Вирджиния Вулф
Своя комната

© Чарный В., перевод на русский язык, 2026

© Бернштейн И. М., перевод на русский язык. Наследники, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть первая

Вы скажете – ведь мы же просили вас рассказать о женщинах и художественной литературе – какое отношение к этому имеет своя комната? Постараюсь пояснить. Когда вы попросили меня выступить с речью о женщинах и художественной литературе, я уселась на берегу реки и начала размышлять о том, что значат эти слова. Они могли означать всего лишь несколько замечаний о Фанни Бёрни[1]; еще несколько – о Джейн Остин; дань уважения сестрам Бронте и зарисовку Хоэрта[2], укрытого снегом; по возможности, несколько острот о мисс Митфорд[3]; почтительное упоминание Джордж Элиот; ссылку на миссис Гаскелл [4]– и на этом можно было бы закончить. Но при более внимательном рассмотрении слова эти кажутся не такими уж простыми. Вопрос о женщинах и художественной литературе мог включать в себя то, что вы, возможно, подразумевали, – женщин и то, чем они являются; или женщин и то, что они пишут; или женщин и то, что пишут о них; или что все три смысла неразрывно переплетены и вам угодно, чтобы я рассмотрела их в этом свете. Но когда я приступила к разбору этой темы с последней, самой интересной точки зрения, я сразу увидела, что у подобного подхода имеется один роковой изъян. Я никогда не смогу прийти к заключению. Я никогда не смогу исполнить то, что, по моему разумению, является первейшей обязанностью лектора: после часовой речи вручить вам самородок чистой истины, чтобы вы завернули его в страницы своих блокнотов и вечно хранили на каминной полке.

Все, что я могу, – это высказаться перед вами по одной из сторон вопроса: если женщина собирается связать свою жизнь с художественной литературой, у нее должны быть деньги и своя комната; и это, как вы увидите, все равно оставляет нерешенным вечный вопрос истинной природы женщины и истинной природы литературы. Я уклонилась от обязанности сделать какой-то вывод – на мой взгляд, проблема женщин и литературы остается неразрешимой. Но чтобы как-то загладить свою вину, я сделаю все, чтобы показать вам, как я пришла к мысли о комнате и деньгах. Я как можно полнее и свободнее собираюсь раскрыть вам ход моих мыслей, который привел меня к этой идее. Возможно, если я обнажу те идеи и предрассудки, что лежат в основе этого утверждения, вы обнаружите, что они имеют некоторое отношение к женщинам и некоторое – к литературе. Во всяком случае, когда тема является крайне спорной – а таковым и является любой вопрос, касающийся пола, – нельзя надеяться на то, что изречешь истину. Можно лишь показать, как ты пришел к тому или иному мнению. Можно лишь дать своей аудитории возможность сделать собственные выводы, отметив ограниченность, предрассудки, странности оратора. И вероятно, что при этом в вымысле будет заключено больше правды, нежели в фактах.

Поэтому я, пользуясь всеми вольностями и преимуществами романиста, предлагаю вам выслушать историю двух дней, предшествовавших моему приходу сюда, – о том, как, согнувшись под бременем темы, возложенной вами на мои плечи, я размышляла над ней, вплетая ее в свою повседневную жизнь и выпутывая обратно. Само собой разумеется – того, что я собираюсь описать, не существует; Оксбридж[5] – это вымысел; Фернхем[6] – тоже; «я» – это лишь условное обозначение для кого-то, не имеющего реального прототипа. Из уст моих хлынет ложь, но, возможно, к ней будет примешана и некая истина; вам предстоит отыскать эту истину и решить, стоит ли сохранить какую-то ее часть. Если нет, то вы, разумеется, швырнете все это в корзину для бумаг и забудете об этом.

И вот недели две назад – стояла прекрасная октябрьская погода – сидела я (называйте меня Мэри Бэтон, Мэри Сетон, Мэри Кармайкл или как вам угодно – это не имеет ровно никакого значения) на берегу реки, погруженная в свои мысли. То ярмо, о котором я говорила, – женщины и художественная литература, необходимость прийти к какому-то заключению по вопросу, вызывающему столько предрассудков и страстей, – клонило мою голову к земле. По правую и левую руку были кусты, золотые и багряные, они пылали цветом, будто объятые пламенем. На другом берегу ивы роняли свои пряди на плечи в непрестанном плаче. Река отражала все, что ни пожелает, – и небо, и мост, и пламенеющие деревья, – и, когда студент греб на лодке сквозь отражения, они смыкались вновь, словно его и не было. Здесь можно было бы просидеть круглые сутки, погруженной в раздумья. Мысль – назовем ее гордым именем, коего она не заслуживала! – закинула свою удочку в поток. Она колебалась туда-сюда, минута за минутой, среди отражений и водорослей, позволяя воде поднимать и опускать ее, пока не возникла, – вам знакомы этот легкий толчок, внезапная тяжесть идеи на конце лески, а затем осторожная подсечка и бережное вытягивание улова? Увы, на траве моя мысль показалась такой маленькой, такой незначительной; словно рыбешка, какую хороший рыбак отпускает обратно в воду, чтобы она подросла и в один прекрасный день ее можно было бы снова поймать, приготовить и съесть. Я не стану утруждать вас теперь этой мыслью, хотя если вы будете внимательны, то сможете отыскать ее сами в ходе моего повествования.

Но как бы мала она ни была, она тем не менее обладала таинственным свойством – вернувшись на прежнее место, она тотчас становилась весьма волнующей и важной; и, когда она металась, и ныряла, и сверкала то тут, то там, она поднимала такую волну идей, такое смятение, что невозможно было усидеть на месте. Именно так я обнаружила, что стремительно пересекаю газон. И в тот же миг путь мне преградила мужская фигура. Поначалу я даже не поняла, что жестикуляция странно выглядящего субъекта в сюртуке и белой рубашке адресована мне. На его лице были ужас и негодование. Инстинкт, а не разум пришел мне на помощь: это был педель[7]; я же была женщиной. Это был газон; там была дорожка. Здесь было разрешено находиться только профессорам и стипендиатам; мне было отведено место на гравии. Эти мысли промелькнули в моей голове всего за один миг. Когда я вернулась на дорожку, руки педеля опустились, его лицо приняло обычное невозмутимое выражение, и, хотя по газону ходить приятнее, чем по гравию, трава не понесла хоть сколько-нибудь ощутимый урон. Единственное обвинение, которое я могла бы предъявить профессорам и стипендиатам того колледжа, каким бы он ни был, заключалось в том, что, защищая свой газон, который лелеяли триста лет подряд, они спугнули мою рыбку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фрэнсис Бёрни (после замужества – мадам д’Арбле), известная как Фанни Бёрни (1752–1840), – английская писательница, «мать английской прозы». Автор романов «Эвелина», «Камилла» и знаменитых дневников. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, – примечания редактора).

Вернуться

2

Деревня в Западном Йоркшире – родина сестер Бронте: Шарлотты, Эмили, Энн. Сегодня в Хоэрте находится Музей семьи Бронте.

Вернуться

3

Нэнси Фриман-Митфорд (1904–1973) – британская писательница и журналистка, автор романов о жизни высшего общества Великобритании и Франции, а также исторических биографий («Мадам де Помпадур», «Влюбленный Вольтер» и пр.). Славилась своим провокационным остроумием.

Вернуться

4

Элизабет Глегхорн Гаскелл (1810–1865) – британская писательница Викторианской эпохи.

Вернуться

5

Неофициальное название двух престижных университетов Великобритании – Оксфорда и Кембриджа.

Вернуться

6

Вымышленный колледж в Оксфорде или Кембридже.

Вернуться

7

Надзиратель за студентами в высших учебных заведениях в дореволюционной России и за границей.

Вернуться