкоплечий, в дорогом бомбере. Он что-то говорил ей, наклонившись так низко, что его дыхание наверняка касалось её щеки. И Вика… смотрела на него снизу вверх, и на её губах играла мягкая улыбка, которую я так хотел видеть сегодня утром у кабинета.

Она смеялась. Искренне, легко.

Этот парень выглядел как воплощение уверенности. Он положил руку ей на талию, притягивая чуть ближе, чтобы укрыть под своим огромным зонтом. В его движениях сквозила собственническая небрежность, которая взбесила меня больше, чем проигрыш на тренировке.

Я стоял в десяти метрах от них, скрытый тенью раскидистого платана. Дождь начал усиливаться, барабаня по моей ветровке, а в ушах всё ещё надрывалась Чаппэл Роан: «Snap and clap and touch your toes…».

Мне хотелось подойти и ударить его. Или её. Или просто закричать. В голове всплыл мой кошмар: этот парень был таким же массивным и мощным, как тот монстр из бассейна. Он забирал моё пространство. Он забирал её.

Вика поправила кудряшку, выбившуюся на лоб, и этот здоровый лоб – сам дотронулся до её лица, убирая прядь.

Внутри меня всё выжгло дотла.

«Че пристала?», – вспомнил я свои слова.

Вот она и перестала приставать. Нашла того, кто не кусается в ответ на заботу.

Я стоял и смотрел, как они медленно идут в сторону кафе, а в голове билась только одна мысль: «Дима, какой же ты идиот. Ты сам выставил её за дверь, и теперь этот монстр занял твоё место».

Она выглядела такой счастливой, такой… не моей. Если я подойду сейчас, я буду выглядеть как жалкий, ревнивый неудачник, который сам же её оттолкнул пару часов назад.

– Трус, – прошипел я самому себе, разворачиваясь на 180 градусов.

Я почти бежал прочь с набережной, игнорируя ритмичные выкрики в наушниках. Дождь усилился, стекая за шиворот, но мне было плевать. Единственное, о чём я мог думать – это то, что завтра я обязан извиниться. Плевать на гордость. Я не могу оставить всё так, как сегодня утром.

Дома было всё так же стерильно и тихо. Я зашёл в свою комнату, бросил мокрую ветровку прямо на пол и рухнул на кровать, закрыв глаза. Тишина начала давить на уши, и внезапно, словно через помехи старого радио, из глубин памяти выплыло воспоминание.


Шесть лет назад


Я стою за углом у кабинета истории, прижимая к груди увесистую, пахнущую химозной клубникой и бананом коробку. «Love is…». Целый блок.

Я прогулял первые два урока. Потому что объездил три района на автобусах, разыскивая именно такую коробку – большую, яркую, с теми вкладышами. Я был уверен: это лучший подарок на свете. Я представлял, как Вика удивится, как она улыбнётся мне особенной улыбкой.

Моё сердце колотилось где-то в горле. Я уже собирался выйти из тени, как вдруг услышал её голос. Она стояла в дверях класса с подружками.

– …Да, я сегодня с Морозовым иду гулять! – звенел голос Вики, такой знакомый и такой недосягаемый. – Он позвал меня к себе в гости, сказал, у его старшего брата есть крутая «плойка». Будем в Мортал Комбат рубиться. Представляете, у него там все персонажи открыты!

Девчонки что-то восторженно защебетали, а у меня внутри будто что-то оборвалось. Морозов. Плоская приставка. Мортал Комбат.

Я посмотрел на свою коробку жвачек. Она вдруг показалась мне такой глупой, такой детской и ненужной. Какой «Love is», когда там Саб-Зиро, Скорпион и крутая приставка?

Я не дождался окончания перемены. Я развернулся и почти выбежал из школы. У ворот стоял старый мусорный бак. Я замахнулся и швырнул туда эту коробку – сто жвачек, сто вкладышей о том, что такое любовь, полетели в грязь. В тот день я так и не зашёл в класс. И Вика так и не узнала, что я искал этот подарок всё утро.


## Глава 11


Вика

Дождь в Ростове – это всегда про искренность. Или про попытку за ней спрятаться.

Мы с Ромой шли по вечерним улицам, и свет фон