# Золотая кровь

Кас Ант

Десять лет Ксена не видела неба. Её мир это гудящие стены Обители, вкус синтетической каши и холодный взгляд единственного спутника. Эжен не просто тюремщик, он её хранитель. Рыцарь, чье тело сплав живой плоти и ржавеющего металла, а душа заперта в стальных оковах долга.

Но стены Обители не могут защищать вечно. Снаружи, за герметичными шлюзами, ждет искаженный мир царство гнили, мутировавших чудовищ и Изумрудной скверны. Мир, который жаждет заполучить Ксену. Ведь в её венах течет не просто жизнь, а Золотая кровь древний ихор, способный переписать законы мироздания или уничтожить его окончательно.

Когда Обитель падет, им придется выйти наружу. Хранителю предстоит сразиться с собственным безумием, а Ксене понять, кто она: спасительница, жертва или самое страшное чудовище этого нового мира.

## Часть 1 Утроба. Глава 1 Горький вкус безупречности

Стены гудели ровным, сытым басом. Этот звук Ксена не слышала – она чувствовала его кожей, вибрирующей в такт древнему механизму. «Обитель дышит», – пронеслось в голове, пока сознание медленно выплывало из вязкого, липкого сна.

Ксена проснулась от удушья. Воздух в комнате сгустился в невидимую патоку, тяжелую, как саван, пропитанный могильной сыростью. Каждый вдох давался с боем: легкие с хрипом разжимались, пытаясь вытянуть кислород из влажного бархата, забившего горло. Влага, рожденная алхимией Обители, оседала на лице холодной, скользкой пленкой. Тонкая сорочка прилипла к телу, превратившись в мокрую чешую, стягивающую грудь, живот, бедра. Это было не объятие – это был захват.

Ксена не открывала глаз. Она лежала неподвижно, ощущая, как дрожь пробирает её до костей. Озноб. Холодный пот смешивался с конденсатом. Ноздри забивал острый, металлический запах – запах грозы, запертой в тесной банке, и тяжелый дух мокрого камня. Так пахла не жизнь. Так пах склеп, в который забыли положить покойника.

Десять лет. Десять лет в этой каменной утробе превратили её чувства в натянутые струны. Она научилась слышать, как течет Эфир по жилам стен – тот самый черный сок, что заставлял сердце Башни биться. Ксена не помнила солнца. В её памяти осталась лишь бесконечная серая тьма, пронизанная тусклым светом кристаллов, и этот гул – колыбельная для той, кому запрещено умирать.

Хранитель называл её «Семя». Единственное чистое зерно в мире, сожранном Гнилью. Последняя надежда, запертая в железном ларце, зарытом глубоко под землей.

Внезапно Ксена дернулась всем телом. Острая, пронзительная боль ужалила кончик указательного пальца. Она вскрикнула, прижав руку к груди, и распахнула глаза. В полумраке комнаты ничего не изменилось, но палец пульсировал, словно в него вонзили раскаленную иглу. Крови не было. Кожа оставалась чистой.

– Больно… – выдохнула она, и из глаз брызнули слезы.

Это была не её боль. Это болела Башня. Где-то далеко внизу, в темных кишках фундамента, что-то острое и злое пробило каменную шкуру дома. И Ксена почувствовала этот удар так, словно пробили её собственную плоть.

– Чарльсон! – всхлипнула она, сжимаясь в комок.

На кровать с тяжелым глухим стуком приземлилась живая туша. Матрас застонал. Чарльсон, её фамильяр, огромный черно-белый кот, навалился на неё всей своей тяжестью, вдавливая в мокрые простыни. Он мурчал, но звук был похож на рокот камнепада. Горячий, пахнущий диким зверем бок прижался к её лицу, высушивая слезы жесткой шерстью.

– Ты тяжелый… – прошептала Ксена, запуская пальцы в густой мех. В этом стерильном аду Чарльсон был единственным куском хаоса – живым, теплым, настоящим.

Кот боднул её лбом в подбородок. Его длинные усы были унизаны каплями влаги, словно жемчугом.

– Проклятье Бездны! Арти! Ты опять наступил на Жилу Питания!

Голос был скрипучим, как ржавая петля.

Ксена повернула голову. В углу комнаты, в тусклом свете фосфоресцирующего мха, стояли два маленьких силуэта. Кир, голем в форме львенка, чья грива была сделана из пучков жесткой медной проволоки, яростно хлестал себя хвостом. Рядом переминался с ноги на ногу Арти – медвежонок, сшитый из лоскутов грубой кожи и старого брезента. Внутри него что-то щелкало и перекатывалось, напоминая звук перемалываемых костей.

– Я не нарочно, – прогудел Арти. Его голос звучал глухо, будто из бочки. – Пол плачет. Мои шарниры скользят.

– Шарниры у него! – фыркнул Кир, цокая керамическими когтями по камню. – Если Хранитель узнает, что мы нарушаем покой Семени, он расплавит нас на гвозди!

Ксена села, отлепив мокрые волосы от лица. Боль в пальце затихла, превратившись в тупое, ноющее эхо. Она знала: если болит у неё, значит, болит и у Него. У Хранителя. Они были связаны одной цепью, одной кровью, одной судьбой.

Внезапно воздух в комнате сгустился, став почти твердым. Волоски на руках Ксены встали дыбом. Чарльсон замер, прижав уши. Он почуял Хозяина.

– Здравствуй, Ксена.

Голос не звучал в ушах. Он родился прямо в центре её черепа, вибрируя в костях, проникая в мозг, минуя барабанные перепонки. Глубокий, властный, бесконечно усталый голос, от которого у Ксены перехватило дыхание.

Это был Эжен. Хранитель. Тот, кто построил этот мир и запер её в нем. Она никогда не видела его лица, но знала этот голос лучше, чем свое сердцебиение. Он был её богом, её отцом, её тюремщиком. И… кем-то еще. Кем-то, к кому её тянуло темное, непонятное чувство, похожее на голод.

– Привет… – прошептала она в пустоту. – Ты… ты ранен?

– С чего ты взяла? – голос в голове стал жестче, как натянутая струна.

– Палец… Укололо. И Башня… она плачет.

Тишина. Долгая, тяжелая пауза, заполненная гулом стен.

– Это всего лишь эхо, – наконец ответил Эжен. – Небольшой сбой в контуре защиты. Я уже устранил его. Не бойся.

Ксена кивнула, хотя тревога не ушла. Она знала, что он лжет. Он всегда лгал, чтобы уберечь её.

– Дышать тяжело, – пожаловалась она, стараясь сменить тему. – Воздух как вода.

– Я повысил влажность, – спокойно объяснил Хранитель. – Это режим «Слезы Джунглей». Он нужен твоей коже. Подойди к Шлюзу Даров. Я прислал тебе лекарство от страха.

Каменная плита в стене с натужным скрежетом отъехала в сторону, открывая небольшую нишу. Там, на грубом металлическом подносе, лежал маленький сверток. Ксена взяла его дрожащими руками. Бумага была теплой и шершавой. Она поднесла сверток к лицу и вдохнула.

Запах ударил в нос – горький, земляной, древний. Так пахла сама суть жизни, спрессованная в черный камень.

– Эссенция Радости, – произнес Эжен прямо в её голове. – Черное золото древних. Алхимия, способная разогнать любую тьму в крови.

Ксена развернула бумагу. На ладони лежал маленький, темный квадрат. Шоколад. Редкость, о которой она читала только в старых, рассыпающихся книгах.

Она отломила кусочек. Сухой треск прозвучал как выстрел. Положила на язык.

Горечь обожгла рот. Это было не сладко. Это было мощно. Вкус земли, вкус силы, вкус чего-то дикого и необузданного. Ксена закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по жилам, вытесняя холодный страх. Сердце забилось ровнее.

– Чувствуешь? – спросил Эжен. Теперь его голос звучал мягче, почти интимно. – Это жизнь, Ксена. Чистая жизнь, которую я добыл для тебя.

– Да… – выдохнула она. – Спасибо.

Чарльсон спрыгнул с кровати и начал беспокойно ходить кругами, царапая когтями камень пола.

Ксена стояла у ниши, смакуя горькое послевкусие. Ей казалось, что все хорошо. Башня стоит. Хранитель рядом.

Внезапно свет кристаллов мигнул. Раз. Два. И погас.

Обитель погрузилась в абсолютную, чернильную тьму. Гул стен прервался, сменившись мертвой тишиной. А потом из глубины, из самого чрева Башни, донесся звук.

Скрежет.

Жуткий, визжащий скрежет металла о металл, словно кто-то огромными когтями вскрывал консервную банку.

И запах. Сквозь аромат шоколада и озона прорвалось нечто иное. Тошнотворный, сладковатый дух гнили. Запах разрытой могилы.

– Эжен?! – вскрикнула Ксена, прижимая руки к груди.

Свет вспыхнул снова, но теперь он был тусклым, болезненно-желтым.

– Все в порядке, – голос Эжена вернулся, но в нем слышалась одышка. Тяжелое, хриплое дыхание человека, который только что поднял неподъемный груз. – Просто… перезагрузка Дыхала. Старые мехи иногда заедают.

– Пахло смертью, – прошептала Ксена.

– Тебе показалось.

Она кивнула, заставляя себя верить.

Далеко внизу, в тридцати этажах под её ногами, в закопченном Святилище Ума, сидел человек.

Он не был похож на бога. Эжен был похож на мертвеца, которого забыли похоронить. Его тело, закованное в громоздкий, ржавый «Саркофаг», вросло в железный трон. Толстые иглы катетеров, торчащие из доспеха, уходили прямо в его плоть, смешивая его кровь с черным маслом машин.

По его лицу, покрытому многодневной щетиной, тек пот пополам с грязью. Он смотрел на мутный кристалл перед собой. На нем пульсировала красная руна.

«ПРОРЫВ ПЕРИМЕТРА. УРОВЕНЬ: МОГИЛЬНИК. ЗАРАЖЕНИЕ: 15%».

Эжен сплюнул кровь на пол. Гниль прорвалась. Твари Леса прогрызли фундамент. Та боль в пальце Ксены – это был укус одной из Искаженных тварей, которую он едва успел сжечь струей алхимического огня, прежде чем она добралась до жилы питания.

Он провел рукой по пульту, собранному из костей и меди. Пальцы дрожали.

– Снизить чувствительность сенсоров в Обители, – прохрипел он в медную трубу голосового ввода. – Если она почувствует еще хоть один удар… она сойдет с ума.

Он откинулся на спинку трона, чувствуя, как иглы в спине шевелятся, впрыскивая в кровь стимулятор. Вокруг него, вмурованные в стены, скалились черепа предыдущих Хранителей. Они молчали, но Эжен слышал их осуждающий шепот.

«Ты не удержишь, последний. Ты слаб».

– Заткнитесь, – прошипел Эжен, глядя на красную точку, ползущую вверх по схеме Башни. – Я удержу. Даже если придется скормить этому дому собственные кости.

## Глава 2 Эхо из бездны

После грозовой ярости шоколадного причастия время в Обители не просто замедлилось – оно застыло, превратившись в густую, прозрачную смолу.

Эйфория, вызванная горьким даром, сменилась тягучей, почти болезненной негой. Заклинание Осушения выпило лишнюю влагу из воздуха, оставив после себя лишь хрустальную свежесть, от которой кружилась голова. Стены теперь источали тяжелое золотое сияние, имитируя солнце, пробивающееся сквозь вековую листву древних дубрав. Ксена знала: за толщей бронированного титана и рунных плит нет никакой жизни, нет деревьев и ветра – там лишь мертвая, выжженная пустота. Но магия света была столь искусна, что обман казался милосердием.

Она лежала на пушистом ковре, раскинув руки, чувствуя каждой клеточкой кожи ворс, похожий на траву. Её тонкие пальцы по привычке нашли темную, влажную прядь волос у виска. Она начала медленно, ритуально накручивать её на указательный палец – тугой виток, пауза, заставляющая кожу головы натянуться, затем мягкое освобождение. Этот жест, сохранившийся в глубинах её памяти с того самого забытого детства «до», помогал ей нащупать границы собственного тела. В этом мире иллюзий ей постоянно требовалось подтверждение: я здесь, я из плоти, я материальна.

Чарльсон, истощенный утренним приступом первобытной ярости, растянулся рядом, превратившись в черную тень на золотом фоне. Его бока вздымались в тяжелом ритме, а во сне он выпускал когти – острые, как хирургические иглы, – словно ловил невидимых духов в своих кошачьих грезах.

– Ксена, а сколько весит небо? – голос Арти прозвучал тонко и хрупко, точно треск старого пергамента.

Медвежонок замер на подоконнике. Это возвышение было его личным Эверестом, завоеванным в ходе целой спецоперации. Он прижался плюшевым носом к Кристаллу Наблюдения, и от его дыхания – а Хранитель наделил свои создания даже имитацией жизни, – на поверхности оставалось мутное пятнышко пара.

– Не знаю, малыш, – Ксена перекатилась на бок, ощущая, как шелк сорочки ласкает её бедра. – Наверное, оно тяжелее всех гор мира. Именно поэтому Хранитель возвел эти стены. Чтобы небо не обрушилось и не раздавило нас в пыль.

– Стены незыблемы, – авторитетно подтвердил Кир.

Львенок, чья грива была сплетена из жесткой медной проволоки, сиявшей в свете рун, тщетно пытался возвести зиккурат из кубиков прямо на крестце спящего кота. Чарльсон приоткрыл один желтый глаз, оценил масштаб дерзости, но лень «Золотого Полдня» была сильнее гнева.

– Клянусь Искрой, они толщиной в три моих хвоста! – Кир дернул ухом, и внутри него тихо щелкнула пружина. – Я замерял это лично, когда застрял в расщелине за Алтарем Знаний.

В комнате царило оцепенение идиллии. Но Арти, сотканный из шестеренок, любопытства и вечного беспокойства, не умел долго пребывать в покое. Сама его природа требовала исследовать пределы их золотой клетки. Внутри его грубо сшитого тельца постоянно скрежетали старые, костяные механизмы, напоминая звук перемалываемого песка.

В самом углу, у пола, притаилась решетка Дыхательного Клапана. Обычно она была неразличима, сливаясь с монолитом стены, но сегодня, после режима «Слезы Джунглей», шлюз приоткрылся шире, чем обычно, чтобы вытянуть остатки влаги. Щель зияла узкой, но глубокой тьмой, похожей на пасть. Из этого зева тянуло могильным, ледяным холодом.

Арти, решив покинуть свой пост на подоконнике, зацепился длинным, колючим шарфом – своим главным сокровищем – за выступ декоративной панели.

– Ой… – пискнул он.

Он рванулся. Шарф не поддавался. Арти, пыхтя несмазанными суставами, дернул изо всех сил. Ткань самопроизвольно спружинила, медвежонок потерял равновесие, его плюшевая лапа скользнула по гладкому покрытию, и он кубарем покатился прямо к открытому зеву решетки.

– Арти! – вскрикнул Кир, рассыпая свой зиккурат.

Медвежонок затормозил в последний миг, упершись лапами в плинтус, но его любимый шарф – дар Хранителя, символ его достоинства – скользнул с шеи. Ксена услышала леденящий душу звук: мягкий шелест ткани по холодному металлу. А затем – абсолютная, вакуумная тишина.

Шарф канул в Бездну. В глотку самой Башни.

– Мой шарф… – прошептал Арти, и его голос сорвался на дребезжание. Он подполз к решетке, вглядываясь в ничто. – Ксена! Мой шарфик улетел в Бездну!

Ксена мгновенно оказалась рядом, отбросив леность. Она отодвинула дрожащего медвежонка и направила луч Кристального Фонаря внутрь шахты.

Свет выхватил нутро Монолита. Стена была не просто толстой – она казалась бесконечной. Слой за слоем открывалась анатомия здания: безупречно белый пластик Обители, под ним – чешуйчатый серый бетон, а глубже – нечто черное, маслянистое и ребристое, напоминающее броню гигантского левиафана или внутренности исполинского зверя. Шахта уходила вертикально вниз, во тьму, лишенную дна.

– Сейчас достанем, малыш, не плачь, – сказала Ксена, хотя внутри у неё всё сжалось от первобытного ужаса.

Масштаб этого «пищевода» пугал. Казалось, она заглядывает в нутро планеты. Она осторожно просунула руку в решетку. Воздух здесь был иным – мертвым, липким, пахнущим застоявшимся холодом и машинным потом. Пальцы нащупали колючую шерсть. Шарф зацепился за выступ фильтра в полуметре от входа.

– Почти… есть! – Ксена крепко ухватила ткань.

И в этот миг из самых глубин шахты, с тех запретных уровней, что лежали под корнями Башни, донесся Звук.

Это не был механический скрежет. Это был стон.

Глубокий, вибрирующий инфразвук, от которого зубы заныли, а душа заледенела. Словно там, в недрах, дышало нечто огромное, бесконечно старое, больное и безумно голодное. Воздух, вытолкнутый из шахты, теперь нес в себе не озон, а нечто тошнотворное: запах увядших в склепе цветов и гнилой, разлагающейся плоти.

УУУУУУМММММ-ХРРРРР…

Чарльсон взлетел с дивана, словно подброшенный пружиной. Он не просто проснулся – он телепортировался в тень под кроватью. Его шипение напоминало звук разрываемой ткани. Шерсть на загривке встала дыбом, превратив его в колючий, черный шар. Зверь чуял Хищника.

– Ёлки-палки, Ксена, что это за жуть?! – Кир прижал уши, его механизмы жалобно заскулили, не справляясь с вибрацией.

Арти задрожал всем телом, вцепившись в ногу Ксены.

– Эжен! – закричала она, выдергивая руку с шарфом и отпрянув от стены, словно та внезапно раскалилась. Она прижала добычу к груди, чувствуя, какая шерсть холодная и влажная от подземной слизи. – Эжен, здесь… в стене… кто-то стонет!

[Святилище Управления. Алтарь Хранителя]

Эжен сидел в самом сердце Башни, впаянный в саркофаг из металла и проводов. На центральном кристалле, заливая его лицо мертвенным светом, пульсировала багровая руна тревоги:

«ВИБРАЦИЯ В ШАХТЕ 4. НАРУШЕНИЕ БАРЬЕРА. ПРИБЛИЖЕНИЕ СКВЕРНЫ».

Он видел Ксену через Всевидящее Око. Видел её расширенные, полные ужаса зрачки, видел, как она судорожно прижимает к полуобнаженной груди грязный клочок шерсти.

Эжен сжал подлокотники кресла с такой силой, что металл жалобно хрустнул. Его левая нога, закованная в тяжелый привод Доспеха, начала нервно, бесконтрольно отбивать дробь по стальному настилу – тук-тук-тук-тук. Это был ритм его страха, который он не мог заглушить.

Тварь была совсем рядом. Одна из Искаженных. Она ползла вверх по вене вентиляции, ведомая теплом и сладким ароматом живой, чистой плоти.

Он не мог позволить Ксене узнать правду. Правда убила бы её быстрее, чем когти монстра.

Он сделал глубокий, свистящий вдох, подавляя дрожь, и послал волевой импульс в нейроинтерфейс, активируя протокол «Голос Бога».

[Обитель]

Ответ пришел мгновенно – мягкий, обволакивающий, как теплое одеяло, сотканное из тумана.

– Тише, Ксена. Успокойся.

Голос Хранителя заполнил пространство, он доносился отовсюду и ниоткуда. Он звучал внутри её черепа, гипнотический, абсолютно ровный, лишенный и тени того ужаса, что царил в Святилище.

– Это всего лишь Поршни Атлантов, – лгал он, и Ксена почувствовала, как этот бархатный тембр проникает ей под кожу, расслабляя судорожно сжатые мышцы. – Древняя гидравлика перекачивает воду после утреннего ливня. Механизмы, удерживающие мир на своих плечах. Они находятся в пятидесяти ярусах под тобой, в самом Фундаменте. Это просто эхо железа, Ксена.

– Это не похоже на железо, Эжен… – голос Ксены всё еще дрожал. Её сердце колотилось в горле. Она снова принялась накручивать прядь волос на палец, но теперь делала это быстро, лихорадочно, до боли оттягивая кожу. – Это звучало как… как боль. И эта стена… Эжен, она огромная. Там, внутри, настоящая Бездна.

– Конечно, Бездна, – в голосе Эжена прозвучала такая щемящая нежность, что Ксене захотелось заплакать. – Вокруг тебя крепость. Три метра титана и заговоренного композита. Чтобы ничто из Мертвых Земель не смогло осквернить тебя своим прикосновением. Ты в самом безопасном месте во Вселенной. Поверь мне.

Решетка Дыхательного Клапана начала медленно, бесшумно закрываться. Металл скользил по металлу, отсекая пугающую темноту, ледяной холод и этот невыносимый, сладковатый запах гниения.

– Арти, – голос Эжена обратился к медвежонку. Ни капли гнева. Лишь бесконечное терпение мудрого отца. – Ты очень смелый исследователь, маленький дух. Но впредь, пожалуйста, будь осторожнее с Дыхательными Путями Дома. Если бы твой шарф упал глубже, мне пришлось бы остановить сердце Башни, чтобы вернуть его тебе.

Ксена медленно опустилась на ковер. Её всё еще била мелкая дрожь, но голос Эжена уже действовал на неё подобно наркотику. Он убаюкивал, стирал острые углы страха, заменяя их слепой, блаженной верой.

– Прости, Хранитель… – всхлипнул Арти, прижимая к себе возвращенный шарф, который всё еще хранил в своих волокнах ледяное дыхание Бездны. – Я больше никогда…

– Разумеется. А теперь – иди ко мне, Ксена. Посмотри на Руну Покоя.

Центральный кристалл на стене засветился мягким лазурным сиянием. На нем расцвела умиротворяющая иллюзия: бесконечное поле с золотой травой, мерно колышущейся под лучами вечного, доброго солнца.

– Дыши, – приказал Эжен. Шепотом, от которого по телу разлилось тепло. – Вдох. Выдох. Стены надежны, Ксена. Они хранят тебя. Я храню тебя.

Ксена сделала глубокий вдох. Воздух в Обители снова пах ванилью, озоном и безопасностью. Ужас уходил, загоняемый в самые темные углы подсознания, уступая место привычному, сладкому оцепенению. Она разжала пальцы, отпуская истерзанную прядь волос.

– Спасибо, Эжен, – прошептала она, закрывая глаза.

– Отдыхай. Вечер будет долгим и безмятежным. Я включу для вас Сказку о Старом Мире, – мягко отозвался он.

Ментальный резонанс оборвался.

Чарльсон наконец решился покинуть свое убежище. Он медленно подошел к наглухо закрытой решетке, долго втягивал носом воздух, подергивая усами. Затем он громко, отчетливо чихнул, словно пытаясь изгнать из легких самый дух «бездны».

Кот не выглядел успокоенным. Он сел, обернул хвост вокруг лап и уставился прямо в объектив рунного ока под потолком своими желтыми, немигающими глазами.

В них застыло знание. Зверь понимал то, чего не хотела признавать девушка: Поршни Атлантов не стонут от невыносимого голода. И вода никогда не пахнет мертвечиной.

## Глава 3 Алхимия плоти

Вечер в Обители не подчинялся движению небесных светил; он рождался из воли Хранителя и завершения Ритуала Очищения.

Ксена откинулась на спинку кресла, чувствуя, как тяжесть прожитого дня свинцом наливает плечи. Она потерла веки, под которыми жгло от долгого всматривания в мерцание Скрижали. Перед ней на кристалле Монитора застыла изломанная, рваная структура – оранжевая пульсация, кардиограмма чьего-то голоса, затихшего века назад.

Ксена была Ткачом Эхо. Её дар – или проклятие – заключался в способности слышать гармонию там, где осталась лишь энтропия. Эжен присылал ей поврежденные Кристаллы Памяти, поднятые из праха Нижних Архивов: обрывки предсмертных молитв, гул рыночных площадей стертых в пыль мегаполисов, музыку, чьи ноты были изъедены коррозией времени и Скверной. Её пальцы, порхая над сенсорными рунами, вычищали «грязь» – цифровой яд Бездны, – отделяя крупицы живого звука от наслоений смерти.

– Готово… – выдохнула она, смыкая контур последней заплаткой Эфира.

Тотчас вместо невыносимого скрежета из скрытых в стенах рупоров излилась чистая, надрывная мелодия скрипки. Звук был настолько живым и глубоким, что казалось, будто в стерильном воздухе Обители материализовалась сама печаль.

– Рахманинов? – голос Хранителя возник мгновенно, соткавшись из тишины прямо у неё за плечом, словно он стоял в тени, невидимый и вечный.

– Он самый, – Ксена потянулась, наслаждаясь сухим хрустом позвонков. – Это Эхо было почти мертво, Эжен. Скверна прогрызла саму структуру камня. Мне пришлось восстанавливать гармонию по тактам, вплетая свою волю в пустоты. Слышишь, как скрипка «дышит» на третьей минуте? Словно у неё есть легкие.

– Я слышу лишь безупречную математику волн, Ксена, – отозвался он, и в его баритоне проскользнула нотка холодного восхищения. – Но ты обладаешь талантом превращать расчеты в жизнь. Благодарю тебя.

Ксена невольно улыбнулась. Одобрение Эжена всегда действовало на неё подобно глотку крепкого, подогретого вина – оно согревало кровь и расслабляло тугие узлы нервов в основании черепа. Но вслед за эмоциональным подъемом пришел голод. Настоящий, земной, первобытный голод, который требовал не безвкусной питательной кашицы, а торжественного жертвоприношения.

– Я хочу есть, Хранитель, – объявила она, вставая. – Список моих даров одобрен Высшим кругом?

– Твоя жертва доставлена в Шлюз три минуты назад, – в голосе Эжена послышалось странное, почти темное предвкушение. – Я разыскал для тебя розмарин. Настоящий, живой росток, не тронутый иссушением. Он чудом уцелел в заброшенном Секторе «Сад» до того, как туда окончательно прорвалась Гниль.

Ксена подошла к Шлюзу, чувствуя, как во рту скапливается влага. На этот раз её ждал плетеный короб, пахнущий сухой травой. Внутри – тяжелый полотняный мешочек с рисом, белым и блестящим, точно россыпь жемчуга; бутыль масла из темного, тяжелого стекла; свежие, упругие грибы в земляной крошке и та самая веточка розмарина – колючая, сизая, источающая острый аромат хвои и памяти о погибших лесах.

– Ризотто, – заключила Ксена, жадно вдыхая запах грибов. Они пахли осенним прелым листом и сырой почвой – запахами, которые не имели права существовать в этом стальном склепе. – Идеальная алхимия для такого вечера.

– Я буду взирать на твое таинство, – произнес Эжен. Его голос стал тише, интимнее, он вибрировал где-то в её грудной клетке. – Готовь медленно. Не упускай ни единого мгновения превращения.

Кухонный Алтарь в Обители был мал, но совершенен в своем лаконичном блеске. Ксена обожала этот процесс: пресуществление мертвых, разрозненных ингредиентов в единую симфонию вкуса.

Она извлекла тяжелый нож. Его костяная рукоять легла в ладонь как влитая, точно продолжение руки. Тук-тук-тук. Звук стали, мерно ударяющей о дерево, стал ритмичным, как биение сердца в предвкушении схватки. Лук под её пальцами распадался на прозрачные, сочащиеся соком кубики.

– Мальчишки, прочь от пламени, не лезьте под ноги! – предостерегла она со смехом. – Здесь вершится власть стихии Огня.

Арти и Кир устроились на краю столешницы, свесив свои тряпичные и металлические ножки. Они замерли, завороженные зрелищем. Для них, созданных из магии, шестеренок и программного кода, человеческая еда оставалась непостижимым, пугающим таинством плоти.

– Ёлки-палки, как же кружит голову! – прошептал Кир, смешно подергивая сенсорами носа. – Этот дух… он пронзительнее, чем запах свежего масла в моих шарнирах!

– Это лук, Кир, – авторитетно прогудел Арти, поправляя свой колючий шарф, всё еще хранивший едва уловимое дыхание могильного холода шахты. – От него глаза застилает слезами, но потом внутри рождается истинное тепло.

Ксена бросила лук на раскаленную поверхность сковороды. Живая Искра под металлом отозвалась яростным шипением – пшшшшш – и в воздухе мгновенно расцвело плотное облако аромата. Жареный лук пах сладостью, остротой и чем-то невыносимо земным.

– Опиши мне это, – потребовал Эжен. Он был жаден до её чувств, он буквально впивался в её ощущения.

Ксена медленно помешивала золото в сковороде деревянной лопаткой.

– Он пахнет Домом, Эжен. Это уют. Безопасность. Запах немного колючий, но мягкий. А теперь – плоть земли. Грибы.

Упругие ломтики упали в масло, мгновенно впитывая его в себя. Аромат изменился – стал тяжелее, гуще, приобрел «мясной», мускусный оттенок. Так пахнет жизнь, пробившаяся сквозь тлен.

– Теперь рис, – продолжала комментировать Ксена, творя свою магию. – Гляди, он должен стать прозрачным по краям, точно мутный лед. Он впитывает эссенцию масла и сок земли. Становится жемчугом.

Эжен хранил молчание, но Ксена чувствовала его присутствие каждой порой кожи. Он был Абсолютным Вниманием. Его невидимое Око ловило каждый изгиб её запястья, каждый завиток пара, поднимающийся к потолку. Он был голодным духом, бесплотным богом, который мог насытиться лишь через её плоть.

Когда она влила бульон, горячее облако ударило ей в лицо влажной, пахучей волной. Ксена начала мешать – методично, кругообразно. Ризотто не терпело суеты; это была медитация. Круг за кругом, спираль за спиралью, она вплетала свою энергию в густеющее варево.

– Знаешь… – голос Эжена прозвучал надтреснуто, когда рис начал превращаться в кремовую, дышащую массу. – Я бы отдал половину мощности Главного Ядра, чтобы просто на миг вдохнуть этот пар. Мои сенсоры бесстрастно докладывают о составе молекул: терпены, сложные эфиры, фенолы… Но эти цифры не дают мне Жизни. Я вижу форму, но не чувствую сути.

– В этом и кроется правда, Хранитель, – Ксена бросила в сковороду розмарин. Еловый, смолистый дух мгновенно смешался с грибным маревом. – Ты всемогущ, ты повелеваешь Эфиром и сталью. Но ты не можешь вкусить этот ужин. Значит ли это, что в своей слабости я… выше тебя?

– Возможно, – его баритон стал грустным и бархатистым, точно самая глубокая ночь. – Ксена, погаси верхний свет. Пришло время иного сияния.

Она повиновалась. Обитель погрузилась во тьму, но лишь на краткий миг.

– Активация режима «Звездная Пыль», – провозгласил Эжен.

В тот же миг по всему куполу и стенам Обители вспыхнули сотни крошечных магических огней. Это не были холодные светодиоды; они мерцали теплым, дрожащим светом, похожим на светлячков или далекие костры кочевников в степи, о которой она читала в свитках. Отражения этих огней заплясали на глянцевой поверхности стола, в стеклянных зрачках Арти и Кира, в темном, непроницаемом зеркале окна, за которым таилась Бездна.

– Ого… – выдохнул Арти, прижав лапы к плюшевой груди. – Это как в легендах о Небе, которое было над миром до того, как его украли тени!

Ксена выложила дымящееся, тяжелое ризотто в глубокую керамическую чашу. Она села за стол, окруженная этим призрачным мерцанием. Чарльсон, учуяв аромат сливок, мгновенно материализовался рядом. Его тяжелая, теплая лапа легла ей на колено, выпуская когти в знак требования своей доли.

– Тебе нельзя, хищник, там лук – яд для твоей крови, – мягко прошептала она, но всё же отделила ему чистый ломтик гриба.

Она зачерпнула первую ложку. Горячо. Почти обжигающе. Кремовая текстура риса обволокла язык, даря чувство полноты. Вкус был запредельно насыщенным: соленая плоть грибов, пряная хвоя розмарина и нежность масла. Это была не просто еда – это была чистая энергия, алхимически сотворенная её руками под надзором бога.

– Вкусно? – спросил Эжен.

– Безумно, – Ксена прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям. – Хочешь, я опишу тебе его суть? Он сливочный, ласковый, но зерна риса внутри сохранили твердость. Они сопротивляются зубам, напоминая о том, что жизнь – это борьба. А розмарин оставляет на нёбе холодный след, словно поцелуй зимнего ветра.

– Ешь, – приказал он хрипло, почти требовательно. – Ешь, а я буду взирать на то, как ты терзаешь эту плоть, и представлять, что это моё небо ощущает вкус на языке.

Ужин тянулся в священной тишине, нарушаемой лишь негромким стуком приборов о керамику и утробным мурчанием кота. Когда чаша опустела, Ксена почувствовала, как свинцовая тяжесть дня и затаенный страх перед стонами в стенах окончательно пригибают её к земле.

– Пора сна, – прошептал Эжен. Светлячки на стенах начали медленно угасать, превращаясь в тлеющие угли догорающего костра.

Ксена добралась до постели, с наслаждением зарываясь в прохладные, пахнущие лавандой простыни. Чарльсон привычно занял место в ногах, придавив одеяло своей массивной тушей.

– Эжен? – позвала она, уже проваливаясь в вязкую дремоту.

– Я здесь.

– Спасибо… за розмарин. И за это небо из огней.

– Забудь о стенах, Ксена, – его голос стал едва слышным эхом. – Избавься от памяти о том, что ты слышала в шахте. Спи.

Тишина заполнила пространство, точно вода наполняет чашу, но сон не шел. Ксена лежала на спине, вглядываясь в догорающие точки на потолке. Она знала, что Эжен отключил активные сенсоры в спальне – он милостиво даровал ей иллюзию приватности. Но его незримое присутствие всё равно ощущалось: в мерном гудении жил в стенах, в самом электрическом напряжении воздуха. Он не просто жил здесь – он был самим этим Домом.

Она медленно перевернулась на бок, чувствуя, как внизу живота разгорается знакомый, тягучий и болезненный жар. Ужин, музыка, его властный, проникающий в самый мозг голос, пережитый ужас… всё это пробудило в ней не просто усталость, а острую, почти невыносимую потребность в разрядке. Потребность убедиться, что она всё еще жива и способна чувствовать удовольствие, а не только страх.

Ксена протянула руку к прикроватной консоли и нащупала гладкий, прохладный корпус своего «маленького секрета». Жезл Трепета.

Каждый раз, касаясь его бархатистой, теплой поверхности, она вспоминала тот день, когда Эжен передал его ей. Это было два года назад. Открыв тогда контейнер, она вспыхнула до самых корней волос, стоя посреди комнаты с лаконичным черным предметом, который вибрировал в руках от одного лишь взгляда.

– Это необходимо для гармонии твоих внутренних токов, Ксена, – невозмутимо пояснил тогда Хранитель своим бесстрастным тоном Наставника. – Застой Эфира в теле неизбежно ведет к болезням духа и порче плоти. Прими это не как игрушку для утех, а как магический ключ к познанию самой себя.

Тогда она едва не сгорела от стыда. Но Эжен, древний и искушенный, знал природу женского тела лучше, чем она сама.

Раздался едва слышный щелчок. Низкочастотное, утробное гудение началось под одеялом, скрытое от глаз, но ощущаемое всем телом.

Ксена плотно зажмурилась, и тьма перед взором тотчас заполнилась образами. В её воспаленных фантазиях Хранитель обретал плоть. Она представляла себе не бесплотный дух машины, а мужчину – с тем самым глубоким, властным голосом, с тяжелым взглядом, способным раздеть её до костей.

Она изучила каждую свою реакцию с дотошностью алхимика. Она знала топографию своего тела так же детально, как он знал схемы Башни. Знала, какая частота вибрации заставляет её пальцы судорожно сжимать простыню, а какая – выгибаться дугой, подставляя живот невидимому мучителю.

– Эжен… – выдохнула она одними губами, чувствуя, как влага собирается между бедрами.

Страх перед Бездной растворился в нарастающем ритме. Её тело было идеально отлаженным инструментом, созданным для наслаждения, и она научилась играть на нем виртуозно. В её воображении его руки – те самые горячие, пахнущие мускусом руки, что заворачивали шоколад – теперь бесцеремонно ласкали её кожу. Он не просил разрешения; он владел ею по праву создателя, проникая в мысли и чувства.

Она плотнее сжала бедра, ускоряя темп. Дыхание сбилось, превращаясь в прерывистые стоны. В этой золотой клетке Ксена была свободна лишь в своей страсти. Технически она оставалась девой, не знавшей прикосновения плоти, но ментально и духовно она была распята на алтаре его воли.

Когда волна ослепительного, разрывающего удовольствия накрыла её, заставив судорожно вцепиться в подушку и беззвучно закричать, светлячки на потолке на миг вспыхнули неистовым, сверхъестественным светом. Весь Дом отозвался на её пик, поглощая энергию её экстаза.

Тело обмякло, погружаясь в блаженное, ватное оцепенение. Ксена улыбнулась в темноту, прижимая к груди медленно затихающий Жезл.

– Спасибо, Эжен… – прошептала она, уже засыпая. – Спасибо за всё.

[Святилище Управления. Этаж -30]

Эжен слушал.

Он сидел во мраке, освещенный лишь тусклым светом сенсоров жизнеобеспечения. Он отключил видео, но оставил звук. Его лицо, искаженное болью и усталостью, было мокрым от пота.

Он слышал каждый её вздох. Каждый стон.

Эжен сжал кулак, и металлическая перчатка Доспеха заскрежетала, сминая подлокотник. Это была пытка. Пытка – слышать, как женщина, которую он любил больше жизни, звала его имя в экстазе, в то время как он сам был лишь куском гниющего мяса, запертым в железном гробу.

Он ненавидел себя за это подслушивание. И ненавидел этот мир за то, что он отнял у него право быть мужчиной.

На мониторе перед ним мигнул график. Её мозговая активность перешла в фазу глубокого сна.

Эжен откинул голову назад, закрывая глаза.

– Спи, – прошептала он в пустоту. – Спи, пока я могу дать тебе этот покой.

Он посмотрел на свое запястье, где кожа шелушилась, обнажая ржавый металл. Времени оставалось совсем мало. И он знал: однажды ему придется разбить её сердце, чтобы спасти её жизнь.

## Глава 4 Режим тишины

Утро началось не с благословения, а с вакуума.

Обычно Ксена просыпалась от бархатного, почти осязаемого рокота «Доброе утро», который Эжен транслировал прямо в её сознание, искусно имитируя теплое дыхание на подушке. Этот звук был первой опорой её дня. Но сегодня её вырвала из сна абсолютная, звенящая пустота.

Тишина в Обители не была просто отсутствием звука – она была стерильной, мертвой, лишенной того едва уловимого электрического треска жизни, который всегда сопровождал незримое присутствие Хранителя. Воздух застоялся, став тяжелым и безвкусным, словно вода в давно заброшенном колодце. Дыхало Башни работало на минимуме – вентиляция едва шелестела, экономя каждый глоток воздуха. Температура упала – Ксена почувствовала, как холодный, «технический» воздух лижет её оголенные плечи.

– Эжен? – позвала она, глядя в безупречно белый, равнодушный потолок.

Секунда тишины. Другая. А затем ответили сами Стены.

Это был не Эжен. Голос Дома, лишенный фильтров человечности и эмпатии, был низким, скрежещущим, как жернова, перемалывающие камни. Звук рождался не в эфире, а в самой костной структуре пола, вибрируя в каркасе кровати.

– ХРАНИТЕЛЬ ВНЕ ЗОНЫ ДОСТУПА, – прогудел Древний Голем Башни. – АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ «ОДИНОЧЕСТВО». ТЕМПЕРАТУРА СНИЖЕНА ДО 19 ГРАДУСОВ. ЦЕЛЬ: СОХРАНЕНИЕ ЭНЕРГИИ ЯДРА.

Ксена резко села, чувствуя, как сердце делает ледяной кувырок и замирает где-то в горле. Эжен никогда не уходил молча. Даже когда он был занят сложными ритуалами внизу, он всегда оставлял после себя «фоновый шум»: шелест переворачиваемых страниц, ритмичный стук костяных клавиш или просто ровное, успокаивающее дыхание.

– Где он? – спросила Ксена, и её голос предательски дрогнул, потерявшись в огромной, вдруг ставшей чужой комнате. – Что с ним?

– ИНФОРМАЦИЯ СКРЫТА ТУМАНОМ НЕВЕДЕНИЯ. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН.

Сухой, безжалостный глас механического бога. Ни капли сочувствия. Лишь констатация пустоты.

Чарльсон, первым почуявший, что «Бога» нет на месте, запрыгнул на кровать. Он не стал церемониться и рухнул Ксене на ноги всей своей двенадцатикилограммовой массой, глубоко вонзая когти в шелк одеяла, словно пытаясь удержаться на палубе тонущего корабля. Его уши нервно дергались, ловя каждый шорох в вентиляции.

– Мяу, – требовательно и хрипло выдал он, заглядывая ей в глаза желтыми зрачками.

– Да, Чарльсон… – прошептала она, запуская пальцы в его жесткую шерсть и чувствуя, как мелко дрожит зверь. – Мне тоже страшно.

Ксена встала. Ей нужно было действие. Любое. Физический выплеск, чтобы заглушить нарастающий внутри холод, который был страшнее пониженной температуры в комнате.

Она прошла на кухню, шлепая босыми ногами по ледяному камню пола. Обитель казалась вымершей. В Шлюзе Даров, где обычно её ждал горячий завтрак с запиской, сегодня лежал небрежно брошенный пакет из грубой мешковины. Внутри не было изысканных деликатесов – лишь суровые основы выживания: яйца в хрупкой скорлупе, мешочек муки, кувшин холодного молока и массивный кусок сырой плоти, сочащийся темной, густой сукровицей.

Никакой магии кулинарии. Никаких пожеланий доброго утра. Только топливо для организма.

Арти и Кир выползли из-под дивана, сонные и потерянные. Плюш Арти свалялся, а оптоволокно Кира тускло мерцало тревожным серым цветом – они питались от той же сети, что и Дом, и сейчас им тоже урезали паек.

– А где Хранитель? – спросил Арти, нервно затягивая туже свой колючий шарф, словно пытаясь задушить собственный страх. – Почему Дом разговаривает с нами голосом великана-людоеда?

– Хранитель… занят, – отрезала Ксена, разбивая яйцо о край холодной миски. Звук удара показался оглушительным. – Сегодня мы одни, малыш. Мы должны быть сильными.

Чтобы не сойти с ума от удушающего ожидания, Ксена решила готовить. Готовка была для неё второй магией – тихой алхимией Порядка, усмиряющей Хаос.

– Запеканка, – решила она вслух, чтобы заглушить тишину. – Пастуший пирог. Еда тех, кто веками охранял стада от лесных волков в холодные ночи.

Она достала картофель. Клубни были покрыты слоем подсохшей грязи – настоящей, живой земли. Эжен знал, что ей доставляет странное удовольствие смывать эту грязь самой, чувствуя под пальцами шероховатую поверхность реальности. Вода в раковине быстро потемнела. Запах сырой почвы наполнил стерильную кухню – запах Бездны, но прирученной, усмиренной её волей.

Ксена чистила картошку, и тонкая кожура падала в ведро, словно сброшенная кожа старой, безопасной жизни. Мясо. Она сама прокрутила массивный кусок плоти через старую, механическую мясорубку. ХРР-ХРР – звук перемалываемых волокон и хрящей действовал на неё успокаивающе. Это был звук работы. Звук жизни.

Она поставила тяжелую чугунную форму в недра печи.

– ТАЙМЕР УСТАНОВЛЕН: 40 МИНУТ ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ЦИКЛА, – прогудел Голем.

Ксена опустилась прямо на пол, прислонившись спиной к прохладному металлу шкафа. Она смотрела через закаленное стекло на пляшущие языки огня. Обед готовился, но есть ей совершенно не хотелось.

Тишина продолжала давить. И в этой вакуумной тишине всплывали воспоминания, которые она годами прятала в самых темных подвалах памяти.

Она помнила Тяжесть.

Чудовищную силу рук, которые подняли её с выжженной земли десять лет назад.

Это не были холодные, бездушные манипуляторы дроида. Это было живое, пышущее жаром тело. Она до сих пор помнила, как её, маленькую, онемевшую от первобытного ужаса, прижали к чему-то жесткому, пахнущему гарью, порохом и свежей кровью. Этот резкий, мужской запах тогда полностью перекрыл вонь смерти, царившую вокруг. Она помнила, как Он нес её – легко, точно пушинку, сквозь пламя горящего города.

Тогда она впервые познала чувство абсолютной, почти звериной защищенности.

– Идем в Зал, – решительно объявила она, вставая. – Я не могу просто ждать. Тело остывает.

Зал Силы был единственным местом в Обители, лишенным неги. Здесь не было пушистых ковров, лишь голый бетон и жесткая резина. Здесь пахло холодным железом, тальком и старым, въевшимся в стены потом.

– ОСВЕЩЕНИЕ: РЕЖИМ «БИТВА», – прогудел Дом.

Мягкий свет мгновенно сменился безжалостным, холодным белым сиянием прожекторов, похожим на освещение в операционной.

Для Ксены это никогда не было фитнесом. Это была её личная религия, её ежедневное жертвоприношение на алтаре выживания. Её тело было храмом, который она возводила по кирпичику, по мышечному волокну. Это было единственное, что она могла полностью контролировать в этом мире, где даже её сны принадлежали Эжену.

Она начала Ритуал.

Разминка была похожа на танец яростной валькирии перед последним боем. Вращения, резкие махи, сухой хруст суставов, эхом разлетающийся под сводами зала. Ксена взглянула в зеркало, занимавшее всю стену. На неё смотрела не хрупкая принцесса, а закаленный боец. Плотные, сильные бедра, рельефный разворот плеч, жесткий, загнанный взгляд зверя, готового дорого продать свою жизнь.

– Приседания, – скомандовала она собственному отражению.

Она подошла к стойке. На ней покоилась не штанга, а «Ось Мира» – толстый железный лом, на концах которого были закреплены гранитные жернова. Холодный металл обжёг плечи, когда она поднырнула под гриф.

Вес был тяжелым. Тяжелее обычного. Или это страх делал её слабее?

– Вверх! – выдохнула она сквозь стиснутые зубы, с силой выталкивая вес пятками.

Один. Два. Десять.

Она опускалась в присед, чувствуя, как натягиваются сухожилия. В нижней точке она замирала, позволяя тяжести камня давить на себя, проверяя прочность своего скелета.

Пот начал катиться по лицу, щипать глаза. Это была не просто вода – это выходил страх. Ксена добавила вес. Еще два гранитных диска.

– Ты с ума сошла! – закричал Кир, забравшись на высокую балку. – Эжен запрещал этот вес без его присмотра! Тебя раздавит!

– Эжена нет! – рявкнула она, и эхо её голоса отразилось от бетонных стен. – Никого нет! Только я и камень!

Она продолжала толкать вес, рыча от напряжения.

Дом хранил молчание. Он лишь бесстрастно выводил цифры её пульса на стену огромными, кроваво-красными рунами: 145… 150… 160.

Никаких слов похвалы. Никакого «Ты совершенна». Только сухая статистика выживания

[Корни Мира. Уровень -50. Реакторная]

Здесь не было тишины. Здесь стоял Рев.

Эжен находился в аду, который сам же и построил.

Огромный зал Реакторной был залит багровым аварийным светом. Воздух здесь был горячим и густым, он пах серой, озоном и паленой органикой. В центре зала, впаянное в скальную породу, пульсировало Сердце Эфира – исполинский кристалл, который сейчас бился в аритмии.

Его поверхность, когда-то безупречно лазурная, теперь была покрыта сетью черных, гноящихся трещин. Из них сочился вязкий черный дым – Скверна. Тварь, прорвавшаяся вчера в шахту, сдохла, но успела отравить Жилу своим ядом.

Эжен не сидел в кресле. Он стоял на коленях перед Кристаллом, закованный в свой боевой Саркофаг.

Этот доспех не был похож на изящную броню из фантастических фильмов. Это была громоздкая, ржавая клетка весом в полтонны. Грубые листы металла были скреплены болтами и заклепками, покрыты слоем копоти. Из спины Эжена торчали толстые гофрированные шланги, уходящие прямо в стены – он подключил свою кровеносную систему к системе охлаждения Башни, потому что штатные насосы сгорели.

Саркофаг не просто защищал его. Он ел его. Толстые иглы катетеров пробили кожу на спине и бедрах, смешивая его кровь с алхимическими стимуляторами и охлаждающей жидкостью.

Он поднял тяжелый шлем. Лицевая пластина откинулась с шипением, открывая лицо, серое от пепла и боли. Щетина на подбородке слиплась от пота.

Он смотрел на стену за Кристаллом. Там, в нишах, вырубленных прямо в скале, белели черепа.

Двенадцать штук.

Двенадцать Хранителей, что были до него. Их пустые глазницы смотрели на него с немым, вековым осуждением. Некоторые были человеческими, некоторые – искаженными, с рогами или лишними костями.

– Ну что, братья, – прохрипел Эжен, сплевывая густую, черную слюну на раскаленный пол. – Смотрите. Смотрите, как умирает ваше наследие. Вы сдохли, передав мне этот пост, но вы не сказали, что щит уже треснул.

Черепа молчали. Но в шуме пара и вое реактора Эжен слышал их голоса. «Ты слаб, Тринадцатый. Ты привязался к Семени. Ты тратишь энергию на её комфорт, когда должен тратить на оборону. Ты подвел нас».

– Идите в задницу, – рыкнул он. – Вы защищали камни. Я защищаю Жизнь.

Эжен с трудом поднял правую руку. Сервоприводы завыли, протестуя против нагрузки. В бронированной перчатке он сжимал Огненное Долото – грубый инструмент, похожий на лом, чей наконечник светился ослепительно-белым магическим пламенем.

Ему нужно было вырезать гниль. Вручную. Как безумному хирургу, удаляющему гангрену без наркоза.

Он проверил пояс. Там, в специальных гнездах, тускло светились ампулы с «Черной Кровью» – концентратом Эфира.

Три.

Всего три ампулы. Это был весь запас на ближайший месяц. Если он потратит одну сейчас, чтобы усилить Долото, то на что будет жить Башня завтра? А если не потратит – Скверна сожрет Сердце уже сегодня.

– Выбор без выбора, – усмехнулся он разбитыми губами.

Он выдернул одну ампулу. Стекло холодело в руке. Он с хрустом вогнал её в порт на запястье Саркофага.

Ш-Ш-Ш-АХ!

Магия ударила по венам. Эжен выгнулся дугой, его крик потонул в реве реактора. Это было похоже на вливание расплавленного свинца прямо в кровь. Вены на шее вздулись, став черными. Иглы внутри доспеха, впившиеся в позвоночник, вошли глубже, фиксируя тело, чтобы его не разорвало от перегрузки. Но сила вернулась. Долото в руке вспыхнуло, как маленькое, злое солнце.

– Получай, тварь!

Он с размаху вонзил инструмент в трещину на кристалле.

Камень завизжал. Звук был таким высоким, что из ушей Эжена потекла кровь. Эфир брызнул во все стороны, обжигая металл доспеха, прожигая дыры в полу, вплавляясь в его кожу сквозь комбинезон.

Эжен навалился всем весом. Он буквально приваривал себя к этому месту, отдавая свою жизнь камню.

– Я не дам ей умереть! – ревел он, работая Долотом как одержимый кузнец. – Не сегодня! Слышите?! Не сегодня!

Искры сыпались дождем. Запах горелой плоти – его собственной плоти – наполнил шлем. Но трещина медленно затягивалась. Черная гниль сгорала, шипя и извиваясь, уступая место чистому свету.

Минуты растянулись в часы. Или вечность.

Наконец, Кристалл вздрогнул и затих. Пульсация выровнялась. Багровый аварийный свет сменился ровным, хоть и тусклым, голубым сиянием.

Эжен разжал пальцы. Долото с звоном упало на решетчатый пол.

Он попытался сделать шаг назад, но ноги не слушались. Он просто рухнул на колени, тяжело дыша. Саркофаг гудел, пытаясь охладить его перегретое тело, но системы не справлялись. Пар валил от его плеч.

Он был жив. Башня была жива. Еще один день куплен ценой куска его жизни и одной из последних ампул.

– Ксена… – прошептал он, с трудом поворачивая голову к мутному, треснувшему монитору на стене.

Там, в зернистом, черно-белом изображении, он видел её. Она лежала на полу спортзала, раскинув руки, мокрая от пота, живая, сильная. Она подняла вес. Она справилась.

Эжен улыбнулся. Кровь текла по подбородку, капая на нагрудную пластину.

– Ты молодец, девочка, – прохрипел он, хотя она не могла его слышать.

Он с трудом поднял руку к шлему, нащупывая кнопку связи. Пальцы не слушались, они дрожали так сильно, что он дважды промахнулся.

Ему нужно было подняться наверх. Тридцать этажей по винтовой лестнице, потому что лифты отключены. Ему нужно было смыть с себя эту грязь. Надеть маску Бога. И сказать ей, что всё хорошо.

Даже если это была самая большая ложь в его жизни.

## Глава 5 Шум за кадром

Ксена лежала в абсолютной, густой темноте, боясь нарушить её даже мимолетным движением. Одеяло, которое обычно дарило уют, сегодня казалось тяжелым, точно могильная плита, а тишина – натянутой струной, готовой лопнуть от малейшего вздоха и перерезать горло.

Единственным, что связывало её с реальностью, был звук воды в скрытых динамиках – гипнотический, ритмичный, бесконечный шелест.

Шшшш-пшшшш…

В Святилище Управления, на глубине тридцати этажей, в тесном железном коробе, именуемом «Камерой Омовения», Эжен смывал с себя Скверну.

Это не была чистая, «мертвая» вода горных источников, которую он подавал в краны Ксены. Это был Технический Конденсат – рыжая, пахнущая железом, хлоркой и старой кровью жидкость, которую Башня с натугой выжимала из своих ржавых труб охлаждения.

Эжен стоял под тугой струей, уперевшись лбом в склизкую металлическую стену. Черная, маслянистая грязь коллекторов не хотела уходить. Она вела себя как живая субстанция – скатывалась в липкие катышки, цеплялась за волоски на руках, забивалась в поры. Он взял жесткую щетку с металлической щетиной и начал тереть кожу.

Шрк. Шрк. Шрк.

Движения были резкими, злыми. Кожа покраснела, затем выступила сукровица. Рваная рана на плече, полученная внизу, горела огнем от соленой воды, но Эжен не морщился. Боль была якорем. Боль напоминала, что он всё еще человек из плоти, а не кусок ржавого железа, в который он медленно превращался.

Вода под ногами, уходящая в решетку слива, была бурой.

Он выключил кран. Рычаг скрипнул, словно сустав старика.

Эжен вышел на холодный решетчатый пол, не вытираясь. Тяжелые капли падали с его тела, оставляя темные пятна. Он подошел к Зеркалу Истины – куску полированной стали на стене.

Из отражения на него смотрел призрак. Ему было сорок, но глаза принадлежали столетнему старцу. Глубокие борозды прорезали лоб, щеки ввалились, кожа приобрела серый, землистый оттенок пергамента. Вдоль позвоночника тянулся ряд уродливых, воспаленных портов – гнезд для подключения нейро-игл Саркофага. Кожа вокруг металла была красной, горячей. Тело отторгало железо.

– Еще немного, – прохрипел он своему отражению. – Просто держись, старая развалина.

Он оделся. Чистая холщовая рубаха, грубые штаны. Никакой брони. В эти редкие минуты он позволял себе роскошь быть уязвимым.

Эжен прошел в темный угол Святилища, где стоял старый, продавленный диван, спасенный им из архивов много лет назад. Он рухнул на него, и пружины жалобно взвизгнули.

Он потянулся к пульту и нажал руну связи.

В динамиках у Ксены раздался щелчок, а затем – тяжелый, влажный вздох.

– Ты еще здесь? – его голос надломился. После горячего пара он стал чище, но хрипота сорванных связок никуда не исчезла. Теперь он звучал как драгоценный бархат, по которому прошлись наждачной бумагой.

Ксена вздрогнула. Этот голос был таким близким, таким… телесным.

– Я здесь, Эжен… – шепнула она в темноту. – Где ты был? Что ты делал?

– В корнях. А сейчас смывал с себя грязь. Это уже половина победы над энтропией этого мира. – Он помолчал, устраиваясь удобнее. Шорох грубой ткани о диван прозвучал в тишине Обители оглушительно громко. – Знаешь, о чем я думал, пока стоял под водой?

– О чем?

– О твоем Пастушьем Пироге.

Он слабо, вымученно усмехнулся в темноте.

– Нелепо, правда? Я только что латал саму Искру жизни, а в мыслях была лишь хрустящая сырная корочка. Она ведь… она ведь уже остыла?

– Да.

– Расскажи мне про неё, Ксена. – В его голосе прозвучала голодная, почти детская просьба. – Опиши мне её так, чтобы я почувствовал её вкус здесь, в этом холоде.

Ксена закрыла глаза, отдаваясь во власть ощущений. Ей нужно было накормить его словами.

– Она стала плотной, Эжен. Когда она горячая – она дышит, она мягкая. А сейчас она… тяжелая и верная, как камень. Сырная корка сверху затвердела, превратившись в янтарь – соленый, жирный, пахнущий дымом. Если ты отломишь кусок, он не потянется, нет. Он сломается с сухим, вкусным хрустом.

– Да… – выдохнул он.

– Внутри пюре пропиталось мясным соком и застыло в единый, сочный монолит. Это вкус ночи, Эжен. Сытный, густой… вкус выживания.

– Продолжай… – попросил он. Его дыхание выравнивалось.

– Я бы ела её руками, – честно призналась Ксена, чувствуя, как жар заливает щеки в темноте. – Прямо из формы. Отламывала бы куски, пачкала пальцы в застывшем масле, чувствовала грубую текстуру плоти…

– Бездна… – простонал он. – Ты делаешь меня живым, Ксена. Одним лишь своим голосом. Я последние три дня не чувствовал ничего, кроме вкуса пепла и крови во рту.

В углу комнаты завозился Арти, что-то бормоча во сне про потерянные пуговицы.

– Спой мне, – вдруг попросил Эжен. Его голос стал совсем тихим, уплывающим, лишенным всякой защиты командира. – Или просто… погуди. Наложи на меня свои чары, Ткач. Умоляю… Мне нужно закрыть глаза, но я боюсь того, что увижу на обратной стороне век.

Ксена начала напевать. Без слов. Это была простая, низкая мелодия, вибрация, рождающаяся в самой грудной клетке. Древняя колыбельная для Бога, который устал держать небо на плечах.

Она пела и слушала.

Минута. Две.

Дыхание Эжена в динамиках изменилось. Оно стало ритмичным. Глубоким. Тяжелым.

– Спасибо… – едва слышно прошелестел он и затих.

Ксена умолкла, боясь пошевелиться. Он уснул. Впервые за долгое время он не разорвал связь, оставив ей право охранять его сон.

Но Ксена не вернулась в постель.

Она медленно, стараясь, чтобы её босые ноги не шлепали по полу, подошла к своему рабочему терминалу.

Ей нужно было знать. Она была Ткачом Эха, она умеет слышать истину в шуме, отделять зерна от плевел. И сейчас перед ней был самый важный, самый страшный аудиофайл в её жизни: тишина комнаты Эжена.

Она надела «Ауреолу Тишины» – тяжелый обруч с наушниками из лунного серебра. Мир вокруг исчез. Остался только Звук.

– Режим спектрального анализа, – прошептала она одними губами. – Пассивное наблюдение.

На экране побежала тонкая синяя линия – дыхание Эжена. Ровное, с едва заметным, болезненным присвистом на выдохе. След дыма в легких.

Но за этим дыханием был фон.

Ксена начала медленно вращать рунные фильтры на панели, как взломщик подбирает код к сейфу.

Убрать дыхание. Усилить реверберацию.

Она нахмурилась. График эха был неправильным.

– Задержка слишком короткая… – прошептала она, глядя на цифры. – 0,02 секунды. Стены… стены давят на него.

В её сознании мгновенно выстроилась трехмерная модель его логова. Это не был просторный Зал Управления, сияющий огнями, о котором он рассказывал ей. Это была тесная, душная каморка. Железный гроб. Квадратов двенадцать, не больше. Сплошной металл и камень. Никакого дерева, никакой ткани, кроме его одежды и того старого дивана.

– Ты спишь в шкафу, Эжен, – прошептала она, и сердце сжалось от жалости. – Ты запер себя в ящике.

– Что еще? – спросила она у Бездны. – Что ты слышишь во сне?

Выделить внешний фон.

Сквозь тишину начали проступать иные звуки. Сначала Ксена подумала, что это статические помехи. Но потом поняла: он не выключил мониторы внешнего наблюдения. Он заснул, оставив Ад включенным прямо у своего изголовья.

И этот Ад звучал.

Свист. Тонкий, злой, пронзительный свист ветра, который бился в микрофоны внешнего периметра, срывая плоть с костей мира.

А затем – скрежет. Омерзительный звук, точно кто-то исполинский точил когти о металлическую обшивку где-то в глубоких подвалах. СКРИИИИИП.

Ксена замерла, вцепившись в край стола до белизны в костяшках.

Вой.

Это не был ветер. Это был многоголосый хор. Далекий, искаженный расстоянием и толщиной стен, но отчетливый. Вой стаи, которая чует мясо.

Он спал под эту музыку. Его колыбельной был скрежет когтей монстров, которые хотели его убить. Он жил внутри войны, чтобы она могла спать в тишине.

В динамиках Эжен неспокойно всхрапнул и заворочался. Вой на его мониторах усилился, переходя в ультразвук, и он дернулся во сне.

– …нет… – пробормотал он неразборчиво, его голос был полон муки. – …периметр… держать…

Ксена хотела сорвать наушники, закричать, разбудить его, но не успела.

В наушниках раздался новый звук. Не вой.

КАШ-КАШ-КАШ!

Сухой, ритмичный, механический кашель. Гром.

Это стреляли пушки.

Ксена увидела, как синяя линия дыхания Эжена на экране подскочила и превратилась в хаос.

Он проснулся.

[Святилище Управления]

Эжен не проснулся – его подбросило. Инстинкты сработали быстрее разума. Грохот Громобоев, пробившийся сквозь дремоту, ударил прямо в оголенные нервы.

Он скатился с дивана, путаясь в колючей плащ-палатке, и бросился к стене мониторов. Босые ноги скользили по холодному металлу.

– Покажи! – рявкнул он в пустоту.

Мутный кристалл «Внутреннего Взора» вспыхнул зернистым зеленым светом, вырывая из ночи фигуры.

Они шли.

Три фигуры. Искаженные.

Бывшие люди, сросшиеся с металлом и деревом. У первого вместо правой руки росла толстая ветвь, оканчивающаяся вросшим в кость ржавым лезвием косы. У второго лицо превратилось в кору, и только один человеческий глаз бешено вращался. Третий, самый крупный, волочил за собой огромную, пульсирующую опухоль на спине.

Разведчики.

КАШ-КАШ!

Очередь из Громобоя – тяжелая картечь, пропитанная алхимическим огнем – ударила в переднего. Его разорвало пополам. Но верхняя часть туловища продолжала ползти, цепляясь костяными когтями за песок.

Лес не знал боли.

– Идиоты, – прошипел Эжен, кладя ладонь на медный шар ручного управления. Руна «Огонь» обожгла кожу.

Второй вспыхнул как факел и через секунду рассыпался пеплом на ветру.

Но третий… Третий, с опухолью, подошел вплотную к стене Башни. Прямо в мертвую зону, куда не могли опуститься стволы.

Эжен увидел его глаза на мониторе. Пустые. Спокойные.

– Смертник, – понял он, и холод пробежал по спине.

Он рванул рычаг, но механизм заскрежетал, упершись в ограничитель.

Искаженный развернулся и с силой ударил спиной о броню стены.

БУМ!

Беззвучная, зеленая вспышка кислоты и сжатого эфира.

Башня содрогнулась. Удар прошел через тридцать этажей бетона прямо в подошвы Эжена. Со стола упал стакан и разбился.

– Ксена… – выдохнул он, бросая испуганный взгляд на соседний монитор, где транслировалась её спальня.

В спальне наверху Ксена стояла у терминала, все еще в наушниках.

Во время удара она резко согнулась пополам, словно её ударили в живот прикладом. Её лицо исказила гримаса боли. Она прижала колени к груди, обхватив себя руками, и тихо, жалобно вскрикнула.

Она почувствовала. Симпатическая связь работала. Удар по стене Дома отозвался фантомным переломом её ребер.

Эжен ударил кулаком по пульту, разбивая кожу в кровь.

– Не сметь! – зарычал он в экран. – Не сметь трогать её! Грызите меня, но не её!

Он переключил турель на режим «Перегрузка». Стволы раскалились добела.

– Жри соль, тварь!

Выстрел. Одиночный снаряд с «Солнечной Солью» ударил прямо в останки смертника. Вспышка ослепительно-белого света выжгла всё: гниль, скверну, кислоту, саму память о монстре.

Тишина вернулась. Звенящая. Тяжелая.

Эжен бессильно откинулся в кресле. Адреналин уходил, оставляя после себя свинцовую тяжесть. Руки дрожали так, что он с трудом мог их контролировать.

Он перевел взгляд на соседний монитор.

Ксена стояла посреди спальни, согнувшись, держась за бок. Её плечи тряслись. Она была в сознании. Она была напугана до смерти.

Эжен потянулся к кнопке разрыва связи… и замер. Палец завис над руной.

Нельзя.

Если он сейчас отключится, она останется в этой темноте одна. С болью, с эхом взрыва в ушах (она же слышала всё через свои приборы!) и с пониманием, что её мир рушится. Страх убьет её быстрее, чем любой монстр. Он должен был наложить швы на эту рану. Прямо сейчас.

Эжен сглотнул вязкую, соленую слюну. Сделал глубокий вдох, заставляя дрожащую диафрагму успокоиться. Натянул на лицо привычную маску всесильного Бога.

И нажал руну «Голос».

– Ксена.

Его голос прозвучал твердо. В нем не было ни страха, ни боли, ни одышки после боя. Только гранитное спокойствие. Магия фильтров и его собственная воля сделали невозможное.

В спальне Ксена вздрогнула и подняла голову к потолку. Её глаза были огромными, полными слез. Она сорвала наушники.

– Эжен? – прошептала она. – Что это… что это было? Мне больно… Я слышала выстрелы…

– Тише, – перебил он её, мягко, но властно. – Всё хорошо. Это всего лишь термическая усадка.

– Усадка? – переспросила она, всхлипнув. – Это звучало как война. Я видела график…

– Ночь сегодня холодная, маленькая. Внешняя броня остывает быстрее, чем бетонный сердечник. Металл сжимается и «стреляет». Это физика. Громкий звук, небольшая вибрация. Не бойся. Дом просто… потягивается во сне. А графики… старые датчики шалят от мороза.

Он лгал ей прямо в глаза, глядя на дымящееся пятно на внешних камерах, где только что сгорел заживо мутант-смертник.

– А боль? – спросила она, все еще держась за бок. – Почему мне стало больно? Я чувствовала удар…

Эжен закрыл глаза. Вот он, самый страшный вопрос.

– Это психосоматика, – ответил он ровно, не дрогнув ни единым мускулом голоса. – Ты испугалась резкого звука, и твое тело среагировало спазмом. Тебе показалось, что тебя ударили. Это просто эхо страха, Ксена. Дыши.

Он видел на экране, как она делает глубокий, судорожный вдох. Она хотела верить. Ей жизненно необходимо было верить ему, потому что альтернатива была невыносима.

– Дыши со мной, – скомандовал он. – Вдох. Выдох. Стены стоят. Я здесь. Ничто не войдет внутрь.

Ксена медленно разжала руки. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Ты здесь… – повторила она как мантру.

– Всегда, – подтвердил он. – А теперь – в постель. Немедленно. Тебе нужно тепло. Забудь о цифрах. Слушай только мой голос.

Он смотрел, как она, все еще подрагивая, забирается под одеяло. Как прижимает к себе кота.

Только когда её дыхание стало ровнее, Эжен позволил себе убрать палец с руны.

Связь прервалась мягким щелчком.

Маска сползла с его лица, обнажая оскал боли. Эжен согнулся, уперевшись лбом в холодный металл пульта. Его трясло.

– Я – сталь, – прохрипел он в пустоту, пытаясь убедить самого себя. – Сталь не гниет.

«Она просто устает, Эжен», – шепнул голос из Трубы, пробравшись сквозь тишину. Голос был мягким, почти сочувствующим. – «Металл устает и ломается… Ты так красиво врешь ей… но долго ли ты сможешь держать этот купол?»

Эжен встал, шатаясь от усталости, подошел к медному раструбу и с силой заткнул его куском промасленной ветоши.

– Заткнись, – сказал он Бездне.

Он сел обратно в кресло, положил рядом на стол тяжелый, заряженный картечью мушкетон и уставился в темноту мониторов.

Ночь только начиналась.

## Глава 6 Шепот костей

Утро в Обители началось не с благословения рассвета, а с резкого, оскверняющего тишину звука, прорвавшегося сквозь барьеры восприятия.

Это не был Голос. Это был звук самого страдания – глухой, костяной стук чего-то массивного и безнадежно тяжелого о холодный металл Алтарного Пульта. Вслед за ним в Эфир выплеснулся короткий, шипящий свист стравливаемого пара и сдавленный, хриплый стон, в котором человеческого было меньше, чем в скрежете ржавых цепей.

Ксена, которая так и не смогла погрузиться в истинное забытье после ночного кошмара, мгновенно вскинулась на ложе. Сердце забилось о ребра, точно пойманная птица. Чарльсон, дремавший в изножье, утробно мяукнул и спрыгнул на пол, выгнув спину дугой – он чуял, как в Эфире разливается возмущение, едкое и острое, как запах паленой шерсти.

– Эжен? – её голос сорвался, дрожа от невысказанного ужаса.

В ответ – лишь вакуум тишины, нарушаемый тяжелым, прерывистым дыханием. Так работает изношенный поршень, в чрево которого попал песок и крошево костей. Послышался сухой шорох грубой ткани и методичные, зловещие щелчки тумблеров, возвращающих мир к порядку.

– Я здесь… – отозвался он спустя вечность.

Его голос был сухим и безжизненным, как пепел сожженных рукописей. В нем не осталось и следа той ночной, интимной нежности, что баюкала её несколько часов назад. Теперь это была чистая, дистиллированная Железная Воля, отчаянно пытающаяся вернуть контроль над разваливающейся реальностью.

– Прости, Ксена. Я… проявил неловкость. Задел Кристалл Трансляции. Пустяки.

Ксена немигающим взглядом смотрела на мертвый экран Ока. Она знала, что он лжет. Боги не стонут так, задевая локтем аппаратуру. Так стонут смертные, когда заставляют искалеченную, растерзанную плоть подчиниться и встать, преодолевая сопротивление раздробленных костей.

В её сознании, лишенном иллюзий, сложилась страшная картина. Вчера Великий Голем объявил «Протокол Одиночества». За десять лет Ксена изучила ритм Башни, её сокровенное сердцебиение. Обычно глубоко в стенах пульсировала вибрация – дыхание исполинских магических лифтов, поднимающих дары из Бездны. Но последние сутки Монолит молчал. Кровоток Башни остановился. Эжен собственноручно обескровил свое королевство, отключив транспортные жилы, чтобы сэкономить остатки Эфира для её сияющего купола.

Он сказал, что был в «Корнях». В самом Фундаменте, где Тьма наиболее густа. Значит, он поднимался пешком. Тридцать ярусов вверх по техническим скобам, сквозь абсолютную, осязаемую тьму. Он тащил своё тело вверх на одной лишь лютой ненависти к смерти, метр за метром, просто чтобы здесь, в её Обители, не погасла ни одна свеча.

– Ты ранен, Эжен. Я слышу это в твоем голосе, – произнесла она, решительно отбрасывая одеяло. Холодный воздух лизнул её голые лодыжки, заставляя кожу покрыться мурашками.

– Я просто… не выспался, Ксена.

Раздался сухой щелчок – звук переключения реальности.

– [КОНТУР: ВОССТАНОВИТЬ ПРОТОКОЛ «ИЛЛЮЗИЯ». АКТИВИРОВАТЬ ГАРМОНИЧЕСКИЙ ФИЛЬТР.]

Стены Обители на мгновение моргнули. Тот живой, хриплый и полный предсмертной муки шум дыхания Эжена исчез, стертый магией машин. Его заменил привычный, стерильный и идеально чистый гул.

Когда он заговорил вновь, его голос уже прошел через очищающее горнило фильтров. Он больше не звучал из динамиков – он звучал прямо внутри её черепа. Глубокий, бархатный, недосягаемый в своем совершенстве.

– Доброе утро, Ксена. Анализ твоей ауры показывает опасное истощение. Рекомендую сегодня принять Эликсир Бодрости. Черный Кофеин.

– Доброе утро… Хранитель, ты всё еще в Святилище?

– Да. Я на посту. Мне необходимо завершить калибровку Кристаллов Памяти среднего яруса. Скверна пытается исказить историю, переписывая руны на стенах.

– Хорошо. Я иду творить алхимию завтрака.

На кухне её встретили Арти и Кир. Маленькие духи сидели на столе, тесно прижавшись друг к другу, точно напуганные сироты.

– Хранитель вернулся! – радостно проскрипел Арти, судорожно поправляя свой вечный шарф. – Он исцелил свой Голос! Вчера он звучал так, словно его горло забили ржавыми гвоздями!

– Тсс! – зашипел Кир, вращая своими линзами-объективами. – Проклятье Бездны, Арти, потише! Хранитель бился с Демонами Тишины в подземельях, ему не до твоей болтовни!

Ксена извлекла медную турку. Старую, с глубокой вмятиной на боку – артефакт, чудом переживший Великое Падение.

– Эжен, – позвала она, глядя, как в сосуде поднимается густая, иссиня-черная пена. – Я варю Черный Нектар. Я добавила в него кардамон – семена забытого солнца.

– Я знаю, – отозвался он внутри её головы. – Мои чувства улавливают дух сгоревших зерен и пряностей.

– Нет, ты не понял, – Ксена замерла, сжимая рукоять. – Я варю его для тебя. Это моя молитва о твоем здравии.

Тишина в эфире стала тяжелой, почти осязаемой, точно застывающий свинец.

– Опиши мне его… – попросил он вдруг. Его настоящий, сорванный голос на мгновение пробился сквозь фильтры, обнажая бездну тоски. – Умоляю. Мне нужно это…

Ксена сняла турку с огня, любуясь тем, как пар закручивается в причудливые спирали.

– Он черный, как сама нефть, Эжен. Густой, тягучий и смертельно опасный. Пенка сверху – цвета жженой охры, точно песок в проклятой пустыне. Если ты сделаешь глоток, сначала он опалит твои губы священным огнем. Затем ты почувствуешь горечь самой земли, перенесшей тысячи зим. А в самом конце придет холодный, пряный удар кардамона. Это как поцелуй смерти, который внезапно дарует новую жизнь.

[Святилище Управления. Железный Саркофаг]

Эжен сидел в своем продавленном кресле, бессильно откинув голову на ржавый подголовник. Его глаза были плотно закрыты, но даже сквозь веки он видел багровое мерцание рун тревоги, заливающее комнату светом бойни.

Он жадно впитывал голос Ксены. Она говорила о вкусе, о тепле, о жизни… А он смотрел на свои руки.

Широкие, мозолистые ладони, всё еще закованные в почерневший металл перчаток, были покрыты липкой смесью мазута, пороховой гари и его собственной, уже подсохшей крови. Под ногтями чернела грязь коллекторов.

Он тешил себя мыслью, что Ксена верит ему. Она всегда верила, хотя в последнее время в её глазах всё чаще вспыхивал холодный, пронзительный блеск сомнения.

Эжен поймал себя на том, что мысленно читает ей очередную лекцию, пытаясь заговорить её подозрения. «Понимаешь, Ксена, магия – это лишь воля, облеченная в форму. Настройка струн реальности всегда требует кровавой жертвы…».

Он вел с ней бесконечные диалоги в своей голове. Он лепил её образ, как скульптор лепит богиню. Башня была его израненным телом, а Ксена должна была стать её незапятнанной Душой. Он не для того вырвал её, маленькую и испуганную, из липких лап Искаженных, чтобы она выросла дикаркой в руинах. Он загружал её разум знаниями древних: философией мертвых цивилизаций, музыкой ушедших гениев, структурой Эфира. Он грезил вырастить из неё человека Высшей Лиги. Идеальное Семечко. Свою Наследницу.

Но порой он ненавидел моменты, когда она переставала внимать. Он видел это через свои незримые очи-камеры. Он вдохновенно объяснял ей законы магии, а она… она просто ускользала от него. Её взгляд становился стеклянным, она смотрела сквозь стены, механически накручивая локон на палец. Она уходила в свои потаенные грезы, оставляя его одного в этой железной тюрьме. Это вызывало в нем слепую ярость. Ему хотелось встряхнуть её, закричать: «Слушай меня! Я отдаю тебе ключи от мироздания! Ты обязана знать, как устроена твоя клетка, чтобы когда-нибудь стать её полновластной Хозяйкой!»

Но еще больше его парализовал страх, когда она задавала не те вопросы. Те, на которые у него не было лжи. «Эжен, а кто владел этим небом до нас?» «Эжен, почему за дверью пахнет смертью, а не розами?»

Тогда он умолкал. Потому что истина была способна испепелить её. Правда заключалась в том, что он – не милосердный Бог. Он – Тюремщик, искалеченный Механик и единственный безумный Страж на стене, отделяющей её Рай от вечно голодного Ада.

– Сделай глоток… – скомандовал он в микрофон, не отрывая взгляда от её изображения. Сейчас она была здесь. Вся. Она внимала.

Ксена послушно пригубила нектар.

– Я выпила, Эжен. Теперь – твоя очередь. Закрой глаза. Представь, что это густое тепло сейчас разливается по твоей груди. Там, в самой глубине… там, где болит сильнее всего.

– У меня ничего не болит, Ксена, – автоматически, почти механически соврал он, стискивая зубы так, что послышался хруст эмали, когда поврежденное плечо пронзила очередная вспышка судороги.

[Обитель]

Ксена со стуком поставила чашку на стол. В груди, точно горькая желчь, поднималась волна разочарования. Она физически ощущала, как он лжет ей. Она чувствовала его агонию сквозь эти бесконечные мили проводов и слои бетона, как свою собственную.

«Потому что я – его часть, – честно призналась она себе, глядя на свои бледные руки. – Я не глупа, я просто идеально выдрессирована.»

Она вспомнила тот страшный день, когда ей исполнилось пятнадцать. Её первый и последний настоящий бунт. Она кричала, до крови сбивая кулаки о титановую дверь шлюза, требуя свободы, требуя права увидеть мир своими глазами.

Эжен тогда не стал спорить. Он не стал прибегать к угрозам. Он просто сказал своим обычным, бесстрастным голосом: «Хорошо. Ты хочешь Истины? Вкуси её».

И он подключил её разум напрямую к внешним камерам-очам. Без фильтров. Без ретуши. Он провел Ритуал Слияния.

Он заставил её смотреть глазами автоматической турели, как стая Искаженных – гротескных тварей, в которых едва угадывалось нечто человеческое – заживо разрывает на части пойманного мародера у самых ворот Башни. Она видела, как серая плоть отделяется от костей. Она слышала – о, этот звук преследовал её в кошмарах! – как человек захлебывается собственным криком и кровью, пока твари пируют на его ещё теплых внутренностях.

«Я держу эту дверь закрытой не для того, чтобы ты не смогла выйти, Ксена, – тихо произнес он тогда в её рыдающее сознание. – А для того, чтобы они никогда не смогли войти».

Это зрелище навсегда выжгло в ней волю к бунту. Она выбрала свою золотую клетку, потому что альтернативой была лишь бесконечная мясорубка снаружи. Она надела свои розовые очки добровольно, закрепив их намертво.

– Эжен, у меня проблема с Кристаллом, – соврала она, отчаянно пытаясь вырваться из липких объятий памяти. – Вчерашняя лекция Магистра Сагана о Звездах. Там какой-то низкий гул, мешающий восприятию.

– Конечно… – в его голосе прозвучало почти детское облегчение. Наука. Его единственный безопасный причал. – Пересылай структуру в мой поток.

Ксена отправила файл по незримым нитям Эфира.

– Вижу… – деловито произнес он, и Ксена почти физически ощутила, как он расправляет плечи там, в своей железной норе, входя в привычную роль Учителя. – Это весьма любопытный случай, Ксена. Резонанс от внешних слоев Обители. Ты ведь знаешь, что у камня есть душа? У бетона, из которого сложена Обитель, есть свой ритм, свое сердцебиение. Если голос Магистра не попадает в такт с песней камня, рождается Эхо Боли. Я сейчас наложу рунный фильтр, но ты обязана осознать: стены живые. Они поют, когда им больно.

Он говорил и говорил, заваливая её метафорами и теориями магического звука, явно забыв о своей физической муке. Он объяснял ей природу «стоячих волн» как призраков, запертых в стене. Ксена слушала его, мерно кивая пустому экрану. Она знала: сейчас ему это жизненно необходимо. Ему нужно было заговорить эту зияющую пустоту, эту невыносимую боль.

– Ты сможешь исправить это? – перебила она его бесконечную лекцию.

– Я способен исправить любой изъян звука, Ксена. Вычистить любую Скверну из этого мира. Всё, кроме тишины… когда тебя нет рядом.

Эта фраза повисла в воздухе, тяжелая, как капля ртути, и пугающе настоящая. Арти, сидевший на столе, громко чихнул, нарушив момент.

– Будь здоров, маленький дух, – машинально отозвался Эжен.

Ксена грустно улыбнулась сквозь пелену слез.

Весь остаток дня прошел в странном, лихорадочном оцепенении. Ксена не притронулась к тренажерам. Она взяла тяжелый фолиант «Хроник Старого Мира» и начала читать вслух, зная, что он слушает.

– «…Ветер в Пепельных Пустошах пахнет не просто пылью, он пахнет самим временем», – читала она негромко. – «Песок там столь мелок и всепроникающ, что со временем просачивается сквозь поры кожи, становясь неотъемлемой частью твоей плоти».

– Я был там… в этих Пустошах, – вдруг резко перебил её Эжен. Он не смог сдержать этот выпад. – Это всё поэтическая чушь, Ксена. Песок там – это не время. Это размолотые в пыль кости миллионов людей и битое стекло цивилизации. Он не становится частью твоей плоти, он сдирает её с тебя слой за слоем, точно наждак. Это прах мертвецов, ищущих покоя.

Ксена тяжело вздохнула, опуская книгу на колени. Опять. Он не мог позволить ей сохранить даже крошечную иллюзию прекрасного.

– Когда ты был там? – спросила она, пытаясь нащупать в нем живого человека, а не набор исторических справок.

– Давно. Еще до того, как принял на себя бремя Хранителя. Когда был обычным Солдатом Погибшего Мира. Этот песок… он проникает повсюду. Но страшнее всего там – Звук. Пустыня поет, Ксена. Когда ветер перегоняет дюны, сотворенные из костной муки, они гудят. Грозно, протяжно. Словно исполинский, расстроенный орган, сложенный из человеческих останков.

– Совсем как мой Кокон… когда ты молчишь, – едва слышно произнесла она.

– Нет! – отрезал он, и в его голосе снова зазвенела сталь. – Обитель молчит лишь потому, что она совершенна. Я спроектировал её акустику так, чтобы ни один стон умирающего мира не достиг твоих ушей. Это мой шедевр, Ксена. Мой венец. А ты смеешь сравнивать его с могильником…

К вечеру его голос стал совсем прозрачным, почти призрачным. Учитель окончательно истощился. Остатки энергии в его израненном теле таяли, как воск.

– Эжен… – тихо сказала она. – Уходи в сон. Прошу тебя.

– Не могу… Ночной цикл еще не инициирован. Мне необходимо проверить рунный периметр на средних ярусах Башни. Там зафиксирована… нестабильность Эфира.

Ксена прекрасно знала, что скрывается за этим термином. Он снова пытался уйти от правды. «Нестабильность» на его языке означала прямую угрозу прорыва. Те самые твари, чьего смертника он сжег утром, снова скреблись в её стены, и он собирался встретить их один.

– Плевать мне на твой периметр! – Ксена вскочила и подошла к самому терминалу, заглядывая в бездонное черное стекло камеры. – Если ты сейчас же не разорвешь связь и не уйдешь отдыхать, я начну петь. Громко. Безжалостно фальшиво. Я буду орать ритуальные песни дикарей, Эжен! И ни один твой фильтр не спасет твой слух от этого осквернения. Я порву гармонию твоего «шедевра» в клочья!

В динамиках послышался короткий, болезненный, но искренний смешок.

– Это… наглый шантаж.

– Это забота. Уходи на свой диван. Немедленно. Ложись и закрой глаза. Или я начну прямо сейчас.

– Хорошо… – сдался он, и в его голосе послышалось бесконечное облегчение. – Я передаю бразды правления Духу Дома. Спи спокойно, Ксена. И… благодарю тебя за Нектар. Я чувствовал его вкус на своем языке весь этот бесконечный день…

Связь оборвалась коротким щелчком.

Ксена осталась в абсолютном одиночестве. Она медленно подошла к окну, за которым царила непроглядная, вековая тьма. Её розовые очки, так бережно хранимые годами, сегодня окончательно разбились в мелкую крошку.

Внизу, у её босых ног, Кир осторожно тронул её лапой, его когти были убраны.

– Ксена… – прошептал львенок, испуганно вращая своими линзами. – А почему Хранитель сказал, что песок – это кости? Разве из костей не строят только страшные сказки?

Ксена подхватила его на руки, прижимая к своей груди, ища в нем хоть каплю тепла.

– Потому что он видел слишком много Истины, Кир. И слишком мало говорил Правды. Он видел всё это страдание лишь для того, чтобы мы с тобой никогда не узнали о его существовании.

Она легла в постель, но в голове её уже зрел план. Завтра она не позволит ему увести разговор в сторону лекций о бетоне и волнах. Она вскроет этот нарыв лжи. Она узнает, что за «нестабильность» грызет их фундамент. Даже если правда окажется во сто крат ужаснее тех видений, что он показал ей когда-то.

## Глава 7 Литургия Гнилого Яблока

Ксена сидела в центре комнаты, прямо на ледяном полу. Вокруг неё, очерчивая границу её личного ада, был насыпан неровный круг из крупной, серой соли.

Она сбросила «Ауреолу Безмолвия» – тяжелый, похожий на корону обруч из черного бархата и холодного серебра. Эти наушники душили её. Ей нужно было слышать этот мир своими ушами, без прокладок.

Перед её лицом, удерживаемый магнитным полем, медленно вращался Кристалл Памяти. На его мутных гранях пульсировала рваная, грязно-багровая руна, похожая на след от когтей на плоти.

Эжен прислал ей это полчаса назад. Без объяснений. Без привычных лекций о природе звука. Просто сырой, необработанный кусок боли, вырванный из архивов десятилетней давности.

– Изыми Белый Шум, – прошептала Ксена.

Её пальцы, бледные и тонкие, зависли над сенсорным Алтарем Звука. Она не касалась панели – она управляла потоками эфира, вытягивая из записи лишнее.

Сквозь визг помех и треск статики проступил голос. Мужской.

Он не просто говорил. Он захлебывался. Он срывался в ту самую нечеловеческую октаву, где речь превращается в предсмертный хрип загнанного зверя. На фоне рокотал тот самый «орган», о котором говорил Эжен – погребальная песня ветра, гуляющего в костях небоскребов, и грохот разрываемых плотских преград.

«…Врата пали! Они прорвали Печать! Код Черный! Повторяю, Тьма внутри! Уводите чистых в святилище! Мы не удержим…»

Звук оборвался влажным, отвратительно сочным хрустом – так ломается сахарный тростник или человеческий хребет под тяжелым кованым сапогом. Вслед за этим воцарился чавкающий звук и шелест – словно мириады насекомых начали пир.

Ксена дернулась. Её ладони стали влажными от ледяного пота. Она знала эту дату. Этот человек умер в тот самый день, когда Эжен нашел её. Его хребет сломали, чтобы она могла жить.