Дж. Кортни Салливан
Утесы

Донне Лоринг с благодарностью и восхищением

В память о Деанне Торберт Даннинг

© 2024 by J. Courtney Sullivan. All rights reserved. This edition is published by arrangement The Book Group.

© Дж. Кортни Салливан, 2025

© Юлия Змеева, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2025

Пролог

Заброшенный дом хранил много тайн. Странный это был дом. Когда-то его любили, но почему-то бросили, и теперь он стоял и разрушался.

Впервые Джейн заметила его с моря. Ей тогда было семнадцать; она работала гидом на катере Эйба Адамса. Раньше Эйб ходил на нем ловить лобстеров, а теперь возил туристов на закатные прогулки с коктейлями.

За три месяца до этого, в конце апреля, в пятницу, ее впервые в жизни вызвали к директору. С гулко бьющимся сердцем Джейн шагала по пустым коридорам, старалась ступать мягко, но стук ее шагов отдавался от линолеума и пугал. Тогда ей нравилось быть незаметной. Она шла, краснела и места себе не находила: что такого она натворила? Почему ее вызвали?

За столом под флуоресцентной лампой сидела полная секретарша с жесткими, как мочалка, волосами. Она улыбнулась и радостно указала на открытую дверь директорского кабинета, а Джейн подумала, не испытывает ли секретарша садистское удовольствие, подслушивая, как за тонкой стенкой ее начальник распекает старшеклассников.

Напротив директора устроились учителя Джейн по английскому и обществознанию. Все трое улыбались. Ее вызвали «сообщить прекрасную новость»: Джейн попала в почетный список из двадцати пяти школьников штата Мэн, выбранных для участия в летней программе Бейтского колледжа. Это очень престижно. Потрясающая возможность. Если Джейн согласится, в следующем году у нее будет гораздо больше шансов поступить куда угодно. Пройденный семинар учтут как дополнительные баллы, она сможет погрузиться в выбранную тему и изучить ее намного глубже, чем в школе, даже на подготовительных курсах для поступления. На днях ее мама получит письмо, где все написано, но им не терпелось сообщить ей лично.

Джейн сразу подумала: жаль, нельзя бабушке рассказать. Потом пошла домой и стала ждать, пока мать поднимет тему.

Прошло пять дней, а мать молчала. Каждый день, приходя домой из школы, Джейн просматривала распечатанную почту на кухонном столе, но никакого письма из колледжа не находила. Она представила, как мать его прячет, сжигает или выбрасывает.

Наконец Джейн не выдержала и прямо спросила мать, получила ли та письмо.

– Да, – как ни в чем не бывало ответила та. – Не знаю, Джейн. Это дорого. Похоже на развод.

Джейн объяснила, что программа бесплатная: оплачиваются даже учебники и проезд.

– Бесплатный сыр только в мышеловке, – ответила мать. – Они тебя используют.

– Зачем? – возмущенно спросила Джейн.

– Тебе все равно придется работать летом, – сказала мать. – Не отвертишься.

– Я хоть раз пыталась отвертеться? – фыркнула Джейн и вполголоса добавила: – Скорее бы свалить из этого дома.

– Куда собралась сваливать? – процедила мать. – Дай ручку. Карту нарисую.

Джейн пошла в комнату, где они жили со старшей сестрой, и хлопнула дверью. Холли лежала в постели и читала журнал. На Джейн она даже не посмотрела.

Эллисон, лучшая подруга Джейн, испекла поздравительные брауни и купила набор ее любимых шариковых ручек. Их с Эллисон дружба доказывала, как много в жизни зависит от случая: подруга никогда бы не заговорила с Джейн, если бы на первом году обучения в старших классах им не выделили один шкафчик; а перейти в новую школу Джейн пришлось, потому что незадолго до этого в том же году ее бабушка умерла и они с матерью и сестрой переехали в бабушкин дом в Авадапквите.

Раньше они жили с бывшим приятелем матери на съемной квартире в Уорчестере, Массачусетс. Это было странное соседство. Мать с бывшим расстались несколько месяцев назад, но никто не хотел съезжать с квартиры. Он целыми днями лежал на диване в гостиной, а Джейн и Холли ходили вокруг него на цыпочках. Когда проблема решилась, мать обрадовалась, хотя бабушкин дом ей не нравился. Она не могла отказаться от этого наследства, однако оно сделало ее заложницей родного городка, откуда мать когда-то мечтала сбежать навсегда.

Джейн не знала, какой дьявол вселился в Эллисон, что та решила разговорить ее, засыпать вопросами и пригласить в гости. В школе все знали друг друга с рождения, или так Джейн казалось, и все хотели с Эллисон дружить. Но она почему-то выбрала Джейн, заучку, новенькую, ту, которая читала книжки на автобусной остановке перед школой, потому что любила читать книжки, а еще потому, что пыталась таким образом скрыть свое одиночество.

У родителей Эллисон была гостиница. Они состояли во всех местных советах и комитетах, по вторникам устраивали бинго в пожарной части, а зимой собирали всех в школьном спортзале и безвозмездно угощали оладушками. Папа Эллисон тренировал команды по бейсболу и хоккею. Несмотря на свою занятость, они всегда были рады видеть Джейн. Расспрашивали о ее жизни, особенно мама Эллисон, Бетти, которая гордилась Джейн, как не гордилась ее собственная мать.

За три года знакомства с Эллисон Джейн чаще ужинала у нее, чем у себя дома. К Джейн домой они никогда не ходили: подруга будто чувствовала, что этого делать не стоит, и Джейн была ей за это признательна.

Мать всегда жаловалась, что у нее нет сил, хотя Джейн не понимала, отчего она так устает. Она не справлялась с простыми жизненными проблемами, с которыми у других взрослых получалось справляться само собой. Когда Джейн спрашивали, кем работает ее мать, она врала. Заявляла, что она бухгалтер, и мать действительно когда-то им была, только очень давно, еще до того, как у Джейн появились первые воспоминания. Мать до сих пор иногда заговаривала об этой работе, да в таком ключе, будто планировала однажды вернуться.

Но на самом деле она ходила на гаражные распродажи и с небольшой наценкой перепродавала купленный там хлам. Можно сказать, это и была ее работа. Она закупалась в субботу и воскресенье, а по понедельникам относила находки в местные комиссионки и просто разным людям, пытаясь пристроить их с прибылью. Остаток времени сидела дома и трепалась по беспроводному телефону с очередным ухажером, пила пиво и обводила в газете адреса и даты следующих гаражных распродаж. Или перебирала хлам на кухонном столе.

Никому не нужные вещи, которые спихнуть не удалось, оставались на кухне и в гостиной, захламляя все свободное место. На столах и комодах стояли вазы со старыми значками, призывающими голосовать за давно забытых кандидатов, клипсами, бейсбольными карточками, севшими батарейками и шнурами от потерянных приборов. А на лужайке под брезентом гнили трехногие кофейные столики, велосипеды без цепей и бог знает что еще.

В первый день занятий в Бейтском колледже Джейн очень нервничала. Эллисон вызвалась ее проводить и села с ней в автобус. После Джейн каждый день садилась в автобус и проезжала полтора часа уже одна. Так продолжалось весь июль, за исключением суббот и воскресений. Джейн высаживалась возле импозантного кампуса, где под сенью ветвистых зеленых деревьев стояли корпуса из красного кирпича. Всю дорогу туда и обратно она читала; ее распирало от гордости, и казалось, что другие пассажиры могли прочесть это в ее глазах.

Семинар, который выбрала Джейн, назывался «Первые женщины в литературе». Его вела профессорша, дама лет шестидесяти пяти с короткой стрижкой. На первом занятии она написала на доске: «Большинство имен со временем никто не вспомнит». Преподаватель назвала имена писательниц шестнадцатого века, которые уже тогда записывали истории своей жизни, хотя для женщины того времени занятие литературой считалось неприемлемым. Но именно благодаря записям их имена остались в веках. Джейн очень понравилась эта мысль. Она глотала стихи Люси Кавендиш и дневники Анны Клиффорд, в которых та детально описывала все подробности своего существования.

На четвертой неделе занятий в среду вечером разразилась гроза. Джейн любила гром и молнию. Она забралась под одеяло в кровати, читала до полуночи и слушала дождь. Она была счастлива. Дважды отключали электричество, но через минуту включали.

Наутро по пути к автобусной остановке Джейн увидела несколько упавших деревьев – жертв стихии, что разбушевалась ночью. Но над головой сияло голубое небо, грозы словно и не бывало.

Она приехала в колледж раньше времени и возле аудитории случайно подслушала, как ее профессорша с кем-то разговаривала.

– Одна ученица, Джейн, умнее и любознательнее многих моих второкурсников и третьекурсников, – сказала преподаватель. – Видела бы ты, какие эти дети умные. Я так рада, что согласилась вести этот курс. Цель программы – показать мотивированным детям из неблагополучных семей, что такое колледж, чтобы они стали первыми в своем роду с высшим образованием. Мы помогаем разорвать порочный круг.

Джейн ничего об этом не знала. Ей захотелось возразить, сказать профессорше, что та ошибается, потребовать объяснить, в чем, по их мнению, заключается неблагополучие ее семьи. Но она понимала. Ее воспитывала пьющая безработная мать-одиночка. Старшая сестра Джейн оказалась в заголовках новостей, когда напилась с какими-то ребятами и угнала лодку, а проснувшись на следующий день в камере, утверждала, что ничего не помнит.

Джейн думала, что, попав в летнюю программу, доказала матери и сестре, что она другая. Теперь же она уяснила, что все наоборот: ее происхождение сыграло решающую роль, и так будет всегда.

В тот день в автобусе Джейн не читала, а просто смотрела в окно. Хуже всего было понимать, что мать знала, почему ее выбрали. Поэтому и не сказала про письмо. Джейн устыдилась, ведь выходит, из-за нее мать ткнули носом в собственные изъяны. С другой стороны, она злилась на мать за ее никчемность.

Придя домой, Джейн плакала в ду́ше, пока не истратила горячую воду. Потом переоделась в рабочую форму – светло-коричневые брюки и белую рубашку на пуговицах – и явилась на причал без опозданий, за пять минут до закатной прогулки в семь ноль-ноль. Как ни в чем не бывало улыбнулась Эйбу, хозяину катера.

Два предыдущих лета Джейн работала на дневных прогулках; ее клиентами были в основном родители, нагруженные колясками, солнцезащитным кремом и бумажными стаканчиками с кофе. Джейн помогала им вместе с восторженными малышами подняться на борт и четыре раза в день жизнерадостно повторяла один и тот же набор фактов в шипящий проводной микрофон, каждый раз вызывая одну и ту же реакцию.

Джейн говорила: «Пешеходный мостик Авадапквита – единственный в своем роде во всех Соединенных Штатах». Пассажиры переглядывались, кивали и отвечали: «Хм, любопытно».

Она говорила: «Раньше в Мэне водилось столько лобстеров, что заключенным в тюрьмах давали их на завтрак, обед и ужин. Но реформаторы сочли это неоправданной жестокостью и выступили против этого обычая. Поэтому сейчас законом штата Мэн запрещено подавать заключенным лобстера чаще двух раз в неделю». Тут пассажиры смеялись, ведь не далее как вчера сами отвалили почти двадцать баксов за стограммовую порцию твердопанцирного лобстера.

Когда катер отплывал далеко от берега, Эйб поднимал из воды одну из ловушек, и Джейн выбирала самого внушительного лобстера и давала всем рассмотреть. Она размахивала скользкой тварью у детишек перед носом, а те по очереди хватали лобстера за извивающиеся клешни и усики или с визгом прятались у матери под мышкой. Всегда одно из двух.

Тем летом Эйб предложил ей сопровождать вечерние прогулки, так как днем она занималась. Джейн об этом мечтала: вечерние туристы давали больше чаевых, детей с собой не приводили, и им не надо было показывать лобстера. Парочки потягивали водку с клюквенным соком из прозрачных пластиковых стаканчиков, а Эйб подводил катер ближе к скалистому берегу, чтобы туристы могли поглазеть на роскошную прибрежную недвижимость: дома, стоявшие в глубине и скрытые от посторонних глаз высокими деревьями. С трассой их соединяли извилистые подъездные дорожки, и разглядеть их можно было только с моря.

Тем вечером через пятнадцать минут после начала прогулки небо окрасилось в необыкновенный оранжевый цвет. Джейн не переставала думать о том, что сказала о ней профессорша.

Внешне она никак не выдавала своего расстройства и вела экскурсию как обычно.

Она показала туристам маленький островок, расположенный примерно в четверти мили от утесов, где на скалах гнездились морские котики. Официально он именовался островом Святого Георгия, но Джейн никогда не слышала, чтобы его так называли. Он был таким маленьким, что не заслуживал отдельного названия. В сильный шторм он целиком погружался под воду.

– Слева от вас – остров Святого Георгия, названный так британским исследователем Арчибальдом Пемброком в тысяча шестьсот пятом году, когда он открыл эту часть света, – проговорила она.

На самом деле она не знала, правда ли это. Она видела карту экспедиции Пемброка, и конечной точкой на ней значилось место примерно в трехстах милях к югу. Она сказала об этом Эйбу, и тот ответил, что Пемброк, скорее всего, высаживался в разных местах. Джейн решила, что Эйб просто не хочет углубляться в эту историю, ведь тогда понадобится переписывать сценарий экскурсии.

Хотя вопрос о том, бывал ли Пемброк в этих краях, оставался открытым, в 1930 году люди из местного общества любителей старины установили на острове небольшой памятник в честь триста двадцать пятого юбилея экспедиции. Памятник сохранился; издалека его было почти не видать, и он слился бы со скалами, если бы чайки не выбрали его своей жертвой. Чаячий помет покрывал его, как белая краска; надпись было уже не разобрать.

Джейн упомянула о памятнике, но тут одна из туристок, сидевшая в первом ряду, тронула мужа и указала в противоположную сторону, на утесы.

– Жутковатый дом, – сказала она.

Она произнесла это так громко, что Джейн замолчала и повернулась посмотреть. Она знала, что напротив острова на мысе, нависшем над морем, стояли две большие сосны и по обе стороны тянулись неухоженные живые изгороди.

Но теперь она увидела, что одна из сосен упала во время вчерашней грозы. Корни торчали вверх, как рука с длинными скрюченными пальцами. Возник просвет, и через него Джейн разглядела дом: бледно-лиловый, очень старый, с башенками и изящным каменным бордюром, окрашенным кое-где в зеленый цвет, а кое-где в синий. Ставня в окне верхнего этажа болталась на петлях и, казалось, в любой момент могла упасть. Окно было разбито. В нем развевалась белая занавеска.

Туристка была права. Дом действительно выглядел жутковато. Но Джейн почему-то сильно захотелось пойти туда и осмотреться. Ее привлекали заброшки. Места, где когда-то бурлила жизнь, а теперь остановилась. В Новой Англии было много таких мест: заколоченные фабрики и государственные психиатрические лечебницы; покинутый парк аттракционов, где они с сестрой однажды залезли на самый верх американских горок по перекладинам.

Джейн считала себя крайне законопослушной. Она никогда бы не стала красть в магазинах, в жизни не проехала бы на красный. Даже пиво никогда не пила. Но проникновение в заброшки почему-то не воспринималось как преступление. Для нее это была своего рода дань уважения прошлому.

Наутро, готовясь к занятиям, Джейн думала о лиловом доме и решила, что никто не заметит, если она всего раз пропустит семинар.

Мать спала в гостиной на диване, телевизор работал с прошлой ночи, на столе валялись четыре пустые пивные банки. Вчера поздно ночью Джейн слышала, как мать вернулась.

Джейн остановилась и посмотрела на нее. Мать была красивой, но выглядела не так, как должны выглядеть женщины ее возраста. Она одевалась как двадцатидвухлетние барменши из лобстерной Чарли – топы с глубоким вырезом, лифчики с поролоном. Густо подводила глаза, красила губы розовой помадой и курила, отчего ее кожа ссохлась, как пергамент.

Джейн иногда представляла, что случится нечто вроде «Чумовой пятницы»[1] и ее мать поменяется местами с Бетти Кроули, мамой Эллисон: проснется однажды и обнаружит, что стоит у плиты в опрятном сарафане и ортопедических сандалиях и переворачивает яичницу.

Мать шевельнулась.

Джейн схватила рюкзак, села на велик и уехала.

Она ехала по Шор-роуд и сворачивала на все подъездные дорожки к частным домам, а заметив признаки жизни – фургончик или женщину в саду, – разворачивалась и гнала обратно. В лиловом доме точно никто не жил, в этом она не сомневалась.

Через сорок минут она его нашла. Сначала пропустила поворот: лишь ржавый почтовый ящик на углу Шор-роуд указывал, что в глубине стоит дом. Джейн прокатилась по проселочной дороге под навесом из крон, затенявших солнце, и выехала на большой участок на самом мысе с видом на океан. Там стоял лиловый особняк и такого же цвета амбар. Лужайка заросла. Рододендроны у дома бесконтрольно расползлись и увили стены до окон второго этажа.

Джейн будто перенеслась в детство и ощутила будоражащее волнение; казалось, в любой момент из-за дерева может кто-то выскочить. От страха волосы наэлектризовались, хотя она знала, что реальной опасности нет.

Джейн подошла к крыльцу, проверяя, не прогнили ли доски. Возле двери была табличка исторического общества с именем первого хозяина дома и датой – 1846 год. Джейн заглянула в гостиную через окно. Стены были сплошь увешаны абстрактными полотнами: все свободное место было занято. Над камином висел портрет двух молодых женщин с кислыми лицами. Два зеленых бархатных дивана стояли на роскошном ковре. В уголке она заметила детский кукольный домик.

По другую сторону от двери тоже было окно; заглянув туда, Джейн увидела обеденный стол, стулья и хрустальную люстру на потолке. Там же располагался выход в коридор; балконные перила второго этажа обрушились и перегораживали проход, как железнодорожные рельсы. Настенная роспись от пола до потолка изображала закат над океаном.

Джейн немного прошлась по территории. В сосновой роще возле дома на самом краю участка наткнулась на небольшое кладбище – несколько старых раскрошившихся надгробий.

Погуляв, Джейн села и прислонилась спиной к поваленной сосне. Заросший густой травой мыс торчал над водой, как толстый большой палец. Напротив темнел остров Святого Георгия; он был так близко, что при желании она могла бы добраться до него вплавь. Джейн провела ладонью по спутанным корням. Вид поваленного дерева всегда вызывал у нее благоговение и грусть: подумать только, сколько всего повидала эта сосна на своем веку.

Джейн достала из рюкзака книжку и начала читать заданное на завтра. Она пробыла там до вечера. В последующие недели она прочитала все книги по программе, сидя на траве у лилового дома, пока не приходило время идти на работу. В Бейтский колледж она больше не вернулась.

Когда Джейн привела Эллисон посмотреть на дом, то уже выяснила, что задняя дверь не заперта. Но лишь в компании подруги отважилась впервые зайти внутрь.

– Жуть как хочется подняться наверх, – сказала Джейн. – Но я боялась провалиться сквозь пол и переломать ноги.

– А как мое присутствие застрахует тебя от этого? – спросила Эллисон.

– Никак, – ответила Джейн. – Но ты сможешь позвать на помощь.

– Таких глупостей от тебя я еще не слышала.

Но Эллисон все равно зашла в дом вслед за Джейн. Они заглянули в шкафы на кухне и обнаружили там аккуратные стопки тарелок и продукты со сроком годности, который вышел двадцать пять лет назад, в 1968 году. Мыши прогрызли коробки с хлопьями и рисом, жестянки с кофе и печеньем. Все шкафы были в помете, пожеванной бумаге и крошках.

На полках кладовой поблескивал хрусталь и стекло всевозможных размеров и форм: салатники, кубки, блюда, солонки.

– Жуть какая, – бросила Эллисон. – Пошли на улицу.

– Давай сначала поднимемся наверх, пожалуйста, – сказала Джейн почему-то шепотом.

– А вдруг мы обе провалимся и сломаем ноги? – Они зашли в коридор, перегороженный сломанными перилами.

Об этом Джейн не подумала. Они все равно поднялись. От перил осталась лишь потрескавшаяся нижняя часть перекладин, из которых торчали щепки. По полу были разбросаны стеклянные шарики и осколки стекла.

– Какого хрена, – ругнулась Эллисон.

Они вошли в спальню. Кровать была разобрана. В шкафах висела одежда. На прикроватном столике лежала открытая книга в твердой обложке; на полу высилась стопка журналов «Лайф».

Должно быть, хозяин дома умер внезапно. Но почему с тех пор в дом никто не заглядывал? Джейн вспомнила слова профессорши: «Большинство имен со временем никто не вспомнит».

– Ты просто ненормальная, что одна сюда приходила, – сказала Эллисон. – Тут какой-то чертовщиной веет, не чувствуешь, что ли?

Джейн не чувствовала. Напротив, впервые со смерти бабушки ей было спокойно. Как будто кто-то за ней присматривал.

Когда они с Эллисон в чем-то расходились, Джейн всегда списывала это на свою ущербность. Списала и в этот раз. Возможно, особняк не казался ей жутким в сравнении с ее жилищем, где все орали друг на друга, теснились и вели себя непредсказуемо. Лиловый дом был полной противоположностью.

Размеры ее собственного дома вынуждали Джейн жить в чрезмерной близости с матерью и сестрой, и ей отчаянно не хватало личного пространства. С любого места слышался телевизор, шум холодильника, телефонные разговоры, происходящее в ванной. Когда мать жарила бекон, запах копченого дыма не выветривался с одежды Джейн несколько дней.

Однажды она допустила ошибку и привела в лиловый дом сестру. Они сидели на утесе, а Холли повторяла, как здорово, что отсюда виден весь город, но тебя не видит никто. Джейн, вздрогнув, поняла, что именно так всегда себя чувствовала в Авадапквите.

Вечером Холли рассказала обо всем за столом, и мать набросилась на них:

– Чтобы больше туда не ходили, ясно?

При этом у нее было такое лицо, будто Джейн специально отправилась туда, чтобы ей досадить.

– Но почему? – спросила Холли.

– По кочану.

Джейн не стала докапываться до причин. Скорее всего, их не было; просто ко всему, что делала Джейн, мать привыкла цепляться. Или представляла, как дочери закатят там дикую пьянку, какую устроила бы сама, попадись ей пустой дом.

Джейн проигнорировала запрет. Она вернулась в дом и ходила туда всю осень и весну, а потом и летом после выпускного. Иногда приводила с собой Эллисон, и они болтали вдали от чужих ушей. Но вскоре у Эллисон появился Крис, и Джейн все чаще оказывалась в доме в одиночестве. Она читала в тишине, сбегала от скандалов, смотрела на океан. Понимала, что дом ей не принадлежит, но почему-то чувствовала себя там на своем месте.

В сентябре она уехала из Мэна в колледж и на много лет забыла о лиловом доме. Не заглядывала туда, даже когда возвращалась домой на каникулы. Она вспомнила о нем, когда познакомилась с Дэвидом; ей стало любопытно, купил ли кто-то этот дом и стоит ли он на прежнем месте.

Джейн поступила в Уэслианский колледж в Коннектикуте и попала в зазеркалье, населенное людьми, которые с детства купались в деньгах. Она читала Джордж Элиот, Вирджинию Вульф и Шекспира, полюбила бурбон и красное вино и стала выпивать каждый вечер. Не как мать, конечно, – в отличие от матери, Джейн умела остановиться и не пускаться во все тяжкие. Чаще всего.

После колледжа она поступила в Йель, получила степень магистра и доктора философии. Сначала работала ассистенткой в Доме-музее Эмили Дикинсон в Амхерсте, потом младшим архивистом в отделе специальных коллекций Колледжа Уэллсли. В двадцать восемь получила работу мечты в Кембридже, в библиотеке Шлезингеров[2] Института перспективных исследований Рэдклиффа при Гарвардском университете.

У Джейн были друзья, круг общения, но, как и прежде, она оставалась очень независимой. Предпочитала жить в крошечной студии, а не снимать квартиру с соседями. Ужинала все время одна, садилась за барную стойку и брала с собой книгу даже вечером в субботу. («Я бы никогда так не смогла», – отозвалась Эллисон, когда Джейн ей об этом рассказала.) Когда наконец накопила денег на путешествие по Франции и Испании, поехала тоже одна и радовалась, что не приходится ни с кем согласовывать планы, а можно смотреть и делать только то, что хочется ей самой.

В период с двадцати до тридцати она изредка бывала на свиданиях, но большинство проходили ужасно, и лишь количество выпитого делало их сносными. Пару раз Джейн просыпалась в постели с чужим человеком и не могла вспомнить, как там оказалась. Подобное поведение ее тревожило. Но она рассудила, что молода и свободна; большинство ее ровесников вели себя так же. Джейн ни разу не пропустила ни дня на работе, даже никогда не опаздывала. Похмелье не мешало ей выбираться на пробежку: каждое утро она пробегала пять километров. Это была ее лакмусовая бумажка: так Джейн понимала, что у нее все под контролем.

В двадцать семь у нее случились первые и единственные серьезные отношения с шеф-поваром Андре. Он был забавным и симпатичным, но рядом с ним Джейн ловила себя на мысли, что ведет себя в точности как мать. Это пугало. Больше всего на свете она боялась стать похожей на мать. Некоторые люди жили по принципу «как бы поступил Иисус», а Джейн в любой ситуации задавала себе вопрос: «Как бы не поступила моя мать?» Они с Андре сблизились после многочисленных текил и ночных посиделок в барах, но эта близость оказалась ложной. Через полгода после знакомства Джейн к нему переехала, хотя они постоянно ссорились. Еще через три месяца съехала. Во время прощального пьяного скандала Андре рыдал, а Джейн грозилась поджечь его детского плюшевого мишку.

После расставания она чувствовала себя уничтоженной. Она никогда не испытывала ничего подобного, и все же ситуация была ей хорошо знакома. Романтические отношения всегда вредили ее матери, жизнь той становилась хуже, чем прежде. Джейн решила, что безопаснее и благоразумнее всего не заводить отношений. Никогда даже не пробовать зайти в эту реку. Джейн нравилась себе сдержанной, собранной, неуязвимой. Она хотела быть такой всегда.

Ее планы нарушил Дэвид.

Они познакомились за несколько месяцев до ее тридцатилетия. Их свела Мелисса, начальница Джейн из библиотеки Шлезингеров. Джейн восхищалась Мелиссой и прислушивалась к ее мнению. Дэвид был ее близким другом, профессором экономики и на четыре года старше Джейн.

– Он классный, – сказала ей Мелисса накануне первого свидания. – Если бы меня это интересовало, он был бы одним из трех мужчин на этой планете, с кем я согласилась бы встречаться. Он добрый, у него есть чувство юмора, он бегает марафоны, любит детей… Джейн, он пироги печет! Серьезно, Джейн, он как Перл, только мужчина.

Перл и Мелисса жили вместе. Перл работала в соцсфере, отличалась трудолюбием и преданностью своему делу, при этом умела наслаждаться жизнью так, как мало кому удавалось. Каждый год они с Мелиссой устраивали грандиозную рождественскую вечеринку. У них был прекрасный дом в районе Джамайка-Плейн. Не показушно-роскошный, а теплый, уютный и практичный. Было видно, что в доме живут счастливые люди.

– Только будь с ним нежнее, – предупредила Мелисса. – Дэвиду пришлось нелегко. Бывшая жена ему изменяла. Обманывала его много лет. Он знал, но притворялся, что ничего не замечает. А потом все обрушилось. Это был кошмар.

– Бедняга, – сказала Джейн, а сама подумала: «Ну вот блин, порченый товар».

Дэвид оказался в точности таким, как описывала Мелисса. И вдобавок очень красивым. Вылитый Роберт Редфорд из «Какими мы были»: мечтательная улыбка, взъерошенная белокурая шевелюра. Он действительно казался находкой, и Джейн льстило, что Мелисса решила, будто они подходят друг другу. Но синдром самозванца не давал ей покоя: ей чудилось, что она обманывает их обоих, что порченый товар – она сама, и рано или поздно Дэвид это поймет.

С первой минуты знакомства они почти не расставались: занимались сексом, гуляли по Чарльз-стрит и разговаривали по несколько часов подряд. В квартире Дэвида всю стену от пола до потолка занимали книжные полки; на них не было ни одного просвета. Джейн нравилось читать надписи на корешках: ей казалось, так она узнает Дэвида лучше. Иногда Джейн становилось любопытно, какие из этих книг принадлежали его бывшей жене. В ней проснулась иррациональная ревность к женщине, которую она никогда не видела, ведь та когда-то с ним жила. Вместе с тем она была благодарна ей за то, что она отпустила Дэвида.

По субботам Джейн с Дэвидом не вставали с кровати до четырех дня, пока не начинали умирать с голоду. Тогда они шли во французское бистро и брали чизбургеры, шоколадный торт и бутылку вина, будто планировали наесться впрок и уйти на зимовку. Джейн оглядывалась и видела женатые пары, которые не разговаривали друг с другом и пялились в телефоны, скандалящих родителей малышей, парочки на первом свидании, которым явно было неловко вместе. Ей было их жаль. Джейн хотелось думать, что никто из них никогда не испытывал такого взаимопонимания, как они с Дэвидом. Возможно, никто на планете никогда не встречал такую идеальную пару.

Через три месяца после знакомства Дэвид захотел, чтобы на День благодарения она пригласила его домой и познакомила с семьей. Джейн предложила несколько альтернативных вариантов – отметить День благодарения на Карибах или в Нью-Йорке, – но Дэвид настаивал. Наконец Джейн согласилась, а он испек тыквенный пирог, чтобы она не передумала в последний момент.

Всю дорогу до Мэна в голове крутилась мысль: «Теперь он поймет, кто ты такая».

Пока они стояли в пробках, Джейн рассказала ему о прошлых Днях благодарения.

Однажды, когда они с Холли были совсем маленькими, пьяная мать вырубилась на диване еще в полдень; они украсили ее боа из перьев и стикерами с блестками и стали фотографировать на одноразовый фотоаппарат. Бабушка увидела и велела прекратить.

В другой год мать поругалась со своим парнем-неудачником, пока они смотрели парад по телевизору. Парень встал и сказал, что идет в туалет, а на самом деле ушел навсегда и забрал с собой индейку вместе с противнем. Больше они его не видели. Остаток дня мать пролежала в кровати, а Джейн с Холли подогрели замороженные вафли в тостере, ели их с картофельным пюре и смотрели «Роковое влечение»[3]. («Самое подходящее кино для Дня благодарения», – прокомментировал Дэвид.)

Потом два года, но не подряд – в выпускном классе и на последнем курсе, – мать была в рехабе, а Джейн праздновала День благодарения у Эллисон и там впервые воочию увидела оживший праздник из рекламных роликов: у родителей Эллисон все было по классике.

На следующее Рождество в рехаб уехала Холли. Ее сыну Джейсону тогда было три года. Джейн не понимала, почему такое всегда происходит на праздники, но, поскольку Джейсон тогда еще не очень соображал, они просто выбрали день в начале января, когда Холли вернулась из рехаба, и притворились, что это Рождество. Холли увидела валявшуюся на помойке соседскую елку, схватила ее и затащила в дом.

Тогда Джейн было совсем не смешно. Но она научилась описывать такие ситуации с юмором.

Джейн пыталась предостеречь Дэвида, подготовить его к ужасам и унижениям, которые могли поджидать в доме ее матери. Она только раз приводила парня домой – своего бывшего, Андре; когда они подъехали к дому, мать с сестрой стояли на подъездной дорожке в купальниках и ошкуривали старый комод. «Посмотри-ка на этих плейбоевских зайчиков», – сказал Андре. Он не знал, что это ее дом. Дальше все покатилось по наклонной.

Джейн привыкла считать мать и бабушку полными противоположностями. Бабушка овдовела в тридцать пять и больше никогда не ходила на свидания – по крайней мере, Джейн об этом не слышала. Она не пила. До самой ее смерти Джейн и Холли проводили у нее каждое лето; бабушка заставляла их есть овощи, вовремя ложиться спать, молиться перед сном и ходить в церковь по воскресеньям. Она заботилась о детях как положено и так, как им этого хотелось. Была надежной, спокойной, своих желаний у нее не имелось. Джейн жалела, что она умерла и не могла познакомиться с Дэвидом, чтобы тот увидел, что ее семья не сплошь ущербная.

Но знакомство прошло лучше, чем она ожидала.

Мать и сестра вели себя на удивление адекватно. К тому времени Холли тоже занялась перепродажей хлама; постепенно бизнес переместился в онлайн, мать с сестрой все реже ездили по гаражкам и почти перестали выходить из дома. Холли нарисовала логотип и визитные карточки. Сайт назывался «Мусорные сокровища».

(«Нельзя же просто сказать: мы продаем мусор», – заметила Джейн в разговоре с Эллисон.)

За годы ее отсутствия дом и двор еще больше наводнились хламом. Но к их с Дэвидом приезду мать впервые убрала лежавшие под брезентом горы. Небось свалила все в огромную кучу в гараже, но все же. Джейн даже растрогалась, что они постарались.

Дэвид был приветлив и вежлив, как всегда. Сделал вид, что не заметил мусорное ведро с пустыми бутылками, хламовничество матери и их с Холли периодические перепалки. Похвалил подливу из банки, а позже, когда Джейн его этим поддразнила, поклялся, что ему на самом деле понравилось.

Мать пыталась его обаять, но не флиртовала, как обычно. Все выпили слишком много вина, даже Дэвид, но никаких эксцессов не последовало. Джейсону исполнилось одиннадцать, он обожал баскетбол. Оказалось, что Дэвид в старших классах играл в баскетбольной команде. Оба болели за «Бостон Селтикс». За ужином они разговорились об игроках и статистике, а наутро вышли на дорожку и побросали мяч в кольцо. Джейсон улыбался, а Джейн, мать и Холли были счастливы, потому что все души не чаяли в единственном ребенке в семье.

– Красиво. – Дэвид провел рукой по деревянной табличке у входа. Давным-давно кто-то написал их фамилию – Флэнаган – на куске дерева, выброшенном на берег. Сколько Джейн себя помнила, табличка всегда висела у дома. Ей было приятно, что Дэвид ее заметил.

Вечером пришли Эллисон с Крисом и новорожденным малышом. Встреча с подругой компенсировала стресс от общения с матерью. Крис работал управляющим дорогим рестораном в городе, а за ужином в День благодарения родители Эллисон сообщили, что через пару лет планируют выйти на пенсию и передать гостиницу дочери и зятю.

У Криса с Дэвидом не было ничего общего, но они поладили и непринужденно смеялись. Малышка закапризничала, и Дэвид предложил пройтись с ней вокруг дома, чтобы ее успокоить: он научился этому, когда нянчился с племянниками.

– Как хорошо у тебя получается, – крикнула Эллисон ему вслед. – Он любит детей, – шепнула она Джейн.

– Я знаю, – ответила Джейн. – У него с ними полное взаимопонимание.

Эллисон схватила ее за рукав и сказала:

– Если не выйдешь за него, я сама это сделаю.

Джейн улыбнулась. Одобрение Эллисон много для нее значило. Так почему ей стало так неловко?

Эллисон считала, что Джейн травмирована предыдущими отношениями, но ей не стоит переносить предыдущий опыт на отношения с Дэвидом, потому что это совсем другое: раньше Джейн была моложе, Андре – козел, а их роман был обречен с самого начала.

– Дэвид в миллион раз лучше, – сказала Эллисон. – И явно без ума от тебя.

«Эллисон такая наивная», – подумала Джейн. Подруге кажется, раз человек хороший, его любовь способна устранить все внутренние неполадки Джейн и превратить ее в того, кем она не является, – эмоционально здорового человека.

Джейн не знала, как объяснить Эллисон, что в ней всегда боролись две противоположности. Рядом с Дэвидом ей хотелось полностью ему довериться и начать строить совместную жизнь. Но что-то в Джейн яростно этому противилось. Когда Дэвида не было рядом, в голову лезли всякие мысли. Она не сомневалась, что у них ничего не получится. Что она не создана для отношений и ей в конце концов придется его отпустить. Всю жизнь Джейн пыталась понять, какая ее часть права. Никогда не признавалась в этих мыслях Дэвиду, боясь его обидеть, хотя на самом деле он был ни при чем.

На обратном пути в Кембридж Джейн вдруг захотелось показать ему лиловый дом.

– Хочу показать тебе одно место, куда я сбегала в старших классах, – сказала она.

Дом почти не изменился с тех пор, как Джейн в последний раз его видела, разве что еще немного обветшал. Крыша амбара провалилась. Появились следы присутствия новых людей: сквоттеры оставили после себя упаковки от продуктов, пивные банки, игральные карты, кофту, одинокий ботинок и иголки в банке из-под кофе на крыльце. Ее любимое старое дерево куда-то делось. Наверно, его убрали городские власти. Траву покосили.

– Да это же «Серые сады»[4], – ахнул Дэвид. – Но мне нравится. И этот вид. Необыкновенно.

Они взялись за руки и подошли к краю утеса, притворившись, что дом принадлежит им. Дэвид заметил, что придется построить забор, иначе дети рано или поздно свалятся с этого обрыва – узкий мыс, нависавший над морем, так и манил с него спрыгнуть.

Джейн рассказала, что в старших классах любила приходить сюда читать и надеялась, что ее дети тоже однажды будут сидеть здесь с книжкой.

– Девочку можно назвать Элинор, – ответил он. – А близнецов? Чэд и Брэд? Хотя нет. Их засмеют с такими именами.

Джейн подняла бровь.

– Чэд и Брэд? – спросила она. – Давай лучше именами займусь я.

Дэвид улыбнулся.

– Давай, – ответил он и поцеловал ее.

В тот миг ей казалось, что будущее предопределено. Они говорили как будто в шутку, но на самом деле нет. Они познакомились совсем недавно, но уже планировали совместное будущее. И всякий, кто видел их вместе, словно понимал, что они друг другу подходят. И все же внутренний голос твердил Джейн, что слишком рано говорить на такие темы. Что надо быть осторожнее. Страх тянул ее за рукав и нашептывал, что она лишь гость в чьей-то красивой жизни.

Десять лет спустя

2015

1
Женевьева

Женевьева поднялась по лестнице, включила свет в коридоре наверху и заметила трещину на недавно покрашенной стене у входа в спальню Бенджамина. Трещина была глубокая и кривая, длиной сантиметров пятнадцать. Снова подтвердились подозрения, возникшие у нее в первые недели после переезда: что, несмотря на все усилия, такой старый дом невозможно одолеть. Всякий раз, когда мигало электричество и текли краны, Женевьева понимала, как глупо было полагать иначе.

Пол сказал бы, что она слишком драматизирует, но, если задуматься, дом – чужеродный объект, вторгающийся в естественную среду. Природа всегда будет пытаться заявить о своем превосходстве и вернуть ей принадлежащее. Об этом свидетельствует ассортимент любого хозяйственного магазина: целые полки уставлены ядами, мышеловками и инструментами для борьбы с природой, чье место заняли дома.

Даже после того, как Женевьева установила французский дренаж, который обошелся в копеечку, в подвале продолжала скапливаться вода. Высыхая, она оставляла после себя минеральные отложения, похожие на белый мех. На потолке комнаты Женевьевы появилось коричневое пятно, мягкое, как родничок младенца: она потрогала его и испугалась. По ночам в стенах чердака кто-то скребся – в службе по борьбе с вредителями сказали, что это, скорее всего, белки. Однажды вечером они с Бенджамином разгружали пакеты из машины, и в паре шагов от них упало несколько кирпичей, отвалившихся от недавно отремонтированной печной трубы. А еще ей часто казалось, будто пол на кухне шевелится; она присматривалась и замечала полчища муравьев, накинувшихся на хлебную крошку.

По субботам из Бостона приезжали гости, сидели во дворике и любовались закатом или потягивали коктейли за мраморным кухонным островком. Лишь в эти дни дом казался таким, каким она его изначально представляла. Все поражались его красоте и проделанной работе по благоустройству.

Пол любил показывать гостям фотографии «до» и «после». О том, что было «между», он умалчивал. О месяцах бесконечных ссор из-за дороговизны кухонного фартука, шкафов, полов из натурального дерева. О дилемме, срывать ли антикварные обои в спальне или ввязываться в сложный процесс их реставрации. Женевьева всегда выступала за более дорогой вариант: ей казалось, что чем дороже, тем качественнее. Она четко знала, чего хочет, но все равно советовалась с мужем по любому вопросу, не всегда доверяя собственным суждениям. Пол же мог точно сказать, что ему не нравится, но чаще всего не умел выразить свои предпочтения.

За последний год Женевьева не раз ложилась спать, не пожелав супругу спокойной ночи. Она молча злилась на него за то, что его совсем не интересовало обустройство семейного летнего дома. А ведь этот дом должен был символизировать все, ради чего Пол так много работал, и компенсировать его постоянное отсутствие все эти годы, пока он строил бизнес. Женевьева надеялась: здесь они смогут наверстать упущенное, восстановить утерянный контакт. Но муж даже не мог оторваться от телефона и выбрать между ярко-желтыми или классическими бежевыми подушками для садовых кресел; о каком восстановлении контакта могла идти речь?

Гостям она об этом, естественно, не говорила.

«Только умоляю, никаких сцен при наших друзьях», – предупреждал Пол, когда звонили в дверь.

«Не будет сцен», – обещала Женевьева. Хотя «наши друзья» на самом деле не были ее друзьями. Это были друзья Пола по колледжу, приходившие с женами. Его клиенты и коллеги. Случайные люди, с которыми Пол познакомился на поле для гольфа.

Она провела рукой по трещине в стене. Женевьева несколько недель выбирала цвет и наконец остановилась на светлом оттенке серого. Он назывался «тень». В каждой комнате она переживала момент истины, когда краска высыхала и проявляла свой настоящий цвет. Только тогда Женевьева понимала, правильно ли выбрала тон. Мятный в гостевой ванной оказался ужасным. Настолько ужасным, что через неделю Женевьева перекрасила стены в белый. А вот результат в коридоре наверху ей понравился. Но что делать с трещиной? Теперь маляр сможет приехать и заделать ее лишь через несколько недель, а то и месяцев; сама Женевьева не решится это сделать. Она внесла этот пункт в список всего, что успело сломаться и испортиться после реставрации и теперь нуждалось в повторном ремонте. Женевьева догадывалась, что этот список станет бесконечным.

Маленькая комната сына находилась за потайной дверью: закрытая створка полностью сливалась со стеной. Не было ни кромки, ни дверной ручки. В доме было еще несколько спален, более просторных, но Бенджамин выбрал эту. «Ему понравился уют, – подумала Женевьева. – И то, что комната такая необычная».

Сейчас она слышала его сладкий голосок. Бальзам для ее ушей.

Женевьева глубоко вздохнула.

– И что она сказала? – кажется, спросил Бенджамин, а через секунду захихикал.

Женевьева оставила его в комнате полчаса назад, осторожно встав с узкой кровати и стараясь его не разбудить. Бенджамин не умел засыпать без нее. Пол говорил, что она его балует и четырехлетний мальчик уже должен укладываться самостоятельно.

«Да какая разница, кто что должен, – думала Женевьева. – Кому это вредит?» Через несколько лет Бенджамин уже не захочет с ней разговаривать, а уж спать рядом и подавно. Часто она тоже засыпала возле него и просыпалась на рассвете с включенным светом.

Но сегодня сын уснул, и Женевьева вдруг ощутила необыкновенный прилив сил. Завтра должны были прийти уборщицы, и ей предстояло прибраться до их прихода, чтобы не столкнуться с их молчаливым осуждением, когда они войдут в игровую и увидят, какой там бардак, или наткнутся на гору немытой посуды в раковине.

Уборщицы переговаривались на португальском и смеялись. Женевьеве казалось, они смеются над ней.

По-английски говорила только их начальница Кэти.

– Какой большой дом для вас с сыном, – сказала она, когда они только познакомились.

– Нас трое, еще мой муж, – ответила Женевьева. – Он приезжает на выходные.

Кэти скривилась; Женевьева не поняла почему. Жалела ее, что ли? Или осуждала?

«Кому какая разница», – говорил Пол. Он был прав. Ее всегда слишком заботило, что подумают окружающие.

Бенджамин ворковал в своей комнате так тихо, что Женевьева не разбирала отдельных слов.

Обычно, когда бы ни случилось сыну проснуться одному, он начинал бегать по дому и звать маму, пока не находил внизу, перед телевизором, или в ее комнате. Но чтобы он вот так проснулся ночью и спокойно болтал сам с собой – такого еще не бывало.

Женевьева где-то читала, что матери тоскуют по детям, вспоминая, какими те были раньше. Невозможно предугадать, когда в последний раз поменяешь подгузник, будешь укачивать малыша на руках или переносить его в другую комнату. Лишь когда все это остается в прошлом, начинаешь тосковать по той, предыдущей версии ребенка. Бывает, что утром он выходит к завтраку уже другим, не тем, кому ты вчера желала спокойной ночи.

Женевьева тихонько приоткрыла дверь. Не хотела, чтобы Бенджамин ее заметил, но сын резко повернулся.

– Мама. Ты меня испугала.

Он смотрел в окно, где простиралось черное небо и черный океан с золотыми бликами.

– С кем ты разговаривал? – спросила Женевьева. Она пошутила и думала, что в ответ сын засмеется.

Но Бенджамин, кажется, растерялся. Посмотрел на Женевьеву, потом в окно и сказал, будто это очевидно:

– С ней. – И, помолчав, добавил: – Она уже несколько дней ко мне приходит. Болтает без умолку. И не дает уснуть.

Женевьева не знала, что ответить, и, к своему удивлению, спросила:

– А как она выглядит?

Бенджамин указал на окно:

– Да вот же она.

Он словно хотел сказать: «Сама посмотри». Потом до него дошло, что Женевьева ничего не видит.

Тогда Бенджамин закричал.

Как он кричал! Женевьева никогда этого не забудет.

Она полчаса пыталась его успокоить и добилась успеха, лишь пообещав, что даст ему стакан шоколадного молока и уложит внизу на диване с включенным телевизором.

Женевьева села рядом и погладила сына по голове.

– Там была девочка, – сказал он.

– Я тебе верю, – ответила Женевьева и, когда произнесла эти слова, поняла, что это действительно так.

Сама она тоже кое-что замечала, но предпочитала игнорировать. Однажды Женевьева закрывала окно от дождя и готова была поклясться, что почувствовала, как его опустили чьи-то руки. В доме постоянно мигало электричество: в гостиной, в комнате Бенджамина, но только в его присутствии. Не странно ли это? А может, она теперь додумывала то, чего не было?

Но ей точно не привиделись стеклянные шарики, которые необъяснимо попадались повсюду в доме. Мутные стеклянные кругляши – синие, красные и зеленые, игрушка из прошлого. Бенджамину и детям его поколения такие уже не дарили. Один она нашла на белом кафеле в ванной, когда вышла из душа. Другой – на ковре под обеденным столом. Четыре или пять лежали в ряд под шкафчиком для телевизора. Пол сказал, что этому может быть единственное объяснение: шарики были там еще до них. Старый дом, неровные полы; когда-то шарики закатились под мебель и иногда просто выкатывались обратно.

После одиннадцати Женевьева оставила Бенджамина спать на диване. Под голубым вязаным пледом он выглядел как ангелочек. Она пошла на кухню, налила большой стакан водки со льдом и позвонила мужу. Телефон сразу переключился на голосовую почту. Женевьева представила, как Пол сидит в городской квартире, смотрит новости или бейсбольные сводки, видит ее имя на экране и решает не брать трубку.

Она опять позвонила. В этот раз муж подошел.

Женевьева ему все рассказала, и Пол ответил:

– У ребенка разыгралась фантазия.

– Нет, – сказала она.

– А что, по-твоему? Привидение? – с усмешкой произнес он.

Иногда его мужское самодовольство бесило ее до такой степени, что хотелось убивать.

Но она же не рассказала ему о том, что сделала.

Перед глазами всплыла картина, и Женевьева зажмурилась, чтобы ее прогнать. Но все-таки увидела мускулистого юношу. Когда тот уходил, она заметила татуировку у него сзади на шее. Красную звезду. Татуировка напоминала штамп, который ставят на руку детям в контактном зоопарке вместо входного билета.

– Можешь приехать? – спросила Женевьева. – С тобой мне будет спокойнее. Знаю, звучит глупо, но мне стало как-то тревожно.

Пол напомнил, что до дома ехать полтора часа, а утром ему на работу, и посоветовал принять снотворное.

А вдруг Бенджамин начнет ее звать, вдруг закричит, а она его не услышит? Сын был очень испуган, Женевьева никогда его таким не видела.

– Пол, ему не показалось.

– Женевьева… – В голосе Пола слышалось предостережение. – Я же говорил, что тебе не понравится оставаться одной в таком большом доме. И вот, уже с ума сходишь. Тебе нужна компания. Позови подругу, хозяйку гостиницы, выпейте по бокальчику. Помнишь, ты говорила, что она милая?

Хозяйка гостиницы Эллисон казалась «милой», потому что Женевьева была ее постоянной клиенткой и каждое лето бронировала на неделю самый дорогой номер. Женевьева поняла это, заглянув в гостиницу и сказав Эллисон, что они с Бенджамином планируют пробыть здесь все лето. Она показала ей фотографии отремонтированного дома на телефоне.

– Я знаю этот дом, – отозвалась Эллисон, но распространяться не стала.

Она подметала крыльцо, усыпанное крошками после завтрака; белые плетеные столы были уже расставлены к обеду.

Эллисон резко оборвала разговор:

– Еще увидимся. У тебя же есть мой номер? Позвони, если понадобится помощь.

Женевьева как-то написала и намекнула, что неплохо бы встретиться, может, с детьми.

Прошел месяц, а Эллисон не отвечала.

Женевьева никогда не умела общаться с женщинами. Для этого нужно было уметь обмениваться тайнами, своими и чужими, – это была своего рода секретная женская валюта. Но мать Женевьевы держалась сдержанно и считала, что никому о своих проблемах рассказывать не надо. Женевьева с детства приучилась быть такой же. В Брин-Маре[5] она часто проходила по коридору мимо стайки девчонок в пижамах; те шушукались о мальчиках, в которых влюблены, или о профессоре, у которого роман с той-то и той-то, а Женевьева думала: «Мне совершенно не о чем с ними говорить».

На втором курсе была одна девочка, которую она раз в неделю подвозила на репетиции хора. Женевьева считала ее подругой. Но как-то раз вечером, возвращаясь из столовой, случайно услышала, как эта девочка говорит: «Бедняжка Женевьева, она такая зануда, ей, наверно, самой скучно такой быть».

С Полом она познакомилась незадолго до окончания колледжа на вечеринке не в кампусе. Он был старше нее на четыре года. Ей понравилась его яркая индивидуальность и уверенность в себе. Матери Женевьевы понравилась его фамилия. Про отца Пола писали в журнале «Тайм».

– Их предки приплыли на «Мейфлауэре»[6]! – воскликнула она.

Если Женевьева выйдет за такого мужчину, сказала мать, то никогда ни в чем не будет нуждаться.

Когда Пол повесил трубку, Женевьева со стаканом вышла во двор, включила наружное освещение и приблизилась к перилам. Окинула взглядом широкую лужайку, утесы и воду, освещенную фонарями бухту и Авадапквит вдали. Именно вид пленил ее, когда она впервые увидела дом.

Участок просматривался только со стороны океана. От главной дороги его отделяла полоса сосен шириной в полкилометра. Женевьева проезжала этот съезд сотни раз и даже не догадывалась, что там стоит особняк. Что заставило ее свернуть сюда в августе прошлого года? Они с Бенджамином провели все утро на пляже, сын крепко уснул на заднем сиденье. Она решила прокатиться.

Заметив ржавый почтовый ящик на обочине Шор-роуд, Женевьева свернула вправо и поехала по проселочной дороге под навесом из крон. В конце ее ждал просвет между сосен, яркое солнце и удивительное открытие. Поле высокой травы, выжженной до пшенично-золотистого цвета, а за ним – океан. На скалистом островке напротив загорали тюлени.

Посреди участка возвышался ветхий необитаемый викторианский особняк с облезлыми фиалковыми стенами. Женевьева оставила спящего Бенджамина в детском кресле, а сама поднялась по дорожке и заглянула в дом. В голове уже строились планы. Как будто тот уже ей принадлежал.

Дом был полностью обставлен. Казалось, несколько десятилетий назад хозяева просто вышли прогуляться и не вернулись.

Других строений рядом не было. Лишь деревья с трех сторон и океан с четвертой.

В тот день Женевьева ощутила что-то вроде неутолимой жажды. Захотела, чтобы дом принадлежал ей во что бы то ни стало.

Она показала особняк Полу. Муж тут же обратил внимание на разбитые окна и те, что долго простояли распахнутыми, впуская стихию. В некоторых комнатах обвалился потолок. Балконные перила второго этажа обрушились и лежали в фойе. Стена на веранде покоробилась. Крыша мансарды сплошь поросла мхом. Рядом с домом стоял амбар, напоминавший сгнившую тыкву: потолок обвалился, стенки покосились.

– Разоримся на ремонте, – тремя нехитрыми словами Пол разрушил ее фантазии.

– Да вижу я, что это развалюха, – ответила Женевьева. – Но какой вид! Говорю тебе, это скрытый бриллиант.

– Поэтому он стоит тут заброшенный? – спросил муж.

– Ждет нас.

– Дружище Сэм Литтлтон, твой дом только целиком на свалку, – сказал Пол.

Женевьева растерянно взглянула на него.

– Кто?

Пол указал на маленькую белую табличку с черными буквами, висевшую возле входной двери.

Дом капитана Сэмюэля Литтлтона

Построен в 1846 году

Женевьева видела имя капитана Литтлтона и на других зданиях в городе.

– Историческое здание, – заметила она. – Это большой плюс.

Пол спросил, выставлен ли дом на продажу, и тут Женевьева поняла: дело сдвинулось с мертвой точки.

Адвокаты мужа отыскали владелицу. Ею оказалась какая-то старушка из Филадельфии. Она призналась, что уже несколько десятилетий не видела жилища, но уговорить ее на продажу оказалось не так-то просто. Однако деньги все решили.

Будь их воля, снесли бы дом и построили новый. Женевьева представляла здание в три раза больше этого с кедровой кровлей и множеством окон. Летний дом должен быть светлым и просторным. Но оказалось, особняк Литтлтона числился в охранном реестре: снос был запрещен, как и любые изменения фасада.

Одних лишь поверхностных разрушений, видимых глазу, тут оказалось предостаточно. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что все намного хуже. Инспектор выявил асбест в подвале, старую медную проводку с фарфоровыми изоляторами, которую необходимо было полностью заменить во избежание пожара, хотя Женевьева была бы не против, чтобы эта развалюха сгорела дотла. Предыдущие владельцы не перекрыли краны; трубы замерзли и лопнули. Водостоки давно отвалились. Деревянные сточные желоба забились листьями, сгнили и насквозь проросли сорняками, будто их посадили там специально. В фундаменте обнаружилась трещина, а от печной трубы, где разлагался мертвый енот, исходил ужасный запах.

Женевьева наняла ландшафтного дизайнера, чтобы расчистил сад. Он привел в порядок огромную лужайку, выкорчевал росшие по краю утеса засохшие живые изгороди и старую сосну, что угрожающе нависала над водой. Теперь ничто не защищало их от посторонних глаз, зато и им самим не загораживало потрясающий вид на океан.

За вывоз мусора Женевьеве пришлось заплатить две тысячи долларов. Мусорщика на пикапе звали Джон Ирвинг.

– Тот самый Джон Ирвинг? – спросила Женевьева, когда они впервые беседовали по телефону.

На том конце провода повисло молчание. Кажется, мусорщик не знал про своего знаменитого тезку. Неужели ему никогда не говорили?

Джон Ирвинг с двумя помощниками приезжали к ней раз десять. В основном вывозили вещи на свалку, но иногда он брал тот или иной предмет – набор старой серебряной посуды, зеркало в резной золоченой раме – и уточнял:

– Точно хотите это выбросить? Кажется, это ценная вещь.

Женевьева задумывалась, но потом решала: у прежней хозяйки из Филадельфии накопилось столько хлама именно потому, что все это имущество казалось ей ценным.

– Можете оставить себе, – отвечала она всякий раз.

Джон Ирвинг дал ей номер местной компании по переработке материалов и сказал, мол, туда можно сдать старые мраморные каминные полки и освинцованные окна, и им найдется повторное применение. Но выяснилось, что из компании приедут лишь через месяц, а Женевьеве хотелось переехать как можно скорее.

Она нашла превосходного подрядчика, который сломал все перегородки на первом этаже, где прежде было несколько мрачных и тесных комнат – салон, гостиная, – и сделал открытое пространство. Он же вывез мраморные каминные полки и освинцованные окна, куда – одному богу известно. Стены из металлической сетки и штукатурки, укрепленной конским волосом, оказалось очень сложно и дорого демонтировать, но дом преобразился.

Подрядчик пристроил к дому флигель максимально допустимой по закону величины – не очень большой, но все же. Во флигеле расположилась кухня с раздвижными стеклянными дверями и видом на океан. На втором этаже обустроили вторую полноценную ванную, а в коридоре внизу – маленький туалет.

Подрядчик порекомендовал дизайнера интерьеров. Дизайнер и Женевьева решили, что стены на первом этаже должны быть белыми, а тяжеловесные деревянные панели тоже нужно выкрасить в белый чуть более светлого оттенка. Со светлыми стенами дом совершенно изменился. В ванной поклеили необычные обои с узором из фламинго. Кухонный островок покрасили в темно-синий цвет.

Дизайнер писала Женевьеве днем и ночью. Дел было невпроворот, но ей нравилось принимать столько решений, которые никто, кроме нее, принять не мог. Повышенное внимание к своей персоне и предвкушение напоминали о свадьбе, когда организаторы постоянно сообщали о текущей подготовке, кипучая деятельность прерывалась внезапными задержками и неожиданностями, но в итоге получилось что-то красивое, и в центре всего была она.

После окончания ремонта Женевьева очень собой гордилась. Всю жизнь она занималась невидимой работой: записывала ребенка к врачу, купала перед сном, помнила, что надо послать цветы на день рождения свекрови. Пока она продолжала исправно выполнять свои обязанности, никто не замечал ее труда. Замечали, лишь когда в системе возникал сбой. А теперь в результате этой деятельности появилось нечто осязаемое. Нечто особенное.

Однажды утром позвонила взволнованная дизайнер и сообщила, что дом Женевьевы, возможно, появится в журнале «Побережье штата Мэн». Дизайнер знала редактора, и та рассматривала особняк Женевьевы и еще два других. Темой выпуска хотели сделать старые дома, чьи владельцы бережно хранили местную историю.

– Она сказала, два других дома лучше сохранились, но только твой стоит на берегу, – заметила дизайнер. – И я подкинула ей одну идею, чтобы она точно выбрала тебя. В Авадапквите есть старый хиппи, он торгует индейским антиквариатом. Его зовут Томас Кросби. В семидесятые у него была галерея, а сейчас он принимает только по предварительной записи. У него есть индейская плетеная корзина тысяча восемьсот пятидесятых годов из манника и ясеня. Такой старый антиквариат попадается редко. Корзина музейного качества, в идеальном состоянии. Точное происхождение определить невозможно, но он уверен, что это работа местных племен. Ты, наверно, знаешь, что «Авадапквит» на языке абенаков – индейцев, которые когда-то здесь жили, – означает «место, где прекрасные утесы встречаются с океаном». Твой дом как раз стоит на прекрасном утесе! В общем, я сказала редактору, что, если они выберут тебя, у тебя дома будет эта корзина и они смогут о ней написать.

– Хорошо, – ответила Женевьева. – Корзина так корзина.

– Но есть одно но. Она стоит восемь тысяч.

Женевьева опешила.

– Корзина?

– У нее даже ручки сохранились. Это очень редкая вещь.

– А можно просто взять ее напрокат у этого хиппи для фотосессии?

– Боюсь, что нет. А еще она покрашена в идеальный синий цвет и будет сочетаться с остальным декором.

Женевьева поняла: Полу об этом рассказывать нельзя. Он с ума сойдет.

Когда корзину привезли, та оказалась очень маленькой, около двенадцати сантиметров в диаметре у основания. В середине она расширялась, а к горлышку сужалась. Дизайнер поставила ее на стеклянный кофейный столик в гостиной.

Однажды Женевьева, к ужасу своему, обнаружила, что уборщицы складывают в корзину всякий хлам, которому не нашлось другого места, – мелкие монетки, машинки Бенджамина и ручки без колпачков.

– Это очень дорогая антикварная вещь, – отчитала она их. – Пожалуйста, никогда ее не трогайте.

Уборщицы взглянули на нее как на ненормальную, но с тех пор к корзине не приближались.

Съемки для журнала назначили на март – после установки панорамного бассейна на краю обрыва. Это был последний штрих. В сравнении с остальным ремонтом уже мелочи, казалось Женевьеве. Всего-то срубить пару деревьев и вырыть яму.

У Джона Ирвинга была бензопила. Однажды пасмурным утром в феврале он с помощниками приехал расчистить заросли шиповника и срубить сосны у дома, чтобы освободить место для бассейна. Женевьева жалела эти сосны: им было по сто лет, некоторые достигали сотни метров в высоту. Она специально приехала из Бостона проследить, чтобы не убрали лишнего.

– А мы тут кое-что нашли, – сказал Джон Ирвинг, когда Женевьева вышла из машины.

Он подвел ее к расчищенному участку, где прежде росли шиповник и сосны; теперь местность казалась шокирующе голой. И тогда Женевьева их увидела. Белые надгробия, поросшие ярко-зеленым мхом.

Три совсем маленьких, с неразборчивыми надписями, и два примерно вдвое больше. Одно рассекала вертикальная трещина. Надпись почти стерлась, но она видела табличку у дома и потому легко угадала имя: Сэмюэль Литтлтон.

Рядом с ним была похоронена Ханна Литтлтон. «Любимая жена» – гласила эпитафия, а сверху значились даты рождения и смерти. Ханна пережила Сэмюэля на сорок шесть лет.

Была еще одна могила, непохожая на прочие, помеченная не узким обтесанным монолитом, а обычным камнем – круглым, неровным, размером примерно с баскетбольный мяч. Дат на камне не было, лишь имя – сестра Элиза, – вытесанное грубо и неумело, явно не профессиональным камнерезом.

– Маленькие могилы – детские. Раньше много детей умирало, – пояснил Джон Ирвинг. – Как родители переживали горе, ума не приложу. – Он покачал головой. – Семейное кладбище при старом доме – не редкость. Мне кажется, в этом даже есть своя прелесть. Прошлое сливается с настоящим, понимаете, о чем я?

Похоже, мусорщик оказался поэтом. Великолепно. Черт.

– Но мы хотели тут сделать бассейн, – вырвалось у Женевьевы.

– Что ж. Даже не знаю.

Без бассейна в доме не было никакого смысла. Женевьева еще много лет назад вырвала страницу из интерьерного журнала, и это стало ее заветной мечтой. Если у нее когда-нибудь будет дом у моря, решила Женевьева, она непременно устроит панорамный бассейн, чтобы любоваться океаном днем и звездами ночью. Плитка будет небесно-голубая, как в том отеле в Марракеше, где они однажды останавливались.

– Тут больше негде сделать бассейн, участок под уклоном, – продолжала она. – Ну почему мне так не везет?

Женевьева поймала на себе взгляд одного из молодых помощников Ирвинга. Несмотря на холод, он был в одной футболке. У него были длинные каштановые волосы, стянутые в хвост.

Женевьева долго смотрела ему в глаза, а потом отвернулась.

Мать Пола как-то сказала, что ни за что не стала бы жить в доме, где до нее жили какие-то другие люди. Пол вырос в огромном доме, построенном по спецпроекту за год до его рождения. Он был не из тех, кто считал, что в кладбище на заднем дворе «есть своя прелесть». Женевьеве тоже так не казалось.

– Не понимаю, – сказала она, – почему инспектор был не в курсе? А разве при продаже нам не должны были об этом сообщить?

Ирвинг покачал головой:

– Я… я не знаю.

Тогда Женевьева вспомнила. При продаже они сами согласились купить участок в текущем виде. Инспекцию приглашали лишь для ознакомления.

Пол захочет продать дом. Весь ее труд пойдет насмарку.

Джон Ирвинг уехал. С ним в грузовике уехал один из помощников.

Другой рабочий, в футболке, приехал на своей машине. Он не спешил покидать участок. Проводил взглядом грузовик, исчезнувший за поворотом проселочной дороги, а потом тихо произнес, не глядя ей в глаза:

– Я могу вам помочь. У меня есть приятель с погрузчиком. За полдня все уберем.

– Рассчитаемся между собой? – спросила Женевьева. Она не знала, как договариваются в таких случаях.

– Ага, – деловито ответил он.

Рабочий попросил заплатить наличными. Назвал цену, и по его лицу Женевьева догадалась: он думал, что наварился на ней, хотя она была готова заплатить намного больше.

Женевьева ни о чем не спрашивала. Сказала, что поедет в Бостон и вернется только в выходные вместе с установщиками бассейнов. Парень пообещал, что к тому времени все будет сделано.

Женевьева зашла в дом и достала деньги из сейфа в нижнем ящике стола Пола. Позже она вернет деньги на место, и муж ничего не заметит.

Она вышла на улицу и отдала парню стопку хрустящих банкнот. Он их пересчитал, кивнул и зашагал к машине. Волосы, стянутые в хвост, открывали шею. На белой как бумага коже алела звезда.

Взошло солнце; чернота в окнах гостиной сменилась туманным голубым утром, но Женевьева так и не сомкнула глаз. Она сидела в кресле напротив спящего сына, не желая выпускать его из виду.

Нервы были на пределе; она вскакивала от каждого звука. На коленях лежал компьютер. Женевьева пыталась нагуглить решение своей проблемы.

Поиск подсказал, что избавиться от нежелательного духа в доме довольно просто: иногда достаточно твердо попросить его уйти. Если не сработает, можно окурить комнаты шалфеем и полынью, вымыть полы кипятком с заваренным лавровым листом и посыпать порог розовой гималайской солью. Женевьева уже заказала все это через интернет.

Она продумала, что́ скажет, когда Бенджамин проснется. Решила спокойно спросить его, не называла ли девочка в окне своего имени.

«Ее не Элиза звали?» – спросит она обычным, почти безразличным тоном.

Вряд ли призрак – Ханна. Та умерла, когда ей было уже больше восьмидесяти. Другие дети умерли в младенчестве. А Бенджамин говорил, что за окном стояла девочка.

Тут Женевьева впервые задумалась, куда рабочие дели останки. Что нашел парень с хвостом под землей, когда начал копать? Как захоронили членов семьи Литтлтон – в деревянных гробах? Осталось ли от них хоть что-то?

Одна мысль тянула за собой другую. Как будто Бенджамин с его бесконечными вопросами поселился у нее в голове: «А как вода попадает в душ?» – «Через трубы». – «А как она попадает в трубы?» – «Из колонки». – «А в колонку как попадает?»

И разве Женевьева была виновата? Помощник Ирвинга вел себя так, словно для него это было обычным делом, словно он уже сто раз проворачивал нечто подобное. Если бы он не предложил убрать кладбище, она сама никогда бы этого не сделала. А как бы она поступила? Переехала? Посадила бы туи и сделала вид, что ничего не знает о могилах?

Надо отыскать этого парня, иначе… Женевьева не знала, что иначе случится. Она даже не знала его имя. Можно спросить Ирвинга, но не вызовет ли это подозрений?

А вдруг они нарушили закон?

Она погуглила «есть ли наказание за разорение могил», а потом вспомнила об убийцах из сериала «Закон и порядок», которые по глупости оставляли за собой след из запросов в поисковике, и добавила в строку «телесериал».

Женевьева поклялась, что никогда не скажет об этом Полу или кому-либо еще. А если скажет сейчас, у нее появятся проблемы. Но Пол был прав. Она не хотела находиться в доме одна. Может, отвезти Бенджамина в гостиницу в Авадапквите и остаться там до возвращения Пола? Муж даже ничего не узнает; он никогда не проверяет выписки по кредиткам. Он и про корзину не узнал.

Да, она поедет в гостиницу. А там уж решит, что делать. Соберется с мыслями.

Казалось, будто камень упал с души; Женевьева закрыла глаза и устало опустилась в кресло. На несколько минут воцарилась полная тишина, не считая гула центральной вентиляции. Она уже засыпала, когда услышала шаги в коридоре. Сердце сжалось. Неужели она сходит с ума? Но нет; шаги приближались. Женевьева взглянула на Бенджамина, подумала, стоит ли хватать его и спасаться. Потом попыталась мысленно попросить у призрака прощения. Пообещала загладить вину.

Кто-то шепотом позвал ее:

– Женевьева. Женевьева…

Она не шевельнулась.

В комнату зашла уборщица. Принесла пылесос.

– Доброе утро, Женевьева, – сказала она.

2
Джейн

В зале пахло попкорном и хот-догами. По обе стороны прохода расставили пятнадцать рядов складных стульев. Когда объявляли выигрышный номер, победитель с торжествующим криком и улюлюканьем бежал по проходу к сцене, подняв вверх большие пальцы, будто выиграл новенький автомобиль в телевикторине. Стулья сдвигались оттого, что с них постоянно вскакивали и пробирались мимо торчащих коленей и сумочек. Призы были дурацкие, но какая разница? Всем нравилось что-то выигрывать.

Когда-то группа людей собралась и решила, что аукцион – это весело. С тех пор все считали, что это весело.

Так рассуждала Джейн, не любившая ни праздники, ни толпы. Она сидела в последнем ряду.

При иных обстоятельствах Джейн, возможно, даже получила бы удовольствие от этого вечера. Например, если бы заранее выпила или не застряла бы в Авадапквите на неопределенный срок. Если бы не жила в доме матери в одиночестве впервые после ее смерти. Или будь это обычное воскресное мероприятие. Тогда они с Дэвидом могли бы посмеяться, что самыми шикарными призами за все время существования этой лотереи были волейбольный мяч с логотипом местного риелтора, пятидолларовый подарочный сертификат в кафе «Блинный король» и мыло в форме ракушки, да и то некоторые участники решили, что организаторы что-то намутили и призы достались победителям нечестным путем.

Всю жизнь Джейн была с одиночеством на короткой ноге и совсем его не боялась. Но после десяти лет с Дэвидом утратила этот навык. Дэвид стал ее броней. С ним она чувствовала себя защищенной, и, даже когда мужа не было рядом, Джейн ощущала его незримое присутствие.

На протяжении всего их брака она не теряла независимость: с другим мужчиной этого могло не получиться, но Дэвид был особенным. Он понимал, почему Джейн не хотела объединять финансы, почему придавала такое значение работе, почему ей нравилось далеко не всякое общение и почему даже от приятного она быстро уставала и испытывала потребность побыть в одиночестве. Дэвид понимал, почему она боялась иметь детей, хотя очень хотела. Джейн сомневалась, что другой мужчина когда-либо поймет ее и примет так, как Дэвид.

В голове Джейн до сих пор звенели слова, произнесенные в последний вечер: «Похоже, нам надо некоторое время побыть порознь. Кажется, у нас ничего не получается».

Какое банальное, шаблонное окончание их необыкновенной любви.

Будто почувствовав уныние подруги, Эллисон улыбнулась ей со сцены и покрутила стеклянный барабан с лотерейными билетами. Джейн улыбнулась в ответ. Если бы не Эллисон, она ни за что бы не пришла на ежегодный аукцион местного клуба, где все добро распродавалось по два цента.

Эллисон это знала. На прошлый день рождения она прислала Джейн чашку с надписью: «Извини, что опоздала, скажи спасибо, что вообще пришла».

А накануне сегодняшнего вечера заявила: «Будет весело! Ладно, весело не будет, но тебе надо хотя бы изредка выбираться из этого дома».

Сейчас в Авадапквите проживало около тысячи человек, и летом большинство из них не приближались к пляжу и туристическому центру. Тут обитали учителя, фермеры, подрядчики, медсестры, полицейские. Пенсионеры, осуществившие мечту о домике у океана.

Центр города предназначался для туристов. Вдоль главной улицы выстроились галереи, кафе-мороженое и многочисленные лавки с пляжными туниками, сандалиями и большими сумками из парусины, продававшимися за бешеные деньги. Джейн часто недоумевала, как эти лавки до сих пор не разорились.

Чуть дальше по обе стороны Тихоокеанского шоссе для домов на колесах тянулись мотели и кемпинги с неоновыми вывесками, которые всегда показывали отсутствие свободных мест. Там же располагались батутный парк, два поля для игры в мини-гольф и сувенирный магазинчик, стилизованный под бревенчатую хижину с тотемным столбом на парковке и вывеской: «10 000 сувениров», куда Джейн никогда не заходила.

Двухцентовый аукцион был одним из редких летних мероприятий, не предназначенных для туристов. Его проводили в последнюю субботу июня в городской ратуше – одноэтажном кирпичном здании между почтой и муниципальной парковкой. Иногда туристы все же заглядывали, желая увидеть местных в естественной среде обитания или купить что-нибудь стоящее по дешевке. Но быстро понимали, что дружелюбные горожане на самом деле не горят желанием с ними общаться, а призы никому не нужны; тогда приезжие тихонько пятились к двери и шли в бар Скипа с живой фортепианной музыкой или в арендованный на неделю коттедж отдыхать на продавленном старом диване.

Эллисон уже трижды крутила барабан и каждый раз вытаскивала по тридцать выигрышных билетов. А собравшиеся ничуть не устали.

Один из билетов Джейн выиграл приз – банку домашнего мармелада из красного перца. Она не слушала, и Эллисон пришлось дважды выкрикнуть ее номерок; когда подруга в очередной раз не отозвалась, Эллисон воскликнула: «Наверно, это Джейн! Джейн, твой приз у меня».

Люди обернулись посмотреть, что за Джейн. Кое-кто из бывших одноклассников ее узнал и кивнул в знак приветствия. Кое-кто узнал, но не кивнул, а просто отвернулся.

В Кембридже Джейн вращалась в кругу, где каждый откуда-то приехал и считал, что место рождения как-то его характеризует. Джейн рассказывала, что провела юные годы в приморском туристическом городке, и описывала его как милое и домашнее место, где жили простые люди. Большой город безжалостен, люди там себе на уме. Джейн полагала, что вернуться домой после стольких лет отсутствия будет легко. Но оказалось, в ее родном городе были свои критерии оценивания человеческой значимости.

Здесь успех измерялся домом и детьми. Достижения Джейн были никому не понятны. Всем было плевать, что полгода назад она выиграла премию Ассоциации университетских и научных библиотек в категории «Женская литература». В ее мире это считалось огромным достижением.

Всю жизнь Джейн утомляли расспросы незнакомых людей на вечеринках, интересовавшихся ее родом занятий, а теперь об этом никто даже не спрашивал. Пытаясь определить ее место в социальной иерархии, жители Авадапквита любопытствовали, есть ли у нее дети, а услышав «нет», тут же прекращали разговор, словно отсутствие детей было заразной болезнью.

Эллисон назвала очередной номерок, выигравший купон на десять долларов на починку тормозов в автомастерской. Победителем оказался старичок лет семидесяти, невысокий, коренастый, с тонкими серебристыми волосами. Джейн его помнила. Он занимался вывозом мусора и был тезкой знаменитого писателя – Джона Апдайка? Или Стейнбека? Мусорщик вечно околачивался возле их дома на своем пикапе и помогал матери возить тяжелую мебель. Та платила ему улыбкой, отвешивала комплименты его физической силе и приглашала выпить пива на веранде.

Эллисон объявила пятнадцатиминутный перерыв, и Джейн заметила в углу троих мужчин примерно ее возраста. Самый высокий налил кока-колу в три пластиковых стаканчика. Другой огляделся, достал фляжку из кармана кофты с капюшоном и плеснул немного в каждый стаканчик.

Может, тут все уже пьяные? И поэтому им так весело? Джейн их не осуждала. Она завидовала. Из фляжки лилась янтарная жидкость – виски, догадалась Джейн. Она помнила его вкус и сразу представила, как жидкость обожжет язык и мягко согреет горло. Вечер мигом станет приятнее.

Джейн не пила уже три месяца. Вернувшись в дом матери месяц назад, первым делом вылила весь алкоголь в раковину. Несколько бутылок дешевого каберне, джин, водка, бурбон, скотч. Даже пробовать не тянуло. Тогда Джейн решила, что желание выпить уже никогда не возникнет, но, видимо, ошиблась. Сейчас ей хотелось подойти к компании в углу и опрокинуть содержимое всех трех стаканчиков прежде, чем ребята успеют опомниться.

Тем не менее Джейн направилась к столу в поисках сладкого. Теперь вместо выпивки она ела сладкое.

Городская пекарня находилась по соседству с винным магазином. У Джейн появился новый ритуал, который, вероятно, был не лучшим решением ее проблемы, но все же. Она ходила мимо полок с совиньон-блан и каберне, раздумывая, какое вино бы купила, если бы пила, до тех пор, пока ее не начинало тошнить от этого процесса. Тогда Джейн шла в соседнюю дверь и брала полдюжины эклеров; три съедала в машине сразу, еще до приезда домой. Любой психотерапевт счел бы подобное поведение неразумным, поэтому Джейн не ходила к психотерапевтам.

Она купила банку колы и брауни и съела последний в два укуса, затем подошла к столику возле сцены, где делали анонимные ставки. Эллисон сказала, что за более ценные лоты выручали по несколько сотен долларов. Лоты предлагались следующие: ночь в гостинице «Святой Аспинкид»[7] от Эллисон и Криса; сорокапятиминутный массаж от некоего Целителя Ганса и двухгодичный запас мульчи.

Джейн взяла лежавшую на столе ручку и стала рисовать в воздухе круги, пытаясь найти что-то стоящее, на что поставить. Ей не были нужны эти призы, но подруга вложила в организацию столько труда. Джейн хотелось ее поддержать.

За несколько часов до начала аукциона Джейн помогла перевезти подарочные корзины, пожертвованные разными людьми и стоявшие на кухне у Эллисон.

– Ни одного нормального приза, – в панике сказала Эллисон. – Дебби Махоуни сняла с полки четыре книжки в бумажной обложке, завернула в целлофан и теперь ходит и называет себя «спонсором клуба книголюбов». А этот чудик Хэнк набил корзину просроченными конфетами, оставшимися с Хеллоуина. Вот что у них в голове? Ведь деньги пойдут на благое дело!

Эллисон направляла вырученные деньги в городской стипендиальный фонд. В свое время фонд выплатил стипендию Джейн. Мать Эллисон, Бетти, тогда возглавляла торговую палату и проследила, чтобы деньги достались именно Джейн. Их было немного – хватило на покупку учебников на один семестр, – но Джейн нравилось думать, что город ее поддерживает. А если не город, то хотя бы Бетти.

Отсутствие Бетти сегодня очень чувствовалось. Все спрашивали Эллисон, как дела у матери, и было ясно, что они в курсе ее болезни.

– Держится, – повторяла Эллисон.

Самым популярным лотом оказалась мульча: на нее поставили уже пять человек. Джейн повысила ставку на десять долларов и написала свое имя напротив лота. Если выиграет – подарит сестре, а может, мульча пригодится во дворе: Джейн жила в доме матери уже месяц, но до сада так руки и не дошли. Ей ни разу в жизни не приходилось иметь дело с мульчей.

Когда она закончила, оказалось, что прошло всего пять минут пятнадцатиминутного перерыва.

Джейн достала из сумки телефон. Интересно, что делали интроверты на многолюдных мероприятиях до изобретения смартфонов? Смотрели в стену?

Она взглянула на экран и притворилась, будто там что-то срочное и ей обязательно надо ответить.

На самом деле на экране не было ничего нового. Ни одного пропущенного звонка и сообщения с тех пор, как Джейн в последний раз проверяла. Может, в ратуше нет сигнала? В Авадапквите часто пропадала связь. Бывало, телефон слишком долго молчал; ей становилось тревожно, и она выезжала на Тихоокеанское шоссе посмотреть, не звонил ли Дэвид или ее начальница Мелисса.

Та молчала с тех пор, как Джейн покинула Кембридж. При мысли о ней Джейн сразу вспоминала о случившемся, и ее пронизывала боль, словно она случайно обожглась о горячую конфорку. Джейн даже вздрагивала всякий раз.

Иногда Дэвид присылал голосовые. Они договорились летом почти не общаться, но иногда возникали практические моменты, без обсуждения которых никак нельзя было обойтись.

Раньше они посылали друг другу не меньше пары десятков сообщений в день: ссылки на статьи, напоминавшие о совместном путешествии, событии или разговоре, даже без подписи – контекст и так был ясен. Рецепты, книжные обзоры, трейлеры. Тысячи сообщений «что бы приготовить на ужин?». Все, без чего немыслима совместная жизнь.

Теперь остались лишь напоминания о нем и больше ничего. Импульс поделиться, прилив дофамина оттого, что она нашла что-то, что ему понравится, натыкался на кирпичную стену реальности: они больше не разговаривали.

В противоположном углу Джейн заметила Эйба Эдамса: он помахал ей рукой. В последний раз они виделись на похоронах ее матери; с тех пор Эйб еще сильнее раздался в талии.

Эйб говорил с худым лысеющим мужчиной, который стоял к ней спиной. Джейн подошла поздороваться и слишком поздно поняла, что собеседник Эйба – Дэниел Кэнаван. Этот козел целый год водил мать за нос, утверждал, что «боится ответственности», а потом бросил ее в Рождество и смотался во Флориду с другой женщиной, на которой немедля женился.

Джейн с Дэвидом с самого начала ему не доверяли, но мать ничего не желала слышать.

Когда же это было? Пять лет назад? Шесть?

– Дэн. Ты же знаешь Джейн Флэнаган? – спросил Эйб.

– Конечно, – ответил Кэнаван. – Как Ширли? Вот бы с ней повидаться, пока я здесь. Вспомнить старые добрые деньки.

При этом его брови похотливо зашевелились. Джейн его ненавидела. Самодовольный слизняк, от которого разило одеколоном. Мать на таких всегда западала.

– Она умерла, – сказала Джейн.

– Господи. – Кэнаван схватился за грудь. – Серьезно?

– Я бы так шутить не стала, – ответила она.

Кэнаван откланялся, а Эйб посмотрел на нее и усмехнулся.

– Беднягу только что бросила третья жена, – сказал он, глядя ему вслед.

– Прекрасно ее понимаю, – ответила Джейн.

Эйб рассмеялся.

– Ты как, малышка?

Встречая Эйба, она всегда радовалась.

Прошло без малого двадцать лет с тех пор, как они работали вместе на катере. Она до сих пор помнила сценарий экскурсии. Целые фразы с точностью до слова всплывали в памяти, когда Джейн лежала в кровати и не могла уснуть или чистила зубы. Недавно вспомнилось: «Лишь пятьдесят процентов женских особей лобстера могут производить икру». Она слышала свой звонкий жизнерадостный голосок: «Мы помечаем их и выпускаем в море. Они слишком ценны, их нельзя употреблять в пищу. Те лобстеры, которых вы видите у себя на тарелке, – женские особи, неспособные к размножению. В природе они бесполезны».

Как туристы на это реагировали? Она уже не помнила. Теперешней Джейн – бездетной и тридцатидевятилетней – это казалось бестактным. Грубым. Странно, что никто из туристов ее не послал.

– Приехала на выходные? – спросил Эйб.

– Вообще-то, я здесь уже месяц, – ответила она.

– Месяц! А почему я тебя не видел?

«Потому что я почти не выхожу из дома и нарочно избегаю общения», – подумала Джейн.

– Я была занята, – ответила она.

– Я и сам давно не показывался в городе, – признался Эйб. – Гостил у внуков. Но в понедельник открывается сезон. А зачем приехала так надолго?

– Мы хотели подготовить мамин дом к продаже. Он давно пустует. Я временно не работаю, решила взять перерыв, приехала и разгребаю хлам. Не понимаю, почему мы раньше этого не сделали.

Эйб мрачно кивнул.

– После смерти Хелен я только через четыре года разрешил ее сестре вывезти вещи, – проговорил он. – Та все повторяла, что знает одну женщину, которая сошьет из одежды Хелен лоскутное одеяло. Всегда мечтал получить одеяло вместо жены.

Джейн сочувственно улыбнулась. Эллисон говорила, что Хелен умерла. Джейн даже хотела приехать на похороны, но новость застигла ее на конференции в Финиксе. Она отправила цветы, красивые. А через месяц получила от Эйба записку, написанную его крупным мужским почерком: в ней он благодарил ее за «роскошный букет» и добавлял, что не надо было тратиться. Джейн стало стыдно.

– А как твой муж? – спросил Эйб. – Запамятовал, как его зовут.

– Дэвид.

– Точно. Как Дэвид?

– У него все хорошо, – ответила Джейн, отвернулась и посмотрела в сторону.

Ей казалось, она расплачется и все расскажет Эйбу, стоит только посмотреть ему в глаза: «У него все хорошо, особенно теперь, когда он наконец избавился от своей ужасной жены, которая напилась в стельку на рабочем мероприятии и обнималась со своим помощником на глазах у начальницы, лучшей подруги Дэвида. Да-да, ты не ослышался, Эйб: я одним выстрелом разрушила брак и карьеру».

Джейн задумалась: а поверит ли ей Эйб, если она все ему расскажет? Как большинство ее знакомых, он наверняка считал, что она неспособна на такую подлость.

– Он приехал с тобой? – спросил Эйб.

– Нет, к сожалению. Ему надо работать.

Джейн глубоко вздохнула и попыталась собраться и не заплакать.

Боль от потери матери была связана с несбывшимися надеждами. Они так толком и не поговорили на важные для нее темы. И теперь уже не поговорят никогда. Но боль от потери Дэвида ощущалась как что-то материальное. Джейн считала их отношения близкими к идеалу.

– Отпуск длиной в целое лето – плюс профессорской работы, – с гордостью заметил Эйб, будто Джейн была его дочерью.

Джейн не была профессором, и ей не полагался отпуск длиной в лето. В отличие от Дэвида. Но она не стала поправлять Эйба.

Она много раз пыталась объяснить матери, в чем заключалась ее работа, и всякий раз безуспешно. Кажется, мать думала, что Джейн – библиотекарь. Знакомым она говорила, что ее дочь работает в Гарварде, потому что «даже конченый кретин знает, где Гарвард».

Через некоторое время Эйб отошел, и Джейн опять осталась одна. Вернулась Эллисон и обняла ее за плечи. Джейн тут же стало спокойно на душе.

– Ты кое-что выиграла, – сказала Эллисон.

– Надеюсь, корзинку с просроченными конфетами?

– Нет. В анонимном аукционе. Мы только что закрыли прием ставок.

– О, значит, мульчу!

– Нет. Подарочный сертификат на сеанс у медиума.

Эллисон протянула Джейн листок бумаги.

– Я даже не видела этот лот. И точно на него не ставила, – Джейн отчего-то расстроилась, что ей не досталась мульча. Может, она по ошибке все же поставила на медиума?

– Вообще-то, это мой подарок тебе, – призналась Эллисон. – Возьми его, пожалуйста, ради меня. Никто не делал ставки, а я не хочу обижать медиума. Я бы сама его купила, но тогда она бы догадалась… ведь я попросила ее участвовать. Понимаю, ты не веришь в медиумов, и наверняка это обман. Но я вижу, как тебе больно. Может, тебе и полезно будет попробовать поговорить с мамой.

Джейн огляделась, словно искала кого-то, кто мог бы засвидетельствовать эту абсурдную сцену. Попыталась придумать остроумный ответ, но смогла лишь выпалить:

– Что?

– Прошу, возьми, – повторила Эллисон. – Ради меня.

Джейн кивнула, зная, что никогда не пойдет к медиуму. Сертификат будет лежать в ее бумажнике годами, пока его края не загрязнятся и не истреплются, как старая плюшевая игрушка.

Но Эллисон будто прочла ее мысли и произнесла:

– У нее есть только одно окошко для записи – второй вторник июля, девять утра. Я дам ей твой адрес. Обещай, что откроешь дверь.

3

Медиума звали Клементина.

«Подходящее имя», – подумала Джейн.

В назначенное утро Джейн проснулась в шесть оттого, что пес ее матери, Уолтер, начал скулить.

Эта часть дня теперь давалась ей труднее всего. Просыпаться. Вспоминать, где она и почему здесь оказалась.

Померанский шпиц Уолтер весил четыре фунта и напоминал оранжевую мочалку. Глядя на него, Джейн всякий раз думала о лисьих хвостах, которыми оборачивали шею героини старого кино. Он постоянно линял. Все вокруг было в шерсти. Брюки Джейн, диван, ковер. Стоило пропылесосить, и через пять минут по углам снова собирались шерстяные комочки.

Мать обожала Уолтера и относилась к нему лучше, чем к детям. Джейн не сомневалась, что она любила его больше. После ужина мать расставляла тарелки на полу, Уолтер их облизывал, а потом она отправляла их в посудомойку. Дэвиду однажды пришлось отвернуться, чтобы его не стошнило; кажется, это было на Пасху, когда они приезжали в гости.

Когда Джейн с Дэвидом навещали мать, та говорила:

– Джейн, сходи выгуляй братика.

Джейн отвечала:

– Собака мне не братик.

Уолтер тявкал на все проезжающие автомобили, курьеров и бегунов, осмелившихся перебежать ему дорогу. Ему было шесть лет. Померанские шпицы жили в среднем пятнадцать. Джейн погуглила.

Ей всегда казалось, что поскольку матери было нечего ей дать, то и наследовать нечего. Но Уолтер был хуже, чем ничего. На самом деле мать не собиралась оставлять его Джейн или еще кому-то. Она не написала завещание, хотя за много месяцев до смерти знала, что конец неизбежен.

Сестра Джейн заявила, что с радостью взяла бы Уолтера, вот только у Макса аллергия на собак.

– Кто такой Макс? – спросила Джейн.

– Приятель Джейсона, – ответила Холли, будто обидевшись, что сестра не в курсе. – Он временно живет с нами.

С тех пор как Джейсон стал подростком, за Холли закрепилась слава мамы-пофигистки, привечающей у себя всех отщепенцев. К ней приходили дети, которые не ладили с родителями и не хотели больше жить дома. Отчасти Джейн восхищалась сестрой. В доме Холли не существовало порядка, ее никак нельзя было назвать ответственным взрослым, но, возможно, именно потому она так хорошо подходила для этой роли.

Джейсону исполнился двадцать один год. Он работал в баре, по-прежнему жил с матерью, а та продолжала пускать его неприкаянных друзей и знакомых на несколько дней, а то и недель. Но Джейн не верила, что Холли не хочет увозить к себе собаку из-за аллергии Макса. Скорее всего, она просто не хотела ее брать, как и Джейн.

А больше взять было некому. И после похорон Джейн с Дэвидом забрали Уолтера в Кембридж, хотя арендодатель не разрешал держать домашних животных. Шпица приходилось выносить на прогулку тайком.

Когда через несколько месяцев Джейн снова привезла Уолтера в Мэн, он был счастлив. Носился по комнатам старого дома, нарезал круги, и Джейн даже порадовалась вместе с ним, пока не поняла, что он ищет ее мать. Точнее, свою мать.

Джейн похлопала по матрасу, приглашая Уолтера запрыгнуть в кровать. Она не любила спать с собакой, но иногда таким образом удавалось уговорить Уолтера продлить сон хотя бы на полчаса. Вот только не сегодня. Уолтер перестал скулить и начал непрерывно лаять.

– Ладно, иду, – буркнула Джейн.

Она надела лифчик, оставшись в пижамных штанах и футболке, в которых спала, кроссовки, и они с псом вышли на улицу.

Утро выдалось замечательное. Солнце уже палило вовсю. Большинство домов на их улице сдавались на лето: по субботам с середины июня до Дня труда[8] в каждый дом заселялась новая семья. Эти люди были очень дружелюбны. Увидев Джейн, всегда кивали в знак приветствия, заводили речь о погоде, просили порекомендовать хороший ресторан. Дальше этого разговоры не заходили. Джейн это вполне устраивало.

Сейчас на улице никого не было. Все еще спали. Они ведь приехали в отпуск.

Она подошла к перекрестку, перешла на другую сторону Шор-роуд и зашагала по мощеной дорожке с уклоном под горку.

Название города – Авадапквит – на языке индейцев означало «место, где прекрасные утесы встречаются с океаном». Эта фраза стала девизом Авадапквита. Он был повсюду: на щите, встречающем туристов у въезда в город, в каждой брошюре и на туристических картах. Авадапквит славился не только утесами, но и другими природными сокровищами. Здесь были леса, речка, океан, песчаные дюны, три мили пляжей, а над всем этим великолепием нависала гора Мекви.

В детстве и юности Джейн никогда не придавала этому значения. Но теперь, поколесив по миру и побывав в разных местах, осознала, что вид с этого холма мало с чем сравнится.

Она спустилась с возвышенности и зашагала по скалистой тропинке вдоль бухты, где на мелководье покачивались два десятка рыболовецких лодок и парусников. Пешеходный мостик соединял тропинку с противоположным берегом, где тянулся аккуратный ряд сувенирных лавок, а за ним простирался океан.

В этот час в бухте не было никого, кроме ловцов лобстеров в оранжевых резиновых комбинезонах. Зонты во дворике лобстерной Чарли все еще были сложены, стулья убраны на ночь. Через несколько часов подростки в накрахмаленных белых рубашках будут сновать от столика к столику, разнося жареные мидии и ромовый пунш. Бухту заполонят туристы с колясками и фургонами, доверху нагруженными пляжным скарбом.

Сто двадцать лет назад в бухте жили рыбаки. Теперь в низких домиках с деревянной черепицей располагались картинные галереи и сувенирные лавки, где продавалась дорогущая керамика, новогодние игрушки в виде маяков и ловушек на лобстеров и футболки с дурацкими каламбурами на тему пляжного отдыха.

В кондитерской горел свет. Джейн учуяла запах шоколада. В глубине зала находилось окно с лучшим видом на океан в городе; по обе стороны выстроились прилавки с ирисками на морской воде в вощеной бумаге. Ириски были расставлены по цветам; приятные пастельные оттенки радовали глаз.

На пороге рыбного ресторана стоял серый пластиковый ящик с живыми лобстерами. Джейн вспомнила корзины со свежими буханками, которые оставляли пекари на пороге ресторанов в Кембридже в предрассветные часы. Они с Дэвидом отправлялись на утреннюю пробежку, а когда возвращались, корзин уже не было.

Джейн перестала бегать больше года назад, но до сих пор считала себя спортсменкой и по утрам всякий раз собиралась выйти на пробежку. Собиралась, но почему-то не выходила. Возможно, из-за пса. С ее рабочим графиком тратить время и на прогулку, и на пробежку было просто непозволительно. Но теперь Джейн не работала, времени у нее было хоть отбавляй, а она все равно не бегала.

Со смерти матери она ощущала странный разрыв с собственным телом. Оно будто стало существовать отдельно от нее. Поначалу Джейн автоматически выполняла свою работу, потом перестала. Теперь автоматически разгребала хлам в доме матери. Но на большее у нее словно не было сил. Ее мозг парил в пространстве; она выживала за счет кофеина и сахара и заталкивала сложные эмоции подальше в глубину сознания, чтобы подумать о них «как-нибудь потом».

На краю бухты находился вход на Прибрежную тропу – мощеную дорожку длиной в полторы мили, тянущуюся вдоль океана и соединяющую бухту с городом и пляжем. Соленый воздух ударил Джейн в нос; морской ветерок холодил щеки.

Они с Уолтером зашагали по пустынной тропе. Через пару часов здесь будет не протолкнуться и идти придется, лавируя в толпе. Но сейчас тропа принадлежала им одним. Уолтер поднял лапку и пописал на траву. Джейн посмотрела на горизонт, на пенные волны, разбивающиеся о скалы, приливные бассейны с ракушками-прилипалами и качающимися в воде водорослями. Целые вселенные сформировались за ночь и исчезнут к полудню.

Они ненадолго остановились на пляже, который местные называли «маленьким», – лоскуток песчаного берега, появлявшийся меж утесов только в отлив. Джейн вспомнила лето, когда ей было четырнадцать: они с бабушкой сидели на полотенце в красно-белую полоску и читали романы. Она даже помнила, какие именно. Дочитывали и менялись книгами. Последнее лето с бабушкой запомнилось особенно четко. Не верилось, что той больше нет. Все на этом пляже напоминало о ней. Все на свете.

Ее бабушка влюбилась в Авадапквит; так семья Джейн оказалась здесь. Бабушка переехала в Мэн вскоре после смерти мужа, когда матери Джейн было десять.

Джейн всегда восхищалась бабушкиной силой. В те времена было сложно воспитывать ребенка в одиночку без всякой поддержки. А бабушка справилась и даже поступила в колледж и выучилась на педагога.

Когда Джейн спрашивала, как ей это удалось, та лишь пожимала плечами. «У меня не было выбора, – отвечала она и добавляла: – Я знала, что Бог меня не оставит».

У бабушки не было родных. У родственников мужа имелись деньги, но после его смерти они обрубили с ней контакты. Бабушка решила взять дочь и переехать в Авадапквит, потому что любила отдыхать там летом, а в несезон в курортном городе сдавали жилье за бесценок. Она зарабатывала уборкой домов; этим можно было заниматься где угодно.

Жилье, которое она сняла, а потом выкупила, было маленьким и простеньким. Его построили в 1920-х годах как летний домик; на улице стоял целый ряд таких же, и они располагались так близко друг к другу, что через открытое окно было слышно бряцание вилок у соседей за завтраком.

Сразу за входной дверью находилась кухня-гостиная. В глубине дома – две спальни и ванная. Окна фасада выходили на высокие сосны; если посмотреть направо, можно было увидеть парковку мотеля «Прилив». Бабушка обожала этот дом. Он был скромным, но ее собственным.

Когда Джейн училась в десятом классе, она однажды искала что-то в ящике на кухне и нашла копию закладной на дом – аккуратно сложенный листок в белом конверте. На закладной стояла не бабушкина подпись, а имена и подписи каких-то мужчины и женщины. Джейн спросила мать, что это за люди, и та в ответ вздохнула.

– Никто, – ответила она. – Туристы, бабушка убиралась в их доме. Наверно, со временем она выплатила им долг. У нее не было денег на первый взнос, а кредит ей не давали.

– То есть у нее не было возможности взять кредит, – проговорила Джейн.

– Именно, – ответила мать.

В последующие годы Джейн много об этом думала. Представляла эту сцену: бабушка, наступив на гордость, просит о помощи почти незнакомых людей. Людей, чьи туалеты мыла. Джейн хотелось плакать, когда она об этом размышляла. Хотелось найти родственников давно умершего деда и потребовать от них ответ: как те посмели так обойтись с ее милой доброй бабушкой? Хотя наверняка они сами давно умерли.

Бабушкин дом много значил для Джейн, хотя с разными периодами ее жизни были связаны разные ассоциации.

В детстве они с Холли каждое лето приезжали к бабушке на каникулы. Джейн никогда не видела, чтобы ее мать читала что-то, кроме журнала «Пипл», но у бабушки на полках всегда стояли книги, а на кофейном столике лежали новинки из библиотеки. От нее Джейн передалась любовь к истории. Она возила ее на экскурсии на ферму Э. Б. Уайта[9]. Вместе они посетили все маленькие музеи в округе.

Джейн помнила, как впервые зашла в этот дом после смерти бабушки. Как странно было находиться среди вещей бабули в ее отсутствие.

К моменту отъезда в колледж Джейн прожила в этом доме дольше, чем где-то еще. Ее мать оставалась в нем до самой смерти. Это был их первый и единственный семейный дом.

Теперь она снова тут оказалась. Временно, но все же.

Джейн не знала, почему решила приехать именно сюда, когда в ее жизни все пошло наперекосяк. Она считала Авадапквит домом, но с этим городом ее не связывали теплые, нежные воспоминания. Ей никогда не было здесь уютно. Однако в периоды кризиса Джейн действовала инстинктивно, и инстинкт привел ее сюда.

Теперь дом хранил память не только о матери, но и о бабушке. Их жизни наложились друг на друга, и бабушкина стеклянная посуда соседствовала с мамиными пластиковыми контейнерами. Бабушкин фарфоровый сервиз стоял на полке рядом с мамиными большими кофейными кружками, а в ящике стола, куда бросали всякий мусор, лежали бабушкины красные пластиковые четки и розовые зажигалки матери.

На подоконнике пылилась бабушкина коллекция ракушек, две засушенные морские звезды, целехонькие, совсем не поломанные, и плоский морской еж. Бабушка утверждала, что нашла ежа на пляже утром в отлив, но Джейн за всю жизнь не видела на берегу ежей, только в сувенирной лавке на Мэйн-стрит.

Когда Джейн с Дэвидом приезжали в город, они снимали домик в другом районе. Мать всегда обижалась, хотя сама устроила в бывшей комнате Джейн склад из подержанной мебели.

– Там где-то должна быть отличная кровать, – говорила она. – Надо просто поискать.

Месяц назад Джейн решила повесить одежду в свой старый встроенный шкаф. Открыла его и увидела, что он забит мамиными платьями. Там все еще витал ее запах.

Тогда она решила брать одежду прямо из чемодана, складывать туда же и пытаться примириться с хламом, пока не решит, как им распорядиться.

По работе ей часто приходилось иметь дело с имуществом женщин, находившихся на пороге смерти. Джейн серьезно относилась к своим обязательствам, но часто наблюдала, как люди слишком привязываются к вещам и погрязают в материальном. Сама она обращалась с пожитками безжалостно: отдавала всю одежду, которую не надевала год; раз в неделю вычищала холодильник, а ненужные письма сразу выбрасывала.

Их с Дэвидом дом был опрятен и скупо обставлен, каждый предмет мебели отбирался тщательно. Джейн не допускала подхода «и так сойдет», которого придерживалась ее мать.

Сейчас и всякий раз, когда прогуливалась по Прибрежной тропе, Джейн слышала свой юный голосок, доносящийся с катера Эйба Адамса и усиленный дребезжащим микрофоном: «Эти скалы – одни из старейших в мире, им пятьсот миллионов лет. А на месте знаменитой Прибрежной тропы когда-то плескался океан глубиной несколько тысяч футов».

В это верилось с трудом. Местами темные утесы были испещрены белыми кварцевыми прожилками, кое-где – светло-серыми пятнышками. Цветные вкрапления рассказывали историю формирования земной коры: лава пробивалась на поверхность, застывала и становилась камнем.

Бабушка Джейн воспринимала океан как постоянную величину, константу, на которую можно положиться, как на самого Иисуса Христа. Но из-за потепления климата и эрозии почвы вдоль всего побережья Джейн теперь испытывала тревогу даже при виде океана, хотя это был ее любимый вид на свете, и мать и бабушка тоже его любили.

Однажды утром много лет назад мать Джейн стояла и любовалась этими утесами и сверкающей океанской гладью, а потом заявила: она хочет, чтобы ее прах развеяли в этом самом месте. Мать произнесла эти слова радостно, будто планировала отпуск, который будет длиться вечно.

Они не развеяли прах. Пока не успели. Тот лежал в прозрачном целлофановом пакетике в металлическом ящичке, а ящичек – в зеленом бумажном пакете, в шкафу в маминой комнате. Всякий раз, когда Джейн видела этот шкаф и пакет, она испытывала слабый укол вины. Она редко заходила в комнату матери, где та умирала.

Джейн вспомнила об этом и рефлекторно вздохнула.

Перед смертью мать начала задыхаться, и Джейн пообещала себе, что отныне никогда не будет принимать как должное способность дышать. Она привыкла идти по многолюдной улице и смотреть на прохожих, замечая поверхностные черты. Красивое пальто, пышные вьющиеся волосы, слишком толстые щеки, обвисшие брыли. Но после смерти матери Джейн будто начала видеть людей насквозь, и ей казалось чудом, что в набитом битком кинотеатре или пробке вокруг нее стучало столько сердец, столько почек вымывало токсины, столько нейронов вспыхивало в головах, выполняя свою функцию. В один-единственный момент времени столько организмов работали слаженно.

В воде плескались серферы в гидрокостюмах. По берегу бродили старики с металлоискателями.

Через месяц после свадьбы Джейн с Дэвидом приехали в Авадапквит на выходные и остановились в «Святом Аспинкиде». Однажды утром Дэвид рано встал и пошел купаться, а за завтраком заметил: пропало обручальное кольцо. Джейн сказала, что это неважно; купят новое. Но Дэвид очень расстроился. Вернулся на пляж на закате и предложил старикам с металлоискателями награду в тысячу долларов – вдвое больше стоимости кольца. Они искали, но так ничего и не нашли. Наверно, кольцо унесло приливом или какой-нибудь малыш зачерпнул его ведерком вместе с песком. Тогда это казалось огромной потерей.

Двадцать минут спустя Джейн вернулась в бухту и заметила у входа в новую модную кофейню меловую доску с надписью крупными розовыми буквами. В кофейне подавали веганские маффины и капучино с рисунками на пенке; Джейн такое заведение в Авадапквите казалось ненужным, но у входа всегда выстраивалась очередь.

Она подошла ближе и прочла надпись на доске: «Вы стоите на земле, украденной у индейцев абенаки».

В последнее время Джейн неоднократно видела подобные надписи в Канаде, куда ездила на конференции и в музеи. В США движение за права коренного населения еще не набрало такую популярность, как у соседей, и Джейн удивилась, увидев подобное заявление в Авадапквите.

В окрестностях многие места носили индейские названия. В случае с природными памятниками это казалось оправданным: река Мекви или сам город Авадапквит назывались так же, как во времена, когда здесь проживало коренное население.

Но Джейн всякий раз передергивало, когда она проезжала мимо офисного комплекса «Абенаки» в Уинстоне. На логотипе банка «Шомут» красовался бюст вождя Оббатиневата, но банк основали белые. Родители Эллисон назвали гостиницу в честь святого Аспинкида, вождя племени патуксетов и героя местных преданий, который жил в семнадцатом веке, но они не имели к вождю никакого отношения, да и само существование Аспинкида вызывало сомнения.

Некоторые случаи и вовсе казались Джейн вопиющими. По пути из Кембриджа в Мэн она проезжала Согус, городок в штате Массачусетс; со стороны Тихоокеанского шоссе виднелось здание школы, украшенное фреской с изображением индейца в традиционном головном уборе в несколько этажей высотой и громадной надписью: «Согус: здесь рождаются вожди».

Когда жители Новой Англии пытались отдать дань коренным американцам, они всегда говорили о них в прошедшем времени. Однако надпись на доске перед кофейней не просто констатировала, что некогда на этой земле жили индейцы. Она обвиняла в воровстве. Но зачем возмущаться, что земля была украдена, если никто не собирался ее возвращать?

В прошлом году в Гарварде группа студентов впервые потребовала признать принадлежность земли, и у Джейн возник спор с Мелиссой и Дэвидом. Те считали, что это важно сделать, что это шаг в правильном направлении. Но Джейн казалось, что одного признания недостаточно, тем более в Гарварде с его сложной историей отношений с коренными американцами, восходящей к самому его основанию.

Несколько лет назад студенты-антропологи начали раскопки «индейского колледжа» прямо в центре кампуса. Индейский колледж был основан триста пятьдесят лет назад и служил единственной цели – привитию сыновьям индейских вождей пуританских ценностей, чтобы те, в свою очередь, распространили эти идеи в своих племенах.

Луи Агассис, профессор Гарварда и основатель гарвардского Музея естественной истории, живший в девятнадцатом веке, был ярым приверженцем краниометрии – теории, согласно которой размеры человеческого черепа отражают интеллект. Для экспериментов чаще всего использовали черепа коренных американцев, добытые путем разорения могил: в то время ученые и военные совсем не считали это зазорным. Агассис утверждал, что, поскольку черепа представителей разных рас отличаются по размеру, не все люди являются прямыми потомками Адама и Евы; Богом создана лишь белая раса.

Именно Агассис и его соратники сформулировали само понятие расы и заложили фундамент расовой сегрегации. Их теорию использовали для оправдания рабства и геноцида американских индейцев. Ученые основали чудовищную традицию, которую по примеру Гарварда подхватили все крупные американские университеты и музеи, – раскапывать могилы черных и коренных американцев и использовать их тела в «исследовательских целях».

В 1990 году был принят федеральный закон, обязавший образовательные и музейные учреждения составить каталог человеческих останков и сакральных погребальных предметов, содержащихся в их коллекциях, чтобы впоследствии вернуть их законным владельцам, если выяснится их принадлежность к одному из пятисот семидесяти четырех официально признанных племен. На представителей племен также возлагалась обязанность доказать, что предметы действительно принадлежат им и обладают сакральным значением. Однако многие племена были уничтожены и прекратили свое существование; им, разумеется, ничего не вернули. В коллекции Гарварда все еще оставалось около семи тысяч человеческих останков – две трети первоначального собрания Музея археологии и этнологии Пибоди.

Имя Агассиса до сих пор вырезано над входом в Музей естественной истории. Внутри, в стеклянных витринах, где прежде хранились украденные сакральные предметы, теперь тянутся пустые полки с табличками, объясняющими причину отсутствия экспонатов. Пустые витрины казались Джейн похожими на призраков. Не спрашивая напрямую, они молчаливо задавали вопрос, объяснявший нежелание музеев и университетов расставаться с украденным: «Если мы отдадим эти экспонаты, чем мы их заменим?»

Еще более насущным был вопрос земли, на которой, собственно, Гарвард построили.

Джейн сфотографировала надпись на телефон и автоматически нажала «поделиться», чтобы переслать фотографию Дэвиду и Мелиссе. Но потом передумала, убрала телефон в карман и пошла дальше.

Уже у самого дома Джейн заметила на подъездной дорожке маленькую красную машину. За рулем сидела женщина.

Из опущенного окна высовывалась толстая голая рука.

Женщина, кажется, спала с открытым ртом.

– Доброе утро, – сказала Джейн, приблизившись; она не знала, как обратиться к гостье.

Незнакомка распахнула глаза.

– Джейн?

– Да.

– Я Клементина. Приехала пораньше.

Почти на два часа.

Джейн заглянула в машину. На полу у пассажирского кресла валялись скомканные обертки от фастфуда, бумажные стаканчики и черно-белые распечатанные карты. На сиденье лежали свитер, примятая соломенная шляпа и рулон бумажных полотенец.

– Мы можем начать позже, – предложила Клементина. – Но если ты не против, разреши зайти на минутку – очень надо в туалет. Я уже три часа сижу в машине. Выехала в четыре утра.

– Ого, – ответила Джейн и задумалась, зачем та выехала так рано.

– Люблю смотреть восход, – сказала Клементина. – И думала, пробки будут, но долетела с ветерком. Повезло. Но мне правда очень надо в уборную. Слышу, как мать говорит: «Надо было сходить в туалет на заправке в Кенненбанке!» Но мама, тогда я еще не хотела в туалет!

Джейн вытаращилась на нее. Клементина на самом деле слышала голос матери, напоминающий, что можно было сходить в туалет на заправке, или это было образное выражение?

У Джейн возникло неприятное чувство, что в ее пространство вторгаются. Она не успела принять душ, проверить почту и сварить кофе. На ней по-прежнему были пижамные штаны.

До приезда Клементины Джейн планировала позвонить Эллисон. Узнать, что именно та рассказала о ней этой женщине. Джейн не знала, как себя вести. Давать ли чаевые? Похожа ли работа выездного медиума на работу курьера по доставке еды, кому время от времени перепадают заказы и чье благосостояние зависит от щедрости незнакомцев? Или медиумы считают себя профессионалами вроде хороших водопроводчиков, которые чинят трубы и воспринимают чаевые как оскорбление?

Эллисон отправила Джейн ссылку на сайт Клементины. Джейн нашла странным, что у ясновидящей есть сайт в интернете, хотя почему, собственно, нет?

На страничке крупными буквами значилось имя: Клеметина Уэмбли. И род занятий: «сертифицированный медиум и ясновидящая».

«Интересно, кто сертифицирует медиумов», – подумала Джейн. А еще заметила в имени Клементины опечатку.

Она нажала на страничку с отзывами, затем перешла в раздел «Услуги и цены».

Предсказание: $100 (30 минут) / $180 (60 минут)

Праническое целительство: $125

Гипнотерапия: $75

Девичники / дни рождения: $300 + оплата бензина и платных дорог (до 10 чел., 120 минут)

Хотя все это казалось надувательством, Джейн протестовать не стала. Решила принять медиума ради Эллисон и, как со всеми предстоящими событиями, которые ее страшили, притворилась, что это еще нескоро.

Но Клементина приехала и уже выходила из машины. Она была довольно высокого роста, около ста семидесяти пяти сантиметров, и огромная – гигантский бюст колыхался под бесформенным фиолетовым платьем. Живот и руки напоминали желе. Волосы были рыжие, кожа – белой и гладкой, как молоко.

– О, привет! – воскликнула Клементина, будто обращаясь к старому знакомому.

Она смотрела не на Джейн. О боже, неужели она разговаривает с призраками? Джейн поняла, что не вынесет этот спектакль.

Тут до нее дошло, что Клементина обращалась к Уолтеру. Песик сидел, задрав нос, с поистине царственным видом. Джейн никогда не видела, чтобы он вел себя так спокойно в присутствии посторонних: обычно Уолтер сходил с ума, носился как бешеный и непрерывно тявкал.

Джейн провела Клементину в дом и показала, где туалет.

– Вот эта дверь, – сказала она.

Из кухни было слышно, как Клементина заперлась в уборной. Зажурчала струя. Все это время Клементина тихо напевала.

Раздался звук смыва, включился и выключился кран, открылась дверь туалета. Клементина вышла. Кажется, она уже не собиралась уходить.

– Извините за бардак, – автоматически вырвалось у Джейн.

– Не извиняйся. Я все понимаю.

Джейн хотела заметить, что ее бардак не идет ни в какое сравнение с бардаком на переднем сиденье в машине Клементины и, если бы та поступила как все нормальные люди, которые катаются по городу или гуляют, случись им приехать на встречу раньше положенного, Джейн успела бы прибраться. Вдобавок дом был не ее, и бардак тоже. Но она промолчала.

– Шоссе во вторник просто сказка, никаких пробок, – проворковала Клементина. Она бродила по комнате, притрагивалась к вещам, брала маленькие безделушки и вертела их в руках, как в сувенирной лавке. Хорошо, наверно, быть медиумом: можно вести себя странно, ведь именно этого от тебя ждут.

Джейн стало любопытно, что она ищет. Дух ее матери, который все еще хранится в тех вещах? Большинство безделушек достались матери от кого-то. Вместо семейных реликвий Флэнаганы берегли коллекцию предметов, проданных другими семьями за доллар. Может, в этих предметах живет вовсе не дух ее матери, а энергия предыдущих обладателей?

Вера в сверхъестественное всегда натыкалась у Джейн на такого рода логические нестыковки. При ближайшем рассмотрении картинка становилась неправдоподобной. Когда Джейсону было четыре, ему сказали, что рай находится на облаках, а он спросил, бывали ли случаи, когда кто-нибудь падал с неба и приземлялся другому человеку на голову.

– Обычно клиенты вызывают меня по субботам, – пояснила Клементина. – Я всегда так радуюсь, когда назначают встречу в будни. А кем ты работаешь, Джейн? Ты, наверно, сама себе хозяйка?

– Нет. Я работаю в библиотеке Шлезингеров в Гарварде. Это архив, посвященный истории американских женщин.

Если Клементина в самом деле медиум, она должна знать, что Джейн там больше не работает. Что ее уволили. Вернее, отправили в отпуск, как выразилась Мелисса в тот кошмарный последний день. Но Джейн догадывалась, что «отпуск» – это эвфемизм и обратно ее никто не позовет.

Клементина сочувственно на нее посмотрела. Может, на самом деле знала, но из вежливости решила ничего не говорить?

На всякий случай Джейн добавила:

– На лето я в отпуске.

– Приезжай в Лагерь Мира, – сказала Клементина. – Я перебираюсь туда на лето. Это лагерь на частном острове недалеко от Бар-Харбора.

– Лагерь Мира, – повторила Джейн.

– Да. Одно из первых мест, где начали собираться спиритуалисты. У него удивительная история. Тебе как архивисту будет очень интересно. Если хочешь, я как-нибудь тебе все расскажу, покажу старые дневники, фотографии, плакаты. У нас очень много материалов.

– С удовольствием, – соврала Джейн.

Узнав, чем она занимается, люди постоянно пытались подсунуть ей историю своей бабушки, которая якобы стала первым адвокатом, пекарем или ландшафтным дизайнером в США и достойна занесения в архив. Джейн сбилась со счету, столько раз ей об этом говорили. Каждый считал свою историю достойной архива.

– Может, вам что-то принести? Кофе? Воду? – спросила Джейн, надеясь сменить тему.

– Нет, спасибо, – ответила Клементина. – Начнем?

Джейн задумалась, а не отправить ли ее сидеть в машине до назначенного часа. Но поняла, что все это время проведет в тревоге о предстоящем сеансе. Лучше покончить с ним скорее и дальше заниматься своими делами.

Они сели за маленький кухонный стол матери напротив друг друга. Это был дешевый стол из коричневой клееной фанеры с рисунком деревянных прожилок. Джейн терпеть его не могла. Мать нашла этот стол на гаражной распродаже и оставила лишь потому, что на него никто не позарился.

Клементина достала из сумочки три розовых кристалла размером с мячики для гольфа и положила у ног бабушкиной статуэтки Богоматери, которая стояла на столе, сколько Джейн себя помнила.

Джейн переводила взгляд со статуэтки на кристаллы и обратно. Она скептически относилась и к вере, в которой ее воспитали, и к незнакомке, сидевшей напротив.

Джейн с бабушкой никогда не ссорились; единственным предметом споров между ними была католическая церковь.

Когда после смерти бабушки случился скандал с совращением малолетних католическими священниками, Джейн задумалась: заставило бы это бабушку отвернуться от церкви? Или та продолжила бы ходить на мессу в церковь Святого Антония каждое воскресенье в восемь утра, как по необъяснимой причине делали некоторые прихожане?

Джейн казалось, что ответ ей известен, но, возможно, она просто надеялась, что бабушка отреагировала бы именно так. В том-то и проблема с покойниками: рано или поздно они становятся плодом нашего воображения.

– Твоя подруга Эллисон кое-что рассказала мне о вашей ситуации, – произнесла Клементина. – В прошлом году твоя мать перешла в другое состояние, верно? Напомни ее имя.

– Ширли, – ответила Джейн.

Она вдруг почувствовала себя ужасно уязвимой.

– А как все это работает? То есть… что именно вы делаете? – спросила Джейн.

Она где-то прочла, что лучший способ избавиться от нежелательного внимания – начать задавать встречные вопросы.

– Я слышу легкий звон, как звонок колокольчика, – пояснила Клементина. – Если прислушаться, можно услышать больше. Голоса. Послания от духов.

– А мертвые говорят с вами, когда вы не хотите их слышать? – поинтересовалась Джейн. – Или вы можете включать и выключать их, как радио?

Клементина посмотрела на нее так, будто Джейн спросила, мокрый ли дождь.

– Мертвые похожи на бесцеремонных родственников, Джейн. Являются без приглашения, когда им вздумается. Я, конечно, могу попробовать их выключить, как ты выразилась. Обычно я так и делаю, иначе мне не будет покоя. Но они все равно приходят. В любое время дня и ночи.

– У вас всю жизнь была эта способность?

– Мой первый дух-проводник явился ко мне в восемь лет. Я рассказала родителям, но те только посмеялись, – ответила Клементина. – А когда я начала говорить о призраке в школе, учитель позвонил домой и спросил, все ли у нас в порядке, не происходит ли чего странного. И тогда родители рассердились. А дома на самом деле происходило странное, но с тех пор я об этом помалкивала. Понимаешь почему?

Джейн кивнула. Она не купилась на россказни о духах, хотя ей стало любопытно, что именно происходило дома у Клементины.

– Дети более восприимчивы к призракам, – продолжала та. – Они более открыты. Но со временем взрослые приучают их не верить. Внушают, будто призраки – их воображаемые друзья, и постепенно дети сами начинают так думать. В одном исследовании ученые предположили, что малыши до пяти лет замечают волны электромагнитного спектра, невидимые для взрослых. Есть доказательства, что призраки видны лишь в ультрафиолетовом излучении и только дети до пяти лет могут видеть их невооруженным глазом.

– Интересно, – пробормотала Джейн, задумавшись, что это за доказательства и исследования и какие «ученые» их проводили.

Клементина глубоко вдохнула и закрыла глаза.

– Сначала я прошу своих духов-проводников помочь пригласить призраков сюда. Ого. Вот это скорость. Она уже здесь. Полная женщина. Такая жизнерадостная, ну прямо солнышко. Все время улыбается. Седые волосы.

Джейн покачала головой. Ее мать выглядела совсем иначе.

– Она долго тебя оберегала, – добавила Клементина.

Джейн открыла было рот возразить и напомнить, что мать умерла всего год назад и этот год был сплошной катастрофой.

Но Клементина продолжала:

– Мэри? Мария?

– Мэри, – подтвердила Джейн. – Это бабушка.

Броня сомнений треснула, и в трещинку проник луч света. В то же время в голове задвигались шестеренки; мозг отчаянно пытался опровергнуть услышанное. Все бабушки полные, у всех седые волосы, а Мэри – распространенное имя. Клементина могла погуглить, как звали ее бабушку. Наверно, нашла некролог матери, который написала Джейн. Там так и говорилось: «дочь покойной Мэри Флэнаган». Клементина наверняка знала бабушкино имя и уточнила, звали ли ее «Мэри или Мария», чтобы сбить Джейн с толку.

– Мэри всегда рядом, – проговорила Клементина. – Тебе когда-нибудь чудилось, будто тебя кто-то направляет? Допустим, ты принимала важное жизненное решение и тебе казалось, будто кто-то принял его за тебя? Подтолкнул в нужную сторону? Это была она.

Джейн тотчас вспомнила, как в выпускном классе поехала в Уэслианский колледж на день открытых дверей. Двое суток ее сердце бешено билось. Ладони все время были мокрые. Она молилась, чтобы никто не пожал ей руку. Джейн чувствовала: в колледже ей не место, девочки из частных школ и горластые радикальные активистки с бритыми головами, которые вели себя так, будто знали друг друга всю жизнь, не примут ее в свой круг. И все же ей было волнительно осознавать, что она будет жить среди них. Джейн знала, она добьется своего, хотя это казалось невозможным.

То же чувство возникло у нее, когда она познакомилась с Дэвидом. Вернувшись домой с их первого свидания – ужина в тапас-баре на Кендалл-сквер, – Джейн уже понимала, что он ей подходит. На следующий день Дэвид перезвонил и позвал ее не на ужин (хотя ужинать они тоже пошли), а на однодневный показ «Милого сэра»[10] в кинотеатре «Брэттл» через два месяца. Оба ни на секунду не сомневались, что через два месяца не разонравятся друг другу.

Клементина сказала:

– Твоя мама передает: она тоже здесь. Сидит рядом с бабушкой. Но есть и третий человек. Девушка, подросток. Нет. Моложе. Девочка. Сидит на коленях у бабушки. Имя начинается на Д. Знаешь ее? Она твоя родственница?

Джейн задумалась, но не вспомнила никого, чье имя начиналось бы на букву Д.

– Дейдра? Нет, не Дейдра. Она здесь с твоей бабушкой.

– Извините, – ответила Джейн. Ей стало стыдно, будто она не сдала экзамен.

– Твоя мама предлагает пойти сесть на улицу. Говорит, ты редко выходишь на веранду.

– Наверно, она права, – проговорила Джейн и замялась, не зная, должна ли выполнить волю матери.

Клементина встала.

– Сюда?

Джейн вышла за ней. Они сели на веранде, устроившись в пластиковых креслах. Мать любила сидеть там по утрам и высматривать колибри. А Джейн раньше никогда не видела колибри, впервые заметила только месяц назад, и с тех пор они попадались ей постоянно, всякий раз напоминая о матери.

Мать торчала на крыльце и по вечерам – курила, слушала шорох зверей в кустах. Рядом всегда стояла бутылка вина.

Джейн пару раз замечала в кустах оленей или диких куропаток, в последнее время особенно часто. В районе шла активная застройка, повсюду вырастали новые дома и кондоминиумы. Диким животным было некуда деться, и они забредали во дворы. Люди удивлялись, фотографировали. Потом уставали от зверей и начинали воспринимать их как досадную помеху.

– Да, так намного лучше, – сказала Клементина. – Мама говорит, что перед смертью вы здесь жили?

– Она всегда здесь жила. Это ее дом, – ответила Джейн. – И перед смертью я была с ней, это правда.

– Но ты выросла в другом месте, – заметила Клементина; это был не вопрос, а утверждение.

– Не совсем. Мы переехали в Авадапквит, когда я училась в девятом классе. До этого дом принадлежал бабушке; она умерла, и мы перебрались сюда.

Клементина кивнула.

– Ясно. – Она рассмеялась. – Бабушка говорит, ей не понравилось, когда вы перекрасили кухонные шкафы в зеленый. Как вы только додумались, говорит.

«Неужели она все это сочиняет?» – подумала Джейн. Если так, что это за жизнь – ездить по чужим домам и говорить людям, что их бабушкам не понравилось, в какой цвет перекрасили кухню? Высматривать детали, цепляться за них и выдумывать.

Заметив, что Джейн не отвечает, Клементина продолжала:

– В вашей семье сильные женщины.

– Да, – кивнула Джейн. Вряд ли Клементина говорила кому-нибудь из своих клиенток «в вашей семье слабые женщины».

– В этом доме было много любви. Так бывает почти в каждой семье. Но я чувствую и враждебность, жестокие слова, произнесенные в этих стенах, – сказала Клементина. – Потерю контроля.

– Мать была алкоголичкой, – ответила Джейн. – Когда выпивала, иногда вела себя ужасно.

Джейн привыкла видеть сочувственные взгляды, следовавшие за признанием, что она выросла с матерью-алкоголичкой. Ей ничего не стоило заслужить сочувствие, это было даже слишком легко. И она ощущала в этом несправедливость, будто сама эта фраза ставила ее особняком.

В доме залаяла собака. Уолтер лаял на все подряд: на проезжавшие машины, муравьев, свою тень.

– Извините, – сказала Джейн. – Это безумный пес. Лает на все подряд.

Клементина кивнула:

– Животные чувствуют присутствие духов.

Джейн растерянно моргнула. Она совсем не это имела в виду, но возражать не стала.

– Значит, вы жили в этом доме вдвоем, – продолжала Клементина. – Вы с мамой.

– Нет, еще была моя сестра, Холли.

– Ах да. Яблочко от яблоньки недалеко упало. Это бабушка сейчас говорит про твою сестру.

– Так и есть, – удивилась Джейн.

У них даже прически были одинаковые, и обе красились в один оттенок блонда.

– А ты чувствовала себя чужой в этой семье? – спросила Клементина.

– Нет, – ответила Джейн. – Не особо.

Джейн всегда радовалась, что не похожа на мать с сестрой.

– Ты всегда была хорошей послушной девочкой, – сказала Клементина.

– Да, – подтвердила Джейн. А про себя подумала: «И да и нет».

Тут Клементина добавила:

– По крайней мере, изо всех сил старалась, чтобы люди считали тебя хорошей.

Джейн вздрогнула: ясновидящая попала в точку. Может, Клементина на самом деле читает мысли или просто хорошо разбирается в людях? Или это одно и то же?

Для Джейн всегда было очень важно, чтобы их с Дэвидом брак отличался от типичных отношений матери с мужчинами. В браке ей было спокойно, надежно, он основывался на доверии. Да, они с Дэвидом любили друг друга, но это было не главное; их связывала взаимная симпатия. Их брак служил прочной опорой, на него можно было положиться. До недавних времен.

Клементина затрясла головой, будто пыталась вытряхнуть воду из уха.

– Прости, Джейн, но Д снова пытается пробиться. Та девочка. Хочет, чтобы ты передала сообщение ее матери… Говорит, другого шанса не представится.

– А кто ее мать? – спросила Джейн.

– Не знаю. Но Д говорит, что она не виновата. Велит передать матери, что упокоилась в воде. В Лейк-Гроув ее больше нет.

– В Лейк-Гроув? В загородном клубе?

Клементина пожала плечами:

– Я плохо знаю этот район.

– Но почему эта девочка хочет, чтобы я передала сообщение? – спросила Джейн.

– Мало ли почему. Может, и нет особой причины.

– Ерунда какая-то.

Клементина моргнула:

– Воспринимай меня как телефон. Я просто передаю то, что слышу, но не всегда догадываюсь, что это значит.

– Простите, – ответила Джейн.

– Это бесит, – заметила Клементина. – Поверь, я прекрасно понимаю. Сейчас тебе может казаться, что я говорю чепуху, но ты запомни мои слова. Потом в какой-то момент все встанет на свои места.

Джейн попыталась представить Клементину в домашней обстановке: как она готовит ужин или смотрит телевизор. Есть ли у нее муж? Дети? Была ли когда-нибудь нормальная работа? Да и можно ли назвать работой то, чем она сейчас занимается, или это так, халтурка? Джейн представила Клементину в разных ролях: учительницы, фармацевта, сотрудницы кинотеатра. Ни одна роль ей не подходила.

– Твоя мама твердит: несмотря на все, что было, она старалась как могла, – сказала Клементина.

Джейн ощетинилась. Когда она пыталась заговорить с матерью о своем детстве, та вечно повторяла, что «старалась как могла». Джейн это бесило. Этот ответ сводил на нет всякую критику. Что сказать в ответ на «я старалась как могла»?

И правда ли это? Если мать старалась, а Джейн этого все равно было недостаточно, значит, виновата она, Джейн?

С годами их телефонные разговоры все чаще стали заканчиваться напряженно. Иногда одна из них вешала трубку, особенно по вечерам, когда мать уже была пьяна. После она никогда не извинялась. Общение возобновлялось лишь благодаря семейному чату. Джейсон присылал смешной анекдот или фото контрольной по математике с большой красной пятеркой в уголке; они с матерью присоединялись к обсуждению, и восстанавливался мир.

Потом мать умерла, и все, о чем умалчивалось, так навсегда и осталось недосказанным. Джейн месяцами ходила и злилась, просыпалась вся в поту после кошмаров, в которых кричала на мать, чтобы та вернулась и они наконец выяснили отношения. Дэвид ее успокаивал.

Иногда Джейн позволяла ему себя обнять и благодарила за теплоту. А иногда его объятия казались удушающими. Она уходила в гостиную и досыпала в кресле. Она не любила, чтобы ее утешали. Всю жизнь Джейн утешала себя сама. Умом понимала: с мужем она в безопасности, но никак не могла отключить инстинктивную боязнь, что Дэвид навредит ей, если она не будет осторожной. Ее скачки настроения истощали обоих. Джейн прекрасно осознавала, как это утомительно.

– Мама желала тебе лучшего, но она тебе завидовала, – сказала Клементина.

«Верно», – подумала Джейн. Иногда она грустила оттого, какой примитивной была жизнь матери по сравнению с ее собственной. Но стоило ей попытаться вмешаться, это всегда плохо заканчивалось. Однажды Джейн пригласила мать поехать с ней в Рим в командировку полностью за ее счет, но та сказала, что у нее много работы.

Как-то раз Джейн приехала в Авадапквит и пригласила мать на ужин. В городе открылся новый фермерский ресторан, Джейн слышала превосходные отзывы и предложила туда пойти. Когда она училась в школе, с закрытием летнего сезона в городе жизнь замирала, все рестораны переставали работать или переключались в режим забегаловки, где подавали только роллы с лобстером. Теперь же в округе можно было вполне прилично поужинать. Джейн выбрала заведение, где блюда готовили только из экологически чистых продуктов с местных ферм. И фермы эти выращивали не только кукурузу и помидоры, но и кейл, черемшу и побеги страусника. На закуску подавали утиную грудку, дикого лосося и ньокки ручной лепки.

Джейн была в восторге, все казалось вкусным.

Но мать вела себя странно и подозрительно озиралась.

– Повар из Портленда? – прошептала она, повторив за официантом. – Так я и думала. Сплошной выпендреж.

Она оставила половину ужина на тарелке.

– В Лагере Мира есть одна девушка, Эванджелина, она проводит погружение в прошлые жизни, – сказала Клементина. – Она верит, что дети и родители выбирают друг друга. И не всегда для того, чтобы быть счастливыми. Иногда таким образом человек пытается проработать конфликт или научить чему-то другого. Эванджелина сказала, что мы с моей матерью в прошлой жизни были супругами и жили в несчастливом браке.

– Вы с вашей матерью?

Клементина кивнула с таким спокойным видом, будто всего лишь призналась Джейн, что у них с матерью был одинаковый размер ноги.

Ранние детские воспоминания Джейн были счастливыми. Мать делала сальто в гостиной, когда «Патриоты» выигрывали чемпионат. Разрешала им с Холли не спать допоздна и смотреть «Династию»; в итоге они втроем засыпали в ее кровати. Она танцевала и готовила на ужин замороженные вафли со взбитыми сливками, если ее хорошенько попросить. Влюбившись, летала на крыльях и была полна надежд. Перед уходом на свидание целовала дочерей, нарочно оставляя на щеках отпечатки помады, и брызгала своими духами.

Но чаще она была не в настроении, мучилась с похмелья и переживала, что очередной ухажер не оправдал ее ожиданий. Или не позвонил, хотя обещал. В таком случае она запиралась в комнате и дулась, предоставив дочек самим себе. Сейчас, когда дети друзей начинали жаловаться, что их заставляют ложиться спать, выключать телевизор или чистить зубы, Джейн хотелось стиснуть их пухлые щечки и сказать, как им необыкновенно повезло, что кто-то заставляет их все это делать, потому что кому-то на них не плевать.

Полтора года назад матери диагностировали четвертую стадию рака легких. Джейн с Дэвидом тут же засуетились. Друг друга Дэвида был одним из лучших онкологов Центра Дана-Фарбер[11]. Пациенты со всего мира записывались к нему на прием. Дэвид позвонил и попросить принять мать вне очереди. Врач согласился и записал ее в программу клинических испытаний нового препарата.

Но мать отказалась. Не захотела ездить в Бостон и проводить последние месяцы жизни, мучаясь из-за химиотерапии. Джейн предложила пожить у них с Дэвидом, на что мать ответила:

– Мне будет неудобно.

– Но надо же лечиться, – возразила Джейн по телефону.

– Будь что будет, – сказала мать.

Через несколько дней Джейн разговаривала с сестрой, и та сказала:

– Мама целыми днями сидит в интернете, смотрит. В три часа ночи присылает мне ссылки.

Джейн удивилась и обрадовалась. Она и сама целыми днями просиживала в интернете и в этот самый момент переписывала в блокнот двадцать суперфудов, помогающих бороться с раком, и думала, как бы подсунуть их в выпечку, чтобы мать не заметила.

– И что она смотрит? – спросила Джейн.

– Чем заняться в Вегасе, – ответила Холли. – Скидки на отели и прочее.

– Что?

– Она тебе не говорила? Хочет, чтобы мы все вместе поехали. Только и думает, что об этой поездке. Хотела отметить там семидесятилетие, но поскольку теперь вряд ли доживет до семидесяти… – Холли не договорила.

– Какой бред, – ответила Джейн. – И это так вредно. В Вегасе все прокурено.

– Какая разница? – возразила Холли. – Поезд уже ушел. К тому же мама сама курит.

– Уже нет, – возразила Джейн. – Она же на кислороде.

В трубке повисло молчание.

– Боже, Холли, ты шутишь.

– На самом деле мне кажется, что эта поездка – хорошая идея. У нее появилась цель.

И они поехали. Холли и Джейсон, Дэвид и Джейн. И Ширли. Три дня и три ночи они играли в автоматы, отъедались за шведским столом и старались не ссориться. О раке никто ни разу не заикнулся. Мать Джейн флиртовала с незнакомцами, пила коктейли, курила как паровоз и танцевала в мини-платьях с блестками.

На обратном пути в самолете Джейн посмотрела фотографии, сделанные за эти три дня. Она знала, что больше никогда не поедет в Вегас. Тогда она поняла, что есть вещи, которые мать умеет делать гораздо лучше нее, – например, веселиться ради веселья. Просто жить в свое удовольствие.

Джейн оторвалась от телефона и заметила, что мать на нее смотрит. Они улыбнулись друг другу; наверно, в этот миг между ними возникло редкое взаимопонимание.

Мать умерла пять месяцев спустя.

Она хотела умереть дома. В последние ее дни Джейн приехала в Мэн помогать Холли.

Все это время она раз в неделю заказывала матери экологически чистые продукты, чтобы та ела больше овощей. Приехав, она обнаружила свои покупки нетронутыми в холодильнике на разных стадиях разложения. Сморщенные сладкие перцы и мягкие помидоры. Темно-зеленые листья шпината, превратившиеся в жижу на дне тонкого целлофанового пакета.

Вечером она нашла книгу об истории коллекционирования антиквариата с автографом автора – она подарила ее матери на прошлое Рождество. Книга лежала на подоконнике; мать использовала ее, чтобы подпирать открытое окно. Страницы покоробились от дождя.

Свои последние дни мать пролежала на кровати, запрокинув голову и глядя в пространство. Сестры не знали, куда она смотрела и видела ли что-нибудь перед собой. Она мучилась от боли и стонала часами. Джейн с Холли клали ей под язык таблетки с морфином, иногда сильно превышая назначенную доктором дозу.

Они меняли ей подгузники, мыли ее, вставляли свечи и смачивали водой потрескавшиеся губы. Иногда переворачивали, чтобы не появились пролежни, но те все равно появлялись. Джейн казалось, что все это происходит не с ней. Они с Холли пили беспробудно, иначе это было не пережить. Весь комод был уставлен пустыми винными бутылками; те валялись и на полу.

Как-то раз пришла медсестра из хосписа проверить состояние матери и измерить пульс. Эти визиты длились не более пяти минут, но благодаря им Джейн и Холли сохраняли здравый рассудок и вспоминали, что за стенами их дома жизнь по-прежнему идет своим чередом и они не убивают мать, как им порой казалось. В некрологах потом опишут это жуткое многодневное умирание как «она мирно умерла в своей постели в окружении семьи».

Пока медсестра была в доме, вырубилось электричество. Оказалось, мать несколько месяцев не платила по счетам.

– Как в старые добрые времена, – пробормотала Холли, сидя в темноте.

В детстве они бесконечно беспокоились о деньгах. Джейн никогда не понимала, почему мать просто не может найти нормальную работу. Им постоянно присылали предупреждения по почте, звонили по вечерам. Бывало, в дверь стучался арендодатель, возмущенный очередной задержкой оплаты или липовым чеком. Они часто переезжали.

Джейн клялась: она помнила, как они брали бесплатную еду из корзины с пожертвованиями в подвале церкви, но Холли заявляла, что такого никогда не было. Потом сестры сошлись на том, что их мать была слишком горда и не приняла бы подачки. Когда они шли в «Макдоналдс» и мать заказывала пять бургеров за доллар, а кассир предлагал добавить сыр, она всегда отвечала: «Сыр есть у нас дома». Не из-за детей – они-то знали, что сыра дома нет, – а чтобы не ударить в грязь лицом перед прыщавым подростком в бумажной шапочке за кассой.

Повзрослев, Джейн продолжала бояться, что деньги закончатся; она боялась этого, даже когда вышла замуж. Страх бедности проявлялся в самые неожиданные моменты; порой она сама удивлялась. Если в доме заканчивались продукты, Джейн начинала паниковать, хотя знала, что в любой момент можно пойти в магазин и купить еще. Когда Дэвид включал радиаторы на слишком высокую мощность или оставлял включенной лампу в комнате, где никого не было, ей хотелось все выключить и экономить электричество. Джейн оторопела, когда на Рождество они поехали домой к его родителям и она увидела гостиную, какие прежде видела только в кино: елка до потолка в окружении подарков, завернутых в красную и серебряную бумагу.

Из-за денег Джейн боялась заводить детей. Иногда по ночам ее охватывала паника, и она представляла, как удача вдруг повернется к ним спиной, они не смогут обеспечить детей и придется сдать их в детдом. Она знала, что этого никогда не случится, но страх был сильнее.

Холли ударилась в другую крайность. Сестра считала, что достойна лучшего, даже если это не соответствовало реальному финансовому положению. Она арендовала «лексус»; никогда не покупала Джейсону ношеные вещи, даже если зарабатывала гроши. Гордость не позволяла.

Джейн взглянула на Клементину, сидевшую в любимом кресле матери. Значит, та утверждает, что Джейн нарочно выбрала себе такое воплощение? Какой абсурд.

– Время почти вышло, – сказала Клементина. – Но перед уходом хочу спросить еще кое о чем. – Она заговорщически улыбнулась. – Ты случайно не беременна?

Джейн чуть не подавилась.

– Еще чего, – выпалила она.

Пару месяцев назад она постоянно думала об этом; они с Дэвидом это обсуждали, но теперь сама мысль о беременности казалась настолько абсурдной, что Джейн опешила.

– На всякий случай сделай тест. А то бабушка твердит что-то о ребенке. Поет колыбельные, – сказала Клементина. – Говорит, что рада, что у нее будет правнучка. Может, твоя сестра беременна?

– О боже, надеюсь, нет.

– Может, я что-то не так услышала. Иногда бывает, и мы… о, Джейн, прости. Опять эта Д повторяется. Духи вечно твердят одно и то же. Просит передать сообщение своей маме. Прости. Не хочу тебя обременять. Но лучше запиши. Она очень настойчива. Лейк-Гроув. Говорит, ты все поймешь.

Джейн набрала в заметках телефона:

Лейк-Гроув. Говорит, ты все поймешь.

Клементина оперлась о подлокотники и встала. Окинула взглядом двор. Он был маленький, но живописный и уединенный. Тут росли кусты голубики, помидоры, базилик, белые розы, пионы и кизил, посаженный еще бабушкой.

– Теперь ясно, почему твоя мать захотела, чтобы мы вышли на крыльцо, – сказала Клементина. – Знаешь, Джейн, если захочешь сама с ними поговорить, просто сядь здесь. Покой и тишина помогают наладить контакт с миром духом. Вот увидишь.

Джейн почему-то стало жаль, что медиум уходит.

Она поняла, что все это время ждала, когда Клементина упомянет Дэвида. Джейн сняла обручальное кольцо; если бы оставила, Клементина наверняка заметила бы и прокомментировала. Теперь Джейн об этом жалела. Ей хотелось бы знать, что духи сказали бы про них с Дэвидом, даже если это все неправда. Впрочем, если без кольца Клементина не догадалась, что Джейн замужем, значит, все это и впрямь выдумки.

– Приезжай в лагерь до конца лета, посмотришь, как у нас там все устроено, – сказала Клементина по дороге к машине. – Мне кажется, тебе будет интересно.

На прощание она обняла Джейн, но, прижав ее к себе, отдернулась, как от удара током.

– Ох, Джейн, – выпалила она, – тебе так больно.

То же самое сказала Эллисон после аукциона. Как будто они с Клементиной тайком ее обсуждали.

– И дело не в матери. Дело в тебе, Джейн. Ты сделала что-то плохое, – сказала Клементина. – Ты должна посмотреть правде в глаза. Иначе она тебя погубит.

4

– Ну, как все прошло? Рассказывай.

– Любопытно. И странно.

Джейн сидела за столом напротив Эллисон и Криса. Они расположились на крыльце «Святого Аспинкида»; Крис принес кувшин лимонада и три стакана. Раньше они пили белое вино. Джейн брала с собой бутылку. Она просила Эллисон не воздерживаться от выпивки из-за нее, но та ответила, что на самом деле не любит алкоголь и после вина ей всегда хочется спать. Джейн втайне обрадовалась.

Со стороны они, наверно, выглядели как туристы, ведущие приятную послеобеденную беседу. Но каждые пять минут подходил кто-то из гостей и требовал свежие полотенца, просил порекомендовать хороший ресторан или починить кондиционер.

Крис вскакивал и убегал решать проблемы. Эллисон отдыхала; это был ее час. Они свято чтили свободное время, которое появлялось лишь благодаря тому, что другой брал заботы на себя. У них было двое детей; они жили во флигеле, где когда-то выросла Эллисон, и придерживались того же графика, какой раньше соблюдали ее родители: вставали в пять утра, варили кофе, пекли свежие булочки и жарили омлеты.

– Кое-где она попала пальцем в небо, – сказала Джейн. – Но отдельные моменты угадала довольно точно.

– Да! – воскликнула Эллисон. Джейн уже описала ей встречу с Клементиной в общих чертах по телефону. – Например, она знала, как выглядела твоя бабушка и как ее звали! С ума сойти. И что вы с матерью и сестрой все время ссорились. Большинство медиумов просто сказали бы: твоя мама очень тебя любила!

– А ты ей много обо мне говорила? – спросила Джейн.

– Я сказала, что твоя мама умерла и что ты, скорее всего, не поверишь в то, что она скажет. Заранее извинилась за грубость.

Джейн рассмеялась.

– А что за девочка с именем на Д? – спросила Эллисон. – «В Лейк-Гроув меня больше нет» – что это значит? Я погуглила, решила проверить, может, в загородном клубе кого-то убили? Но ничего не нашла. А еще позвонила Тедди Маккарти, он там сто лет управляющим работает.

– Естественно, ты позвонила Тедди, – пробормотала Джейн.

– Он сказал, что в клубе никогда никого не убивали, насколько ему известно. Но потом перезвонил и вспомнил, что однажды у них умерла девушка. Официантка. Случайно съела креветку, а у нее была смертельная аллергия. Отек Квинке. Рухнула замертво прямо в фойе. Но ее звали Энн Тейлор. Имя не на Д. Впрочем, мы не можем знать наверняка; возможно, Д убили на поле для гольфа и там же зарыли, просто никто об этом не знает.

– Кажется, кто-то слишком много смотрит криминальную хронику, – заметил Крис.

– А с какой стати эта Клементина навязывает мне чужие проблемы? – спросила Джейн. – Я теперь должна каким-то образом передать это сообщение маме Д, хотя понятия не имею, кто она?

– Вряд ли это можно назвать навязыванием, – заметила Эллисон. – Медиум не выбирает, кого слушать, а просто передает услышанное.

– Верно, – согласилась Джейн. – И зачем я обратилась к медиуму? Ах, погоди, я не обращалась.

– Прости! – воскликнула Эллисон. – Откуда я знала, что она полезет к тебе с поручениями?

– Ну да, ты же не ясновидящая, – поддел ее Крис.

– Допустим, я выясню, кто такая Д. Но кто сказал, что ее мать захочет со мной разговаривать? Я, незнакомый человек, приду к ней и скажу что? Что призрак ее дочери велел передать сообщение через меня? – Джейн пожала плечами. – И почему призраки всегда хотят сообщить близким, что они «упокоились»? Почему никто не говорит «загробный мир – полный отстой, заберите меня отсюда»?

– А я вот что подумал: если она ясновидящая, почему до сих пор не стала миллионершей? – вмешался Крис. – Разве она не может угадать номера выигрышных лотерейных билетов?

Эллисон недовольно на него посмотрела.

– Крис.

– Что?

– Это все равно что спросить высокого человека, играет ли он в баскетбол.

Крис склонил голову набок:

– Правда?

Когда Эллисон с Крисом поженились, у Джейн имелись сомнения. Почему умная, веселая, жизнелюбивая Эллисон захотела связать свою жизнь с парнем, которого знала с детского сада? Джейн казалось, их ждет очень скучная и примитивная жизнь. Но спустя много лет они по-прежнему были влюблены и смеялись вместе.

– Однажды в детстве на Рождество я увидела призрак двоюродного дедушки, – вспомнила Эллисон. – Он появился за ужином в бабушкином доме. Двоюродная бабка привела нового кавалера, и дед рассердился.

Джейн с Крисом переглянулись.

– Я не вру! – воскликнула Эллисон.

– Почему ты мне никогда об этом не рассказывала? – спросила Джейн.

– Понятия не имею. Подумаешь, призрак. Разве такое не случается постоянно? Особенно в детстве. Дети видят призраков чаще, чем взрослые. Известный факт.

– Да, Джейн, известный факт, – прыснул Крис.

Джейн улыбнулась:

– Клементина об этом упоминала. А еще говорила про прошлые жизни и объяснила, как родители и дети друг друга выбирают. Мол, они хотят проработать проблемы в отношениях из прошлой жизни.

– Я в это верю, – ответила Эллисон.

– Правда? – спросил Крис.

– После рождения детей я стала более открыта к теориям о прошлых и будущих жизнях.

– Почему?

– Потому что, когда у тебя появляются дети, трудно воспринимать их как результат случайного биологического процесса, – ответила Эллисон. – У меня такое ощущение, что сама судьба привела моих детей ко мне. А тебе так не кажется?

– Возможно, – ответил он.

– И мне теперь легко представить то, что было до рождения, и то, что будет после смерти, как две точки на одной окружности.

– Не понимаю, – сказал Крис.

– Когда я была беременна Амелией и Оливером, я часто гуляла по старому кладбищу на Мэйн-стрит и разглядывала могилы в поисках подходящих имен для детей. А раньше я никогда не обращала на них внимания.

Крис кивнул.

– Жуть какая, – сказал он.

Эллисон легонько его толкнула.

– Джейн, а ты замечала, что женщины чаще верят в потустороннее? Мужчины верят в Бога, в рай и ад, но не верят в призраков и жизнь после смерти. Думаю, это потому, что они не представляют, что такое жизнь до рождения, и не понимают, каково это – воображать, каким будет твой ребенок, и приводить его в этот мир.

Сердце Джейн болезненно сжалось. Рассказывая Эллисон о встрече с Клементиной, она умолчала о вопросе медиума про возможную беременность. Джейн знала, что не беременна, и все же, к ее смущению, ей хотелось, чтобы медиум оказалась права.

– Значит, ты веришь в призраков? – спросила Джейн.

– Скажем так: не отрицаю их существование, – ответила Эллисон.

К ним подошел высокий худощавый парень. Его фигура напомнила Джейн Авраама Линкольна, хотя на нем была клетчатая рубашка с коротким рукавом, светлые шорты и шлепанцы, а в руках он держал ноутбук.

– Здравствуйте, – извиняющимся тоном произнес он, – простите, что помешал, но…

– Ничего страшного, – ответил Крис, – мы здесь, чтобы ответить на ваши вопросы. Чем могу помочь?

– Кажется, вайфай не работает. Я уже десять минут не могу отправить письмо.

Крис встал.

– Дамы, извините, – произнес он. – Пойдемте со мной, – сказал он Аврааму Линкольну. Направляясь в отель, Крис спросил: – Кстати, вы в баскетбол, случайно, не играете?

Эллисон улыбнулась и покачала головой.

– Между прочим, гости иногда приезжают в такую старую гостиницу и расстраиваются, что тут нет привидений, – заметила она. – Когда мы с братом были маленькими и дела шли не очень хорошо, мама выдумала легенду и рассказывала постояльцам, когда те спрашивали, почему полы скрипят и кто жил здесь раньше. А что плохого, говорила она. Со временем история обросла подробностями. Призрака звали Генерал. Якобы он останавливался в этой гостинице вместе с Джорджем Вашингтоном. Потом появился репортер из «Бостон глоуб», он писал заметку о домах с привидениями в Новой Англии. Поселился в отеле под прикрытием, начал расспрашивать мать, ну та и наплела ему всякого. И он опубликовал эту историю в «Глоуб», приняв ее за чистую монету. Мама потом долго боялась, что какой-нибудь историк напишет редактору и скажет, что никакого Генерала никогда не было. Она даже на исповедь сходила, сделала пожертвование сестрам святого Иосифа и пообещала делать его каждый год, если обман не раскроется.

– Ха, – усмехнулась Джейн, – узнаю твою маму.

Повисла тишина, как всегда, когда речь заходила о Бетти.

– Как она? – спросила Джейн. Глупый вопрос, но не спросить было нельзя.

– Да так же, – ответила Эллисон.

– А папа?

– Сама знаешь. Он ненавидит клинику. Но постоянно там, с ней. Говорит, дома стало одиноко. Скучает по маме. Хотя это уже и не она.

Родители Эллисон всегда были счастливой парой. Таким завидуют другие супруги. Всю жизнь они вместе управляли гостиницей. Воспитали двоих детей. Через сорок лет брака Ричард и Бетти, кажется, все еще не утратили искренней симпатии друг к другу. В их доме всегда звенел смех. В старших классах Джейн часто приходила к ним домой и украдкой наблюдала, как они вместе готовили ужин и разговаривали, сидели на диване, укрывшись одним пледом, и читали каждый свою книжку. Они присутствовали на всех школьных мероприятиях и всегда держались за руки. Джейн и не думала, что любовь может быть такой спокойной и надежной.

– Кстати, папа велел передать тебе спасибо, что оформила ему подписку на доставку крафтового пива, – вспомнила Эллисон. – Он теперь каждый месяц ждет эту доставку. И пиво очень вкусное.

– Я рада, – ответила Джейн.

С тех пор как Бетти заболела, она пыталась как-то поддержать Эллисон и Ричарда. В дни, когда Эллисон ездила к матери в клинику и сильно уставала, Джейн заказывала ужин из ее любимого ресторана с доставкой в гостиницу: знала, что у подруги не будет сил готовить. Бетти перевезли в клинику восемь месяцев назад. С тех пор Джейн каждую неделю посылала туда любимые цветы Бетти – желтые розы и подсолнухи. Эллисон ценила ее усилия, но Джейн было стыдно, что она ни разу не приехала навестить Бетти лично.

Она сомневалась, что ей хватит моральных сил.

Бетти всегда заботилась о Джейн, сколько та ее помнила. Зимой посылала ей жестянки с печеньем, а круглый год – рецепты быстрых ужинов, обзоры новых романов и ссылки на статьи о том, как важно хорошо высыпаться и пить витамины для здоровья костей.

Джейн иногда советовалась с Бетти. Спрашивала о том, чего ее собственная мать не знала или не хотела знать или о чем ей самой не хотелось говорить с матерью. Например, как лучше запечь курицу или как уберечь гортензии от пересыхания. Когда пора начинать использовать кремы от морщин.

У Бетти всегда находились ответы на все вопросы. Но однажды, три года назад, она забыла, где припарковалась у супермаркета, и охране пришлось звонить Эллисон, чтобы та забрала мать. Это было странно, но тогда все просто решили, что день не задался. А два месяца спустя Бетти взяла Амелию и Олли на площадку и вернулась только с Олли в коляске. Тогда Бетти отвели к врачу, и для Эллисон начался ад. Впрочем, для Бетти тоже.

С тех пор прошло три года, и Бетти перестала узнавать мужа, детей и внуков. Изменился и ее характер. Добродушная Бетти озлобилась и стала агрессивной. Срывалась на персонал клиники и на родных, когда те приходили с визитами. Ричард и Эллисон навещали ее несколько раз в неделю, но Эллисон не знала, имеют ли эти посещения какое-либо значение для матери. Отец признавался, что каждая поездка в клинику приводит его в такое уныние, что он потом плачет в машине на парковке.

Сейчас и Эллисон выглядела так, будто вот-вот заплачет, но потом у нее вспыхнул экран телефона, и она улыбнулась, глядя на фотографию, которую кто-то ей послал. Подруга показала ее Джейн.

– От няни, – сказала она. – Амелия и Олли собирают мидии на речке.

– Собирают мидии, – повторила Джейн. – Какое чудесное детство. Я в их возрасте все лето смотрела с бабушкой «Главную больницу».

Эллисон погрустнела.

– Не знаю, – ответила она. – Иногда меня мучает чувство вины. Я уделяю детям так мало внимания, особенно летом. Не представляю, как мама работала и одновременно заботилась о нас. Жаль, что нельзя с ней посоветоваться.

– Тогда дети были другие, более самостоятельные, – заметила Джейн.

– У нас не было нянь, – согласилась Эллисон. – Нас отправляли в летний лагерь при церкви Святого Антония – мы с братом терпеть его не могли, – но это было всего на три часа в день дважды в неделю.

Семья Эллисон ходила в ту же церковь, куда бабушка таскала Джейн по воскресеньям, когда та приезжала на лето. Джейн и Эллисон отчасти и сдружились на почве разочарования в католической церкви и недоверия к организованной религии в целом. Можно сказать, их объединяло отсутствие веры.

Иногда Джейн предполагала, что они с Эллисон вполне могли увидеть друг друга в церкви задолго до того, как познакомились в старших классах. Джейн тайком проносила на службу детские книжки, спрятав их внутри молитвенника. Они с Холли придумали игру: считали разные предметы на людях, стоявших в очереди за причастием. Красные туфли, черные сумки, бородавки. Любая игра помогала скоротать этот час.

Джейн уже много лет не заходила в храм.

– В детстве я благоговела перед церковью, – призналась Эллисон. – Вся жизнь моей семьи регулировалась религиозными правилами. Теперь мы с детьми проезжаем мимо церкви Святого Антония, и они кричат: «Мама, смотри! Замок!» Они понятия не имеют, что там внутри. И в этот момент у меня всегда возникает уверенность, что я все делаю правильно. Но, естественно, я чувствую себя виноватой. Что сказала бы мама?

Они отринули католического Бога, но так и не смогли отринуть католическое чувство вины. Эллисон венчалась в церкви, чтобы не расстраивать Бетти. Джейн никогда бы так не поступила, но ее вина проявлялась в другом.

– Странно, – сказала она, – по дороге сюда я думала о Клементине, а в голове крутились слова из Никейского символа веры: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым»[12]. «Видимым и невидимым» – что бы это значило?

– Хм.

– Ирландское католичество тесно переплетено с язычеством, – продолжала Джейн. – Католики не любят это признавать, но это так. И эта взаимосвязь намного теснее, чем нам кажется. А мысль, что кто-то может общаться с духами, такая же невероятная, как непорочное зачатие и вознесение на небеса.

– По мне, так более вероятная, – рассудила Эллисон.

На пороге гостиницы возникли две фигуры, большая и маленькая. Женщина примерно их возраста в платье в цветочек и белых сандалиях со стройными руками и ногами, какие бывают только у богатых домохозяек и инструкторов по йоге, и мальчик, ровесник Олли.

– Эллисон! – позвала женщина, но не подошла, а осталась стоять на месте.

Эллисон не ответила.

Крис вышел на крыльцо, протиснувшись мимо женщины с ребенком.

– Эллисон! – снова позвала та.

Эллисон взглянула на Криса. Тот повернулся к женщине и произнес:

– Женевьева? Чем могу помочь?

– Я хотела поговорить с Эллисон, – ответила та и подошла к столу. За ней семенил ребенок.

Крис пожал плечами и вернулся в гостиницу.

– Здравствуй, Женевьева, – поздоровалась Эллисон.

Джейн уловила нотку досады в голосе подруги и удивилась. Эллисон редко проявляла недружелюбие.

– Я хотела спросить… где тут можно купить ребенку хорошие кроссовки? Ему надо измерить ногу. Она как будто за ночь на два размера выросла.

– В Портсмуте есть хороший детский магазин, «Лоллипоп». Там и обувь есть.

– Отлично. Спасибо.

Обычно в таких случаях Эллисон продолжила бы разговор и пошутила над тем, как быстро растут мальчики, или рассказала забавную историю о владельце детского магазина. Но она повернулась к Джейн, показывая, что беседа окончена.

Прошло несколько секунд, но Женевьева не ушла. Тогда Эллисон произнесла:

– Это Джейн, моя лучшая подруга еще со школы. Джейн, Женевьева – наша постоянная клиентка. Она приезжает каждое лето.

– Правда, в этом году мы к вам не собирались, – сказала Женевьева.

Джейн растерянно посмотрела на нее.

– Мы купили здесь дом.

Воцарилось молчание, тянувшееся невыносимо долго. Женевьева, кажется, ждала, пока Эллисон что-то скажет. А Эллисон почему-то не хотела ничего говорить.

Это было так неловко, что Джейн чуть не рассмеялась.

Наконец Женевьева произнесла:

– У нас проблема с белками. В службе контроля за вредителями посоветовали переехать на время обработки. – Она вздохнула как-то слишком картинно, как показалось Джейн, и добавила: – Клянусь, с домом в Бостоне за десять лет не было столько проблем, сколько за несколько недель с этим летним домом.

– Вы из Бостона? – спросила Джейн.

Женевьева кивнула:

– Да, из Бикон-Хилла.

– Обожаю Бикон-Хилл, – сказала Джейн.

Это был ее любимый район. Наклонные улочки, мощенные булыжником, газовые фонари вместо электрических, живописные кирпичные особняки с сохранившимися старинными элементами – коваными решетками для чистки ботинок и лавандовыми оконными рамами. В этой части города все дышало красотой и историей.

В Бикон-Хилле проживало много известных женщин, чьи документы хранились в архиве библиотеки Шлезингеров. Особенно богата на известных женщин оказалась вторая половина девятнадцатого века. Луиза Мэй Олкотт, Гарриет Бичер-Стоу, Сара Орн Джютт[13], Ребекка Ли Крамплер, первая чернокожая женщина-врач в Америке, открывшая кабинет, чтобы помогать освобожденным рабам после Гражданской войны.

Всякий раз прогуливаясь по этому району, Джейн ощущала присутствие этих женщин, казавшихся ей более реальными, чем туристы с кофе в бумажных стаканчиках и с селфи-палками. Сейчас женщины Бикон-Хилла работали инвестиционными банкирами и партнерами юридических фирм или были замужем за мужчинами, занимавшими те же должности. Женевьева, скорее, относилась ко второй категории. Она упомянула, что в Бостоне у них дом. Не квартира в Бикон-Хилле, а дом! Значит, у нее денег куры не клюют.

– Джейн живет недалеко от вас, в Кембридже, – сказала Эллисон. – Она работает в Гарварде.

Подруга произнесла это таким горделивым тоном, будто Джейн только что выиграла чемпионат Америки по бейсболу.

– Джейн – управляющая библиотекой Шлезингеров в Институте Рэдклиффа, – продолжала Эллисон. – Ты наверняка слышала об этой библиотеке. Это архив с документами известных женщин. Амелия Эрхарт, Роза Паркс, Джулия Чайлд… Джейн – уважаемый в своей сфере специалист и несколько месяцев назад получила престижную награду. Закончила Йель. Кандидат исторических наук.

Джейн многозначительно посмотрела на подругу.

– А вы, значит, купили здесь дом? – поинтересовалась она.

– На выезде из города, – ответила Женевьева и рассеянно провела рукой по густым темным волосам сына.

Джейн снова ощутила болезненный укол в груди и подумала о предостережении Клементины. Возможно ли, что она беременна? Нет.

– Женевьева купила твой лиловый дом, – сказала Эллисон.

– Погодите, что? Это ваш дом? – встревоженно спросила Женевьева.

– Да нет, он на самом деле не ее, – ответила Эллисон. – Это мы так шутим.

К первому болезненному уколу добавился удар под дых. Джейн будто сбили с ног. Как будто она собиралась купить тот дом, а Женевьева увела его у нее из-под носа. Он столько лет стоял никому не нужный, и Джейн перестала бояться, что кто-то его купит.

Они с Дэвидом заезжали на участок всякий раз, когда бывали в городе. Однажды приехали и увидели, что кто-то вырвал из стены плиту и кухонную технику и забрал. Куда? Зачем?

Два года назад они устроили пикник на траве у дома. Занимались любовью в открытую, ничего не опасаясь. С тех пор Джейн туда не заглядывала. Значит, то был последний раз, когда дом принадлежал только им.

Она словно потеряла близкого человека.

– А что вы о нем знаете? – спросила Женевьева.

– Да, собственно, ничего, – ответила Джейн. – Я просто… он мне всегда нравился.

– А вы знакомы с предыдущими владельцами?

– Нет.

– Когда мы его купили, это был не дом, а катастрофа, – сказала Женевьева. – Заезжайте как-нибудь, посмотрите, как мы там все отремонтировали. На самом деле я хотела спросить… а вам не интересно помочь мне навести исторические справки? Очень хочется больше узнать о первых владельцах дома. Насколько я могу судить, это была супружеская пара. На доме висит табличка с именем главы семейства, капитана Сэмюэля Литтлтона. С ними жила еще женщина, Элиза. Не знаю, как она связана с семьей. Я была бы рада узнать любые сведения. В идеале, конечно, найти фотографию семьи и выставить ее в доме, чтобы почтить память.

«Как трогательно», – подумала Джейн.

Но Эллисон вмешалась:

– Сомневаюсь, что у Джейн найдется время этим заниматься. Она очень занятой специалист.

– Ну конечно, извините, – стушевалась Женевьева. Ей, кажется, стало стыдно, но потом она добавила: – Я заплачу любую сумму, сколько скажете.

Мальчик потянул ее за платье.

– Нам пора, – сказала она, порылась в сумочке и написала что-то на листке бумаги, а потом отдала Джейн. – Вдруг передумаете и этот проект вас все-таки заинтересует.

Женевьева с сыном подошли к лестнице, спустились, зашагали в сторону улицы и скрылись за высокой живой изгородью.

– Ненавижу ее, – прошептала Эллисон.

– Это заметно.

– Ты заметила?

– Э-э-э… да. Но почему? – удивленно спросила Джейн.

Жители Мэна – особенно местные, по роду деятельности имевшие дело с туристами, – часто относились к последним с большим неприятием и даже отвращением. Но Эллисон, как и ее мать, была совсем другой. Постояльцы возвращались в «Святой Аспинкид» год за годом, потому что благодаря радушию хозяев чувствовали себя как дома.

– Не волнуйся, никто, кроме меня и Криса, никогда бы не заметил, – добавила Джейн. – Твое неприветливое «я» приветливее большинства людей.

– Хуже клиентки у меня не было никогда, – выпалила Эллисон. – Ей невозможно угодить. Она приезжала каждое лето и постоянно жаловалась. Пять или шесть лет. И теперь вернулась! Зачем? Чтобы меня помучить? Две недели назад она позвонила ни свет ни заря, заявила, что к ней на чердак пробралась белка, залезла в ее комнату и ей надо бежать из дома. Белка, слышишь? В доме с семью спальнями.

Джейн подумала, что тоже бы сбежала, если бы с потолка на нее свалилась белка. Даже из дома с семью спальнями. Но Эллисон она ничего не сказала.

– Мне так хотелось ответить, что у нас нет свободных мест! Но соврать я не могла. И вот она здесь. Говорит, что не знает, долго ли пробудет. А времени и денег у нее хоть отбавляй.

– Ничего. Ребенку же надо будет в школу. Когда там дети идут в школу? В начале сентября?

– Даже не вздумай так шутить, – ответила Эллисон. – Когда Женевьева впервые к нам приехала, она позвонила на ресепшен и пыталась заказать ужин в номер. Крис объяснил, что мы подаем только завтраки и у нас нет обслуживания в номерах. Я была на кухне и слышала, как он очень вежливо ей это повторял. Я сразу поняла, с кем он разговаривает, потому что когда она заселялась, то дважды просила переселить ее в другой номер: ей нужен был номер с лучшим видом, хотя вид тут везде одинаковый. В общем, Крис повесил трубку, и через минуту она заходит на кухню и начинает делать себе сэндвич!

– Что?

– Ага, именно. Привыкла всегда получать то, чего хочет. Богачка, что с нее взять. А когда она сказала, что купила твой лиловый дом, я просто взбесилась. Крис решил, у меня крыша поехала. Я орала, что вечно эти богатые иногородние скупают все самые красивые дома, а потом приезжают всего на неделю в году. А главное, ей даже не нравится этот дом! Месяц назад она предложила встретиться, чтобы дети поиграли, – сказала Эллисон. – Ну уж нет. Я даже не ответила. Потом две недели назад опять написала, пригласила выпить. Я придумала какую-то отговорку, но она все-таки нашла способ ко мне подобраться! Теперь все время пытается со мной поговорить. Как будто я ее собственность, потому что она, видите ли, сняла номер у нас в гостинице! Так и хочется сказать ей: пусть не хвастается слишком сильно домом на берегу, ведь через десять лет он наверняка уйдет под воду!

– Впервые слышу, чтобы ты так плохо о ком-то отзывалась, – заметила Джейн. – Ты напоминаешь мне… меня.

Эллисон потянулась и вырвала у Джейн бумажку с номером Женевьевы.

– И это очень на нее похоже. Я ей рассказываю, что ты известный историк, а она просит тебя заняться своим дурацким проектом!

– Какой из меня известный историк, – вздохнула Джейн. – Прямо сейчас я скорее безработный историк.

– Это временно, – горячо проговорила Эллисон и более мягким тоном добавила: – Мелисса не говорила, когда тебе можно будет вернуться?

– Вряд ли меня вообще там ждут, – ответила Джейн. – Нет, Мелисса молчит.

Мелисса была ее наставницей. А после того как свела их с Дэвидом, стала еще и подругой. Иногда они встречались парами: Джейн, Дэвид, Мелисса и Перл. Ужинали вместе или ходили в театр. Каждое лето Перл с Мелиссой снимали домик в Мартас-Винъярде. Последние три года Джейн и Дэвид ездили к ним на длинные выходные в мае. Джейн и Перл участвовали в ежегодном марафоне в День поминовения[14].

В тот вечер, когда Джейн все потеряла, Перл тоже присутствовала. Накануне она пригласила Джейн и Дэвида на пасхальный ужин. Планировала подать баранину с мятным желе, зеленой фасолью и гратеном из картофеля. Дэвид пообещал заняться десертом; сказал, что попробует испечь клубничный слоеный торт из бананового бисквита по рецепту из интернета. Мелисса и Джейн отшутились, сказали, что ничего не приготовят, но будут служить украшением стола. Догадывалась ли Джейн, что ее жизнь вот-вот перевернется?

Теперь Мелисса молчала. Возможно, больше уже и не напишет.

С каждым днем молчания Джейн убеждалась, что не вернется на работу. Она скучала по библиотеке, по офисной болтовне и суете утра понедельника, сменявшей меланхолию воскресного вечера. Ей не хватало атмосферы кампуса и присутствия умных и увлеченных молодых людей со всего света.

Но больше всего она скучала по самой работе. В библиотеке Шлезингеров Джейн никогда не сидела без дела. Готовила экспонаты и руководила командой из шести младших архивариусов, а также студентами и стажерами. Треть рабочего времени проводила вне офиса: обедала с потенциальными дарителями библиотеки в кафе возле кампуса или у них дома, где они вместе разбирали бесценные архивы.

Сейчас Джейн готова была отдать что угодно, лишь бы заняться работой, на которую они с коллегами беспрестанно жаловались. Пусть чешутся глаза и щекочет нос от пыли, сигаретного пепла и мышиного помета в старых семейных альбомах и коробках с документами. Она была бы рада даже слушать нудные уговоры незнакомца, чья совершенно непримечательная семейная история, по его мнению, была увлекательной и достойной архива.

Мелисса взяла Джейн на работу одиннадцать лет назад, вскоре после того, как ее назначили исполнительным директором библиотеки. С первой встречи Джейн прониклась к ней уважением. Мелисса была первой чернокожей женщиной, занявшей эту должность. Первой, чья личная жизнь не вписывалась в привычные нормы – и кто не скрывал этого. Как и Джейн, Мелисса не принадлежала к рафинированным академическим кругам, но держалась с таким апломбом и отличалась таким блестящим профессионализмом, что никто бы никогда не догадался о ее истинном происхождении. Мелисса дважды повышала Джейн и недавно назначила ведущим архивистом коллекции.

В первые десятилетия своего существования библиотека Шлезингеров собрала обширную коллекцию документов, принадлежавших в основном белым женщинам из обеспеченного класса. Но с семидесятых годов библиотека взяла курс на инклюзивность и стала включать все больше жизнеописаний женщин, чьи голоса прежде не фигурировали ни в одном архиве. Появились изустные хроники: специалисты записывали рассказы меньшинств и недавно прибывших на американскую землю мигрантов, которые пока не располагали документами и историческими артефактами, но тем не менее являлись важной частью американской истории.

Мелисса поставила себе цель собрать как можно более разнообразную подборку. Она постоянно вопрошала: чья это история? И кто ее рассказывает? Она хотела, чтобы архив был живым организмом, даром, способным существовать не только в помещении библиотеки со строгим температурным режимом, но и за его пределами. Мелисса хотела подарить его девочкам в общинах и семьях, подобных той, где выросла сама. Хотела обучать и вдохновлять.

В стандартной речи, предназначенной для потенциальных дарителей, содержались такие слова: «В Новой Англии все зациклены на основателях; всем важно знать, кто основал то или иное место, кто был там первым. В честь основателей названы города, улицы, школы, и это всегда белые мужчины. Но как быть с теми, чьих имен никто никогда не услышит? Как мы узнаем их истории и передадим следующим поколениям? Я хочу, чтобы у девочек любой расы, вероучения и социального класса были кумиры, о которых они могли бы сказать: „Я на нее похожа, и она добилась невозможного“».

Мелисса заражала окружающих своим пылом. А Джейн считала за честь работать над их общим делом.

– Насчет Клементины… – Эллисон прервала размышления Джейн. – Она ничего про Дэвида не сказала?

– Не совсем. Сказала, что видит, как мне больно, что я поступила ужасно и должна посмотреть правде в глаза. Что-то в этом роде.

Глаза Эллисон округлились.

– Она это увидела? Черт, Джейн. Вот вечно ты недоговариваешь.

– Это еще ничего, – заметила Джейн. – Еще она сказала, что я беременна.

– Стоп. Издеваешься?

– Нет. И я не беременна. Но она так сказала. Точнее, это наша бабушка передала, что кто-то из нас ждет ребенка – я или Холли.

– А ты точно не беременна?

– Мы с Дэвидом не виделись четыре недели, – ответила Джейн. – А неделю назад у меня были месячные. Так что нет, я не беременна, хотя, возможно, все сложилось как в страшных сказках из журналов для девочек из девяностых, ну, помнишь – сперма осталась на резинке трусов и попала внутрь позднее…

– То есть ты точно не знаешь, – сказала Эллисон.

Джейн хотелось ее расцеловать. Подруга так сильно желала ей счастья, что готова была поверить в волшебство.

– Кажется, у меня где-то завалялись старые тесты на беременность, – заявила Эллисон. – Надеюсь, не просроченные. Иди за мной.

Джейн покачала головой, но все же пошла следом. Остановилась в фойе и стала ждать.

В прошлый раз они говорили о детях несколько месяцев назад. Поразительно, как быстро меняется жизнь.

Тогда Джейн собиралась перестать принимать противозачаточные, поэтому у нее случился небольшой приступ паники.

– Я рада, полна надежд и очень боюсь, – сказала она Эллисон по телефону.

– Боишься, что будет трудно забеременеть?

– Да. А еще я не знаю, как управляться с детьми.

– С моими ты прекрасно управляешься, – возразила Эллисон.

– Да, пару часов поиграть в лего я могу, и посмотреть диснеевский мультик тоже. Могу заказать пиццу. Но я не знаю, что делать с детьми, которых в конце дня не надо отдавать родителям. Которые всегда с тобой. Если понимаешь, о чем я.

– До рождения детей никто этого не знает, – успокоила ее Эллисон. – У тебя все получится.

– Допустим, в будни, пока они будут в школе или в саду, еще понятно. Но что мне с ними делать в выходные? – Джейн была в панике. – Когда мы останемся наедине? Мать запирала нас с Холли в машине, и мы часами сидели, слушали Джимми Баффетта[15] и ели печенье. А она ходила по гаражкам.

– Ты не твоя мама, – ответила Эллисон. – К тому же сейчас оставлять детей без присмотра незаконно. Но ты и не станешь этого делать. И не будешь одна с детьми, как Ширли. У тебя есть Дэвид. Он станет отличным папой.

Джейн уже пыталась бросить пить, правда, без особого энтузиазма. Они с Дэвидом были женаты год, и все думали, что она заказывала минералку из-за беременности. Оттого ей становилось еще более стыдно за истинную причину своего поведения. В их возрасте отсутствие детей у женатой пары уже вызывало вопросы. Джейн и так затянула сроки и больше всего страдала, поскольку знала, как сильно Дэвид хочет ребенка и каким чудесным отцом он мог бы стать.

Она тоже хотела детей. Но ей всегда становилось страшно, когда она представляла, что ее желания сбудутся. Джейн это в себе ненавидела. За время их брака она несколько раз бросала принимать противозачаточные и вскоре начинала снова: страх брал свое. Смерть матери совершенно выбила ее из колеи. Дэвид был терпелив; они договорились отложить вопрос с ребенком на неопределенный срок, будто не догадывались, как устроен организм, и не знали, что, если оттягивать слишком долго, биология сделает выбор за них.

Наконец, несколько месяцев назад, когда Джейн исполнилось тридцать девять, она проснулась как-то утром и почувствовала, что готова. По-настоящему готова. После долгих лет нерешительности вдруг пришла ясность. Дэвид очень обрадовался. Впервые в жизни Джейн начала рассчитывать овуляцию. Несколько раз делала тесты на беременность; те были отрицательными, но это ее не расстраивало. Не так уж долго они пробовали; расстраиваться было рано. А потом все рухнуло.

Вернулась Эллисон и помахала палочкой в ярко-розовой упаковке.

– Один остался! – воскликнула она. – Может, это судьба?

Джейн закатила глаза, взяла тест и пошла в маленький туалет за ресепшен. Вопреки себе она волновалась; сердце трепетало.

Джейн закрыла дверь и на минуту вообразила, что на самом деле беременна. А вдруг судьба подкинула ей подарок? А вдруг призрак бабушки вмешался и сотворил невозможное?

В туалете с бело-синей плиткой в морском стиле Джейн помочилась на пластиковую палочку, положила ее на бачок и стала ждать. Две минуты она представляла, как поступит, если тест окажется положительным. Решила, что тут же позвонит Дэвиду. Вернется домой, и они попробуют начать с нуля.

Джейн привыкла добиваться своего, она сама строила свою жизнь. Если Джейн что-то решила, об успехе можно было не беспокоиться. Поэтому, хотя все рациональные доводы указывали на обратное, к окончанию положенных двух минут ожидания она действительно поверила, что, возможно, беременна.

Но тест показал одну черточку. Да и разве могло быть иначе? Чудес не бывает.

Она вышла из туалета и покачала головой. Эллисон, кажется, расстроилась не меньше нее самой.

– Значит, Холли беременна? – пошутила Эллисон.

– Ты можешь себе это представить? – ответила Джейн. – Двое детей с разницей в двадцать один год? Хотя это очень похоже на Холли.

Они рассмеялись.

Элисон ее обняла.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Ничего, я знала, что не беременна, – ответила Джейн.

Она глубоко вздохнула и проглотила разочарование.

– Кстати, о Холли. Мне пора. Она обещала приехать помочь убраться в маминой комнате. Боже, знала бы ты, сколько у нее хлама. Просто ужас.

Первым делом сестры собирались выбросить громоздкую мебель, которую мать купила на продажу, но так и не продала.

– Мама не понимала, что мебель тоже устаревает, – сказала Холли вскоре после того, как Джейн вернулась в Мэн. Они вместе осматривали дом и его содержимое. – Я все время ей твердила, что надо сосредоточиться на дизайнерской одежде и переделанном антиквариате. Бабушкины комоды больше никому не нужны. Теперь все хотят модную одноразовую мебель, чтобы не жалко было сменить ее через пять лет. Но я и для бабушкиной мебели придумала выход: краска и декупаж. Новый облик старого комода!

– Отличный рекламный слоган, – согласилась с сестрой Джейн.

– По правде говоря, – сказала она Эллисон, – я рассчитывала, что, если ничего не буду делать, Холли сама разберет вещи. Значит ли это, что я плохой человек?

– Наверно, но я никому не скажу, – ответила Эллисон.

Джейн улыбнулась:

– Она близко живет. И ничем не занята, кроме перепродажи вещей и просмотра сериалов. Но я приехала, и она, кажется, хочет, чтобы я взяла девяносто процентов забот на себя.

Джейн уже почти разобрала их старую комнату. Теперь в ней можно было спать. Затем настал черед кухни и ванной. Но в комнате матери слишком сильно ощущалось ее присутствие. Джейн казалось, что эту комнату надо разбирать вместе. Хотя она убрала из шкафа коробку с прахом матери, зная: сестре будет больно ее видеть.

– Хотя мне тоже пока нечем заняться, – вздохнула Джейн. – Мужа нет, работы тоже, и я даже не пью. Осталось разбирать хлам.

– Сложно не пить? – спросила Эллисон.

– И да и нет, – ответила Джейн. – Иногда по вечерам бывает тяжко. Иногда даже не вспоминаю о выпивке. Все время жду срыва, но пока нормально.

– Я так рада, что ты бросила, – сказала Эллисон. – В пресвитерианской церкви собираются «Анонимные алкоголики». Они многим моим знакомым помогли. Если хочешь, я схожу с тобой.

– Мама ходила на эти собрания, – заметила Джейн.

– О.

– И сестра тоже.

Годами Джейн наблюдала, как мать с сестрой используют программу «Двенадцать шагов»[16] для успокоения совести, как карточку фитнес-клуба, которая лежит в бумажнике и никогда не употребляется по назначению. Они то ходили на собрания, то нет. Иногда мать прямо с собрания анонимных алкоголиков шла в бар.

Холли могла не пить несколько месяцев, рассказывать всем о своей трезвости с видом праведницы, а потом в один миг развязать.

Джейн не хотела становиться похожей на мать: та перепробовала все методы борьбы с алкоголизмом, но безуспешно. Она хотела походить на бабушку, которая вообще не употребляла алкоголь. Хотя этот поезд давно ушел.

Когда их графики совпадали, Джейн с Дэвидом вместе возвращались с работы пешком. По пути им попадалась церковь на Гарвард-сквер; объявление на воротах гласило, что по вторникам в церкви проводятся собрания для анонимных алкоголиков и их родственников.

Джейн разузнала о собраниях для родственников алкоголиков и наркоманов: они тоже проходили по программе «Двенадцать шагов».

Как-то раз они шли мимо, и она сказала наполовину в шутку:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Чумовая пятница» – фильм 1995 года, по сюжету которого мать и дочь меняются телами. Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

Вернуться

2

Библиотека Артура и Элизабет Шлезингер по истории женщин в Америке – крупнейший архив документов, охватывающих жизнь и деятельность женщин в США.

Вернуться

3

«Роковое влечение» – американский психологический триллер 1987 года.

Вернуться

4

«Серые сады» – дом двоюродной сестры Жаклин Кеннеди Эдит Бувье, в молодости светской львицы и известной манекенщицы, впоследствии ставшей затворницей в старинном особняке.

Вернуться

5

Брин-Маре – престижный частный гуманитарный колледж для девушек.

Вернуться

6

Это значит, что он принадлежит к одному из старейших и богатейших американских кланов.

Вернуться

7

Святой Аспинкид – вероятно, мифическая фигура вождя племени абенаки, который принял католичество и обращал в христианскую веру индейцев из своего племени.

Вернуться

8

День труда – национальный праздник в США, который отмечается в первый понедельник сентября.

Вернуться

9

Элвин Брукс Уайт (1899–1985) – американский писатель, автор известных детских книг «Паутина Шарлотты» и «Стюарт Литтл».

Вернуться

10

«Милый сэр» – фильм 1958 года с Кэри Грантом и Ингрид Бергман в главных ролях. Классика голливудского кино.

Вернуться

11

Центр Дана-Фарбер – передовой центр комплексного лечения и исследований рака в Бостоне.

Вернуться

12

Молитва «Символ веры» – краткое и точное изложение основ христианского вероучения, составленное и утвержденное на 1-м и 2-м Вселенских соборах.

Вернуться

13

Сара Орн Джютт (1849–1909) – американская писательница и поэтесса, наиболее известная рассказами и очерками из жизни Новой Англии.

Вернуться

14

День поминовения – праздник в память об американских военнослужащих, погибших во всех войнах; отмечается в последний понедельник мая.

Вернуться

15

Джимми Баффетт (1946–2023) – американский исполнитель в стиле кантри.

Вернуться

16

«Двенадцать шагов» – программа общества «Анонимные алкоголики», направленная на избавление от алкогольной зависимости.

Вернуться