Сандра Барро
Забытая жена

Глава 1

Дрожащие пальцы декана, профессора Белова, сжимали чашку с остывшим кофе. Пар давно перестал виться над коричневой жидкостью, как и иллюзия тепла, за которую я так отчаянно цеплялась последние два года. Его взгляд, обычно такой уверенный и проницательный, сейчас метался по стенам моего скромного кабинета в университете, избегая встречи с моим. Я сидела напротив него, сложив руки на коленях, и чувствовала себя на удивление спокойно. Это была та самая странная тишина перед бурей, когда ты уже знаешь, что шторм пришел, но еще не ощутил всей его разрушительной силы.

– Эльвира Владимировна… – начал он, и в его голосе сквозило тошнотворное сострадание, смешанное с неловкостью.

Мне хотелось крикнуть ему: «Не называй меня так! Зови меня просто Элечкой, как ты делал это в те моменты, когда обещал мне рай на земле, который так и не наступил!» Но я промолчала. Мой внутренний голос был единственным собеседником, который не лгал мне.

– Эльвира Владимировна, ты же знаешь, как я к тебе отношусь… – продолжил он, и я едва заметно усмехнулась.

Я знала. Как к временному увлечению, как к удобному убежищу от рутины, как к очередной ступеньке в его лестнице самолюбования. Иллюзия, что я, сорокалетняя преподавательница английского и скандинавских языков, Эльвира Владимировна Лаврова, могла быть для него чем-то большим, чем очередная интрижка, теперь рассыпалась в прах. И я понимала это не умом, а каждой клеточкой своего тела.

– Моя жена… Она… Она узнала.

Это была знакомая пластинка, проигрываемая в тысячный раз. Разве я не слышала ее от женатого коллеги на пятом курсе? От женатого профессора, когда была аспиранткой? От женатого доцента, с которым встречалась три года до этого? Сколько еще раз мне предстояло слушать эту заезженную мелодию, прежде чем я окончательно потеряю слух или разум?

– Она поставила условие. Или я прекращаю эти… Эти отношения, или она подает на развод, и… И ты понимаешь, что это значит для моей карьеры. Для моей репутации в университете.

Он, кажется, даже не заметил, как в его словах прозвучал приговор не только для него самого, но и для меня. Я была всего лишь проблемой, которую нужно было решить, чтобы его идеальный мир не рухнул.

– Конечно, Глеб Михайлович. Я всё понимаю, – мой голос звучал спокойно, даже слишком, почти безразлично. – Ваша карьера, ваша репутация – это святое. А мои… Мои чувства, моя жизнь, они, конечно, не имеют значения.

Я позволила себе эту крохотную колкость, чтобы хоть как-то выпустить пар. Он вздрогнул, и его щеки порозовели. О, как он не любил, когда ему напоминали о его не самых благовидных поступках.

Он попытался протянуть ко мне руку, но я инстинктивно отстранилась.

– Эльвира, пожалуйста… Не говори так. Я… Я сожалею. Я действительно к тебе привязался. Ты такая умная, такая интересная…

Льстивый шёпот, который когда-то растопил мое одинокое сердце, теперь вызывал лишь отвращение. Умная, интересная, но недостаточно важная, чтобы ради меня рискнуть. Недостаточно любимая, чтобы стать единственной. Я встала. Скрип стула эхом разнёсся в тишине кабинета.

– Глеб, – я посмотрела ему прямо в глаза, и он наконец-то не выдержал моего взгляда, опустив свои. – Думаю, нам больше не о чем говорить. Искренне надеюсь, что ваша супруга простит вас, а ваша репутация останется незапятнанной.

Каждое слово было выверено, каждая интонация – безжалостна. Я старалась не позволить себе ни слезинки, ни дрожи в голосе. Гордость – вот что оставалось у меня, когда всё остальное уже было разрушено. Он поднялся, его лицо было бледным.

– Я… Я зайду к тебе завтра, поговорим. Может быть, вечером…

– Не нужно, – оборвала я его. – Больше не нужно. Удачи вам, Глеб Михайлович.

Он замер на мгновение, потом медленно кивнул. Его плечи опустились, и он вышел, почти бесшумно закрыв за собой дверь.

* * *

Весна в городе всегда наступает неуверенно – словно бы извиняясь. Сначала бросает в лицо несколько жарких дней, а потом тут же обрушивает на тебя дождь, грязь под ногами и ветер, от которого даже интеллигентные люди начинают материться. Пока я ещё держалась. Интеллигентно.

Я стояла у окна своей старой городской квартиры с чашкой свежезаваренного улунского чая и смотрела, как капли стекают по стеклу. По радио лилась какая-то слезливая мелодия, которую предлагала станция «Милицейская волна». Её исполняла девушка из группы «Воровайки» и называлась она «Подруга» – случайный выбор, но в тот момент это показалось мне знаком.

На подоконнике лежал телефон. Я решилась. Пальцы сами нажали знакомый номер.

– Ну жива ты там, Людмила Викторовна? – произнесла я с лёгким акцентом на «Викторовна», зная, как она это не любит.

На том конце сразу раздалось:

– Наконец-то, Эля! Жива, конечно. Что со мной станется? Еду с объекта. Если бы ты позвонила час назад, пришлось бы звать тебя на опознание. Или меня, или бригады этих безруких. А ты там ещё не померла от скуки в своём городе?

Я улыбнулась. Люда всегда приносила в нашу жизнь что-то яркое и неожиданное. Её появление было похоже на удар ботинком по луже: громкое, внезапное, но отчего-то всегда согревающее.

– Помрёшь тут… Работы море! – ответила я, устраиваясь на диване. – Пары, зачёты. Одна магистрантка написала, что у Кнута Гамсуна был «скандинавский душевный холод». Звучит забавно, но их высказывания иногда ставят меня в тупик.

– А ты что хотела? Чтобы они цитировали Ибсена в оригинале? Сейчас молодёжь думает, что Скандинавия – это где продаётся IKEA. Ты сама-то как?

Я вздохнула. Тут без прелюдий.

– Рассталась с очередной любовью всей своей жизни. Окончательно.

– Неужели с Глебом? С этим приторным деканом, который обещает уйти от жены уже второй век?

– С ним самым, – ответила я, глядя в потолок. – Его жена вчера пришла на кафедру. Представляешь? С цветами. Благодарила меня, что я наконец оставила их в покое. Сказала, что я, цитирую, «очень культурная женщина, не то что прежняя».

На том конце раздался смех, потом кашель – Люська, вероятно, поперхнулась водой.

– Какой-то театр абсурда. И что, даже пощечины не было?

– Мы интеллигентные. Мы бьём словами.

– Подруга, ну сколько можно? Тебе бы в свои сорок давно уже пора выбрать кого-то нормального – с отдельной жилплощадью и отсутствием жены. А то ты влюбляешься исключительно в литературных типажей. Один у тебя был как Каренин, другой – как Рогожин. Что дальше? Обломов?

– Спасибо за поддержку, Людмила Викторовна. А сама-то? Или это другое? У тебя-то как дела с твоим?

– Обещал сегодня приехать с «вкусной рыбкой». В прошлый раз был с букетом и бутылкой бренди. Бренди! Как будто я старая вдова в романе Агаты Кристи.

Мы замолчали. Это было то молчание, в котором слышен каждый прожитый год дружбы. Мы знали друг друга с девяти лет. Каждое лето я гостила у бабушки в поселке. Там я встретила соседскую девочку, которая сидела на заборе и ловко плевалась косточками от вишни в бабушкиных кур.

Полные противоположности, словно день и ночь, мы быстро подружились и с тех пор не представляли жизни друг без друга. Жаль, что последнее время получалось в основном только созваниваться. Теперь, когда дом бабушки стал моим, с возрастом меня всё чаще стало тянуть туда летом на отдых. Я уходила в двухмесячный отпуск, и тогда мы отрывались в посиделках до утра, которые сопровождались безудержным смехом до икоты.

Учились мы в разных вузах – я в «Лингвистическом», она в «Аграрке». Люся стала мелиоратором и теперь командовала на стройках ирригационных систем так, что мужики краснели. Она часами могла говорить о дренажных системах и плодородии почвы с таким же пылом, с каким я объясняла студентам нюансы старонорвежской грамматики. Мой мир был сосредоточен в университете, где я сначала училась, а затем преподавала иностранные языки, включая скандинавские, читала Хейдеггера в оригинале и считала, что даже трагедию можно обернуть в точную метафору. Люся Катаева – единственный человек, с которым я могла быть по-настоящему собой.

– Люсь, я тебе зачем звоню-то, – нарушила я паузу. – Я уезжаю послезавтра. В Норвегию. Наследство, оставленное тёткой, оформлять. Всё это скучное.

– Какая ещё тётка из Норвегии?

– Вот ты никогда меня не слушаешь, я же говорила. Тётка по отцовской линии – Хельга Андерсен. Я о ней практически ничего не знаю. Ты же знаешь, что родители развелись, когда я была маленькой, и о родственниках отца мне почти ничего не рассказывали. Умерла полгода назад. А в прошлом месяце пришло письмо от норвежского адвоката, но я всё откладывала поездку. Сейчас вроде подошёл срок оформления. Надо продать дом, закрыть счёт в банке, что-то ещё. Ты бы видела этот дом. Судя по фотографиям, он находится в какой-то глуши, в одной из фьордовых деревень: полная декорация к фильму Бергмана. Пыль, старый хлам и угрюмые ангелы на обоях.

– Может, это знак? Полетишь туда, и тебя там встретит какой-нибудь потомок викингов. Высокий, бородатый, молчаливый и с кораблём.

– Главное, чтобы не с гаремом.

– А может, со своим фьордом, судами и заводами, – добавила она. – Ну и что, ты надолго?

– На неделю максимум. Оформлю всё, вернусь. Слушай, давай давай потом к морю махнём, а?

– С удовольствием. Надоело всё до чёртиков, – сразу согласилась подруга. – Куплю себя купальник в красный горох и шляпу.

– Замётано. Всё созвонимся.

Мы попрощались. Я выключила телефон, потом включила обратно и написала ей сообщение: «Если найдёшь в себе силы не догоняться бренди, оставь его у порога. Я приеду утром и заберу. А то совсем беда».

Она не ответила. Но я знала – смеялась.

Поздно вечером позвонила соседка и сообщила о трагедии. На дороге произошла авария: слепой поворот, грузовик КамАЗ, груженый щебнем, обходил лесовоз, выезжавший с просёлочной дороги, и столкнулся с «Нивой». Людмила Викторовна Катаева погибла на месте.

* * *

Кнут Гамсун – известный норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии.

Генрик Ибсен – выдающийся норвежский драматург XIX века.

Мартин Хайдеггер – немецкий философ, предложивший оригинальную концепцию человеческого существования.

Ингмар Бергман – знаменитый шведский режиссёр, создавал глубокие психологические фильмы, изучающие человеческие эмоции, внутренний мир, экзистенциальные темы и духовные поиски.

Глава 2

Я не заплакала сразу. Просто сидела в кресле и не могла дышать. Мир поплыл перед глазами, а потом сузился до одной невыносимой точки – пустоты. Люда. Моя Люсенька. Не стало. Я не помнила, как спрашивала что-то, как повесила трубку. Все было как в тумане, сквозь который пробивались лишь обрывки фраз и жгучая боль в груди. Невозможность поверить, что её больше нет, сменилась острым приступом отчаяния. Неужели это был наш последний разговор? Неужели я никогда больше не услышу её смеха?

На следующий день, было назначено отпевание. Потом – крематорий. Похороны остались размытым пятном в памяти. Присутствовали дальние родственники, соседи и сослуживцы. Глава посёлка выступил с длинной, хвалебной речью, часто утирая платком пот со лба. Илья Григорьевич прикрывал красные глаза, нервно мял носовой платок и поглядывал в сторону. Завершив выступление, он суетливо приглашал всех в поселковую столовую на поминки, что совсем не соответствовало его образу вальяжного чиновника.

Я держалась, как могла, но внутри всё вопило от боли. Мне хотелось кричать, рвать на себе волосы, бить кулаками по земле, но я лишь стояла, окаменевшая, и смотрела на гроб, пытаясь понять, кто там внутри. Неужели это правда? Моя веселая, сильная, жизнелюбивая Люда? Сердце сжималось от мысли, что она так и не дождалась моего возвращения, так и не встретилась со мной. Я чувствовала себя опустошенной, преданной, будто её уход был несправедливым наказанием для меня. Но я должна была быть там. Должна была увидеть своими глазами, что действительно произошла эта глупая, нелепая смерть. Я стояла и ждала своей очереди, когда можно будет подойти и попрощаться навсегда. Держала себя в руках. Вежливо, молчаливо, интеллигентно.

До самого конца.

* * *

На следующий день, с опухшими от слез глазами и тяжелым сердцем, я села в самолет до Осло. Норвегия. Дом Хельги Андерсен. Наследство. Всё это казалось таким ничтожным и бессмысленным на фоне моей потери. Я летела туда, словно по инерции, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей тоски.

В аэропорту меня встретил высокий, худощавый мужчина лет тридцати пяти с аккуратными усиками. Помощник адвоката, как он представился. Его имя я тут же забыла. Он говорил на прекрасном английском, но когда я ответила ему на норвежском, в его глазах промелькнуло неподдельное удивление.

– Вы говорите на норвежском? Очень хорошо! Практически без акцента! – воскликнул он, его брови поползли вверх. – Мой бог, как удивительно! Госпожа Андерсен не упоминала…

Я лишь слабо улыбнулась. Скандинавские языки были моей страстью, моим миром. И говорить без акцента было для меня так же естественно, как дышать.

Дорога до дома тёти заняла несколько часов. Чем дальше мы отъезжали от Осло, тем глуше и суровее становился пейзаж. Наконец, мы свернули на узкую, заросшую дорогу, которая вела к старому деревянному дому, спрятанному среди елей. Он выглядел точно так, как на фотографиях, которые я видела в письме: обветшавший, с облупившейся краской, но с какой-то своей, особенной, мрачной красотой.

Помощник адвоката высадил меня у калитки, пообещав вернуться через час, чтобы отвезти меня в отель после того, как я осмотрюсь. Ему нужно было заправиться. Я кивнула, даже не слушая, и шагнула на скрипучие ступени.

Внутри дом был таким же, как снаружи. Пыльный, со старой мебелью и духом давно минувших дней. Я прошлась по террасе, с которой открывался вид на покрытые туманом фьорды, осмотрела крошечную, неуютную кухню. Каждый шаг отдавался эхом в пустых комнатах. Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, я заглянула в одну из комнат. Комната была спальней, заставленной старой, массивной мебелью. В углу, рядом с кроватью, я заметила коробку. Деревянная, с выжженной надписью: «Til min kære arvtagerske» – «Моей дорогой наследнице».

Сердце дрогнуло. Что это? Неужели тётя оставила что-то особенное? Я осторожно взяла коробку. Она была легкой. Внутри я нашла старый, пожелтевший дневник в кожаном переплете, сложенное в несколько раз письмо и небольшой стеклянный шар.Такой, какие продаются на рождественских ярмарках: ёлки, снег, конфетти.

Я потрясла шар, и внутри него закружились крошечные, искусно выполненные домики, покрытые сверкающими снежинками. Это была миниатюрная зимняя деревенька, заключенная в стеклянном мире. Необычно.

Прижимая коробку к груди, я вышла в коридор. Опершись о старые, рассохшиеся перила, развернула письмо. Почерк был аккуратным, но буквы прыгали перед глазами. Я начала читать. Это было послание от незнакомой мне родственницы, полное каких-то странных намеков, упоминаний о судьбе, о родовых тайнах, о чем-то, что должно было произойти… Слова сливались, смысл ускользал, я чувствовала нарастающее напряжение.

Внезапно раздался оглушительный треск. Старые перила, на которые я так неосторожно оперлась, не выдержали. Под моими руками дерево рассыпалось в труху. Я потеряла равновесие. Секунда падения, крик, который застрял в горле, и темнота…

Очнулась я от ноющей боли в ноге и давящей тяжести в голове. Вокруг было полутемно. Я лежала в большой, мягкой кровати, под большим одеялом. Где я? Я попыталась пошевелиться, но нога отозвалась острой болью. Голова кружилась. Это был не дом тётки. Комната была богато обставлена, в ней витал запах чего-то пряного и незнакомого.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошел мужчина. Высокий, красивый, с широкими плечами, густыми, светлыми волосами и глубоким, пронзительным взглядом чёрных глаз. Он был похож на викинга из моих студенческих снов – суровый, сильный, с какой-то дикой, необузданной энергией. Этот варяг( только без топора) подошел к кровати, и я почувствовала, как моё сердце сжалось от страха. В его глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодное раздражение.

– Линда Корсмо, ты уже пришла в себя, я вижу, – его голос был глубоким, властным, с непривычным старинным акцентом, но я прекрасно понимала каждое слово. – Твои выходки уже не просто граничат с безумием, а перешли все границы. Похоже, я ошибся, когда выбрал тебя. Мне надоел твой затравленный взгляд и бесконечные молитвы.

Молитвы? Затравленный взгляд? Что он несет? Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

– Я не собираюсь принуждать тебя силой, – продолжил он, словно не замечая моего замешательства. – И не было нужды выпрыгивать из окна, раз тебе так противна мысль существовать с мужем в одном доме. Если ты считаешь, что брак со мной Арвидом Корсмо – это нечто, от чего нужно бежать через окно, то я не намерен тебя уговаривать. Раз уж ты так стремишься к уединению и благочестию, я отсылаю тебя в дальний фьорд, в поселение. Может быть, там, среди простых людей и суровых нравов, ты наконец поймешь, что должна делать жена, зачем женщины выходят замуж и чего ждёт от них муж.

Я удивлённо распахнула глаза и на миг замерла в раздумьях. Нет, это нормально, что моя орхидея постепенно увядает и уже не нуждается в постоянном поливе. Конечно, гормоны периодически дают о себе знать, и мне снятся эротические сны, иногда даже с логическим завершением. Но чтобы так ярко…

– Ничего себе экземплярчик… – произнесла я вслух.

Мужчина опешил, явно не ожидая услышать от меня хоть слово. Он склонил голову и тихо спросил:

– Ты что-то сказала, Линда? Я не ослышался?

Я поспешно натянула одеяло до глаз и снова почувствовала, как невыносимо болит голова. Нахмурившись, пробормотала:

– Нет… Простите.

Он внимательно посмотрел на меня, затем отвернулся и вышел, оставив меня одну в полной растерянности. Выпрыгивать из окна? Жена? Молитвы? Что происходит? Это был не просто сон. Нога болела по-настоящему. Приподняв одеяло, я заглянула под него. Моё тело… Оно было другим. Молодым. Прикрыв глаза, я ущипнула себя за руку как можно сильнее и чуть не вскрикнула от жгучей, пронизывающей боли. Значит, это не сон, и мужчина – не плод моих фантазий. Я не понимала ни слова из того, что он сказал, кроме того, что меня куда-то отправляют и что он считает меня своей женой. Что за чушь? Кто такая Линда? И где, чёрт возьми, я нахожусь?

Глава 3

Его шаги затихли за дверью, и я осталась одна в этой странной комнате, где каждый предмет казался чужим, враждебным. Сердце колотилось где-то в горле, оглушая, не давая сосредоточиться. Кто я? Где нахожусь? Почему этот человек, как я поняла, Арвид Корсмо, так негодует? И что, твою мать, вообще происходит? Мысли метались в голове, как пойманные птицы, натыкаясь на невидимые стены, не находя выхода. Последнее, что я помнила, было холодное утро в Осло, старый дом тётушки, письма, шар… А теперь вот это. Чужая кровать, чужой запах, и этот гневный мужчина, называвший меня Линдой. Линдой! Это имя совершенно ничего мне не говорило. Я была Эльвирой Владимировной Лавровой, преподавателем вуза, сорокалетней женщиной со своей привычной жизнью, пусть и не всегда идеальной, но своей.

Дверь снова скрипнула, и я вздрогнула. В комнату осторожно проскользнула девушка. Она была молода, пожалуй, немногим старше двадцати, с мягкими, растрёпанными светлыми волосами цвета льна и глазами, полными тревоги. На ней было простое, но аккуратное платье из тёмной шерсти, и она выглядела очень бледной.

– Линда, наконец-то ты очнулась! – воскликнула она, торопливо подбегая к кровати. Её голос был полон облегчения, но в то же время в нём сквозила горечь и какое-то отчаяние. – Скажи, зачем ты это сделала? Ты же говорила, что подчинишься воле отца и примешь свою судьбу. Что на тебя нашло? Теперь он очень зол и говорит, что отправит тебя в поселение Рёнсвальген . А что же будет со мной? Я так надеялась, что здесь, в городе, я тоже найду себе хорошего мужа, а теперь я точно останусь твоей компаньонкой навсегда и буду чистить рыбу в далекой деревне!

Она говорила быстро, почти скороговоркой, её слова лились, перемешиваясь со всхлипами. Я слушала, стараясь ухватить хоть какой-то смысл в этом потоке. «Отправит в дальнее поселение», «чистить рыбу»… Господи, что за бред? И кто этот «он», который так зол? Арвид?

Несмотря на её явное расстройство, в голосе девушки я не почувствовала злости, скорее глубокую заботу и, возможно, обиду, но не на меня, а на обстоятельства. Она протянула руку и нежно поправила подушки за моей спиной, осторожно приподнимая меня. Я заметила, как дрожат её пальцы. Затем она отвернулась к окну и тихонько заплакала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

В горле пересохло. Голова болела так, словно по ней проехался грузовик, или, по крайней мере, крепкий норвежский клиппер. Я с трудом произнесла:

– Воды… пожалуйста.

Девушка тут же спохватилась, взяла со стола графин с водой и налила в стакан. Прохладная влага немного прояснила сознание, но боль не уходила. Я откинула тяжелое одеяло и застонала. На правой ноге, чуть выше колена, красовался огромный, багровый синяк, пугающе контрастирующий с бледной кожей. Он выглядел так, будто меня ударили чем-то очень тяжелым или я откуда-то упала. Рука инстинктивно потянулась к голове. Под волосами, где-то у виска, я нащупала засохшую корку крови. Холодная дрожь пробежала по телу.

– Я… я не знаю, – пробормотала я, скорее самой себе, чем ей. – Не помню, зачем я прыгнула в окно. Я… ничего не помню.

Девушка, кажется, перестала плакать. Она обернулась и посмотрела на меня со смесью удивления и надежды.

– Ничего не помнишь? Совсем? Не пугай меня Линда. А… меня ты помнишь? – Она сделала глубокий вдох. – Аста Ольсен. Твоя подруга с детства и компаньонка.

Аста. Это имя прозвучало незнакомо, но в то же время… что-то очень слабое, почти неуловимое, шевельнулось в глубине сознания. Я неуверенно кивнула, не зная, откуда взялась эта реакция.

– Зеркало… – попросила я, едва слышно. – Принеси мне зеркало, пожалуйста.

Аста замялась на мгновение, потом быстро подошла к небольшому трюмо у стены, сняла с него круглое, бронзовое зеркальце и протянула мне.

Когда я посмотрела в него, сердце подскочило к горлу и замерло. На меня смотрела не я. Не та сорокалетняя, немного уставшая, но знакомая Эльвира Владимировна с тонкими губами и лёгкими морщинками вокруг глаз. Нет.

Из зеркала на меня смотрела молодая девушка – совсем юная, лет двадцати, с белоснежной, почти фарфоровой кожей и большими, удивлённо распахнутыми глазами цвета утреннего льда. Волосы были густые, пепельно-русые, чуть вьющиеся на концах, отчего лицо казалось ещё мягче. Но больше всего поразили губы – полные, чувственные, чуть приоткрытые, как будто готовые задать вопрос или рассмеяться. Никакой косметики. Никакой укладки. И всё же лицо было красивым. Привлекательным. Тонким, но живым.

Я провела пальцами по щеке. Кожа была прохладной, гладкой и упругой, словно мне снова двадцать. Зеркало в моих руках дрогнуло, и я едва не выронила его от неожиданности.

– Это… я? – спросила я с удивлением. Мой голос звучал выше и звонче, чем обычно. В нём было меньше усталости, больше жизни.

Аста, всё ещё стоявшая рядом, поспешно забрала зеркало и аккуратно положила его на трюмо.

– Конечно ты. Кто же ещё? – сказала она чуть растерянно. – Ты просто ударилась сильно… может, поэтому ты… не совсем помнишь?

Я помолчала. Лгать не хотелось, но и говорить правду не имело смысла. Кто поверит, что я – преподавательница из Москвы, сорокалетняя тётка, вдруг проснулась в теле девушки с лицом фарфоровой куколки? Даже я с трудом это едва верила.

– Я… чувствую себя немного странно, – сказала я, сглатывая. – Как будто всё это не настоящее.

Аста кивнула, будто поняла. Но потом вдруг хлопнула в ладоши:

– Ну что ж, давай я помогу тебе умыться. Наверное, ты хочешь помолиться, как всегда. Это поможет. Ты ведь всегда говоришь, что молитва – как утро души, да?

Я вздохнула и слабо улыбнулась.

– Умыться – да. А вот молитвы… они сегодня никак не идут в голову. Будто всё испарились.

Аста застыла. Брови её приподнялись, губы дрогнули.

– Не идут? – переспросила она недоверчиво. – Совсем?

– Совсем, – повторила я, медленно вставая, ощущая, как ноет всё тело. – Но, поверь, я об этом не жалею.

Аста нахмурилась, но сдержалась. Подошла ближе, подставила плечо, помогая мне подняться с кровати. Я с благодарностью опёрлась на неё – тело Линды было хрупким, лёгким, но ослабевшим, видимо, от удара или долгого лежания. Каждый шаг давался с трудом.

– Твой отец будет в бешенстве, – проворчала она, помогая мне дойти до умывальника. – Он ведь так надеялся на этот брак. На тебя, на богатого зятя. А теперь всё рушится.

Я промолчала. Моя голова отказывалась складывать чужую судьбу в цельную картину. Я понятия не имела, кто был этот отец, чего он хотел, и почему этот загадочный Арвид так разозлился. Хотя… нет, это как раз было понятно. Брак по расчёту. Без чувств, без согласия. Традиционная история. Но теперь я здесь. И я не несчастная Линда, которой можно было командовать. Когда мои студенты начинали садиться на шею, я быстро приводила их в чувство одним лишь взглядом.

Аста между тем продолжала:

– Если этот брак не принесёт… ну, последствий, – она покраснела, – то Арвид, скорее всего, разведётся с тобой. А ты… ты ведь сама просилась раньше в монастырь. Помнишь? Ты говорила, что это место спасения, что там можно молиться и быть ближе к Благословенному…

Монастырь?

Я чуть не засмеялась, но вовремя сдержалась. В монастырь. Прекрасно. Интеллигентка из Москвы, ещё вчера обсуждавшая Гамсуна и студенческие работы, завтра отправится мыть монастырские полы и вышивать покровы к алтарю. Нет уж.

Я умыла лицо холодной водой. Оно хоть и не моё, но очень симпатичное.

– Аста, – тихо сказала я, – мне нужно немного времени. Совсем немного. Чтобы… вспомнить. Или хотя бы понять,что делать дальше.

Она посмотрела на меня с грустью, в её взгляде было больше доверия, чем страха. Она кивнула.

– Я с тобой. Куда бы ты ни поехала.

И я вдруг осознала, что эта девушка будет мне не просто компаньонкой. Она, возможно, единственный человек в этом новом, пугающем мире, кому я смогу доверять. Хоть каплю. Хоть чуть-чуть.

Глава 4

Прошло ещё два дня. Два дня, за которые я, Эльвира Лаврова, сорока лет от роду, окончательно и бесповоротно убедилась, что сошла с ума. Или лежу в коме. Или же умерла и меня втянули в какую-то невероятную, абсурдную реальность, по сравнению с которой «Игру престолов» можно считать суровой документалистикой.

Моё новое тело медленно приходило в себя. Синяк на ноге из багрового превратился в жутковатый жёлто-зелёный, головная боль отступила, но внутри меня терзала главная мука – осознание произошедшего. Я лежала и смотрела в резной деревянный потолок, пытаясь собрать в кучу обрывки мыслей. Люда погибла. Я упала с лестницы в Норвегии. И теперь я – какая-то Линда, жена викинга-бизнесмена, которая, судя по всему, пыталась сбежать от него через окно. Потрясающе. Просто великолепный сюжет для романа, которые я читала в большом количестве в своей романтической юности, коротая время в метро по пути в университет. Все эти «Поцелуи под звёздами Парижа» и «Скрытые чувства леди Каролин» веселили меня, заставляя фыркать и замирать на откровенных сценах. Теперь же я чувствовала себя одной из этих героинь, случайно попавшей в книгу.

Аста была моим единственным проводником в этом хаосе. В её душе жила наивность ребёнка, преданность и лёгкая пугливость. Она приносила мне еду (простую, сытную: тушёное мясо, грубый хлеб, какой-то странный сыр), помогала умываться и постоянно бормотала молитвы, косясь на меня всякий раз, когда я вместо «аминь» говорила «спасибо».

На третий день я не выдержала. Лежать в четырёх стенах, терзаясь догадками, было выше моих сил. Мне нужно было увидеть этот мир. Понять, где я оказалась.

– Аста, – позвала я, садясь на кровати. – Я хочу выйти. Пройтись по дому.

Аста, протиравшая пыль с комода, замерла с тряпкой в руке.

– Выйти? Линда, ты уверена? Ты же ещё слаба… И… и свекровь… – она произнесла это слово шёпотом, словно боясь, что та услышит даже через стены.

– Свекровь? – у меня ёкнуло сердце. Значит, тут есть ещё и она. Антагонист. Как же без него в хорошей драме. – Что со свекровью?

– Фру Ингрид… Она… она очень не довольна. После твоего… падения… она сказала, что ты опозорила род Корсмо перед всем Бергенхольмом.

«Бергенхольм?» – мелькнуло в голове. Не Берген, а Бергенхольм. Название было похоже, но не то.

– Тем более, – сказала я увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. – Мне нужно с ней поговорить. И вообще, я не могу вечно здесь сидеть. Помоги мне одеться, пожалуйста.

Аста, сокрушённо вздохнув, кивнула. Она подошла к большому дубовому гардеробу и распахнула его створки.

И тут у меня отвисла челюсть.

Платья. Много платьев. Но это были не просто платья, которые я видела в музеях или на картинках. Фасоны напоминали те, что носили в XIX веке: кринолины, корсеты, высокие воротники. Однако ткани выглядели иначе. Некоторые платья блестели странно, почти неестественно для того времени. Бархатные узоры были слишком сложными, с геометрическими формами, почти как в ар-деко. Никаких молний – только крючки, шнуровки и тысячи пуговиц. В углу гардероба стояла странная конструкция – не плетёный, а какой-то частично металлический корсет и облегчённый, но всё же массивный каркас для юбки.

– Это всё… моё? – выдавила я.

– Ну да, – удивилась Аста. – Твой отец заказал самое лучшее на фабриках Стормера. Чтобы ты выглядела достойно своего нового положения.

«Фабрики Стормера». Ещё одно незнакомое название. Я молча кивнула.

Она выбрала одно из платьев – тёмно-синее, с высоким воротником и длинными рукавами, отделанное тонким, по виду машинным кружевом. Процесс одевания оказался настоящим квестом. Сначала на меня надели длинную, до пят, белую рубашку из мягкой, но прочной ткани, похожей на хлопок с небольшим добавлением синтетики. Потом Аста принялась зашнуровывать корсет. Я скрепя сердце терпела, пока рёбра сжимались в тиски, а дыхание становилось поверхностным.

– Как в этом можно дышать? – просипела я.

– Все так ходят, а как иначе? – просто ответила Аста, с силой затягивая шнуровку. – Ты задаёшь странные вопросы Линда. Фру Ингрид говорит, что благородная дама должна иметь тонкую талию и прямую спину. Это признак хорошего тона.

«Признак хорошего тона – это не задыхаться в двадцать лет», – ядовито подумала я, но промолчала.

Наконец, наступил черёд того самого каркаса. Он был не таким тяжёлым, как я ожидала, но всё же неудобным. Поверх всего этого водрузили само платье. Оно было красивым, богатым, но невероятно громоздким. Когда я сделала первый шаг, вся конструкция заколыхалась вокруг меня.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале. Из него на меня смотрела не я. Не Эльвира. И даже не Линда. Это была кукла. Богатая, нарядная, но совершенно чужая. Дочь промышленника. Жена влиятельного человека. В этом платье невозможно было бежать, работать, жить. В нём можно было только сидеть, выходить в свет и быть украшением. Я вдруг поняла весь ужас положения той, чьё тело я теперь занимала. Её заточили в эту роскошную тюрьму.

– Готово, – объявила Аста, с гордостью оглядывая свою работу. – Теперь ты выглядишь как подобает.

«Как подобает кому?» – хотелось спросить меня, но я лишь кивнула.

– Спасибо, Аста. Теперь… веди меня к фру Ингрид.

Мы вышли из комнаты в длинный, затемнённый коридор. Дом был огромным, холодным и строгим. Стены были обшиты тёмным деревом, украшены мрачными портретами суровых мужчин и бледных женщин в похожих на мои платьях. Пахло воском, старым деревом и едва уловимым запахом озонированного воздуха, как после грозы. По пути мы прошли мимо большого окна. Я заглянула в него и ахнула.

За окном открывался вид на гавань. Но это была не та гавань, которую я видела в Бергене. И это был не классический XIX век. Среди привычных деревянных парусников в воде покачивались странные суда – более обтекаемые, с металлическими элементами в корпусах и трубами, из которых валил не чёрный угольный дым, а лёгкий, почти прозрачный пар. Я увидела, как с одного из пароходов выкатывают по трапу не просто бочки, а аккуратные металлические ящики с клеймом в виде стилизованной молнии. Это был не прошлый век. Это был другой мир. Технологически он явно шагнул дальше, но социальные устои, судя по моему платью, застряли где-то в викторианской эпохе.

У меня закружилась голова, и я схватилась за подоконник. Аста поддержала меня.

– Линда, что с тобой?

– Ничего… просто голова… – прошептала я.

Теперь сомнений не оставалось. Никакой комы, никакого сна. Я здесь. В другом мире. В альтернативной Норвегии, застрявшей в странном технологическом и социальном вихре.

Аста повела меня дальше, и вскоре мы остановились у двустворчатой дубовой двери. – Столовая, – прошептала она, словно перед входом в логово дракона. – Фру Ингрид обычно здесь в это время.

Она приоткрыла дверь, и мы вошли.

Комната была просторной. Длинный дубовый стол мог вместить до двадцати человек. Тяжёлые стулья с высокими спинками и огромный буфет, сверкающий серебром и фарфором, дополняли обстановку. У камина, в котором потрескивали дрова, в высоком кресле с прямой спиной сидела женщина.

Фру Ингрид Корсмо. Её нельзя было назвать некрасивой. Черты лица были правильными, даже строгими, волосы, седые у висков, были убраны в тугой, идеальный узел. Но её глаза… Они были холодными, как глыбы льда в глубине фьорда. Она была одета в чёрное платье, и её осанка была такой прямой, что, казалось, даже корсет ей был не нужен. Она вязала что-то спицами, даже не взглянув на нас, когда мы вошли.

Мы стояли посреди комнаты, словно две школьницы, вызванные к директору. Аста присела в реверансе. Я, после секундной заминки, слегка кивнула. Мои преподавательские инстинкты подсказывали мне держаться наравне, но инстинкты Линды требовали опустить глаза. Внутри шла борьба.

Наконец, фру Ингрид подняла на нас взгляд. Он скользнул по Асте с лёгким презрением и остановился на мне.

– А, наша падшая жена наконец-то появилась, – произнесла она. Голос у неё был ровным, тихим, но каждое слово било точно в цель, отточенное годами практики. – Решила покинуть свои покои? Или, может, собралась снова прыгнуть? Только предупреди заранее, чтобы служанки постелили что-то мягкое. Убирать и выносить за тобой горшки уже порядком всем надоело.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Но я сжала пальцы и заставила себя улыбнуться.

– Благодарю за заботу, фру Ингрид. Но, кажется, на этот раз я ограничусь прогулкой по дому.

Она приподняла бровь. Моя ответная реплика, видимо, стала для неё неожиданностью. Прежняя Линда, судя по всему, только молилась и плакала.

– Прогулка? – она положила вязание на колени. – Милая, тебе пора собираться в более долгое путешествие. Арвид уехал. У него срочные дела в Копенборге. Но перед отъездом он оставил распоряжения относительно тебя.

Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.

– Он написал твоему отцу. Подробно изложил всё о твоём… неадекватном поведении. О том, как ты опозорила его имя и его дом своим поступком. И распорядился, как только ты окрепнешь, отправить тебя в Рёнсвальген. В дальнее поместье. Чтобы ты там подумала о своём предназначении.

Её слова были такими сладкими и ядовитыми одновременно, что меня чуть не стошнило. Но это было не самое страшное. Когда она произнесла «написал твоему отцу», в моей голове вдруг вспыхнуло воспоминание. Чужое, но такое яркое и живое, что я вздрогнула.

Высокий, грузный мужчина с багровым лицом и седыми бакенбардами. Его тяжёлая рука сжимает моё плечо до боли. На столе рядом – чертёж какого-то сложного механизма, а не привычные счеты. «Ты выйдешь за него, Линда. Пойми, это блестящая партия! Корсмо – один из самых влиятельных судовладельцев в Конфедерации! Его новые пароходы не зависят от ветра и плавают в Индию за месяц! Этот брак спасёт мои фабрики! Мы будем разорены, если ты откажешься! Ты должна!» Запах не виски, а какого-то крепкого, незнакомого бальзама, табака и страха. Моё собственное, предательское: «Да, отец».

Воспоминание было таким реальным, что у меня перехватило дыхание. Так вот оно что. Брак по расчёту. Отец-промышленник, владелец «фабрик Стормера», продал свою дочь, чтобы спасти свой бизнес. А дочка, видимо, не выдержав перспективы брака с незнакомым мужчиной, решила свести счёты с жизнью. И вместо неё получилась я. И всё это происходит со мной не в прошлом веке. Это какое-то другое настоящее.

Фру Ингрид, видя мою бледность, приняла её за страх.

– Да, – продолжила она с удовольствием. – Тебе не удалось опозорить нас окончательно. Развод – процесс долгий и скандальный. По закону Конфедерации нужно ждать год, чтобы заявить о… неисполнении супружеских обязанностей и непригодности к продолжению рода. Год ты пробудешь в Рёнсвальгене. В тишине и уединении. А там… посмотрим. Может, твой отец уговорит Арвида взять тебя обратно. А может, и нет.

Она снова взялась за вязание, демонстративно прекратив разговор.

– Мне тоже неприятно видеть тебя в моём доме, – добавила она, уже не глядя на меня. – Надеюсь, ты поправишься быстро. Карета будет готова через три дня. Ты поедешь на одном из пароходов моего сына, который идёт на север с грузом. Аста, отведи её назад. Вид у неё всё ещё болезненный. Не хватало, чтобы она упала здесь в обморок.

Аста, вся красная от стыда и унижения, робко потянула меня за рукав. Я позволила ей вывести меня из столовой. Внутри меня бушевали не ярость и не страх, а холодная, спокойная решимость.

Всё стало на свои места. Я поняла правила этой игры. Я была в альтернативном мире, где технологический прогресс уживался с дичайшими патриархальными устоями. Меня считали вещью. Слабой, немощной, неуравновешенной девицей, которую можно перекладывать с места на место по воле сильных мужчин.

Но они жестоко ошибались. Я – Эльвира Владимировна Лаврова. Я защитила кандидатскую, усмиряла строптивых студентов и пережила расставание с деканом. Со мной шутить опасно.

Три дня. У меня было три дня, чтобы прийти в себя и начать планировать. Рёнсвальген? Дальний фьорд? Прекрасно. Тюрьма или место ссылки? Посмотрим. Я сделаю его своим плацдармом.

Я шла по коридору, уже не чувствуя тяжести платья. Внутри меня зарождалась твёрдость, как закалённая сталь. Пусть этот Арвид думает, что сослал покорную овечку. Он жестоко просчитается.

Он ещё не знает, с кем имеет дело.

Глава 5

Дверь в мою – нет, в Линды – комнату закрылась с тихим щелчком, отрезав нас от ледяной ауры фру Ингрид. Я прислонилась спиной к прохладному дереву, чувствуя, как дрожь, которую я с таким трудом сдерживала в столовой, наконец прорывается наружу. Всё моё тело слабо тряслось, а в висках стучало. Аста металась вокруг, её лицо было бледным и растерянным.

– О, Линда, я так боялась! Она такая страшная… И этот её взгляд… А эти слова… Рёнсвальген! Это же на краю света! Что мы будем делать? – её голос срывался на визгливый шёпот.

Я оттолкнулась от двери и, не раздумывая, пошла к умывальнику. Плеснула себе в лицо ледяной воды из кувшина. Вода стекала по шее, оставляя мокрые пятна на дорогом платье, но мне было плевать. Мне нужно было остыть. Прочистить голову. Взять себя в руки.

– Аста, – сказала я тихо, но твёрдо, вытирая лицо полотенцем. – Успокойся. Никто нас сейчас не ест. Мы живы, целы. Это уже хорошо.

Она замолчала, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Видимо, такая реакция от всегда плаксивой Линды была для неё в новинку.

– Но… Рёнсвальген… – повторила она, словно это было название самой ужасной тюрьмы.

– А что такого в этом Рёнсвальгене? Там людоеды водятся? Лава извергается? Или просто скучно? – спросила я, подходя к креслу у камина и с облегчением опускаясь в него. Корсет больно впивался в рёбра.

– Там… там ничего нет! – воскликнула Аста. – Поселение рыбаков и рабочих. Холодно, сыро, ветрено. Ни салонов, ни магазинов, ни приличного общества! Одни грубияны!

«Райское место», – подумала я. После этого дома-музея с его ядовитой хозяйкой любое захолустье казалось спасительным убежищем.

– Значит, будет над чем поработать, – пробормотала я себе под нос.

– Что? – переспросила Аста.

– Ничего. Аста, подойди, сядь, пожалуйста. – Я указала на пуфик напротив.

Она послушно подошла и уселась на краешек, сложив руки на коленях, как послушная школьница. Она ждала указаний. Приказаний. Её всю жизнь учили слушаться.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Как же всё это объяснить? Правду говорить нельзя – сочтут сумасшедшей и запрут в комнате с мягкими стенами. Остаётся только полуправда.

– Аста, – начала я, глядя на огонь в камине. – Моя голова… она как в густом тумане. Я ничего не помню. Практически ничего. Память – как чистый, белый лист.

Я посмотрела на неё. Её глаза снова округлились от ужаса.

– Но… но ты же меня узнала! – выдохнула она.

– Узнала? Нет. Я просто… почувствовала, что могу тебе доверять. Это было ощущение, а не память. Единственное, что прорезалось сквозь этот туман… это отец. Его лицо. И то, как он настаивал на этом браке.

Я специально сделала голос слабым и растерянным, играя роль жертвы амнезии.

– Всё остальное – темнота. Я не помню нашего детства. Не помню, как мы стали подругами. Не помню даже толком, кто я.

Слёзы выступили на глазах у Асты. Она тут же поверила. Почему бы и нет? Удар головой – и вот результат.

– О, бедная, бедная моя Линда! – она порывисто схватила мою руку. – Что же с тобой сделали…

– Всё уже сделано, – я мягко высвободила руку. – Теперь нужно это исправить. Ты можешь мне помочь? Пожалуйста, просто помоги. Отвечай на мои вопросы. Давай представим, что мы только что познакомились. Расскажи мне всё с самого начала. Почему мы знакомы с детства? Почему ты моя компаньонка? Где твои родители? Как так вышло, что ты теперь здесь, со мной?

Аста внимательно посмотрела на меня. Её взгляд стал сосредоточенным, словно она искала в этом хаосе возможность помочь и найти цель. Девушка кивнула, принимая новые правила игры.

– Хорошо, – сказала она, устраиваясь поудобнее. – Я… Я являюсь твоей дальней родственницей. По материнской линии. Моя мама вышла замуж за простого рыбака и уехала с ним из города, а твоей… твоей повезло больше. Она вышла замуж за молодого Ларса Стормера. Он был амбициозен, умён. Его отец вскоре передал ему семейное дело – фабрики, и дела его пошли в гору.

Она говорила медленно, подбирая слова, погружаясь в воспоминания.

– Моих родителей не стало очень рано. Однажды они вышли в море на своей лодке и… не вернулись. Случился шторм. Мне было десять. Меня хотели определить в сиротский приют, это было ужасно… – Её голос дрогнул. – Но когда разбирали наши вещи, нашли старые письма. Моя мама и твоя, фру Сигне, они были троюродными сёстрами. И иногда переписывались. Твоя матушка, увидев эти письма… Она проявила настоящую христианскую доброту и уговорила твоего отца взять меня к себе. Так, я оказалась в вашем доме.

– И как? – спросила я мягко. – Каково было жить у нас?

– Ничего не могу сказать плохого о фру Сигне, – поспешно ответила Аста, и я поняла, что это отточенная годами формулировка. – Она всегда была ко мне добра. Одевала, обувала, никогда не упрекала куском хлеба. А твой отец… – Она потупила взгляд. – Он просто всегда смотрел сквозь меня. Как будто я часть мебели. Но и не скупился на моё образование, на книги, на гувернанток. Поэтому мы с тобой и росли как сёстры. Мы с тобой ровесницы, ты на полгода старше. Мне девятнадцать, а тебе уже исполнилось двадцать.

Двадцать. Боже, я снова двадцатилетняя. Это казалось и благословением, и насмешкой.

– Расскажи, как мы жили? – попросила я. – У нас были друзья? Мы ходили на балы, в гости?

Аста горько улыбнулась.

– Какие друзья, Линда? Мы с тобой – вот и все друзья. Не считая… ну, были знакомства. Молодые женщины-гувернантки, чаще всего иностранки. Но они никогда надолго не задерживались. Через несколько месяцев всегда увольнялись и уезжали.

– Почему? – невинно, с притворством спросила я.

Аста густо покраснела, её взгляд снова устремился в пол.

– Потому что… твой отец… он иногда… позволял себе лишнее. – Она выпалила это одним духом, словно стыдясь за него. – Приставания, намёки… Фру Сигне закрывала на это глаза. Говорила, что мужчины слабы духом, а мы, женщины, должны быть чисты и не провоцировать их.

Вот оно. Корень всех бед. Дом, полный лицемерия. Отец-развратник, мать-ханжа, прячущаяся за религией. И две девочки, впитывающие всю эту гниль.

– А как… Как к этому относилась матушка? – сделала я вид, что рассматриваю свои ногти. – Неужели терпела?

Аста покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то, очень похожее на жалость.

– Твоя мать уже давно предпочитает ничего не замечать. Ты их единственная дочь и уже выросла. Они отдалились друг от друга. Она постоянно говорит, что истинно верующий человек должен держать свои желания в узде. Что брак – лишь для продолжения рода, а всё остальное… отвратительно и греховно. Она полностью посвятила себя дому, хозяйству и своей вере. Ходит на службы и проповеди. Мы тоже с тобой всегда ходили на воскресные собрания.

– К кому? – уточнила я.

– Особенно фру Сигне любит проповеди пастора Кристофера, – сказала Аста, и её лицо стало почти благоговейным. – Он такой… мудрый. Он всегда говорит о смирении, послушании, честности и соблюдении законов – как Божьих, так и человеческих. Что нужно принимать свою долю без ропота.

У меня в голове всё сложилось в единую ужасающую картину. Вот он, perfect storm, в переводе – «идеальный шторм», который сломал настоящую Линду. Религиозный фанатизм, привитый матерью и этим пастором. Постоянный, подсознательный страх перед мужчинами, вызванный поведением отца. Отвращение к физической близости как к чему-то «грязному» и «греховному». И глубокая, пронзительная тоска по дому, который никогда по-настоящему домом и не был.

А потом её привезли сюда. Выдали замуж за незнакомого, могущественного, физически сильного мужчину, который, судя по всему, не собирался церемониться и ждать. Он видел в ней красивую вещь, купленную для определённых целей. И для бедной, запуганной Линды это стало последней каплей. Она предпочла выпрыгнуть в окно, чем принять его.

«Идиоты», – снова подумала я, но на этот раз не о ней, а о нём. Об этом Арвиде и о её отце. Обо всех них. Слепые, жестокие эгоисты, сломавшие девчонке жизнь из-за денег, амбиций и предрассудков.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится предательская слеза. Это была не моя боль. Я оплакивала ту, кого заменила. Линду, которой больше нет. И, честно говоря, себя тоже. Стало так обидно за всех женщин. За наш род, который всегда страдает от мужского равнодушия и эгоизма.

– Линда? – робко позвала Аста. – Ты плачешь? Прости, я, наверное, слишком много рассказала…

– Нет, – я смахнула слезу и открыла глаза. Взгляд мой был уже твёрдым и ясным. – Ты сделала всё правильно. Спасибо тебе, Аста. Теперь я многое начала понимать.

Я посмотрела на неё – на эту девочку, которую тоже сломали и приучили к покорности. Она была сейчас единственным светлым человеком в этой истории.

– Слушай, – сказала я. – Нас отправляют в Рёнсвальген. Хорошо. Мы поедем. Но мы поедем не как изгнанницы. Мы поедем как… как исследователи. Мы будем всё там изучать. Смотреть, как люди живут, чем дышат. Договорились?

Аста смотрела на меня с недоумением, но кивнула. Ей был непонятен мой порыв, но она цеплялась за любую соломинку.

– А теперь помоги мне выбраться из этого корсета, – попросила я вставая. – Пока мы здесь, я буду дышать свободно. А потом… потом посмотрим. В конце концов, у нас впереди целый год.

Год, чтобы всё изменить и перестать быть жертвой. И первый шаг – вырваться из этих дурацких железных тисков.

Глава 6

Мои мысли неслись с бешеной скоростью, выстраивая и тут же опровергая теории и планы. Голова начала кружиться уже не от боли, а от обилия новой информации и её возможных последствий. Нужно было срочно остановить этот водоворот. Я всегда думала лучше на сытый желудок – пустота внутри и лёгкая тошнота от нервного перенапряжения никогда не способствовали ясности ума.

– Аста, нам не мешает подкрепиться, – объявила я, прерывая собственный мыслительный шторм. – Думать на пустой желудок у меня не получается.

Аста, уже привыкшая к моим странным, с её точки зрения, заявлениям, лишь кивнула с лёгким облегчением. Для неё это было хоть каким-то проявлением нормальности – желание поесть.

– Сейчас распоряжусь, – сказала она и вышла из комнаты быстрыми, лёгкими шагами.

Я осталась одна, прислонившись к спинке кресла. Мой взгляд скользил по роскошной, но чопорной комнате, ища новые детали, новые намёки на суть этого мира. И вот тогда я заметила то, на что раньше не обращала внимания. В углу, за ширмой, стоял умывальник. Но не кувшин и таз, а самый настоящий умывальник с блестящими никелированными кранами. Я подошла ближе, повернула один из них – и с лёгким шипением из него хлынула струя холодной, чистой воды.

Водопровод. В доме был водопровод.

Мои знания по истории скандинавских стран зашевелились в памяти. Централизованное водоснабжение в XIX веке, даже в его конце, было диковинкой, доступной лишь самым богатым и прогрессивным семьям в крупнейших городах вроде Кристиании или Бергена. Если предположить, что я вдруг оказалась в параллельной версии Норвегии того времени, значит, вода здесь есть у всех? Или только у избранных? Наличие водопровода, говорило не просто о богатстве, а о колоссальном, баснословном состоянии и о близости к передовым технологиям. Арвид Корсмо был не просто «удачливым судовладельцем». Он был магнатом, титаном индустрии этого альтернативного мира. Это объясняло и его спесь, и его безумную уверенность в себе. Он мог позволить себе всё. В том числе и купить себе молодую жену, как очередную дорогую безделушку для своего роскошного дома.

Мысли снова понеслись вскачь, но теперь их течение прервал стук в дверь. Аста вернулась не одна. С ней вошли две девушки в строгих тёмных платьях и белых накрахмаленных передниках. Одна несла поднос с едой, другая – кувшин с чем-то горячим, от которого вкусно пахло пряным чаем.

– Фру Линда, позвольте помочь вам раздеться, – почтительно сказала одна из них, старшая по виду, с гладко зачёсанными волосами и умными, внимательными глазами.

Я кивнула, вставая. Пока они с Астой возились со шнуровкой корсета, я наблюдала за ними. За те несколько дней, что я провела в этой комнате, женщины постоянно заходили – приносили еду, убирали, приносили горячую воду для умывания. Но я, погружённая в собственный шок и отчаяние, просто не обращала на них внимания, цепляясь за единственное знакомое лицо – Асты. Теперь же я смотрела на них иначе. Они были не безликими тенями, а профессионалами. Их движения были точными, слаженными, без лишней суеты. Они были «моими» слугами.

Когда наконец корсет сняли, и я смогла вдохнуть полной грудью, меня осенило. Конечно! Со мной из родного дома должен был прибыть целый штат. Дочь Ларса Стормера не могла путешествовать без свиты. Значит, помимо Асты, у меня есть личные слуги, которые приехали со мной в дом Арвида.

– Вы… вы все приехали со мной из дома отца? – спросила я, обращаясь к старшей горничной.

Та чуть вздрогнула от того, что я с ней заговорила, но тут же собралась.

– Конечно, фру Линда. Я – Ингер, ваша камеристка. Это – Марта, горничная. С нами также прибыли кухарка фру Ханна, кучер Йенс и два грума.

Я мысленно присвистнула. Ого. Да я, оказывается, тоже не лаптем щи хлебала. Целый маленький двор при одной особе. Значит, у меня есть собственные люди, своя «команда». И, что самое главное, должны быть средства. Как единственная наследница богатого промышленника, пусть и с проблемным бизнесом, я наверняка располагала какими-то деньгами, акциями, драгоценностями.

Это в корне меняло дело. Мысленно я поблагодарила того самого «Благословенного», которого так часто упоминала Аста. Попасть в тело богатой дамы – это на порядок лучше, чем оказаться в шкуре бедной девушки, живущей в лачуге на берегу холодного Северного моря. Ссылка ссылкой, но с деньгами и слугами она переносится куда как легче.

Я подошла к столу, куда уже поставили поднос. Там было то же тушёное мясо, что и раньше, но на этот раз более душистое, с травами, грубый хлеб с маслом и какой-то густой ягодный кисель. Я принялась есть с аппетитом, которого сама от себя не ожидала. Тело Линды требовало энергии.

– Аста, – сказала я с набитым ртом, затем спохватилась и проглотила. – Извини. Скажи, у меня же есть… ну, личные вещи? Драгоценности, деньги? Всё, что отец дал мне с собой?

Аста, сидевшая напротив и пившая чай, с гордостью выпрямилась.

– Конечно, Линда! У тебя есть целый сундук с драгоценностями, украшениями, дорогими тканями! И даже несколько предметов искусства и мебели передал тебе отец, всё это должно было украсить новый дом, в который вы должны были переехать после свадьбы. – Она понизила голос, хотя кроме нас и слушавших вполуха горничных в комнате никого не было. – У тебя большое приданое. Очень большое. Это была важная часть брачного договора. И у тебя есть твоя собственная банковская книжка на предъявителя в «Морском торговом банке».

Я перестала жевать. Банковская книжка на предъявителя. Это был ключ. Золотой ключ от всех дверей. Это означало, что я могу распоряжаться своими деньгами сама, без разрешения мужа или опекуна. Отец, видимо, был настолько уверен в прочности брака и в своей договорённости с Арвидом, что обеспечил дочери финансовую независимость, Ирония судьбы заключалась в том, что теперь эта независимость должна была помочь мне спастись от этого самого брака. Получив развод, я могла бы жить самостоятельно и не возвращаться к родителям.

Я отложила ложку, аппетит вдруг куда-то ушёл, сменившись холодной, сосредоточенной решимостью.

– Ингер, – обратилась я к камеристке. – Все вещи, что принадлежат лично мне, упакованы и готовы к отъезду?

Ингер обменялась быстрым взглядом с Мартой.

– В основном, да, фру Линда. Часть уже упакована в сундуки с тех пор, как… – она запнулась, – с тех пор как вы прибыли. Мы ждали распоряжений о переезде в новый дом.

– Распоряжения изменились, – сказала я твёрдо. – Мы едем не в новый дом. Нас… меня отправляют в поселение Рёнсвальген. И еду я туда не на неделю.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Ингер и Марта опустили глаза. Они всё понимали. Слухи в таком доме расползаются быстрее чумы.

– Я не буду никого заставлять ехать со мной против воли, – продолжила я, глядя на каждую из них по очереди. – Рёнсвальген – это далеко от города. Это другая жизнь. Возможно, более суровая. Я даю вам выбор. Тот, кто не захочет ехать, может вернуться в дом моего отца. Я напишу ему записку и гарантирую, что вас не накажут и предоставят другое место. Но те, кто поедет со мной… – я сделала паузу, – будут моими самыми верными спутниками. И я позабочусь о том, чтобы их верность и тяготы пути были щедро вознаграждены.

Я посмотрела на Асту. Она тут же кивнула, её глаза горели.

– Я всегда с тобой, Линда. Куда угодно.

Ингер выпрямилась, её лицо стало непроницаемым и профессиональным.

– Я ваша камеристка, фру Линда. Моё место – рядом с вами. Где бы вы ни были.

Марта, чуть помолчав, тоже кивнула.

– И я. Бросить вас сейчас… это было бы неправильно.

Облегчение волной прокатилось по мне. Первый рубеж был взят.

– Прекрасно. Ингер, сегодня же вечером составьте, пожалуйста, подробную опись всех моих личных вещей и драгоценностей Всё должно быть упаковано и готово к отправке. Марта, узнайте, пожалуйста, у кучера Йенса о состоянии экипажей и о том, что нам потребуется для долгой дороги. И… – я опустила голос до шёпота, – где хранится моя банковская книжка и наличные деньги?

Ингер наклонилась ко мне.

– Ваша шкатулка с драгоценностями и банковские бумаги находятся в потайном отделении вашего большого свадебного сундука, фру. Ключ от него, я полагаю, у вас.

Я машинально потянулась к шее. Под платьем на тонкой цепочке висел маленький ключик. Я о нём даже не подумала.

– Хорошо, – выдохнула я. – Спасибо вам. Теперь вы можете идти и заняться делами.

Они поклонились и вышли, оставив меня наедине с Астой и с тарелкой еды, которая окончательно остыла. Но теперь меня уже не тошнило. Теперь внутри всё горело.

У меня были деньги, надёжные люди и чёткий план. Пусть этот заносчивый Арвид думает, что отправляет покорную овечку на перевоспитание в глушь. Он даже не догадывается, что на самом деле снаряжает в путь совсем другую женщину.

Глава 7

Три дня пролетели в сумасшедшем вихре сборов. Моя комната превратилась в штаб по подготовке к великому переселению. Ингер и Марта оказались не просто служанками, а настоящими стратегами логистики. Они составляли списки, упаковывали, маркировали сундуки, без суеты и лишних движений. Я же, окончательно сбросив оковы корсета в стенах своих покоев, разбирала свои «сокровища».

Сняв с шеи маленький ключик, я открыла потайное отделение в огромном свадебном сундуке. Внутри лежала кожаная шкатулка, туго набитая золотыми и серебряными монетами, и несколько стопок аккуратно перевязанных банкнот с суровыми портретами незнакомых мне королей. Рядом – изящный футляр с драгоценностями: изумрудный комплект, жемчужное ожерелье, несколько брошей и колец. Богатство, которое могло обеспечить безбедную жизнь на годы вперёд. Но самым ценным оказалась та самая банковская книжка на предъявителя «Морского торгового банка». Это я поняла по расширяющимся глазам Асты, когда я показала ей книжку, сумма на счету была впечатляющей. Я бережно переложила её, часть наличных и самые скромные украшения в небольшую дорожную сумку, которую решила не выпускать из рук.

Настал день отъезда. Три экипажа – мой личный, более комфортабельный, и два грузовых – выстроились у подъезда. Процесс погрузки напоминал хорошо отрепетированный балет. Мужчины из моей свиты – кучер Йенс, какой-то молчаливый детина с огромными бицепсами, и два молодых грума – ловко управлялись с тяжёлыми сундуками. Они использовали длинные, прочные деревянные трапы с поперечными планками, чтобы не скользить. Сундуки поднимали на верёвках, пропущенных под днищем, и закатывали в повозки, где Марта и Ингер без промедления принялись укладывать и крепить их ремнями, чтобы ничего не билось в дороге. Ханна, моя дородная кухарка, лично проследила за погрузкой своих поваренных принадлежностей и нескольких запасённых ящиков с провизией. В воздухе пахло кожей, деревом и лёгким волнением.

На пороге возникла фру Ингрид. Холодная, непроницаемая, как всегда. Она наблюдала за суетой с выражением глубочайшего презрения.

– Наконец-то в доме воцарится чистота и порядок, – произнесла она, и её голос, тихий и ядовитый, легко перекрыл шум погрузки. – Надеюсь, в Рёнсвальгене ты наконец-то найдёшь своё истинное предназначение, Линда. И научишься смирению. Хотя, глядя на этот… цирк, – она кивнула в сторону экипажей, – в это верится с трудом. Видимо, дурная кровь твоего отца-торгаша берёт верх.

Я закончила давать последние указания Йенсу и медленно обернулась. Внутри всё закипело, но снаружи я была холодна и спокойна. Я сделала шаг навстречу свекрови, и её глаза чуть расширились – она не привыкла, чтобы на неё шли.

– Милая фру Ингрид, – сказала я сладким, почти дружеским тоном, глядя ей прямо в глаза. – Вы так трогательно заботитесь о чистоте. Позвольте же и мне проявить участие. Пока я буду учиться «смирению» среди суровой природы, вам, я уверена, предстоит нелёгкая борьба с куда более стойкой грязью – с пылью в ваших собственных покоях, куда, видимо, очень давно не ступала мужская нога. И с застоем в мыслях. Пыль вы, конечно, сотрёте. А вот со вторым… желаю вам удачи. Вам её понадобится куда больше, чем мне.

Я увидела, как по её идеально бледным щекам проползает краснота. Губы сжались в тонкую белую ниточку. Она была ошеломлена. От меня ждали слёз, молчаливой покорности, а не отточенной колкости.

– Как ты смеешь! – выдохнула она, но было поздно.

– Йенс! В путь! – крикнула я, не удостоив её больше взглядом, и грациозно, насколько это было возможно в дорожном платье, позволила помочь себе подняться в экипаж.

Аста, бледная как полотно, вскочила следом. Дверца захлопнулась. Свистнул кнут, и экипажи тронулись. В последнее мгновение я мельком увидела в окошке лицо фру Ингрид – искажённое бешенством и неподдельным изумлением. Сладкое чувство победы согревало меня всю дорогу до гавани.

Погрузка на пароход была не менее организованной. Капитан, заранее предупреждённый, предоставил людей в помощь. Мои сундуки ловко перекочевали с повозок в трюм. При помощи какого-то устройства вроде лебёдки, по пандусам подняли экипажи. Сам пароход, носящий гордое имя «Морская нимфа», был небольшим, но крепким судном. Из трубы валил густой дым, а по палубе бегали матросы, готовясь к отплытию. Мы с Астой и служанками разместились в просторной, по меркам судна, каюте. Когда винты заработали, и мы стали медленно отходить от причала, я вышла на палубу.

Ветер трепал волосы, пахло углём, солёной водой и свободой. Бергенхольм, этот город-тюрьма, оставался позади. Мы шли вдоль фьорда, и я замерла, заворожённая открывающейся красотой. Величественные, покрытые тёмно-зелёными елями скалы вздымались к небу прямо из изумрудной воды. Она была настолько спокойной и прозрачной, что в ней, как в зеркале, отражались каждое облачко и каждый утёс. Время от времени слышался грохот – это где-то высоко в горах срывались камни. Воздух был таким чистым и холодным, что даже немного щипало в носу. Это была дикая, нетронутая, подавляющая своей мощью красота. Совсем не то, что я видела из окна дома Корсмо.

Путешествие заняло несколько часов. Мы миновали несколько маленьких деревень, прилепившихся к скалам, пока капитан не указал вперёд: «Рёнсвальген!»

Поселение оказалось вовсе не убогой рыбацкой деревушкой, как я себе представляла. Оно раскинулось на относительно пологом берегу фьорда. Дома были добротными, деревянными, многие выкрашены в традиционный красный, жёлтый или белый цвет, с аккуратными палисадниками. На центральной улице, которую я могла разглядеть с причала, стояли милые, ухоженные магазинчики и лавки с расписными вывесками. А над всем этим возвышалась небольшая, но очень изящная белая церковь с аккуратной колокольней. Дымок из труб говорил о том, что дома живые, обитаемые. От посёлка веяло спокойствием и уютом, а не нищетой и заброшенностью.

К причалу уже сходились люди – видимо, приход парохода был здесь событием. Среди них были и сурового вида мужчины в прочной рабочей одежде. Когда началась выгрузка, они без лишних слов, деловито и умело, подошли помочь моим людям. Ни один не позволил себе похабного взгляда или глупой шутки в мой адрес. Напротив, когда я сошла на берег, один из них, седой как лунь, с лицом, испещрённым морщинами, снял кепку и коротко кивнул:

– Фру Корсмо. Дом хозяина – вон там, на центральной. Спросите любого.

Его тон был уважительным, почтительным, но без подобострастия. Здесь чувствовалась иная иерархия – не городская, основанная на деньгах и спеси, а какая-то более прочная, на уважении к труду и силе.

Йенс щёлкнул кнутом, и экипаж тронулся по главной улице. Я высунулась из окна экипажа, с любопытством разглядывая новое место своей «ссылки». Мимо проплывали лавка с тёплой одеждой и снастями, аптека, пекарня, от которой пахло свежим хлебом, и даже что-то вроде чайной. Люди на улице останавливались, чтобы посмотреть на нас, но в их взглядах было лишь обычное для провинции любопытство, а не враждебность или что-то ещё.

Я откинулась на спинку сиденья и, поймав взгляд перепуганной, но уже немного успокоившейся Асты, подмигнула ей.

– Ну что, моя дорогая, – сказала я, и по моим губам расплылась самая искренняя улыбка за все эти дни. – Похоже, наша прекрасная жизнь только начинается.

И впервые за всё время я почувствовала, что это не бравада, не попытка себя обнадёжить. Это было чистое, неподдельное предвкушение. Здесь, в этом суровом краю, у кромки холодного моря, под взглядами честных и строгих людей, я была свободна. И у меня были все возможности построить ту жизнь, которую я хочу.

Глава 8

Наш маленький караван из трёх экипажей медленно продвигался по центральной улице, вызывая живой, но не навязчивый интерес местных жителей. Йенс, мой кучер, следуя указаниям седого старожила, вскоре свернул к одному из домов, стоявшему чуть в стороне, на небольшом пригорке, откуда открывался вид на весь фьорд.

Дом был именно таким, каким и должен был быть дом зажиточного норвежского рода – двухэтажный, сложенный из толстых брёвен, почерневших от времени и непогоды, но выглядевший невероятно прочным и основательным. Резные наличники на окнах, хоть и потускнели, но ещё хранили следы былого изящества. Крыша была покрыта дёрном, из которого кое-где пробивалась упрямая зелёная трава. Дом выглядел не броско, но с большим достоинством, как старый воин, вышедший в отставку.

Едва экипажи остановились, дверь скрипнув открылась, и на пороге появилась женщина. Лет семидесяти, не меньше. Высокая, прямая, с седыми волосами, убранными в тугой узел, и лицом, испещрённым морщинами, которые говорили не столько о возрасте, сколько о ветрах и солёных брызгах моря. Она вытерла руки о холщовый передник и смотрела на нас с безмятежным, спокойным любопытством.

Я вышла из экипажа, чувствуя, как подкашиваются ноги после долгой дороги, но стараясь держаться прямо.

– Добрый вечер, – сказала я, первая нарушив тишину. – Меня зовут Линда Корсмо. Я… жена Арвида Корсмо. Мне сказали, что это его дом.

Женщина не выразила ни малейшего удивления. Её голубые, выцветшие от времени глаза внимательно меня оглядели, и в них мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Так и есть, фру Корсмо, – ответила она, и голос её был низким, хрипловатым, как скрип старого дерева. – Нас оповестили о вашем прибытии. Меня зовут Хельга, а это мой муж, Улаф. – Она кивнула в сторону дверного проёма, где возникла ещё более древняя, коренастая фигура мужчины с окладистой седой бородой и добрыми глазами. – Мы присматриваем за этим домом ещё со времён бабушки Арвида, фру Маргрет. Проходите, проходите, вы же продрогли в пути.

Тёплый, почти родной приём стал неожиданным и очень приятным облегчением для моей измученной души. В отличие от ледяного великолепия особняка в Бергенхольме, здесь пахло не воском и деньгами, а тёплым деревом, хлебной закваской и сушёными травами.

– Спасибо вам, – искренне сказала я. – Мы вас не сильно стесним?

– Да что вы, дорогая, – фыркнула Хельга. – Дом большой, места хватит всем. Мы с Улафом живём в пристройке сбоку, так что вы тут полные хозяева. Улаф, помоги с вещами!

Началась привычная суета по разгрузке. Мои слуги, уже слаженные и понимающие друг друга с полувзгляда, быстро внесли сундуки. Хельга, недолго думая, определила нас с Астой в самую большую комнату на втором этаже – просторное помещение с двумя кроватями, огромным дубовым шкафом и окном, из которого открывался тот самый потрясающий вид на фьорд.

Пока служанки распаковывали самое необходимое, я с Астой пошла осматривать наши новые владения. Первый этаж был отдан под общее пространство: большая комната с огромным камином, который сейчас был холоден, кухня с колоссальной печкой, где уже что-то томилось в котле, источая аппетитный аромат, и небольшая кладовая. Отопление явно было печным, и Хельга сразу предупредила, что дров нужно много, Улаф уже заготавливает. Во дворе я мельком увидела несколько добротных, но пустующих построек – видимо, раньше они использовались как склады.

Поднявшись на второй этаж, я обнаружила несколько небольших комнат, очевидно, бывших детских или комнат для гостей. В одной из них стоял старый, рассохшийся книжный шкаф. Любопытство, присущее мне как учителю, взяло верх. Я открыла дверцы. Пахло пылью, старой бумагой и временем. На полках лежали стопки старых газет, какие-то конторские книги с потускневшими золотыми надписями «Расход» и «Приход», и несколько потрёпанных томов без обложек.

И в самом дальнем углу, за стопкой пожелтевших бумаг, я нащупала что-то мягкое, кожаное. Это была книга. Вернее, толстая тетрадь в потёртом кожаном переплёте, без каких-либо опознавательных знаков. Я вытащила её. Страницы были исписаны ровным, изящным, явно женским почерком. Чернила поблёкли, но текст всё ещё можно было разобрать. Сердце моё учащённо забилось. Дневник.

Не говоря ни слова Асте, я вернулась с находкой в нашу комнату. Служанки уже почти всё обустроили. Воздух пах свежим бельём и нашим собственным, привезённым мылом. Снизу доносился аппетитный запах тушёной баранины с можжевельником.

Спустившись вниз, я застала картину, которая меня одновременно тронула и рассмешила. Мои слуги и старики Хельга с Улафом стояли по разные стороны огромного кухонного стола, поглядывая друг на друга с вежливым непониманием. Проблема была очевидна: где и кому есть?

– Всё просто, – объявила я, привлекая всеобщее внимание. – С сегодняшнего дня мы все – одна большая семья, застрявшая в этом прекрасном месте. И будем питаться все вместе, за этим большим столом. Это логично – готовить один раз на всех и есть, пока еда горячая.

Ингер и Марта переглянулись, явно шокированные таким демократичным подходом. Хельга же хмыкнула и одобрительно кивнула:

– Здравая мысль, фру. Так и веселее, и кухарке проще.

Ужин прошёл шумно и непринуждённо. Мои городские слуги постепенно оттаивали под воздействием простой, вкусной еды и таких же простых и честных рассказов Улафа о здешних краях, о рыбалке, о штормах. Я чувствовала, как ледяная скорлупа страха и неуверенности, сковавшая всех нас с момента отъезда из Бергенхольма, начинала потихоньку таять.

Позже, уставшие, но, как ни странно, умиротворённые, мы с Астой поднялись в свою комнату. Служанки уже постелили бельё, и на кроватях лежали медные грелки с горячей водой. Я погасила лампу, оставив только свечу на прикроватном столике. Аста почти сразу же уснула, дыша ровно и спокойно.

А я взяла в руки найденную тетрадь. Сердце снова застучало чаще. Кто ты, хозяйка этих строк? Я осторожно открыла потёртый переплёт. На первой странице, выведенным изящными, но уверенными чернилами, был текст. Я начала читать, и мир вокруг меня перестал существовать.

* * *

Запись первая.

Сегодня я решила начать вести эти записи. Не для потомков, ибо вряд ли они вызовут у кого-то интерес, а для себя. Чтобы память моя, уставшая от постоянной дрожи и страха, наконец обрела опору в этих строчках. Чтобы я могла вновь и вновь перечитывать и помнить. Помнить, кто я и откуда. И как я оказалась здесь, в этой пёстрой, душной, ослепительной и жестокой земле, под властью Великих Моголов.

Меня зовут Аннели. Аннели Хансен. И мне было семнадцать лет, когда моё будущее было продано за горсть золотых монет и пару мушкетов.

Мы плыли на отцовском корабле «Морская чайка» из Бергенхольма с грузом сушёной трески и леса. Я упросила отца взять меня с собой – мне так хотелось увидеть мир за пределами наших фьордов. Но мы не доплыли. У Ортнейских островов на нас напали алжирские корсары. Я до сих пор слышу их дикие крики, запах пороха и крови, смешанный с солёным ветром. Вижу лицо отца, искажённое ужасом и яростью, в последний миг, прежде чем его сразила пуля.

Нас, выживших, загнали в трюм, в смрад и темноту. Долгие недели плавания, а потом – караваны, пыль, палящее солнце, которого я никогда прежде не видела. Меня, молодую и, как говорили торговцы, невероятно прекрасную «нордическую дикарку», продавали несколько раз, каждый раз дороже и дороже. Пока я не оказалась в Агре, в самом сердце империи Великих Моголов.

Меня купили не для какого-то раджи, а приобрели для самого Падишаха Акбара, Повелителя мира. Привезли в его гарем, в этот райский сад, обнесённый высокими стенами, где пахнет розовой водой, шафраном и тайнами. Здесь сотни женщин – персиянки, турчанки, индианки с глазами, как у газелей. Но моя белизна, мои волосы цвета спелой пшеницы и глаза, как летнее небо Норвегии, сделали меня диковинкой. Они называют меня «Хуршид-Джахан» – «Солнечный мир». Ирония судьбы – привезённая с самого края света, из страны холода и льда, я стала у них олицетворением солнца.

Сначала я думала, что умру от страха, горя и унижений. Я была всего лишь вещью, игрушкой, купленной для услады могущественного правителя. Но что-то внутри меня отказалось ломаться. Вероятно, тот самый норвежский характер, холодный и упрямый, как скалы моей родины. Я выжила. Я молча наблюдала, учила язык, перенимала обычаи, скрывая ненависть и тоску по дому за покорной и загадочной маской.

И случилось невероятное. Падишах заметил меня и приблизил к себе, дав имя Индира, оно значит «великолепие, сияние». Но заметил не просто как диковинку, а как личность. Он, великий Акбар, мудрый и могущественный, стал выделять меня среди других. Он спрашивал меня о моей далёкой родине, о снегах и фьордах, о кораблях моих предков. Он слушал, и в его глазах я видела не только вожделение, но и интерес, и любопытство. Я стала его любимой наложницей. Мне даровали отдельные покои, слуг, драгоценности и шёлковые одежды.

Но даже в этой роскоши, в этом, казалось бы, райском саду, я остаюсь пленницей. Моё тело принадлежит ему, но мой дух – всё ещё там, среди холодных волн и скалистых берегов. Я научилась улыбаться и развлекать его, но по ночам я плачу в подушку, вспоминая крики чаек и запах сосны.

Я буду записывать всё. Каждый день этой странной, невероятной жизни. Всё, что я вижу, слышу и чувствую в этом золотом дворце. Чтобы не забыть, кто я. Чтобы помнить. Чтобы однажды, возможно, это знание помогло мне обрести свободу. Или, по крайней мере, сохранить себя.

Аннели Хансен. Агра, империя Великих Моголов. Год от Рождества Благословенного 17… (последние цифры были неразборчивы, чернила расплылись).

Я сидела, заворожённая, не в силах оторваться от пожелтевшей страницы. Аннели Хансен. Кто эта женщина? Почему эти записи находятся в доме. Может быть, это прапрабабушка Арвида? Его предок. Женщина, пережившая нападение пиратов, рабство, плен в Индии… и выжившая. Нашедшая в себе силы не сломаться и вести этот дневник.

Я смотрела на ровные строчки, выведенные рукой, которая, должно быть, дрожала не только от страха, но и от решимости. И чувствовала странную, прочную связь с этой женщиной, жившей бог знает сколько лет назад. Мы были разными, нас разделяли эпохи и обстоятельства, но нас объединяло одно: мы обе были выброшены в чужие миры против своей воли. И мы обе решили бороться.

Я осторожно закрыла дневник, прижала его к груди и посмотрела на спящую Асту, на тёплые стены этого старого, гостеприимного дома.

– Спасибо, Аннели, – прошептала я в тишину комнаты. – Кажется, твоя история как раз то, что мне сейчас очень нужно.

На душе стало невероятно спокойно и уверенно. Если она смогла выжить в тех условиях, то я и подавно справлюсь здесь.

Спрятать находку было делом инстинктивным. Я не хотела, чтобы кто-то ещё, даже преданная Аста, прикоснулся к этой тайне. Это было что-то сокровенное, ниточка, связывающая меня через века с другой женщиной, такой же пленницей обстоятельств. Я отыскала в одном из своих сундуков небольшую шкатулку для швейных принадлежностей, вынула напёрстки и катушки ниток и уложила туда дневник. Он лёг идеально, будто всегда там должен был лежать. Ключ от шкатулки я надела на цепочку рядом с тем, что открывал мой свадебный сундук. Два ключа. Один – от моего приданого, другой – от чужой, но такой ценной для меня теперь жизни.

Задув свечу, я погрузилась в темноту, густую и бархатистую, как чернила, которыми была исписана тетрадь. Тишина здесь была иной, не городской – глубокой, всепоглощающей, нарушаемой лишь потрескиванием остывающих брёвен в печи и ровным дыханием Асты. Я ждала, что сон не придёт, что мозг будет лихорадочно перебирать образы из дневника.

Но он пришёл. Почти мгновенно.

Я шла не по деревянному полу, а по прохладному, отполированному до зеркального блеска мрамору. Воздух был густым и тяжёлым, наполненным ароматами, которые я никогда не вдыхала – жасмина, сандала, чего-то пряного и сладкого одновременно. Сквозь ажурные каменные решётки в стенах пробивался лунный свет, рисуя на полу загадочные узоры. Я была не в Норвегии. Я была там. В её мире.

Идя по бесконечной галерее, я прислушивалась к звукам, а со стороны на меня смотрели тени женщин в роскошных одеждах. Их лица были скрыты полупрозрачными вуалями, но я чувствовала на себе их взгляды – любопытные, оценивающие, ревнивые. Шёпот, похожий на шелест шёлка, струился за моей спиной, но я не могла разобрать слов.

И тогда я увидела её. Она стояла у большого арочного окна, опершись о колонну, и смотрела в ночь. Лунный свет озарял её профиль, и сердце моё сжалось. Это была она. Аннели. Но не та, которую я представляла, читая её строки. Она была не испуганной девушкой, а женщиной с гордой, почти надменной осанкой, одетой в струящиеся шёлковые одеяния, расшитые золотыми нитями. Её волосы, цвета моих, но более золотые, были убраны в сложную причёску, в которой поблёскивали жемчуга и изумруды. Она была невероятно, потрясающе красивой. И бесконечно одинокой.

Она обернулась, и её взгляд, синий, как глубина фьорда, встретился с моим. И в нём не было ни страха, ни удивления. Лишь глубокая, всепонимающая печаль.

В этот момент где-то вдали громко хлопнула дверь. Я вздрогнула и резко села на кровати. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. В комнате было темно и тихо. Рядом посапывала Аста. За окном всё так же чернела ночь, и слышался лишь далёкий, умиротворяющий шум прибоя.

Глава 9

Проснулась я от непривычной тишины. Подойдя к окну, ахнула. Весь Рёнсвальген, фьорд, скалы – утонули в густом тумане. Он стелился по земле, заглядывал в окна, скрывая всё вокруг на несколько метров. Было сыро, прохладно и невероятно таинственно.

Я всё время забывала спросить у Асты, какой сейчас месяц и число. Судя по тому, что ночью уже холодало, и днём не было жары, это мог быть конец июля или уже август. Погода здесь, судя по всему, была очень изменчивой – из-за влияния Гольфстрима и вечного соседства с морем. Влажное лето, частые дожди, туманы… Значит, нужно серьёзно готовиться к осени и зиме. Дрова. Много дров. Я не имела ни малейшего представления, как их здесь заготавливают, покупают или… в общем, этот вопрос нужно было срочно решить. Деньги у меня есть.

Но тут в голове, как удар колокола, прозвучала другая мысль. Банк. И банковская книжка на предъявителя… Я видела вывеску, когда мы въезжали. Если письмо Арвида уже дошло до моего «любящего» отца, что мешает ему в ярости, узнав, что брак разваливается, просто закрыть счёт или заблокировать его? Телефонов я не видела, но водопровод-то был! Значит, технологии здесь развивались. Возможно, уже существует телеграф, но доступен не всем. Арвид упомянул, что послал письмо – значит, пользуется обычной почтой, или частными курьерами. Наверное, у меня есть немного времени, но рисковать я не собираюсь. Сегодня же.

Я разбудила Асту.

– Вставай. У нас важный день. Идём в банк.

Пока Аста, зевая, приводила себя в порядок, я спустилась вниз. В доме уже пахло свежеиспечёнными лепёшками. Фру Ханна возилась у печи, а Хельга сидела за столом и с удовольствием пила кофе.

– Доброе утро, фру Корсмо. Туман сегодня, будьте осторожней на улице, – предупредила она.

– Доброе, Хельга. Скажите, сегодня банк работает?

– А как же. С девяти утра и до трёх. Контора Акселя Свенсона никогда не подводит, – она с гордостью кивнула, будто это была её личная заслуга.

Я кинула взгляд на стену, где висели деревянные часы. Сам механизм был простой, но корпус был украшен резьбой, бронзовыми элементами и орнаментами. Время подходило к девяти. Мы с Астой быстро умылись ледяной водой, бодрило невероятно. Позавтракали тёплыми лепёшками с мёдом и выпили густой, чёрный кофе.

Я уже заметила, что с моим любимым напитком, особых проблем в этом мире нет. Что несомненно радовало. Хотя чему я удивляюсь? Скандинавы познакомились с кофе ещё в восемнадцатом веке, когда торговля с колониями и импорт товаров увеличились. Почему здесь не может быть так?

Ингер и Марта уже вовсю хозяйничали в доме, а Улаф с мужчинами куда-то ушёл, я не стала о них спрашивать.

– Пойдём, – сказала я Асте, накинув на плечи платок.

Выйдя в туман, я испытала странное ощущение. Видимость была метров десять, не больше. Здания возникали из белой пелены внезапно, как призраки. Мы шли по центральной улице, ориентируясь на смутные oчертания домов. Звуки были приглушёнными, и каждый шаг отдавался в этой звенящей тишине.

Банк оказался крепким зданием с массивной дубовой дверью и вывеской «Норвежский коммерческий банк. Aксель Свенсон». Я толкнула тяжёлую дверь, и над головой прозвенел колокольчик.

Внутри пахло старым деревом. За высоким прилавком из тёмного дуба сидел сухопарый мужчина в очках и строгом костюме. Он что-то внимательно записывал в большую тетрадь.

– Добрый день, – сказала я, подходя к стойке.

Мужчина поднял голову.

– Добрый день, фру. Чем могу быть полезен? – Его оценивающий взгляд блеснул за стёклами очков.

– Мне нужна консультация по банковским операциям, – сказала я, стараясь говорить уверенно. – И… приватный разговор.

Он кивнул и представился:

– Аксель Свенсон, управляющий банком.

Затем он вышел из-за прилавка и провёл нас в небольшой кабинет с единственным окном. Я достала из своей сумки ту самую заветную книжку на предъявителя и положила на стол.

– На этом счету находятся мои личные средства. Я хочу открыть новый счёт здесь, в вашем банке, и перевести на него все деньги с этого счёта.

Господин Свенсон взял книжку, внимательно изучил её. Его брови поползли вверх.

– Это счёт в «Морском торговом банке» в Бергенхольме. Значительная сумма, фру. Вы уверены, что хотите перевести всё? Обычно для таких операций требуется время, обмен письмами между банками…

– Уверена, – перебила я его. – И готова оплатить все расходы, связанные с срочностью перевода. Мне нужно, чтобы это было сделано как можно быстрее. Есть ли возможность отправить телеграфный запрос?

Он покачал головой.

– Телеграфная связь с Бергенхольмом есть, но для финансовых операций мы используем исключительно защищённые каналы с курьерской доставкой документов. Это вопрос безопасности. Однако… – он задумался, постучав пальцем по книжке. – Она на предъявителя. Это даёт вам право снять средства в любой момент в отделении банка-держателя. Но вы здесь…

Я поняла, к чему он клонит. Чтобы снять деньги, мне нужно было ехать обратно в Бергенхольм. Что было абсолютно невозможно.

– Но есть иной вариант, – продолжил он, видя моё разочарование. – Я могу принять у вас эту книжку и выдать вам расписку. Затем мы отправим официального курьера в Бергенхольм. Как только средства будут получены на наш счёт, я зачислю их на ваш, здесь. Это займёт… от семи до десяти дней. В зависимости от погоды. – Он многозначительно посмотрел в окно на туман.

Семь-десять дней. Это был риск. Но другого выхода не было.

– И вы гарантируете секретность? – спросила я. – Никаких уведомлений третьим лицам? Владелец счёта – я.

– Абсолютно, фру. Банковская тайна – это святое. – Он выпрямился, и в его позе читалась профессиональная гордость. – Ваши средства будут в безопасности. И только вы будете иметь к ним доступ.

Я глубоко вздохнула. Довериться ему было страшно. Но и оставлять всё как есть – ещё страшнее.

– Хорошо. Давайте сделаем так.

Последующие полчаса прошли в заполнении бумаг. Аксель Свенсон оказался педантичным и невероятно внимательным к деталям. Он завёл на меня новую счётную книжку – такую же, но с гербом его банка. Написал длинную, подробную расписку в получении моей старой книжки, скрепил её печатью и дал мне копию. Процесс был таким основательным, что мои страхи поутихли.

– Курьер отправится завтра утром, если туман рассеется, – пообещал он, провожая нас к выходу. – Доброго вам дня, фру Корсмо. И добро пожаловать в Рёнсвальген.

Мы вышли на улицу. Туман начал становиться прозрачнее, и в просветах уже проглядывало бледное северное солнце. Я сжала в руке новую, пока ещё пустую банковскую книжку.

– Всё хорошо? – тревожно спросила Аста.

– Пока да, – ответила я, и впервые за этот день искренне улыбнулась. – Осталось только разобраться с дровами.

Первое дело было сделано. Я посмотрела на проясняющиеся улицы своего нового дома. Чувство было странным – будто я только что заключила сделку не с банкиром, а с самой удачей и, кажется, она была на моей стороне.

Глава 10

Туман рассеялся внезапно. Не постепенно, пядь за пядью, а будто невидимая рука сверху резко сорвала с поселения мокрое белое покрывало. Мир предстал во всей своей ясной, чуть промытой свежести. Домики, мостовая, далёкие скалы – всё выглядело ярче, чётче, как на только что проявленной фотографии.

– Давай прогуляемся, – предложила я Асте. Мне не терпелось осмотреться, почувствовать пульс этого места и отвлечься от тревожных мыслей.

Мы пошли по центральной улице, которая постепенно стала оживать. Мимо нас спешили женщины, мужчины в рабочей одежде направлялись к причалу, кто-то подвозил на телеге бочки. И что меня поразило – почти каждый встречный, замечая меня, замедлял шаг, кивал и здоровался.

– Добрый день, фру Корсмо, – седой старик с корзиной рыбы, помахал нам рукой.

– Хорошего дня, фру. Я Эйнар, плотник, – представился другой мужчина, проходя мимо с доской на плече.

– Добро пожаловать в Рёнсвальген! – улыбнулась женщина, которая вела ребёнка за руку.

Я слегка ошеломлённо отвечала на приветствия. Новости здесь распространялись невероятно быстро. Видимо, о моём приезде и статусе знал уже, каждый житель.

– Аста, – спросила я, глядя на ярко-синее, уже почти безоблачное небо. – Какое сегодня число?

Аста удивлённо посмотрела на меня.

– Ты это тоже не помнишь? – в её голосе снова зазвучала тревога. – Сегодня тридцатое число «сенокосного месяца». Завтра будет тридцать первое. А послезавтра начнётся аугуст – «холмиковый месяц».

Я замерла, переваривая эту информацию. Сенокосный месяц… Холмиковый… Да, конечно! В памяти всплыли обрывки знаний о старых скандинавских календарях, где месяцы носили народные названия, связанные с природой и хозяйственными работами. Июль – сенокос, август – время, когда на полях появляются стога сена, похожие на холмики. Это было так необычно и так далеко от безликих цифр моего мира.

– Нет, это я помню, просто в числах запуталась, – поспешила я её успокоить и взяла под руку. – Пошли дальше.

Двинувшись вперёд, мы с любопытством разглядывали лавки. Аптека с зелёными бутылями в витрине, булочная, мастерская бондаря, откуда доносился стук молотка и запах свежего дерева. Пахло морем, рыбой, и свежеструганной древесиной.

Через несколько минут нас привлёк запах чего-то копчёного и пряного. На вывеске красовалось название – «Мясная». Мы зашли внутрь, и у меня перехватило дыхание. Витрины ломились от изобилия: ветчина, колбасы, копчёные окорочка, куски сала, лотки со свежим мясом. И хотя мы недавно позавтракали, моментально снова захотелось есть.

За прилавком стояла женщина – румяная, пышущая здоровьем, с добрыми лучистыми глазами и шикарной русой косой, уложенной венцом на голове.

– Здравствуйте! – радушно приветствовала она нас. – Меня зовут Элин. Чем могу порадовать?

Поздоровавшись, мы как загипнотизированные стали рассматривать ассортимент. Прямо перед моим носом стояли горшочки с паштетом, он имел серый, некрасивый цвет, но пах очень аппетитно.

– Это оленина, – пояснила Элин, видя мой интерес к паштету. – Муж с охоты принёс на прошлой неделе. Очень вкусно получилось.

Мы купили немного копчёной колбасы и кусок запечённого по-домашнему окорока. Элин ловко завернула всё в чистую бумагу, а паштет, тот самый, сунула мне в руки сверху.

– Вот вам в подарок, фру, на новоселье! И передайте, пожалуйста, поклон Хельге и Улафу. Скажите, пусть заходят, у меня для них кое-что припасено.

Я поблагодарила, тронутая таким радушием, и решилась задать главный вопрос, мучивший меня с утра.

– Фру Элин, скажите, вы знаете, где здесь можно купить дрова на зиму?

Женщина, а вместе с ней и Аста, удивлённо посмотрели на меня. Элин даже головой покачала, будто я спросила что-то очень глупое.

– Фру Корсмо, да зачем вам их покупать-то? – пожав плечами, спросила она, а затем продолжила. – У нас так не принято. С весны и всё лето каждый мужчина сам заготавливает для семьи дрова. Ну, если кто заболел, или вдова одна осталась, так тут всем миром поможем, сообща. Смотришь, за день целую поленницу наколят и сложат! С вами же приехали слуги. Да и Улаф ваш – мастер на все руки, он всё сделает. А если что, так вы только скажите – наши мужчины соберутся, помогут. Лес-то, конечно, на продажу заготавливают, но его в основном по морю в большие города отправляют, там-то спрос есть.

Я стояла, чувствуя себя полной дурой. Конечно. Как же я не подумала. Это же не двадцать первый век с его центральным отоплением и доставкой угля по телефону. Здесь всё иначе. Это – община. Взаимопомощь, выручка и добрые люди.

– Я… я просто не знаю местных обычаев, – смущённо пробормотала я.

Элин сразу же смягчилась.

– Да что вы, фру, всё нормально. Вы же городская, вам неведомо. Ничего, освоитесь. О! И обязательно приходите завтра на проповедь! В десять утра. Почти всё поселение собирается. Познакомитесь со всеми, и пастор Бьорн – он у нас замечательный, очень мудрые вещи говорит.

Мысли о молитвах и проповедях вызывали у меня лёгкую тошноту после всего, что рассказала Аста. Но отказываться было невежливо.

– Спасибо за приглашение, постараемся прийти, – пообещала я уклончиво.

Мы вышли из лавки, нагруженные покупками. Аста шла рядом молча, но я чувствовала её взгляд.

– Линда… – наконец не выдержала она. – Ты не знаешь или не помнишь про дрова? Память… она возвращается?

Я посмотрела на её обеспокоенное лицо и поняла, что не могу снова пугать её своей «амнезией». Она и так сбита с толку всеми моими переменами.

– Да, потихоньку, – соврала я, делая вид, что рассматриваю вывеску булочной. – Но некоторые вещи… самые простые… они как-то выпали. Я никогда раньше не задумывалась, откуда в доме берутся дрова. Всё всегда появлялось само собой.

Аста кивнула, явно удовлетворённая этим объяснением.

Подходя к нашему дому, мы услышали звуки со двора: скрип телеги, стук дерева о дерево и ржание лошадей. За калиткой открылась картина деятельной подготовки к зиме. Улаф и Йенс разгружали с телеги, уже колотые поленья и аккуратно складывали их в одной из подсобных построек, сооружая ровную, не выше двух метров, поленницу. Молодые грумы, как выяснилось братья-погодки Тор и Тур, чистили лошадей, и посмеиваясь, что-то рассказывали друг другу.

Я огляделась. Работа спорилась, но кого-то не хватало. Того здорового, молчаливого парня – Магнуса. Вчера он представился этим именем, а потом весь вечер молчал и иногда улыбался. Его нигде не было видно.

– Улаф, – окликнула я старика. – А где Магнус?

Улаф, отложил полено, вытер рукавом пот со лба и махнул рукой в сторону.

– Да вот, недавно, куда-то ушёл. Сказал, дело есть. Небось к обеду вернётся, – он хитро подмигнул мне и снова принялся за работу.

Я кивнула. Что же, у каждого свои дела. Главное, что процесс идёт. Дом оживал, обрастал хозяйством, запасами… Я посмотрела на нашу добычу из мясной лавки, на трудящихся мужчин, на Асту, с любопытством наблюдавшую за их работой.

Здесь определённо можно было жить. И жить хорошо.

Глава 11

Мы зашли в дом, и я сразу почувствовала густой, согревающий запах тушёного мяса и свежего хлеба. Ханна уже полностью освоилась на кухне, расставив свои кастрюли и сковородки в идеальном, знакомом только ей порядке. На плите шумело и булькало сразу несколько блюд.

– Людей много, – пояснила она, заметив мой взгляд. – А мужчин кормить надо как следует. Им сил набираться нужно, да и вам поправиться не мешает. А то вы бледная какая-то, госпожа. Вы уж простите за прямоту. Сейчас всё готово будет.

Я кивнула, оценив её заботу, и позвала женщин за кухонный стол. Разложив наши покупки из мясной лавки, я обняла Хельгу за плечи.

– Смотрите, какое богатство! Элин передавала вам привет Хельга, и приглашала заходить. Кстати, этот паштет, она нам подарила. Очень добрая женщина.

Хельга тепло улыбнулась, и вокруг её глаз разбежались морщинки.

– Ах, Элин, золотое сердце! Мы с ней давно дружим.

– Она приглашала нас завтра на службу, к пастору Бьорну, – добавила я, стараясь говорить как можно нейтральнее.

Хельга посмотрела на меня внимательным, проницательным взглядом.

– Идти нужно, фру Корсмо. Обязательно. Все этого ждут. Весь Рёнсвальген надеется познакомиться с женой хозяина этих земель. Не каждый день увидишь госпожу графиню.

В этот момент я неожиданно поперхнулась, и горячий чай пролился на скатерть, оставляя на столе тёмно-коричневые пятна. Меня затрясло от спазмов кашля. Графиня? Я? Аста, сидевшая рядом, кинулась ко мне и начала постукивать по спине.

– Вы… вы о чём сейчас? – просипела я, едва откашлявшись.

– Ну, о вас, фру Корсмо, – спокойно ответила Хельга, как если бы она сообщала о погоде. – Род Корсмо – старинный дворянский род ярлов. Арвид унаследовал титул графа после смерти отца, лет пять назад. Он, правда, не любит об этом говорить, считает, что это старомодно. Но здесь, в своих землях, он именно граф. А вы, соответственно, графиня.

Меня накрыла ледяная волна ужаса. Граф? Я знала, что он баснословно богат, но статуса аристократки никак не ожидала. И тут же в памяти всплыли мои язвительные слова, брошенные в лицо фру Ингрид. Я нагрубила не просто свекрови, а… графине? Матери графа? Мама дорогая!

Я резко вскочила из-за стола, стул с грохотом отъехал назад.

– Простите, – бросила я ошеломлённым женщинам и, схватив за руку бледную Асту, потащила её наверх, в нашу комнату.

Захлопнув дверь, дёрнула её на себя.

– Почему ты ничего не сказала мне, что Арвид, граф?! – мои слова прозвучали почти как крик, но я уже не могла себя сдерживать.

Аста вырвала руку, её глаза блестели от слёз и страха.

– Потому что ты не спрашивала! – прокричала она в ответ, отступая к стене. – Я думала, ты помнишь! И скажи сразу, что мне нужно говорить, а где промолчать! И вообще… Ты стала какая-то странная! Совсем другая! Не плачешь, не молишься. Ничего не боишься. В банк пошла. С чужими людьми разговариваешь… Ты не та, за кого себя выдаёшь! И мне становится страшно!

Она обхватила себя руками, будто замёрзла.

– Может… может, пока ты лежала без сознания под окном, Моргейн украл твою душу? Или подменил тебя?

Моргейн. В памяти тут же всплыли старые норвежские легенды, которые я когда-то изучала. Одна из них… да, именно так. О девушке, которая возвращалась домой и встретила незнакомца, который таинственно исчез у неё на глазах. А на следующее утро она проснулась другой – взгляд помрачнел, улыбка пропала, речь стала резкой. И самое страшное – с её тела исчезли родинки. Все знали – это подмена. Душа утеряна в мире теней, а в теле хозяйничает нечисть.

Я на мгновение закрыла глаза, собираясь с мыслями. Страх Асты был понятен. Для неё, выросшей в мире, где суеверия были частью повседневности, это было единственным логичным объяснением. Если попытаюсь рассказать правду, она не поймёт и отдалится. Тогда я потеряю единственного верного и близкого человека. Все отвернуться от меня, сочтя сумасшедшей или ещё того хуже. Начнутся проблемы с церковью. Да, это не средневековье, где меня сожгли бы как ведьму, но приятного мало. Насколько я поняла, это альтернативный мир в какой-то близкой параллельной реальности к нашему. Всех тонкостей я не знаю, и рисковать совсем не хочется.

Я глубоко вздохнула. Не говоря ни слова, расстегнула манжет платья и спустила ткань с плеча, обнажив руку.

– Смотри, Аста, – тихо сказала я.

На моей бледной коже, от плеча до запястья, лежала знакомая ей с детства россыпь мелких коричневых родинок. Та самая, что была у Линды.

Она смотрела на них широко раскрытыми глазами, и её дыхание выравнивалось.

– Может, я и потеряла память, и многое не помню, – продолжила я твёрдо. – Но ты… Моя единственная подруга и сестра… как ты могла такое подумать? Ты, кому я доверяла с детства. Я просила тебя о помощи, а ты подозреваешь меня в… Благословенный знает, в чём.

Я подошла к ней ближе.

– Нас сослали в это поселение, Аста. Здесь нет матушки и отца. О нас некому позаботиться. Я не помню, как прыгнула в окно, и зачем сделала это. И Арвида тоже не помню. Мне нужна помощь, а не твои подозрения. Если я не буду что-то делать, нас вернут в семью. Меня отправят в монастырь. И тебя, кстати, тоже. Ты этого хочешь? В лучшем случае, будешь всю жизнь при мне и никогда не выйдешь замуж за хорошего человека. А мне уготовано… – я не стала договаривать, давая ей понять весь ужас возможного будущего.

Эффект был мгновенным. Лицо Асты исказилось от ужаса и стыда. Она бросилась ко мне, обняла.

– Нет, нет, Линда, прости меня! Я глупая дура! Прости! Я не хочу в монастырь! И не хочу, чтобы тебя туда отправили!

Она рыдала у меня на плече, а я гладила её по спине, чувствуя странное облегчение. Кризис был преодолён.

– Всё хорошо, хорошо, – успокаивала я её. – Но ты должна помочь мне. Если я скажу или сделаю что-то не так, как принято… ты должна меня предупредить. Понятно?

Аста всхлипнула и отстранилась.

– Хорошо. А как?

– Ну, например… кашляй. Тихонько. Как будто поперхнулась. Я пойму.

– Договорились, – сказала она, вытирая слёзы и пытаясь улыбнуться. – Я буду подкашливать.

На её лице появилось выражение почти военной решимости. Теперь у нас был секретный знак. И, что важнее, – хрупкий, но восстановленный союз.

– Слава тебе, Благословенный, – выдохнула я. – А теперь расскажи мне всё, что знаешь про этот титул. И про то, как мне следует вести себя с завтрашнего дня, чтобы не опозорить звание «госпожи графини».

Глава 12

Аста посмотрела на меня с тем выражением лица человека, который пытается объяснить коту теорию относительности. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

– Его полное имя – граф Арвид Юлиус Христиан Корсмо, – начала она, понизив голос. – Он потомок очень древнего рода. Говорят, один из его предков был ярлом.

В моей голове тут же ожили знания. Норвежские ярлы – не просто дворяне, это была высшая знать эпохи викингов, региональные правители, обладавшие огромной властью и автономией. Быть потомком ярла – это значило иметь в жилах кровь настоящих конунгов и мореплавателей, покорявших моря. Это объясняло и его состояние, и его владения. Но…

– Это было очень давно, несколько столетий назад, – добавила Аста, как будто читая мои мысли. – Но титул графа их семья получила позже, от короля, за какие-то заслуги.

Понятно. Старая аристократия, чьи корни уходят в глубь веков. Но вот что было странно. Я вспомнила слова Хельги: «Он не любит об этом говорить». Почему? Обычно такие люди, наоборот, кичатся своим происхождением, демонстрируют его при каждом удобном случае. Если сопоставить факты, графы из таких влиятельных семей обычно занимали высокие посты при дворе, были дипломатами, военными. Почему же Арвид, судя по всему, сосредоточился исключительно на торговле и кораблях? И почему Хельга, говоря о нём, явно им гордилась, но без намёка на подобострастие? Ладно, с этим ещё предстояло разобраться.

Теперь о главном: что значит быть графиней в этом мире? Мои знания о светских манерах были весьма поверхностными, почерпнутыми из романов и учебников по истории. И тот факт, что в Бергенхольме меня ни разу не назвали «госпожой графиней», мог означать две вещи: либо титулы здесь не имеют такого уж значения, либо… меня в этом статусе просто не воспринимали всерьёз после моего прыжка.

– Так, а что у нас с графинями? – перевела я тему на более насущное. – Как я должна себя вести?

Аста пожала плечами, и на её лице отразилась полная беспомощность.

– Я не знаю, Линда. Раньше никогда не видела графинь, ну, кроме матери Арвида. Она очень строгая, и слуги её боятся.

Что ж, это немного прояснило ситуацию. Фру Ингрид использовала свой статус как оружие для устрашения. Я же точно не собираюсь кошмарить слуг и чванливо важничать. В конце концов, я в своей прошлой жизни была педагогом в нескольких поколениях, и уважительная субординация была у меня в крови. Но в моём нынешнем положении дистанцию соблюдать было необходимо. Никаких панибратских отношений со слугами. Обращение только на «вы». Кроме Асты, конечно, но она была подругой и дальней родственницей. С этим я определилась.

– Ладно, – вздохнула я. – Скажи, мы ведь не были знакомы с Арвидом раньше? Как так получилось, что он выбрал именно меня? Ведь мой отец, конечно, богат, но не аристократ.

– Раньше выбор невесты был только из узкого круга аристократии, – объяснила Аста. – Но сейчас, говорят, знатные люди от этого отходят. Соединяют капиталы. Смотрят, конечно, на то, чтобы девушка была воспитана. Она должна знать иностранные языки…

На этом моменте я невольно усмехнулась. Со знанием языков у «новой» Линды проблем точно не будет.

– …разбираться в музыке, искусстве, литературе. Быть красивой и здоровой, чтобы… – Аста покраснела и потупила взгляд, – …чтобы обязательно в скором времени родить ребёнка. Желательно мальчика.

– Понятно, – кивнула я.

Здесь, как раз ничего нового. Графская семья должна производить приятное впечатление в высшем обществе и дипломатических кругах. А наличие богатого приданого, особенно если оно включает земли и недвижимость, делало сделку ещё привлекательнее. Интересно, что ещё, помимо драгоценностей и денег, было в моём приданом? Я решила вернуться к этому вопросу позже.

А сейчас меня мучил один, самый главный вопрос. Я сделала глубокий вдох.

– Аста, скажи честно… Я выпрыгнула из окна до или после… Ну, ты понимаешь…

– Нет! – Аста покачала головой, её глаза стали большими и круглыми. – Ничего не было. Неделю после свадьбы ты пряталась в своей комнате, умоляла его дать тебе немного времени, чтобы обвыкнуться. Он… согласился. Но с условием, что перед его отъездом – а он собирался уезжать на несколько месяцев – ты должна была… ну, или он должен был быть уверен, что ты невинна и всё будет в порядке.

Вот же… Мне не хватало слов. Примитивная, грубая мужская логика. «Ухожу в армию – докажи любовь». Можно же было бы найти подход к девушке, проявить хоть каплю деликатности! Но нет, ультиматум.

Аста продолжила, её голос стал тише:

– Мы с Ингер подготовили тебя… искупали, одели в красивое бельё… Ты попросила нас выйти, чтобы помолиться в одиночестве перед… А потом с улицы закричали люди. Ты лежала внизу, на мостовой, без сознания, в крови. Вокруг собралась толпа. Арвид выбежал… Когда я тоже оказалась рядом, ты открыла глаза. Посмотрела на него, улыбнувшись такой улыбкой, что мне сделалось страшно, и произнесла: «Не получилось». И снова потеряла сознание.

Я сидела, не дыша, представляя эту жуткую сцену. Отчаяние настоящей Линды было таким осязаемым…

– Приехали врачи, полиция, – шептала Аста. – На следующий день вышла газета, где крупно написали, что жена графа Арвида Корсмо выбросилась из окна. Он был взбешён! И тут же заставил напечатать опровержение, что ты пыталась открыть окно, оступилась и нечаянно выпала.

Теперь стали понятны его гнев и желание сослать меня. В его глазах я была не просто неуравновешенной. Я была той, кто публично опозорила его имя, выставила тираном, доведшим жену. А его решение отправить меня сюда, в Рёнсвальген, возможно, было не только наказанием, но и попыткой спрятать скандальную причину подальше от глаз столичного общества.

Аста замолчала, и в комнате повисла тяжёлая тишина. Картина была полной. Несчастная, запуганная религиозными догмами и отцовским деспотизмом девушка, выданная замуж за незнакомого, властного мужчину, предпочла смерть потере невинности с человеком, которого боялась. А я, Эльвира, получила в наследство тело Линды, титул и её проблемы.

– Ясно, – наконец выдохнула я. Всё внутри переворачивалось от этой истории. – Ладно, давай спустимся вниз и пообедаем. А потом… потом решим, что делать дальше.

Я встала, чувствуя тяжесть не только на душе, но и на плечах. Я была графиней, сосланной и забытой собственным мужем. И завтра мне предстояло пойти на проповедь к пастору Бьорну, где на меня будут смотреть все жители Рёнсвальгена. Нужно постараться не опозориться и внимательно приглядываться к знакам моей компаньонки. Надеюсь мне не придётся много импровизировать.

Глава 13

Спустившись вниз, мы застали почти идиллическую картину. Стол был накрыт, пахло душистой похлёбкой, зеленью и окороком. А большие ноздреватые ломти хлеба, намазанные паштетом, источали невероятный пряный запах, заставляя желудок сжиматься. Наш неразговорчивый силач – Магнус уже вернулся и, не теряя времени, деловито стучал деревянным молотком по стульям, подбивая расшатавшиеся ножки. Его вид был таким же спокойным и основательным, как и всё в этом доме. Он кивнул нам, слегка улыбнулся и снова принялся за работу.

Когда Ханна, вытерев руки о фартук, объявила, что обед готов, все устремились к столу. Но, рассевшись, никто не притронулся к еде. Все взгляды – Хельги, Улафа, служанок и парней – были устремлены на меня. Аста сидела рядом и старательно, с явным напряжением, подкашливала в кулак.

Я замерла с ложкой в руке, пытаясь сообразить, что опять не так. И тут меня осенило. Вчера перед ужином, Улаф произнёс короткую молитву. Перед этим он сказал, что все устали, и он сам поблагодарит Благословенного за то, что в доме появились добрые люди и у него есть чем угостить усталых путников. Теперь же все ждали, что молитву произнесу я, как хозяйка дома.

Внутри всё сжалось. Я не знала местных молитв. Нести какую-то околесицу о «благословенном» и «смирении» мне претило до глубины души. Но и сидеть в гробовой тишине тоже было не вариант.

Я отложила ложку и обвела взглядом всех собравшихся. Их лица были ожидающими и немного удивлёнными.

– Давайте договоримся так, – начала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но без высокомерия. – Так как нам предстоит провести вместе, возможно, целый год, благодарственную молитву перед трапезой будет произносить Улаф. В его отсутствие – Хельга, по старшинству. Если же кого-то из них не будет, тогда эту обязанность я буду брать на себя, как хозяйка.

Я увидела, как плечи Улафа расслабились, а в глазах Хельги мелькнуло одобрение. Они явно не хотели меня смущать, но и нарушать традиции не решались.

Сделав небольшую паузу, я немного помолчала, давая словам усвоиться. Затем продолжила, глядя прямо перед собой.

– И ещё одно. Вы все знаете, что на данный момент я… госпожа графиня. – Это слово далось мне с трудом. – Но через некоторое время это может измениться. Вы все прекрасно понимаете, почему я здесь. Поэтому относиться ко мне с подобострастием не нужно. Я знаю, что для вас это сложно, вы привыкли к определённым порядкам. Поэтому давайте оставим всё как есть. Обращайтесь ко мне, как и прежде, – фру Линда. А когда мы будем на людях, в церкви или в поселении, вот тогда я попрошу вас соблюдать все приличия. Договорились?

В кухне опять повисла тишина. Потом Улаф кивнул, и его примеру последовали остальные. На лицах читалось явное облегчение. Ясно, что церемонии и необходимость постоянно следить за своими словами и поклонами утомляли их не меньше, чем меня.

Улаф откашлялся, сложил руки и произнёс негромко, но внятно:

– Благословенный, мы благодарим тебя за кров над головой, за пищу на столе и за руки, что её приготовили. Сохрани этот дом и тех, кто в нём живёт, даруй нам силы для праведных дел, труда и мудрости для общения. Аминь.

«Аминь», – тихо прозвучало вокруг стола. Затем сразу же послышался стук ложек и довольное похлёбывание. Скорлупа непонимания была расколота.

Обед прошёл шумно и непринуждённо. Ханна хвалилась своим кулинарным искусством. Улаф рассказывал Йенсу и братьям-грумам о лучших местах для рыбалки в здешних водах, а Хельга и Ингер обсуждали, как лучше расставить мебель в наших комнатах. Магнус, как и прежде молчал, периодически улыбаясь. Аста, наконец, расслабилась, перестала кашлять и с аппетитом уплетала баранину.

Остаток дня пролетел в хлопотах. Поскольку завтра было воскресенье, мы договорились все вместе идти на проповедь. Заготовку дров решили отложить на следующие дни. После ужина Хельга отвела всех женщин вниз, в полуподвальное помещение, и с гордостью показала нам ванную комнату.

Это было настоящее чудо инженерной мысли. В углу находилась добротная печка, в которой уже потрескивали дрова, а на ней – огромный медный котёл с краном, из которого можно было набирать кипяток. Рядом стояла большая ванна с сливом и трубами, уходящими куда-то под пол.

– Сточные воды уходят в дренажную канаву за домом, – пояснила Хельга, заметив мой заинтересованный взгляд. – Улаф всё продумал.

Я вздохнула с облегчением. Мыться можно было по-человечески.

– Наверное, вы привыкли к уединению, фру Линда, – добавила Хельга, – можно попросить мужчин принести ещё одну ванну в ту комнатку, что соединяется с вашей спальней. Там, где стоит умывальник.

Я поблагодарила её, но отказалась. Не хотелось создавать лишние неудобства.

– Спасибо, Хельга, но это лишнее. Попросите, только чтобы мне принесли небольшую лохань наверх. Чтобы можно было умыться и обтереться, не спускаясь каждый раз сюда. И давайте договоримся: раз в неделю, по субботам, будем устраивать банный день. Топить печку, для каждого очень расточительно, а так все смогут помыться как следует, по очереди.

Хельга одобрительно кивнула – она явно ценила практичность.

Мы с Астой быстро ополоснулись тёплой водой – это было настоящее блаженство после вчерашней дороги и сегодняшних переживаний. Затем, поблагодарили Хельгу и поднялись наверх. Женщины остались мыться, их довольные голоса доносились снизу ещё какое-то время.

Аста почти сразу же уснула, утомлённая событиями дня. А я осторожно достала из потайного отделения сундука шкатулку с дневником Аннели. Зажгла свечу и открыла её на второй записи.

* * *

Запись вторая.

Моя жизнь «любимой наложницы» Падишаха Акбара оказалась соткана из причудливого узора роскоши и жёстких ограничений. Привилегий – и полнейшей зависимости.

Статус был выше, чем у обычных обитательниц гарема, но всё же ниже, чем у жён. Мне отвели покои в лучшей части зенаны – женской половины дворца. У меня есть прислуга – пятнадцать человек, включая личную горничную-индианку по имени Ширин, которая смотрит на меня с безграничным обожанием и страхом. Я имею право носить драгоценности, подаренные лично Падишахом, – жемчуга, изумруды, рубины, которые кажутся каплями застывшей крови на моей бледной коже.

Наряды шьют специально, чтобы подчеркнуть мою «нордическую» красоту. Ткани – самые дорогие шёлк и парча, но фасоны отдалённо напоминают одежду знатных женщин из моей страны: более строгие линии, орнаменты, высокие воротники, отделанные золотым шитьём. Повара стараются угодить, готовя блюда, которые я прошу. В основном, это простая печёная рыба, тушёное мясо с кореньями, что-то напоминающее мне пищу, к которой я привыкла дома. Эта маленькая уступка радует меня больше, чем все изыски местной кухни.

Мне дарован доступ к знаниям. Я учу персидский язык и урду, занимаюсь каллиграфией и музыкой. Развлечения здесь – это танцы, поэзия, настольные игры и редкие прогулки в тщательно охраняемых дворцовых садах, где цветут розы и поют экзотические птицы.

Наши встречи с Падишахом происходят через день. И в каждую такую встречу он приносит мне подарок – что-то, привезённое из земель, откуда я родом: шкатулка из резного дерева с запахом сосны, янтарные бусы или шкуру белого медведя. Очень богатый подарок, диковинка, доступная Повелителю мира. Этим он показывает, что помнит, о том, кто я. И это одновременно трогает и терзает. Каждая вещь напоминает мне, как далеко я от дома.

Мне даже позволено влиять на мелкие дворцовые решения – через личные беседы я могу заступиться за провинившуюся служанку или попросить смягчения наказания для другой наложницы, впавшей в немилость.

Но всё это перечёркивает одно – полная закрытость от внешнего мира. Я – птица в золотой клетке, самой прекрасной на свете, но всё же в клетке. Невозможность покинуть дворец, постоянная, незримая борьба за внимание Повелителя, зависть других женщин, и эта вечная зависимость от его настроения. Моя необычная красота – и преимущество, и тягостное бремя в этом котле восточных интриг.

Но сегодня случилось то, чего я одновременно боялась и… ждала? Событие, которое изменило всё.

Запись обрывалась на самом интересном. Мой палец потянулся, чтобы перевернуть страницу, но буквы поплыли. Усталость накрыла меня тяжёлой волной. Глаза слипались. Завтра предстоял новый день, полный своих собственных тайн и вызовов.

Я сунула драгоценную тетрадь под подушку, задула свечу и провалилась в глубокий, без сновидений сон.

Глава 14

Утро воскресенья началось с непривычной суеты. Все мои домочадцы готовились к походу в церковь. Аста очень хотела послушать проповедь, и я видела, что ей этого не хватало. Я выбрала одно из своих самых скромных, но дорогих платьев тёмно-синего цвета. Его покрой и ткань ясно говорили о моём статусе. Однако отказалась от украшений, кроме маленьких жемчужных серёжек. Сегодня я не хотела привлекать внимание – его и так будет достаточно. Я хотела слиться с окружением, просто наблюдать.

Аста, одетая в своё лучшее платье, смотрела на меня с одобрением. Наш вчерашний разговор, кажется, пошёл на пользу.

Когда мы вышли на улицу, нас уже ждала небольшая процессия. Улаф и Йенс в строгих костюмах, грумы в белых рубашках, Ханна, Хельга и служанки тоже принарядились. Магнуса снова не было.

Дорога к церкви стала для меня настоящим испытанием. По пути нам встречались жители Рёнсвальгена, и каждый, от мала до велика, почтительно обращался ко мне:

– «Добрый день, госпожа Корсмо». «Чудесное утро сегодня, госпожа графиня». Это звучало непривычно и немного давило. Люди кланялись, некоторые женщины приседали в реверансе. Я лишь кивала в ответ, стараясь сохранять вежливую, нейтральную улыбку. Было странно и неловко. Я чувствовала себя актрисой, играющей роль, к которой не готова.

Церковь внутри оказалась такой же простой и уютной, как и снаружи. Пахло деревом, воском и ладаном. Солнечный свет, проникая через витражные стёкла, рисовал на полу разноцветные пятна. Мы заняли места в первом ряду, предназначенные, как я поняла, для семьи Корсмо. Люди постоянно прибывали, садились на лавки, становились у стен. Вскоре в помещении стало не протолкнуться.

И тогда я увидела его. Пастор Бьорн.

Он стоял у алтаря, готовясь к службе, и его внешность на мгновение лишила меня дара речи. Это была не привычная строгость, которую я ожидала увидеть у сельского священника, а почти классическая, скандинавская красота. Высокий, широкоплечий, с густыми каштановыми волосами, собранными в аккуратный хвост у основания шеи, и чертами лица, словно высеченными резцом скульптора. Но больше всего поражали его глаза – ясные, серые, как море перед штормом, и полные какой-то невероятной, спокойной силы. Когда он начал говорить, его голос, низкий и бархатный, заполнил всё пространство церкви, заставляя слушать каждое слово.

Проповедь его была не о смирении и страхе, как я опасалась. Она была о труде, о взаимовыручке, о простых христианских ценностях.

– Мы живём в суровом краю, – говорил он, и его взгляд скользил по лицам прихожан, встречаясь и с моим на мгновение, отчего у меня ёкнуло сердце. – И выживаем только потому, что помогаем друг другу. Сильный помогает слабому, богатый – бедному, но не милостыней, а делом. Дать работу, поделиться хлебом, поддержать в трудную минуту. В этом – истинная заповедь Благословенного…

Потом он заговорил о семье. И снова его слова оказались неожиданными.

– И сказал Благословенный: нехорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему. Жена – не рабыня и не украшение. Она – плоть от плоти мужа, кость от костей его. Она – его ребро, данное ему для поддержки и продолжения жизни. А потому долг мужа – беречь свою жену, как он бережёт самого себя. Любить её, уважать и заботиться о ней. Ибо, обижая её, он обижает самого себя. А жена, в свою очередь, должна быть ему опорой и хранительницей очага, что горит не только в доме, но и в сердцах.

Я слушала, затаив дыхание. Это было так далеко от фанатичного благочестия матери Линды и лицемерной строгости фру Ингрид. В его словах была мудрость и… человечность. Я ловила каждый его взгляд, и странное смущение охватывало меня. Я чувствовала себя школьницей, замеченной красивым учителем.

После службы пастор Бьорн стоял у выхода, беседуя с прихожанами. Когда подошла наша очередь, он обратился ко мне:

– Фру Корсмо, добро пожаловать в нашу общину. Я очень рад вашему появлению в Рёнсвальгене.

– Благодарю вас, пастор, – ответила я, чувствуя, как горят щёки. – Ваша проповедь была… очень своевременной.

Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

– Я рад, что она нашла отклик в вашем сердце. Если позволите, я хотел бы предложить вам кое-что. Наш церковный приют для сирот всегда нуждается в участии и добром слове. Может быть, вы найдёте время его посетить? Детям важно видеть, что о них помнят.

Его предложение прозвучало так искренне, что я не могла отказаться.

– Конечно. С удовольствием.

Мы прошли с ним через небольшой садик при церкви к скромному, но чистому дому рядом. Войдя внутрь, я увидела группу детей разного возраста. Они сидели за длинными столами, что-то рисуя. Воспитательница, женщина лет пятидесяти с добрым лицом, приветствовала нас.

И тут мой взгляд упал на девочку. Лет пяти. Она сидела отдельно от всех, у окна, и с не по-детски серьёзным видом разглядывала какую-то книжку с картинками. В её позе была какая-то особая, независимая сосредоточенность. У неё были светлые, почти белые волосы, заплетённые в две неаккуратные косички, и упрямо сжатые губы. Девчушка подняла на меня глаза – большие, синие, полные тоски. Она была похожа на маленького, брошенного котёнка.

– Это Катрина, – тихо сказал пастор Бьорн, следуя за моим взглядом. – Ей пять лет. Полгода назад от лихорадки умерла мать. Отца у неё не было, родственников не нашлось. Пришлось определить сюда. Девочка добрая, по сути, но… с характером. Очень тяжело переживает. Она домашняя, привыкла к тишине и уединению, а здесь шумно. Жаль её.

В его голосе звучала неподдельная боль. Я смотрела на эту маленькую девочку, такую одинокую и гордую в своём горе, и что-то ёкнуло у меня внутри. В ней было что-то знакомое. Что-то от той Линды, которую сломали обстоятельства, и что-то… от меня самой, брошенной в чужой мир.

Я не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела, чувствуя, как странная связь протягивается между мной и этой сиротой.

Дети, окружив нас, наперебой рассказывали свои новости, пока мы беседовали. Время от времени посматривая на Катрину, которая так и сидела, отвернувшись к окну, я громко пообещала ребятам в следующий раз принести сладости и настольные игры. Они радостно захлопали в ладоши, а маленькая упрямица лишь осторожно взглянула в нашу сторону. Покидая приют, я сердечно поблагодарила пастора.

– Спасибо. За проповедь и за… знакомство.

– Это вам спасибо, что пришли, фру Корсмо, – улыбнулся он. – Надеюсь, вы найдёте здесь не только покой, но и дело для души.

По дороге домой я почти не слышала болтовни Асты. Перед моими глазами стояло лицо маленькой Катрины. И мысли о проповеди пастора Бьорна, о взаимовыручке и поддержке обретали вдруг очень конкретный, глубоко личный смысл.

Войдя в дом, я уловила аромат еды. Ханна вернулась первой и уже разогрела обед. Все были здесь, кроме одного человека. Я огляделась.

– А где Магнус? – спросила я Улафа.

Старик лишь развёл руками, его лицо выражало лёгкое раздражение.

– Снова ушёл, фру Линда. С утра не видели. Говорит, у него свои дела. Непростой он человек.

Я кивнула, но на душе было неспокойно. Исчезновения этого молчаливого великана начинали меня тревожить.

Глава 15

Осгард. Особняк Стормеров.

Ларс Стормер расслабленно сидел в кожаном кресле. Он наливал в стакан огненно-рыжий виски из хрустального графина. В кабинете было темно, хотя за окном светило солнце. Тяжёлые портьеры не пропускали свет. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом табака и кожи. На столе в пепельнице поднимался дымок от сигары. Он только что вскрыл письмо, принесённое с утренней почтой. Тонкий, качественный лист, герб с изображением корабля и стилизованной волны – Корсмо. Толстые пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели.

С каждой прочитанной строчкой его лицо, и без того красное от уже привычного высокого давления, заливалось густой багровой краской. Арвид Корсмо писал чётко, холодно и безжалостно.

«…не намерен терпеть дальнейшие выходки вашей дочери, которые опозорили моё имя перед всем высшим светом Бергенхольма. Поскольку расторгнуть брак по закону я могу лишь через год, она отправлена в Рёнсвальген, и будет вдали от любопытных глаз, пока не утихнет шумиха, поднятая газетами. Надеюсь, человек вашего склада ума и деловой хватки найдёт возможность образумить её. В противном случае, мне придётся обратиться к врачам для определения степени её душевной болезни и подать прошение о бракоразводном процессе на этих основаниях. Все наши договорённости, включая финансовые, приостанавливаются до приемлемого разрешения ситуации. Признаюсь, я уже жалею о решении взять в жёны вашу дочь. Мне нужна жена и мать будущих наследников, а не богобоязненная дурочка, не способная выполнить своё главное предназначение».

Последняя фраза впилась в сознание Ларса, как отравленная стрела. «Богобоязненная дурочка». Он с силой швырнул недопитый виски в камин. Хрусталь со звоном разлетелся вдребезги, а жидкость с шипением испарилась в пламени.

Ларс скомкал край письма. Газеты! Его репутация! Теперь все будут показывать на него пальцем, как на отца, воспитавшего сумасшедшую дочь.

– Сигне! – его рёв потряс стены кабинета. – Сигне, где ты, проклятая!

Дверь беззвучно приоткрылась, и силуэт жены появился в проёме. Фру Сигне, когда-то цветущая, а теперь бледная и аскетичная, в своём вечном тёмном платье, вошла, опустив глаза.

– Ты слышала? – зашипел Ларс, размахивая письмом перед её лицом. – Слышала, что натворила твоя бесценная дочь? Выбросилась из окна! Опозорила меня, мой дом, моё имя перед этим… этим графом! Я столько лет вкладывал в неё, одевал, образовывал, а она… молиться научилась! Только и всего! Это ты! Ты вбила ей в голову всю эту дурь! Что ты воспитала? Сумасшедшую?

Он с отвращением окинул взглядом её иссохшую, потерявшую все женские формы фигуру.

– Ты всегда была обузой. Испортила мне жизнь, родив девочку, и оказалась неспособной дать мне сына! А теперь я должен пресмыкаться перед этим зазнавшимся аристократом, умолять его, чтобы он взял обратно нашу непутёвую, полоумную дочь!

Сигне не подняла глаз. Её пальцы теребили чётки, спрятанные в складках платья.

– Благословенный посылает нам испытания для нашего же блага, Ларс. На всё Его воля. Может, это знак…

– Замолчи! – рявкнул он, и она вздрогнула. – Твои знаки и твоя воля довели нас до ручки! Теперь этот Корсмо приостановил все договорённости! Все! Понимаешь, что это значит?

Он тяжко рухнул обратно в кресло, сжав голову руками. В ушах стоял нарастающий шум – шум надвигающегося краха. Его бизнес, фабрики Стормера, держался на волоске. Проблемы наваливались как снежный ком.

Качество сырья, которое он закупал, упало, а цены выросли. Готовая продукция – ткани, которые когда-то славились на всю страну – теперь были хуже, чем у конкурентов. Продажи падали, клиенты уходили. Рабочие, эти неблагодарные хамы, вместо того чтобы трудиться, требовали повышения зарплаты и устраивали забастовки. А тут ещё эти дешёвые иностранные ткани хлынули на рынок, вытесняя местных производителей. Налоги, которые взимало правительство, достигли запредельных высот. И самая большая статья расходов – доставка сырья издалека. Транспортные расходы съедали последнюю прибыль.

И единственным светом в этом тоннеле был брак с Корсмо. Арвид и его родня имели колоссальное влияние. Через них можно было получить выгодные кредиты, государственные субсидии. Как аристократ, Арвид имел льготы на пошлины и доступ к закрытым тендерам. Статус графа Корсмо открывал двери в кабинеты министров и к участию в крупных проектах. Этот брак был не просто союзом двух семей. Это был спасательный круг для его империи.

А теперь этот круг ускользал. Из-за какой-то истерички.

Ларс поднял взгляд на Сигне, которая всё так же стояла не шелохнувшись.

– Убирайся, – прохрипел он с ненавистью. – Иди к своим иконам. Молись, чтобы твоя дочь не отправилась в сумасшедший дом. Хотя, – он ядовито усмехнулся, – может, там её настоящее место.

Когда дверь за ней закрылась, он снова взялся за графин, налил ещё виски, но не пил, а лишь смотрел на янтарную жидкость. Мысли лихорадочно работали. Что делать? Писать Корсмо? Унижаться? Ехать самому в эту богом забытую дыру, в Рёнсвальген, и силой вразумить Линду? Заставить её ползать на коленях перед мужем?

Внезапно его осенило. Деньги. Он же оформил на Линду счёт на предъявителя. Огромная сумма, часть её приданого. Пока вся эта история не разрешится, он не мог позволить ей распоряжаться этими деньгами. Что, если она, в своём «сумасшествии», решит их потратить? Или что ещё хуже, передать кому-нибудь?

Он подошёл к сейфу, спрятанному за картиной, и быстро набрал код. Достал папку с финансовыми документами. Да, счёт в «Морском торговом банке» в Бергенхольме. Книжка на предъявителя была у Линды. Нужно было срочно связаться с управляющим банком, старым хитрым лисом Мортенсеном. Попытаться заморозить счёт. Сослаться на… на её невменяемость. Да, именно так. Он пригрозит Мортенсену, расскажет о скандале, намекнёт, что если банк будет обслуживать психически нездорового человека, это бросит тень на его репутацию. Мортенсен, дорожа своим положением, возможно, пойдёт навстречу. Хотя бы на время, пока Ларс не разберётся с дочерью.

Стормер схватил перо и начал писать письмо, его почерк был резким и неровным от ярости. Он должен был вернуть контроль. Над дочерью. Над деньгами. Над ситуацией. Он не позволит какой-то девчонке и её капризам разрушить всё, что он строил. Если потребуется, он сам приедет в этот богом забытый Рёнсвальген и вправит ей мозги. Лично.

Гнев, который терзал его изнутри, был настолько жгучим и неукротимым, что ждать было невыносимо. Он не мог оставаться в бездействии. Мысль о том, что Арвид Корсмо может официально начать бракоразводный процесс, замораживая все финансовые потоки, заставляла его сердце биться быстрее, а кровь стынуть в жилах. Нет, он должен действовать. Немедленно.

Он резко потянул за шнур звонка, и через несколько мгновений в кабинет бесшумно проскользнул его личный помощник, Йохан. Молодой человек с непроницаемым лицом и идеально сидящим костюмом.

– Йохан, – отрывисто бросил Ларс, не предлагая тому сесть. – Узнай расписание ближайшего парохода в Бергенхольм. Мне нужна самая комфортабельная каюта. И собери людей – возьми Кнута и Эрика, пусть будут наготове.

Йохан кивнул, сделал пометку в своём карманном блокноте и тихо удалился.

Ларс принялся нервно расхаживать по кабинету. Каждая минута ожидания казалась ему вечностью. Он мысленно составлял план: сначала – жёсткий разговор с Корсмо. Нужно будет убедить его, что Линду можно «исправить», что это просто временный женский каприз, усугублённый дурным влиянием матери. Потом… потом он сам поедет в эту деревню, в Рёнсвальген, и выбьет дурь из дочери раз и навсегда. Угрозами, обещаниями, шантажом – неважно. Но прежде всего, ещё до встречи с зятем, нужно заехать в главный офис «Морского торгового банка». Этот счёт на предъявителя… он был его страховкой, козырем. Но сейчас эти деньги могли уплыть из его рук вместе с рассудком Линды. Нужно попытаться заблокировать счёт или, на худой конец, снять с него значительную сумму, пока дочь не сообразила этого сделать первой. Мысль, что она, с её наивностью, может распорядиться его деньгами, была невыносима.

Через двадцать минут Йохан вернулся. Его лицо было по-прежнему невозмутимым, но в глазах читалась лёгкая неуверенность.

– Господин Стормер, ближайший прямой пароход в Бергенхольм будет только через два дня. И то, капитан сомневается, что он выйдет – надвигается сильный шторм, на подходах к фьорду уже штормовое предупреждение.

Ларс с силой ударил кулаком по столу.

– Через два дня! И ещё может не быть! Это неприемлемо!

– Есть другой вариант, – продолжил Йохан, не моргнув глазом. – Сегодня вечером из Осгарда отходит ночной поезд до Норнесана. В пути около суток. Там можно пересесть на пароход, который идёт вдоль побережья до Бергенхольма. Такой путь займёт в общей сложности три-четыре дня. Прямой маршрут на пароходе, если он состоится, займёт двое суток.

Ларс скривился, будто почувствовал дурной запах. Три-четыре дня в поездах и на каком-то береговом судне вместо комфортабельного парохода? Это было унизительно и неудобно. Но ждать два дня в неведении, рискуя вообще не уехать… Нет. Его терпение лопнуло.

– Нет, – прошипел он. – У меня нет времени ждать. Что, если через два дня пароход так и не выйдет? Я сойду с ума за эти дни. Заказывай билеты. На вечерний поезд.

– Слушаюсь, господин Стормер, – Йохан снова склонил голову и вышел.

Вечером того же дня Ларс Стормер, в сопровождении двух крепких слуг, сел в купе поезда, отправлявшегося из Осгарда. Он с презрением разглядывал скромный, по его меркам, интерьер вагона и мелькающие за окном огни рабочих районов. Всё это казалось ему недостойным его положения. Унизительное путешествие, на которое его обрекла собственная дочь.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. В голове мелькали возможные диалоги с Корсмо. Нужно быть твёрдым, но не вызывающим. Униженным, но не жалким. Найти ту тонкую грань, чтобы сохранить лицо и при этом выпросить прощение для дочери. А потом… потом будет разговор с самой Линдой. И он обещал себе, что этот разговор она запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Поезд набирал скорость, увозя его навстречу штормовому морю и ещё более штормовому объяснению с одним из самых влиятельных людей в стране. Ларс Стормер сжал кулаки.

Глава 16

– Садитесь, фру Линда, – приветливо кивнула Ханна, поднимая крышку с котла. – Еда почти готова, только хлеб нарежем.

Я кивнула и села за стол, глядя на то, как женщина ловко управляются с тяжёлой утварью. Улаф стоял у окна и о чём-то негромко говорил с Хельгой.

– Хорошая была проповедь, – заметила Ингер, расставляя тарелки. – Пастор Бьорн сказал нужные слова.

– Да, – согласилась Марта. – Как будто душу почистил. Хочется жить, работать, людям помогать…

– А я, признаться, еле на ногах стою. – пробормотала Хельга, опускаясь на стул с тихим стоном. – Почти не спала. Мужчины мылись полночи. То дров подбросить, то воды принести, то ещё что… Ходили, хлопали дверьми… Будто стадо быков в доме, честное слово.

Её слова нашли живой отклик среди остальных женщин. Даже обычно сдержанная Ингер покачала головой и проворчала:

– Было очень неловко спешить, зная, что мужчины тоже ждут своей очереди.

Дверь внезапно открылась, и на пороге появился Магнус. Он вошёл с присущим ему спокойствием, будто вернулся из соседней комнаты, а не отсутствовал полдня. Его внушительная фигура в простой, но прочной одежде полностью заслонила окно.

На этот раз я не стала ждать. Пока он молча снимал свою рабочую куртку, я обратилась к нему, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но настойчиво:

– Магнус, вы снова отсутствовали. И на проповеди вас не было. Не хотите ли объяснить, где вы проводите время?

Все за столом затихли, даже Улаф перестал возиться с дровами возле печки. Аста под столом наступила мне на ногу. Магнус медленно повернулся ко мне. Его взгляд, тёмный и проницательный, встретился с моим. Ни тени смущения или вины.

– У меня есть дела, фру Линда, – произнёс он своим низким, немного глуховатым голосом. – Они требуют моего присутствия в другом месте.

– Какие дела могут быть у человека в незнакомом поселении, куда мы прибыли всего несколько дней назад? – не отступала я, чувствуя, как Аста под столом сжимает мою руку в знак поддержки. – Вы находитесь здесь как мой слуга, и я вправе знать, на что тратится ваше время.

Его внимательный взгляд заставил меня почувствовать лёгкий укол нервозности, но я не отвела глаз. Он молчал, и в этой тишине чувствовалось не столько пренебрежение, сколько взвешивание того, что можно сказать.

– Личные, – наконец произнёс он, и в его тоне прозвучала такая непоколебимая уверенность, что дальнейшие расспросы казались бессмысленными. – Они не мешают моей работе в доме. И я всегда возвращаюсь.

В его словах не было вызова, но была ясно обозначенная граница. Я поняла, что сегодня это всё, чего я могу от него добиться. Эту тайну мне предстоит разгадать не допросом, а наблюдением.

Улаф, видя напряжённую ситуацию, поспешил выступить миротворцем. Он кашлянул и, потирая руки, обратился ко мне с деловым видом:

– А что, если соорудить баню, фру Линда? Мы вчера ночью, пока мылись, так и думали. Места нам всем, конечно, маловато в ванной. Но выход есть, и какой!

Он обвёл всех торжествующим взглядом, явно наслаждаясь ролью решателя проблем.

– В дальнем углу двора, у самого забора, стоит старый сарай. Сложен на совесть, отличные брёвна, только конопатить нужно да утеплить. Мы легко можем его под баню приспособить. Для мужчин. Поставим там добротную печь-каменку, сложим полки… И знаете, что самое главное? – Он многозначительно поднял палец. – Прямо за нашим домом, в ложбине, есть небольшое озерцо, а в него из-под земли ключ бьёт! Вода чистейшая, ледяная! Вот где благодать-то после парилки будет! Окунулся – и будто заново родился!

Его энтузиазм был заразителен. Я представила себе эту картину: тёплый, пропахший дымом и хвоей сруб, а потом – освежающий шок от ледяной, чистой воды. Это было идеальное, просто гениальное решение, которое раз и навсегда сняло бы бытовую проблему.

– А ванная комната в доме, – продолжил Улаф, – так и останется для женщин. Вам так удобнее будет. Никакой суеты, никаких ночных похождений.

Я посмотрела на лица женщин. Ингер и Марта переглянулись с нескрываемым облегчением. Хельга одобрительно кивнула, и даже усталость с её лица словно отступила.

– Это прекрасная идея, Улаф! – искренне воскликнула я. – Очень правильная. Так и поступим.

Затем я снова повернулась к Магнусу, который всё так же молча стоял у двери.

– Магнус, раз уж ваши «личные дела», не мешают работе, надеюсь, вы поможете Улафу с баней? – Я сделала небольшую паузу, давая ему понять, что это не просьба, а поручение хозяйки. – Выглядите вы человеком, который знает в этом толк.

Магнус медленно кивнул, его взгляд на мгновение задержался на моём лице, и вдруг показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Могу, – коротко ответил он. – Опыт есть.

– Тогда завтра и начнём, – объявила я, чувствуя, как по телу разливается волна удовлетворения. – Улаф, подумайте, что вам может понадобиться. Магнус, помогите ему. Аста всё запишет, а я выделю деньги. Чем быстрее у нас появится своя баня, тем лучше для всех.

Обед продолжился в деловой и воодушевлённой атмосфере. Аста с интересом слушала, как Улаф и Йенс наперебой начали обсуждать, где взять хороший камень для печи и как лучше проложить тропинку к озеру.

Я откинулась на спинку стула и наблюдала за ними. Одна проблема решилась, и это была моя маленькая победа. Она подтверждала, что я способна не просто плыть по течению, но и активно менять свою жизнь к лучшему. А загадка Магнуса… Я дала ему понять, что заметила его исчезновения. Рано или поздно эта тайна тоже раскроется. А пока в доме царил покой, и вкусно пахло едой. Всё, что ещё вчера казалось временным, теперь постепенно превращалось в наш быт, в основу общей жизни. И даже если впереди будет немало трудностей, теперь у каждого было своё место и своё дело.

Вечер выдался на удивление спокойным и уютным. Мужчины, воодушевлённые новой идеей, отправились в дальний угол двора осматривать сарай, выбранный для будущей бани. Мы с женщинами расположились в гостиной у горящей печи. Я взяла в руки вышивку, которую нашла в одном из сундуков, Аста вязала что-то тёплое, а Хельга и Ингер чистили овощи на завтра. Тишину нарушал лишь треск поленьев и тихий перебор женских голосов. Рукоделие приятно отвлекало, успокаивая нервы, натянутые за день.

Но стоило послышаться на крыльце тяжёлым шагам и приглушённым мужским голосам, как мы все невольно приподняли головы и замерли прислушиваясь.

Первым вошёл Улаф, его морщинистое лицо светилось удовлетворением.

– Ну что, – сказал он, снимая куртку, – сарай крепкий, можно смело приспособить. Крыша целая, стены не прогнили. Если завтра с утра начнём разбирать завалы и конопатить, то к концу недели уже печку сможем поставить.

– Да, – коротко добавил Магнус, войдя следом. Он стоял в дверях, его массивная фигура заслоняла свет из коридора. – Место удачное. С водой проблем не будет.

– Главное теперь – найти хорошие, правильные камни для каменки, – продолжил Улаф, садясь на свою табуретку и протягивая руки к теплу печи. – Не всякий булыжник подойдёт, нужны особенные, чтобы жар держали и не трескались. Завтра спрошу у печника, он знает, где такие брать.

Мы ещё немного поговорили о предстоящих работах, но за окном уже начало смеркаться, окрашивая фьорд в густые синие тона. Служанки, зевнув, решили пойти наверх, чтобы постелить кровати и приготовить всё ко сну.

Сердце у меня ёкнуло. Тетрадь! Она всё ещё лежала под подушкой, и мне не терпелось узнать продолжение истории Аннели. Вскочив под предлогом, что мне нужно кое-что взять из комнаты, я поспешила вперёд них. Войдя в нашу спальню, я прислушалась – на лестнице уже слышались шаги. Быстро сунув руку под подушку, я нащупала шершавую кожу переплёта. Вытащить её и спрятать обратно в сундук было уже некогда. Оглядевшись вокруг, увидела тяжёлую портьеру, которая защищала окно от ночного холода. Мгновение – и тетрадь оказалась на подоконнике, укрытая складками плотной ткани.

Я успела сделать вид, что поправляю одеяло, когда в комнату вошли Аста и служанки.

– Ох, как я устала, – протянула Аста, падая на свою кровать. – Но зато так приятно, когда у всех есть дело. И баня будет… просто чудесно.

Я лишь улыбнулась в ответ. Теперь я была спокойна. Тайна Аннели была в безопасности, и стоит только всем уснуть, как я снова смогу погрузиться в её удивительный и опасный мир, чтобы узнать, какое же событие одновременно пугало её и сулило надежду. Эта мысль согревала меня куда лучше, чем тепло печки.

Глава 17

Запись третья.

Сегодня утром мне стало плохо. Первой мыслью был страх – отравление. Здесь, в зенане, это часто случается с теми, кто слишком возвысился.

Солнце, пробивающееся сквозь резные решётки моего окна, казалось мне неласковым, а аромат роз, витавший в покоях, – удушающим. Голова кружилась, в глазах стояла серая пелена, а желудок подкатывал к горлу каждую минуту. Я едва успела позвать служанку, прежде чем меня вырвало в подставленный ею золотой таз. Девочка в ужасе выбежала, и вскоре в мои покои вошла старшая по гарему, зрелая и мудрая Захра-ханум, которую Падишах уважал за ум и безупречную преданность.

«Индира, джаним, что с тобой?» – её голос был спокоен, но в глазах читалась тревога. Она присела на край ложа, положив прохладную ладонь мне на лоб.

«Я… не знаю, – прошептала я, с трудом переводя дыхание. – Всё плывёт… Мне дурно».

«Сколько дней так?»

«Уже неделю… к утру особенно».

Взгляд Захры-ханум изменился, в нём вспыхнула быстрая, как молния, догадка. Она не стала ничего говорить, лишь резко поднялась и отдала тихие, но чёткие распоряжения служанкам. Вскоре в покои вошли двое лекарей – один пожилой, с длинной седой бородой и внимательными глазами, другой – помоложе.

Пожилой лекарь, которого звали Хаким-сахиб, велел показать язык, долго и пристально смотрел мне в глаза, а затем попросил разрешения пощупать пульс. Его пальцы легли на моё запястье, и он замер, погрузившись в себя. Тишина в комнате была звенящей. Я видела, как Захра-ханум не дыша, следит за его лицом.

Наконец, Хаким-сахиб отнял руку и поднял взгляд. Его лицо озарилось почтительной улыбкой.

«Хвалу Всемогущему Аллаху, – произнёс он торжественно, обращаясь к Захре-ханум. – Это не хворь. Это милость. Индира-бегум носит во чреве своём дитя Повелителя».

Эти слова разорвали тишину как гром. Захра-ханум всплеснула руками, её глаза наполнились слезами радости.

«Ты уверен, Хаким-сахиб?»

«Это точно, ханум. Все признаки налицо: утренняя тошнота, головокружение, пульс… Пульс говорит сам за себя. Он бьётся как две разные жизни в одном ритме».

Мир перевернулся. Я не отравлена. Я… беременна. Ребёнком Падишаха. Рука инстинктивно потянулась к плоскому животу.

Захра-ханум немедленно отправила людей к Акбару. Мы ждали, и каждая минута тянулась как год. Я лежала, укутанная в шёлковые одеяла, и не могла осмыслить происходящее. Страх смешивался с каким-то невероятным, щемящим чувством.

Он вошёл. Падишах Акбар величественно и стремительно ступил в комнату. Его сопровождали два безмолвных евнуха и личный лекарь – Хаким-сахиб, который недавно осматривал меня. Я попыталась встать с ложа, чтобы поклониться, но слабость подкашивала ноги.

Повелитель быстро сократил расстояние между нами и мягко, но твёрдо остановил меня жестом.

«Нет, – произнёс он, и в его голосе, обычно властном, я услышала непривычную заботу. – Лежи. Не двигайся».

Он сел рядом со мной на краешек ложа, его пронзительный взгляд изучал моё лицо.

«Хаким?» – бросил он через плечо, не отрывая от меня глаз.

Пожилой лекарь склонился в почтительном поклоне.

«Повелитель, я осмотрел Индиру-бегум. Её недомогания не оставляют сомнений. Она понесла. Срок ещё мал, но милость Аллаха явилась нам сегодня».

Только тогда Акбар позволил себе улыбнуться. Это была не торжествующая улыбка завоевателя, а тёплая, искренняя улыбка мужчины, получившего неожиданный дар.

«Хвалу Аллаху, – тихо произнёс он. – Ты носишь во чреве мою кровь».

Он долго смотрел на меня, словно видя впервые. Не как на диковинную белую невольницу, а как на женщину, подарившую ему нечто бесценное. Один из евнухов молча подал ему ларец из тёмного нефрита. Повелитель открыл его и достал одно за другим: ожерелье из крупных идеальных жемчужин, тяжёлый браслет, усыпанный изумрудами, и тонкую золотую пластину, с аятом из Корана.

«Пусть это будет твоим оберегом, – сказал Акбар, вкладывая прохладную пластину мне в ладонь. – С этого часа тебя будут охранять мои лучшие слуги и лекари. Отныне ты – полная госпожа в своих покоях. А в моём сердце… ты ею стала уже давно».

Мои глаза наполнились слезами, которые я не в силах была сдержать. В этот момент я поняла: назад дороги, нет. Навсегда. Я навсегда прикована к этому дворцу, к этой судьбе. Я больше не Аннели Хансен из Бергенхольма. Я – Индира, которая носит ребёнка Падишаха.

«Мой повелитель, – прошептала я, и голос дрогнул, – я молюсь, чтобы дитя было достойно вас».

Акбар взял мою ладонь в свои сильные, тёплые руки и сказал твёрдо, но с неизменной теплотой:

«Если это будет сын, он станет гордостью моей династии. Если дочь – то жемчужиной этого дворца. Но знай, сегодня ты принесла мне радость, какую не приносил никто».

Служанки и евнухи, словно по незримому сигналу, бесшумно склонились и вышли, оставив нас одних. Акбар не ушёл. Он оставался ещё долгое время, расспрашивая о моём самочувствии, заставляя пить травяные настои и просто… слушал мой голос. Когда он, наконец, поднялся, чтобы удалиться в свои покои, я услышала его тихое, но чёткое повеление за дверью:

«С этого часа. Охранять её как зеницу ока. Как величайшее сокровище».

Мой статус изменился в мгновение ока. Меня немедленно перевели в отдельный, небольшой, но роскошный дворец в пределах гарема. Стены здесь были убраны резными панелями из перламутра и лазурита, а ткани на окнах, были так тонки, что сквозь них струился солнечный свет.

Если наложница носила ребёнка Повелителя, это становилось событием государственной важности. Мать наследника считалась «счастливой избранницей», а сама беременность – ниспосланным свыше знаком божественной милости. Теперь эта «милость» живёт во мне. И я не знаю, радоваться мне или плакать от ужаса, перед этой новой, оглушительной ответственностью.

Тогда я даже не могла предположить, какие испытания выпадут на мою долю дальше…

* * *

Я читала, затаив дыхание. Перед глазами возникала яркая картина: испуганная девушка в невероятной роскоши. На неё одновременно обрушились и величайшая милость, и ловушка. Я ощущала её смятение, страх и ту каплю надежды, которую дарили ей слова и подарки Акбара.

В доме стояла полная, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. И вдруг я услышала другой звук – тихий, но отчётливый скрип входной двери внизу.

Сердце ёкнуло. Я аккуратно закрыла тетрадь, задула свечу и на цыпочках подошла к окну. Осторожно, стараясь не шевелить портьеру, я отодвинула её край ровно настолько, чтобы видеть двор.

Возле ворот, в свете луны, стояла простая повозка, запряжённая одной лошадью. Рядом с ней, у входа во двор, виднелись две фигуры. Одна – высокая и мощная, в которой безошибочно угадывался Магнус. Вторая – невысокий, плотно сложенный мужчина в тёмном плаще.

Они о чём-то разговаривали. Разговор был негромким, но оживлённым, и длился он довольно долго. Потом я увидела, как Магнус полез в глубокий карман своей куртки и что-то передал тому человеку. Незнакомец что-то коротко сказал в ответ, кивнул, затем ловко вскочил на повозку и тронул вожжами.

Магнус не спешил уходить. Он стоял неподвижно, провожая взглядом удаляющуюся повозку, пока та не скрылась в ночной темноте. Потом, с привычной неторопливостью, закрыл ворота на засов и направился к дому.

«Нет, – пронеслось у меня в голове. – Нет, так дело не пойдёт».

И тут меня осенила догадка. Я вспомнила, как Ингер, перечисляя слуг, приехавших со мной из дома отца, чётко назвала пять человек: себя, Марту, Ханну, Йенса и двух грумов. Магнуса в том списке не было. Он появился позже, во дворе, когда шла погрузка вещей, и просто… вошёл в число слуг. Значит, это не мой человек.

Так кто он? Шпион Арвида или, возможно, моего отца? И что это за личности посещают его под покровом ночи?

Решение созрело мгновенно. Я не могла ждать до утра. Накинув на плечи шерстяную шаль, я снова зажгла свечу. Придерживая её дрожащей рукой, бесшумно вышла из комнаты и спустилась по лестнице.

Я оказалась в прихожей как раз в тот момент, когда входная дверь отворилась, и в проёме возникла фигура Магнуса. Он замер, увидев меня. Мы стояли друг напротив друга в мерцающем свете единственной свечи, и тишина между нами была густой и тяжёлой.

Глядя прямо в его непроницаемые глаза, я чётко произнесла, вкладывая в голос всю твёрдость, на которую была способна:

– Вы не мой слуга. Что вы делаете в этом доме? Кто был тот человек? И что вы передали ему? Кто вы, Магнус? Отвечайте. Сейчас же.

Глава 18

Магнус потёр лицо ладонью, и в этом жесте было столько усталости и внезапного облегчения, что я на мгновение опешила. Он тяжело вздохнул, и его голос прозвучал уже совсем по-другому – не глуховатый и отрывистый, а ровный, низкий, принадлежащий человеку, привыкшему командовать.

– Скрывать далее смысла нет, – произнёс он. – Признаться, я не думал, что вы обратите на это внимание. Честно говоря, удивлён вашей проницательностью.

Я смотрела на него и понимала, что передо мной совершенно другой человек. Исчезла маска простоватого, молчаливого слуги. Передо мной стоял уверенный в себе мужчина, прямой и спокойный. И по его речи, отточенной и грамотной, стало ясно: он как минимум дворянин, человек с образованием.

– Давайте пройдём в гостиную, – предложил он, и в его тоне уже звучала не просьба, а вежливое, но непререкаемое предложение. – Не стоит стоять у дверей. Ночи сейчас холодные, и не хватало, чтобы госпожа графиня в первые же дни пребывания здесь, слегла с лихорадкой.

Я молча развернулась и прошла к большому дубовому столу, поставив на него подсвечник. Магнус неторопливо последовал за мной. Он подошёл к печке, взял кочергу, ловко разворошил тлеющие поленья и подбросил ещё несколько сухих брёвен. Пламя весело затрещало, оживляя комнату. Затем он отодвинул чугунную заслонку и поставил на печь тяжёлый медный чайник, наполненный отваром.

Я наблюдала за его движениями. Они были выверенными, экономичными, без лишней суеты. Действиями уверенного в себе человека.

Подойдя к столу, он зажёг ещё несколько свечей в массивном канделябре. Тёплый свет мягко осветил лицо мужчины, сделав его ещё более твёрдым и решительным.

– Вот так лучше, – сказал он, присаживаясь на скамью напротив меня. – Разговор будет не на минуту. Заодно и чаем согреемся.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя.

– Меня зовут Магнус Лангард. Я дворянин, капитан парохода «Северный ветер», который принадлежит вашему мужу. Я его друг и доверенное лицо.

От этого признания у меня перехватило дыхание. Капитан. Друг Арвида.

– Я долгое время был в плавании, – продолжил он, – и сейчас моё судно находится на ремонте. У меня появилась возможность отдохнуть. И так сложилось, что в этих местах я ищу одного человека.

Он снова сделал паузу, сцепив пальцы на столе.

– Женщину. Несколько лет назад она уехала в эти края, и с тех пор я ничего о ней не слышал. Но судьба её мне не безразлична. Ваш супруг, узнав, что я тоже собираюсь в Рёнсвальген, попросил меня присматривать за вами.

Я вспыхнула, чувствуя, как по щекам разливается краска.

– То есть шпионить? – вырвалось у меня, и голос прозвучал резче, чем я хотела.

Магнус поморщился. Он встал, налил в две глиняные кружки душистый отвар из чайника – пахло мёдом и травами – и поставил одну передо мной.

– Не говорите глупости, фру Линда. Он попросил помочь вам обустроиться. А если понадобится – предоставить охрану и защиту. Здесь много мужской работы, до которой у Арвида, уверяю вас, никогда не доходили руки. Два старика и двое мальчишек вряд ли справятся с задачей в той мере, в которой должна быть обеспечена безопасность и комфорт графини. И да, – он посмотрел мне в глаза прямым взглядом,, – я в курсе, что произошло. Все в курсе. Арвид Корсмо не зверь, чтобы бросить на произвол судьбы свою жену, пусть и… временно неуравновешенную. Он попросил меня удостовериться, что вы успокоились и ваше душевное состояние пришло в норму.

– И вы сообщаете ему, что здесь происходит? – спросила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Да, – просто ответил он. – Я отсылаю письма с капитанами, которые заходят сюда. Что в этом удивительного? Ваш муж должен знать, что с вами всё в порядке.

«Ага, как же, – мысленно съехидничала я. – Ему важно знать, что его жёнушка окончательно не свихнулась и не перекусала всех жителей поселения. Наверное, он ждёт подтверждения моего сумасшествия, чтобы побыстрее отделаться от меня и подать прошение на развод».

Мысль о возвращении под крыло «папеньки» или, что ещё хуже, в монастырь, заставила меня содрогнуться. Нет, уж лучше здесь. Но жить овощем не выходя из дома, я тоже не собиралась. Год – долгий срок. Если удастся стать самостоятельной, моя жизнь могла бы быть вполне сносной.

Я кивнула, делая вид, что приняла его объяснение, и решила перевести разговор.

– Что ж, с этим теперь всё понятно. Раз вы являетесь гостем в доме моего мужа и вызвались помочь, я не против. Скажите, а что случилось с той женщиной, которую вы ищете?

Магнус снова замолчал. Он смотрел на пламя свечи, и в его глазах плескалась давняя, неутихающая боль.

– Её зовут Рене Бертран. Она иностранка. Француженка. Художница. Невероятно утончённая и элегантная женщина. Мы познакомились несколько лет назад, когда она плыла на моём пароходе в Бергенхольм. Она собиралась жить у своих родственников, писать картины нашего края, учить детей живописи…

Он умолк, подбирая слова, и я видела, как тяжело ему даются эти воспоминания.

– Полтора месяца плавания пролетели незаметно. Мы стали очень близки. Я был готов на любой поступок. Мы договорились встретиться через три месяца, когда я снова сойду на берег, и связать наши жизни. Но, вернувшись, я не нашёл её по тому адресу, куда отвёз. Мне сказали, что она внезапно решила вернуться домой, а перед этим собиралась куда-то в эти края, на север, за вдохновением. Я пытался поговорить с её родственницей, которая когда-то так радушно встречала нас на пороге… Но дверь открыл неприятный молодой человек, её сын. Он сказал, что матушка скончалась, и ничего ответить не может, попросив больше его не беспокоить. Я ещё несколько раз пытался её разыскать, возвращаясь из плаваний. Но время… время безжалостно. Мои рейсы могли длиться полгода, год. И сейчас я решил бросить все силы, чтобы, наконец, найти её. Или хотя бы узнать, что с ней случилось. Возможно, она и правда вернулась во Францию. Или счастливо вышла замуж где-то здесь… Но эти воспоминания… Тоска по тем счастливым дням… Они не дают мне покоя.

Он замолчал, исчерпав себя. В комнате было тихо, слышалось лишь потрескивание огня и наше дыхание.

– Вот и всё, что я могу вам рассказать. Уже очень поздно, давайте спать, фру Линда. И прошу вас, не ищите во мне врага. Я здесь, чтобы решить свои проблемы и помочь вам. К тому же у меня есть обязательства перед Арвидом. Я контролирую поставки леса на суда в большие города, так что, поверьте, проблем с дровами у нас не будет.

Я улыбнулась и встала. Его история тронула меня, а практическая польза от его присутствия была очевидна.

– Что ж, это хорошая новость. И я верю вам, Магнус. Мне приятно осознавать, что я нахожусь под защитой такого ответственного и храброго человека, как вы.

Я направилась к лестнице. В принципе, всё встало на свои места. Теперь я понимала, что такой мужчина, как Арвид Корсмо, не пустил бы всё на самотёк. Наивно было думать, что он полностью забудет обо мне на целый год. Я с облегчением подумала, что мой поход в банк Магнус, похоже, упустил из вида. И это было мне только на руку. Как говорится, ночь тиха, но сало надо перепрятать.

Когда я уже поднималась по лестнице, Магнус окликнул меня.

– Фру Линда.

Я обернулась.

– Не думайте об Арвиде плохо. Он хороший, честный человек, со своими принципами. Да, он может быть строгим и иногда жестоким в бизнесе. Но только не с той женщиной, которая покорит его сердце. И, как бы странно это ни прозвучало, он довольно ранимый.

Я повернулась и долго, задумчиво смотрела ему в глаза, пытаясь разгадать, говорит ли он это из дружбы или в его словах есть доля правды. Затем кивнула и, вспомнив фразу из известного фильма моего мира, ответила:

– Поживём – увидим.

Глава 19

Спала я долго, и моё сознание погружалось в странные и тревожные сны. Мне снились роскошные восточные дворцы. По мраморным залам с лицом Арвида важно расхаживал падишах. Затем, вдруг я оказывалась на корабле, где Магнус в форме капитана стоял у штурвала. Его лицо, мокрое от брызг, было напряжённым и суровым. Я металась между этими образами, пытаясь что-то сказать им, но не могла произнести ни слова.

– Линда, вставай! Все уже собрались к завтраку, ждут только тебя! – голос Асты, настойчивый и немного встревоженный, вырвал меня из объятий этого хаоса.

Я быстро вскочила. Пока Аста заливала в умывальник тёплую воду и готовила чистое полотенце, я быстро достала драгоценную тетрадь из-под подушки и, приоткрыв сундук, спрятала её глубоко под стопку белья. Как бы ни хотелось узнать, что же было дальше с Аннели, впереди был новый день, полный своих событий.

Спустившись вниз, я кивнула Улафу, и он, как мы и договорились, прочитал короткую молитву. После этого все приступили к завтраку. Вчерашний пирог с рыбой, показался мне ещё вкуснее, а оладушки со сметаной таяли во рту.

Во время завтрака мой взор невольно устремлялся к Магнусу. Теперь, когда мне открылась правда, я не могла понять, как вести себя дальше. Держаться ли на расстоянии или же продолжать общаться с ним так же, как раньше? Он заметил мой взгляд и, отложив вилку, слегка кашлянул, привлекая внимание всех присутствующих.

– Наверное, я должен сегодня рассказать всем, кем являюсь, – произнёс уверенным голосом. – Чтобы не было недомолвок. Вчера мы с фру Линдой поговорили, и, возможно, она сама захочет поведать об этом.

Он вопросительно посмотрел на меня. Я сделала небольшой, разрешающий жест рукой, давая ему понять, что он может продолжать.

– Так вот, – Магнус обвёл взглядом присутствующих. – Со вчерашнего дня для Улафа и Хельги это не является секретом. Они обо мне слышали ранее, и теперь мы познакомились лично. Для остальных же скажу: я – Магнус Лангард, капитан и доверенное лицо графа Корсмо. Фру Линда теперь знает об этом тоже. Вот и всё, что я хотел сообщить.

За столом повисла тишина. По спокойным, невозмутимым лицам пожилой четы было ясно – они знали об этом ещё вчера. Видимо, после моего допроса, когда мужчины ходили осматривать сарай, Магнус рассказал всё Улафу, а тот, естественно, поделился с женой.

Служанки, Ингер и Марта, потупили взгляды, им явно было не по себе сидеть за одним столом не только с графиней, но и с представителем грозного хозяина. Парни, Тор и Тур, лишь пожали плечами – для них это известие не меняло ровным счётом ничего, они с прежним удовольствием продолжили наворачивать кашу и оладушки с пирогом. Йенс тихо крякнул в чашку с чаем, и, не произнеся ни слова, осторожно подул на горячий напиток.

Я решила взять инициативу в свои руки, чтобы разрядить обстановку.

– Раз уж мы наконец-то разобрались, кто есть кто, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, – предлагаю всем заняться делами.

Мужчины быстро сориентировались. Улаф и Магнус объявили, что едут к печнику договариваться о каменке для будущей бани, а потом займутся расчисткой завалов в сарае. Мальчишки, грумы, под предводительством Йенса, собрались на дальнюю заготовку – собрать подсохшие брёвна для дров. У Ханны, разумеется, был свой, чёткий распорядок на кухне. Ингер и Марта решили вынести все перины на улицу и как следует их выбить. Все поблагодарили кухарку и отправились выполнять намеченные задачи.

Мы остались за столом вчетвером. Старики продолжали тихо разговаривать, а я размышляла, чем себя занять. Аста погрузилась в свои мысли, явно под впечатлением от слов Магнуса. Она молчала, не решаясь что-либо сказать.

Я поблагодарила Ханну за завтрак и обратилась к Хельге:

– Пастор Бьорн вчера показал мне приют для сирот при церкви. Я обещала детям навестить их. Принести сладостей и каких-нибудь настольных игр.

Ханна тут же оживилась и посмотрела на Улафа.

– Те свистульки, которые ты вырезаешь и разбрасываешь повсюду, наверняка пригодятся детям!

Улаф хлопнул себя по коленям, улыбнулся и пошёл собирать свои деревянные игрушки. Ханна сияя, объявила:

– Я пойду с вами! И покажу очень хорошую лавку, где делают настоящие сладости. Хозяин, Йорген, добрый человек, он и сам иногда отправляет гостинцы в приют.

Переглянувшись, дружно помогли Ханне собрать и помыть посуду после завтрака. Это простое совместное дело создало удивительно лёгкую, почти семейную атмосферу. Воодушевлённые предстоящей прогулкой, мы начали собираться. Пока Аста помогала мне завязывать ленты на элегантной шляпе, а Ханна напевала что-то себе под нос, проверяя содержимое своей объёмной сумки, я размышляла о предстоящем дне. Мне хотелось не только выполнить обещание, данное детям, и сделать покупки для приюта, но и вновь, уже без груза первоначального шока и растерянности, внимательно изучить поселение. Я надеялась, что Ханна благодаря своим местным знаниям и житейской мудрости сможет стать моим гидом и показать Рёнсвальген во всей его красе.

Мы уже вышли за ворота, как вдруг к нам подбежал запыхавшийся мальчишка-посыльный. Его щёки пылали румянцем от быстрого бега.

– Фру Корсмо? – выдохнул он, протягивая сложенный вчетверо аккуратный листок бумаги. – Вам от господина Свенсона.

Сердце на мгновение замерло. Аксель Свенсон. Управляющий банком. Я поблагодарила мальчика, сунув ему в ладонь мелкую монетку, и развернула записку. Почерк был таким же чётким и каллиграфическим, как и сам господин Свенсон.

Сердце на мгновение замерло. Аксель Свенсон. Управляющий банком. Я поблагодарила мальчика, вложив ему в руку мелкую монету, и развернула записку. Почерк совпадал с аккуратностью самого господина Свенсона.

«Уважаемая фру Корсмо.

Прошу вас как можно скорее посетить банк. Дело неотложное и требует вашего личного участия.

С уважением,

Аксель Свенсон».

«Неотложное дело». Эти слова отозвались в висках тревожным эхом. Что могло произойти? Перевод денег? Проблемы с документами? Или… отец уже успел что-то предпринять? Ханна и Аста увидели, как изменилось моё лицо, и вопросительно посмотрели на меня.

– Ничего страшного, – постаралась я успокоить их и саму себя, пряча записку в карман. – Господин Свенсон просит зайти в банк. Возможно у него появились какие-то вопросы по моему прошлому визиту. – Я сделала глубокий вдох, отгоняя прочь самые мрачные предположения. – Что ж, планы немного меняются. Сначала банк, а потом уже – в лавку Йоргена.

Ко мне вернулась решимость. Неважно, что за «неотложное дело» меня ожидало. Бежать от него или пугаться было бессмысленно. Я находилась здесь, в своём новом доме, готовая встретить любые испытания, которые готовила мне жизнь. Даже если они приходили в виде аккуратной записки от банкира.

Глава 20

Я развернулась и направилась в дом. Войдя в свою комнату, подошла к сундуку. Открыв его, достала новую счётную книжку, а также важные бумаги, которые показались мне необходимыми. Если Аксель Свенсон просил явиться срочно, значит, мог понадобиться любой подтверждающий документ. Я аккуратно сложила всё в ридикюль, чувствуя, как сжимается сердце от тревожного предчувствия.

Выйдя за ворота, я невольно ускорила шаг. Мне не хотелось медлить; каждая минута казалась вечностью. Хельга, с её привычной проницательностью, сразу заметила моё состояние.

– Дочка, по твоему выражению лица, я вижу, что случилось что-то важное, – произнесла она, как-то сразу перейдя на «ты», подстраиваясь под мой стремительный шаг. – Ты можешь полностью положиться на Хельгу. Давай, говори, что произошло? Порой старая голова способна дать мудрый совет.

– Мне нужно как можно скорее оказаться у Свенсона, – ответила я, почти не глядя на неё. – Пойдёмте быстрее. Если бы знать заранее, я бы попросила Йенса не уезжать.

Хельга хмыкнула, остановилась и порылась в недрах своей огромной, бездонной сумки. Через мгновение она извлекла на свет божий небольшую прямоугольную коробочку из потёртой кожи и ловко выудила оттуда сигарету, на которой я с удивлением разглядела небольшой, но отчётливый логотип. Затем она с тем же деловитым видом чиркнула тонкой спичкой и… затянулась дымом с видом заправского бывалого моряка.

Мы с Астой замерли, наблюдая за этим, и в один голос воскликнули:

– Фру Хельга, вы курите?

Она снова с удовольствием затянулась и проворчала сквозь дым:

– Да, курю. И что с того? Девочки мои, мне столько лет, что я могу делать что угодно. Только вот Улафу не говорите, – она понизила голос, словно старый «пень», как она иногда его ласково называла, мог подслушать нас за версту, – этот ворчун раньше сам дымил, как пароход, а теперь, гляди-ка, бросил и мне не даёт. Скрипит, как несмазанное колесо, и бурчит. Приходится от него прятаться.

Я спокойно относилась к курящим женщинам и даже в своей прошлой жизни, раз в год в шумной компании, могла позволить себе выкурить сигарету после рюмки хорошего коньяка. Но увидеть это в исполнении строгой, богобоязненной на вид Хельги… Это было неожиданно. И чертовски притягательно. Эта старушка с её тайными пороками определённо нравилась мне всё больше.

Она задумчиво выпустила облачко дыма, потом с сожалением затушила недокуренную сигарету о ствол ближайшего дерева и, спрятав окурок обратно в коробку, уверенно произнесла:

– Ладно. Пойдёмте до конца улицы. Там, возле постоялого двора, возьмём повозку. За мной, красавицы! Гулять, так гулять! Деньги есть – домчимся до банка с ветерком. Все старые калоши в Рёнсвальгене обзавидуются, что я катаюсь с самой графиней по важным делам!

Она подмигнула нам и таким энергичным шагом рванула вперёд, что мы с Астой, разинув рты, едва поспевали за её юркой фигуркой.

Через десять минут мы уже заходили в прохладный зал банка. Аксель Свенсон, словно поджидал нас и вышел из-за своего прилавка навстречу. Он распорядился молодому служащему подать дамам кофе и, с деловым видом, пригласил меня в свой кабинет.

Усевшись за массивный дубовый стол, он начал с пространных рассуждений о погоде и возросших ценах на уголь для пароходов. Я с трудом сдерживала нетерпение. «Ничего не меняется, – подумала я с досадой, – где бы ты ни находился, банкиры всегда сначала будут тянуть время». Наконец, я не выдержала и вежливо, но твёрдо попросила его перейти к сути.

Он сложил пальцы домиком и произнёс:

– Мне пришла телефонограмма от курьера. Деньги благополучно поступили на счёт нашего банка, и я прямо сейчас готов заполнить вашу банковскую книжку.

Меня охватило чувство глубокого облегчения, и я едва удержалась от нервного смешка. Всё в порядке! Отец, видимо, не успел предпринять никаких действий, или его планы не увенчались успехом.

– Отлично, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Прошу вас выдать мне небольшую сумму. И, разумеется, удержать все расходы на операцию перевода, а также выплатить от моего имени щедрое вознаграждение курьеру за скорость. Сумму определите сами.

– С превеликим удовольствием, – ответил Свенсон, и на его лице появилась улыбка. – Я рад иметь такого значимого клиента в «Норвежском коммерческом банке Акселя Свенсона». К тому же, у меня для вас есть ещё одна новость. Мне пришло оповещение, а вслед за ним и личное письмо от графа Корсмо. На ваше имя открыт счёт, который будет ежемесячно пополняться на весьма внушительную сумму из личных средств вашего супруга.

Это известие стало для меня полной неожиданностью. Я удивлённо подняла бровь.

– И… сколько я могу снимать с этого счёта? – поинтересовалась я из чистого любопытства.

Аксель тактично улыбнулся.

– Не беспокойтесь, фру Корсмо. Сумма более чем приличная для безбедного и комфортного проживания.

Что ж, такая забота сурового викинга, безусловно, вызывала уважение. Но я тут же дала себе слово не брать оттуда ни копейки. Как-нибудь сама разберусь. Эта мысль приносила мне странное, гордое удовлетворение.

Я вышла из кабинета с широкой улыбкой. Свенсон, спокойный и вежливый, проводил нас до дверей. Он добавил, что, если я захочу открыть вклад, он предложит мне самые выгодные условия. А также, многозначительно понизив голос, пояснил, что все счета, связанные с благотворительностью, не облагаются государственным налогом.

Это была ещё одна замечательная новость! День, несомненно, удался.

Поблагодарив управляющего, мы вышли на улицу, где нас терпеливо поджидал тот самый пожилой извозчик, что с «ветерком» доставил к банку. Он приподнял свою поношенную фуражку.

– Если что, фру Корсмо, я всегда к вашим услугам, – сказал он, и его глаза весело сощурились. – За очень символическую плату, разумеется.

Он игриво приподнял брови и лукво посмотрел на Хельгу, которая, к моему удивлению, слегка порозовела и сделала вид, что поправляет платок.

«Да, ничего себе, – с весёлым изумлением подумала я, глядя на старушку. – Наша Хельга здесь, оказывается, нарасхват. За ней, видимо, нужен глаз да глаз».

Мы сели в повозку. Извозчик, назвавшийся Густавом, взял вожжи. Лошадь, невозмутимая, как её хозяин, неторопливо потрусила по ухабистой улице.

– Ну что, госпожа графиня, в банке-то всё уладилось? – крикнул Густав через плечо, и я поймала на себе его добродушный, любопытный взгляд.

– Всё в порядке, Густав, спасибо! – сказала я, и ветер унёс мои слова куда-то вдаль. Удивительно, но даже в этой глуши люди искренне интересовались моими делами.

– Ага, вижу, что стало лучше, – он рассмеялся. – Лицо у вас сияет, а не такое грустное, как вчера, когда вы шли по поселению.

Я не смогла сдержать улыбку. Его непосредственность и простота были удивительно приятными.

– Лавка Йоргена находится у причала на соседней улице, – сказала Хельга, уютно устроившись рядом. – Он сам делает конфеты и пряники по старинным рецептам, которые достались ему от прадеда. Тот в своё время выменял их за золотые монеты у голландских торговцев.

Повозка с мелодичным звоном колокольчика свернула на оживлённую улицу и остановилась у небольшого уютного домика с расписной вывеской. На ней красовалась рука с огромным позолоченным кренделем. Из открытой двери доносился умопомрачительный аромат ванили, корицы и карамели. У меня сразу потекли слюнки.

Внутри лавки было тесно, но идеально чисто. На полках громоздились коробки с конфетами, стеклянные банки с леденцами, а на прилавке в художественном беспорядке были разложены только что испечённые пряники в виде звёздочек, корабликов и забавных зверюшек.

Из-за занавески вышел Йорген. Это был улыбчивый мужчина с круглым лицом в сером фартуке, слегка потёртом от времени.

– Хельга! – радостно воскликнул он. – С добрым утром! И с новыми гостями, я вижу!

– С добрым утром, Йорген, – кивнула Хельга. – Это фру Линда Корсмо. Мы к тебе по важному делу. Надо угостить ребятню из приюта.

Йорген просиял ещё более широкой улыбкой.

– Ах, для детей! Это самое лучшее дело! У меня как раз сегодня партия марципана удалась на славу. И пряники с мёдом только остыли. Сейчас всё соберу!

Пока он с помощью своей юной внучки, с серьёзным видом помогавшей ему за прилавком, собирал для нас огромный заказ, я с интересом разглядывала лавку. Всё здесь дышало историей и любовью к своему делу. В этой простой поездке за сладостями я ощутила столько тепла и жизни, что радость и благодушие наполнили меня. Какое же чудесное место – Рёнсвальген! Кажется, само провидение собрало здесь самых добрых людей этого времени.

Глава 21

Мы направились к выходу из лавки Йоргена с пакетами, полными ароматной свежей выпечки. Кондитер, улыбаясь, протянул ещё один свёрток и посмотрел на меня.

– Фру Корсмо, передайте, пожалуйста, этот кекс с цукатами и изюмом пастору Бьорну. Он его обожает, а мне всегда приятно его порадовать.

Я пообещала выполнить просьбу, и мы, наконец, выбрались на улицу. Пока Густав укладывал наши покупки в повозку, я обратилась к Хельге:

– Скажите, здесь есть магазин, где можно купить карандаши, тетради, может, какие-то простые учебники для детей разного возраста?

Хельга удивлённо посмотрела на меня.

– Такое? Обычно это привозят на заказ из больших городов. Да и зачем? Матери сами учат своих детей чтению, письму да счёту, ну и, конечно, закону почитания Благословенного. В приюте пастор Бьорн занимается с ребятами, когда есть время. Но у него редко получается… Проповеди, требы, крестины, отпевания. А воспитательница в основном следит, чтобы баловались поменьше да друг друга не обижали. Ежели кто хочет детей дальше учить, отправляют в город. Но это дорого, не всем по карману.

Её слова заставили мою учительскую душу содрогнуться. В памяти всплыли знания о Норвегии девятнадцатого века: да, система образования действительно оставляла желать лучшего. Учились в основном дети аристократов и зажиточных горожан. Для простого народа путь к знанию был тернист: порой нужно было пешком ходить в соседнее село, где появлялся случайный учитель. Школы были крошечными, с одной классной комнатой для детей всех возрастов, а учителями часто становились местные грамотеи, работавшие чуть ли не на общественных началах.

Я мысленно ахнула. С этим определённо нужно было что-то делать! Как так? Дети должны маятся от безделья, когда могли бы грызть гранит науки и строить своё будущее! Мы поехали домой, но эта мысль не давала мне покоя, настойчиво стуча в висках.

Время уже подходило к обеду, и Хельга, видя мою задумчивость, предложила:

– Может, зайдём в трактир на причале? Там самые вкусные свиные отбивные во всём фюльке.*** Даже сам бургомистр туда частенько наведывается.

Слово «бургомистр» заставило шестерёнки в моей голове заработать с новой силой. Крупные поселения управлялись местной администрацией. Рёнсвальген был явно не деревушкой. Значит, здесь был мэр. Интересно, если Арвид – владелец этих земель, то кто назначает людей на такие должности? Насколько я помнила, в таких городках администрация часто избиралась местным собранием. Значит, этот человек был не подвластен моему мужу. И, следовательно, мне тоже. С ним стоило познакомиться в ближайшие дни, чтобы понять, какая бюрократическая проблема может меня поджидать. Я была уверена, что это произойдёт. Люди, обладающие властью, всегда негативно воспринимают новые идеи или, что ещё хуже, пытаются извлечь из них выгоду для себя. Я уже почти точно знала, что хочу открыть здесь школу для всех. Но наличие незнакомых мне «власть имущих» немного напрягало. Хотя… Чёрт возьми, в своей прошлой жизни я всегда находила общий язык с чиновниками из РОНО и образовательных комитетов. Неужели здесь я не смогу справиться с местным бюрократом? Судя по людям, с которыми я познакомилась, в основном это порядочные и добрые души. Мне хотелось надеяться, что бургомистр тоже из их числа.

Мы направились вслед за Хельгой в шумное, полное народа кафе на самом берегу. Её здесь, казалось, знали все, и она чувствовала себя как рыба в воде. Я старалась держаться невозмутимо, но без высокомерия. Аста же явно была не в своей тарелке, она не привыкла бывать в таких публичных местах и ощущать на себе всеобщее внимание. А его было предостаточно. Это заведение было явным местом сбора горожан. Кто-то сидел за столиками всей многочисленной семьёй, кто-то вёл деловые беседы, а кто-то тихо беседовал на романтическом свидании. Люди были хорошо одеты, и я невольно оглядела наши скромные платья, в которых мы собирались сбегать до лавки, туда и обратно. Но отступать было некуда.

Хельга уверенно заняла столик у самых перил, за которыми внизу плескались волны фьорда. В другое время я бы с удовольствием наслаждалась этим видом, но сейчас ко мне начали подходить люди, желая представиться. Видя моё замешательство, Хельга тихо прошептала:

– Не обязательно что-то говорить. Просто вежливо улыбайся и кивай.

Я последовала её совету. Аста же выглядела совершенно потерянной. Я сжала её руку под столом.

– Мы скоро отсюда уедем, – шепнула я ей на ухо, стараясь успокоить. – Это должно было когда-нибудь произойти. Мы новость, поэтому привлекаем внимание. Держись. Давай закажем всё самое вкусное. Наслаждайся хорошей погодой и видом.

Я накинула на неё шаль и повернулась к морю, стараясь поймать тёплые, солнечные лучи и насладиться успокаивающим шумом прибоя. В этот момент раздался громкий, уверенный голос.

К нашему столу приблизилась пара: мужчина с надменным выражением лица и женщина, которая держала его под руку. Её улыбка выглядела натянутой, словно её достали из гардероба и надели по особому случаю.

– Добрый день, графиня! Меня зовут Нильс Петерсен, – произнёс мужчина, и его голос прозвучал слишком громко для уютного кафе. – К сожалению, у нас не было возможности познакомиться ближе на проповеди, у меня были дела чрезвычайной важности. Но теперь я здесь и хочу представить вам свою жену, Сигрид. Она тоже очень… тонкая натура. Надеюсь, вы найдёте общий язык и вам будет о чём поговорить.

Он неприятно рассмеялся, а его жена на мгновение прикрыла глаза, явно раздражённая его поведением. Но быстро вернув самообладание, она снова надела маску приветливости, что не ускользнуло от моего внимания.

«Ах ты, мерзавец…» – мелькнуло у меня в голове. Он явно намекал на скандал с моим «прыжком», о котором трубили все бергенхольмские газеты. Его взгляд, снисходительный и оценивающий, скользнул по мне, а затем и по Асте. Это было настолько омерзительно, что я с трудом сдержала содрогание. Его жена стояла с каменным лицом, делая вид, что происходящее её не касается.

Я собрала всю свою волю и, вежливо кивнув, сказала самым сладким голосом, на какой только была способна:

– Очень жаль, что мы не смогли познакомиться в церкви. Пастор Бьорн был очень красноречив. Ах, какая это была проповедь! Он говорил о том, как важно помогать друг другу, ведь никто не знает, что ждёт его завтра. Но больше всего мне понравилось, как он говорил о семье. Что нужно чтить и оберегать свою половину, ведь, унижая и обижая жену, мужчина унижает в первую очередь самого себя. Очень глубоко, не правда ли? Жаль, что вас не было, вы бы, наверное, оценили.

Лицо бургомистра (а это, без сомнения, был он) перекосилось. Он пробормотал что-то невнятное, поспешно откланялся и, грубо дёрнув за руку свою несчастную супругу, ретировался.

Хельга, наблюдая за его отступлением, с минуту помолчала, а потом, сказала сквозь зубы:

– Сукин сын. Он мне никогда не нравился. Гнилой человек.

Я с облегчением выдохнула, ощущая, как спадает напряжение, которое не покидало меня последние минуты. Первая схватка с местной «верхушкой» осталась позади, но я прекрасно понимала – это лишь начало настоящей войны…

*** Фюльке – Термин «фюльке» использовался в Норвегии в XIX веке. Это старинное название губерний, которое развивалось вместе с историей страны. Слово уходит корнями в эпоху викингов, когда такие единицы были основой территориального деления Скандинавии.

Глава 22

К нашему столику подошла юная румяная официантка. Хельга, не раздумывая, сообщила, что закажет для нас троих то же самое, что обычно. Мы с Астой переглянулись и согласились. Хотелось просто пообедать и поскорее отправиться домой.

Я старалась не обращать внимания на компанию за соседним столом, где сидел бургомистр. Но его громкий, неприятный голос и смех невольно притягивали мой слух. Он жаловался, что ему всё наскучило и как трудно работать в нынешних условиях, когда «сверху давят», не позволяя действовать «в полную силу».

Хельга, заметив моё раздражение, жестом подозвала официантку, которая проходила мимо. Она попросила, чтобы наш заказ принесли как можно быстрее, а также чтобы их фирменный пирог упаковали с собой. Я была благодарна ей за это: оставаться здесь надолго совсем не входило в мои планы. Хотелось домой. Усталость навалилась тяжестью. Аста сидела понурая, глядя на море, будто мысли её были далеко отсюда.

Надо признать, мясо принесли быстро. Мы ели почти в тишине, изредка обмениваясь короткими фразами. Покончив с обедом, подозвали официантку и начали собираться. Но тут бургомистр, заметив наше движение, резко поднялся из-за своего стола и направился к нам. Он взял мою руку и, склонившись, поцеловал её.

– Я невероятно рад нашей встрече, графиня! Искренне надеюсь, что когда граф Корсмо соизволит посетить свои владения, у нас будет возможность увидеться всем вместе. Я непременно приглашу вас на ужин!

Я пыталась сохранять на лице любезную, ничего не выражающую улыбку, борясь с желанием выдернуть руку. Когда мы, наконец, вышли на свежий воздух, я незаметно вытерла тыльную сторону ладони о складки платья. Мне казалось, на коже остались липкие, неприятные следы его прикосновения.

Дом встретил нас благословенной тишиной и покоем. Все уже вернулись и разошлись по своим делам. Мы отдали пирог Ханне, сказав, что его можно подать на ужин. Кухарка посмотрела на нас с лёгкой обидой.

– На ужин у меня рагу и курник. Я старалась. Вашим пирогом позавтракаем.

Я не стала спорить с этой фундаментальной женщиной, чьё кулинарное мастерство было выше всяких похвал. Обижать её не хотелось.

Решив отвлечься от неприятных впечатлений, я направилась за дом, чтобы посмотреть, как продвигаются дела у Улафа и Магнуса, и заодно узнать, какая сумма потребуется на перестройку бани.

Обойдя угол, я замерла, застигнутая неожиданной картиной. Братья – грумы, уже загнав чистых лошадей в стойла, сидели на завалинке возле большого сарая, приспособленного под конюшню. Тор, старший, держал в руках старый, потрёпанный учебник и, водя пальцем по строчкам, терпеливо объяснял младшему брату буквы, уча его читать по слогам.

– Видишь? Ма-ма. Мо-ре.

Тур, сгорбившись, невероятно старался, шевеля губами. Он то и дело сбивался, но тут же останавливал жестом брата, который хотел ему подсказать, и с упрямым видом начинал сначала.

– Нет, я сам! Ма-ма…

Я подошла ближе.

– Не нужна ли вам помощь? – мягко спросила я.

Тор поднял голову, покраснев от неожиданности, и ответил:

– Ну что вы, фру Линда, у вас и без того дел полно. Я как-нибудь сам брата научу. Я ведь когда в город уехал, то ходил в школу… три месяца, правда, но всё же. Справимся.

Стало ясно, что парни практически неграмотны. Я спросила их об этом прямо. Тор подтвердил мои догадки.

– В нашей деревне школы и не было никогда. Я первый уехал, устроился к вашему отцу, а по вечерам в ту школу, которая при фабрике и бегал. А потом договорился, что как брату шестнадцать стукнет, он ко мне приедет, в помощники. Только вы тогда уже замуж вышли, и мы с вами уехали. Вот Тур мой в школе и не бывал ни разу.

«Мама дорогая… – с горечью подумала я. – Ведь взрослые ребята уже. Я представила, как бы сложилась их жизнь, останься они в той забытой Богом деревне: тяжёлый труд за гроши, вечерами – дешёвый паб, потом – жена, дети, и всё по кругу. Без надежды, без выбора».

– Раз уж вам пришлось уехать со мной, – твёрдо заявила я, – то с этого дня каждый вечер мы с Астой будем учить вас чтению, письму и счёту. Мне нужны грамотные помощники.

Братья потупились, их смущённые лица залила краска.

– Как же это? – пробормотал Тор. – Графиня сама нас грамоте учить будет? Неловко как-то…

– Ничего не хочу слышать, – перебила я его. – Раз уж мы здесь живём как одна семья, то и помогать друг другу должны. Учиться – это не стыдно, это необходимо. Или вы намерены всю жизнь только лошадей чистить?

Тур поднял на меня глаза, в которых сверкнуло упрямство.

– А я люблю лошадей, – сказал он твёрдо.

Я сразу поняла, что перегнула палку. Конечно, любой труд достоин уважения. Я улыбнулась.

– Прекрасно, Тур. – поспешила я успокоить парнишку. – Это замечательно. Допустим, когда-нибудь ты захочешь стать владельцем собственной конюшни. Все жители, зная, как ты любишь лошадей и как хорошо за ними ухаживаешь, захотят оставлять тебе своих животных на постой за плату. Как ты будешь заключать договоры? У тебя должен быть список услуг, расчёты за корм, ветеринарную помощь, страховку – мало ли, если, не дай Благословенный, случится несчастный случай. Всё это требует быть грамотным человеком.

Парни слушали меня, разинув рты. В этот момент они напомнили мне моих первокурсников, для которых грозный и недосягаемый «препод» вдруг оказался понятным и человечным.

Я улыбнулась им.

– Так что жду вас каждый вечер на уроки. И не потерплю никаких отговорок. Учиться, учиться и ещё раз учиться… – я запнулась на полуслове, едва не выпалив фамилию вождя мирового пролетариата. Пришлось быстро импровизировать, вставляя первое, что пришло в голову: – …Как завещал великий… Благословенный!

Сказав это, я развернулась и пошла прочь, оставив двух ошарашенных братьев переваривать мои слова. В голове уже звенел звонок на мой первый, неофициальный урок в этом странном и удивительном мире. И, чёрт возьми, это чувство было знакомым и бесконечно дорогим.

Зайдя в гостиную, я увидела, как Аста, нахмурив лоб, помогала Хельге разбираться с какими-то домашними расчётами, разложив на столе исписанные листки. Снизу доносился звук льющейся воды и приглушённые голоса Ингер и Марты – судя по гирляндам влажного белья, развешанным во дворе, служанки затеяли грандиозную стирку.

Никто не обратил на меня особого внимания, и это было, кстати. Я молча поднялась по лестнице в нашу комнату. Здесь было тихо и тепло. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь окно, лежал на полу тёплым прямоугольником. После шумного кафе, навязчивого внимания и тяжёлой встречи с бургомистром эта тишина была бальзамом для души.

Подойдя к своему сундуку, я отперла его и осторожно, почти с благоговением, достала спрятанную тетрадь Аннели. Кожаный переплёт был шершавым и прохладным под пальцами. Сегодняшний день принёс и облегчение от новостей из банка, и разочарование от столкновения с хамством, и воодушевление от новой цели – учить братьев. Но сейчас, в тишине, мне отчаянно хотелось убежать от собственных проблем в чужую, но такую захватывающую историю. Что же произошло с Аннели после того, как она узнала о своей беременности? Как изменилась её жизнь в золотой клетке гарема? Прижав драгоценный дневник к груди, я присела на подоконник, подставив лицо солнцу, и раскрыла его на той самой, странице, жаждая найти в судьбе другой северянки силы для того, чтобы справиться с собственными испытаниями.

Глава 23

Запись четвёртая.

Известие о моей беременности всколыхнуло гарем, словно камень, брошенный в тихую воду. Волны расходились всё шире, отражая в себе множество эмоций. Одни испытывали жгучую, едкую зависть, другие видели в этом шанс укрепить свои позиции и проявить уважение к фаворитке Падишаха. Именно в этот момент вокруг меня, словно ядовитые растения, начали виться тихие интриги, от которых в будущем могла зависеть судьба моего нерождённого ребёнка.

Первая и главная жена Повелителя Руния-бегум пожаловала с визитом тем же вечером. У неё не было собственных детей. Ко мне эта женщина всегда относилась холодно и отстранённо. Говорили, она свысока взирала на то, как у других жён и наложниц рождались дети, ибо по незыблемым правилам двора именно ей доверяли воспитание наследников. Она вошла в комнату, и воздух словно застыл. Её голова была высоко поднята, а лицо выражало полное спокойствие и невозмутимость.

«Да благословит Всевышний твоё дитя, – произнесла она ровным голосом. – Пусть он принесёт славу нашей династии».

Она протянула мне в дар изысканный шёлковый платок. Его узор был искусно вышит золотыми нитями, создавая сложные орнаменты. Я приняла подарок с глубоким поклоном, и наши взгляды пересеклись. В её глазах я уловила ледяное величие, словно заглянула в бездну, тающую в себе множество тайн. Она проявила должное почтение, но в самой глубине её тёмных зрачков я узрела острый, как шип, укол ревности. Ведь её собственная утроба так и не принесла Повелителю наследника, и эта боль, похороненная под слоем достоинства, была её вечным проклятием.

Следующей пришла Мариам-уз-Зарани, уже подарившая Акбару сына, принца Джихангира. Её визит был полной противоположностью. Она обняла меня с показной, почти сестринской нежностью.

«Хвала Аллаху, твоё счастье – это и наше общее счастье, – сказала она ласково, но её пальцы на моей спине были чуть напряжены. – Пусть твоё дитя станет верным спутником и другом моему Джихангиру».

Она принесла мне корзину из тёмного драгоценного дерева, наполненную изысканными сладостями и дорогими специями. Однако в её взгляде, скользнувшем по моему животу, я уловила тень настороженности. А вдруг этот ребёнок станет не другом, а соперником её собственному сыну в борьбе за отцовское внимание и трон?

Фаворитки же прекрасно понимали: моя беременность поднимала меня на недосягаемую для них высоту. Они являлись ко мне с дарами, улыбались, произносили сладкие речи, но в их глазах я читала неподдельную тревогу. Видя особое отношение Падишаха ко мне, они боялись окончательно потерять и без того призрачное влияние.

Но больше всего я страшилась одной встречи. Встречи с матерью Падишаха, грозной и мудрой Налой-бегум. Она всегда держала меня на почтительном удалении, и лишь однажды, когда мы случайно повстречались в Саду Тысячи Роз, она остановилась. Величественная и недосягаемая, мать Повелителя мира жестом подозвала меня. Я подошла, трепеща, как лист на ветру. Нала-бегум мягко, но властно подняла моё лицо и долго, задумчиво вглядывалась в мои черты.

«Так вот ты какая, дочь севера, – произнесла она наконец, и в её голосе прозвучала какая-то странная, далёкая нота. – Ты напомнила мне… Впрочем, это не важно. Ступай».

Больше она не удостаивала меня своим вниманием, а я робела перед этой сильной, почитаемой всеми женщиной. Говорили, она сумела покорить сердце своего мужа-Падишаха так, что он до конца дней пренебрегал всеми другими. Её нельзя было назвать красивой. Но я быстро поняла, насколько ничтожна красота лица и тела рядом с величием разума. Весь дворец, от первого визиря до последнего слуги, шёпотом говорил о её незаурядном, почти мужском уме. Она сделала для династии Великих Моголов столько, сколько не смогли сделать сотни учёных мужей и генералов.

Последующие месяцы моей беременности прошли легко. Исчезла мучившая меня по утрам тошнота, и я, с замиранием сердца, ждала часа, когда увижу своё дитя. Когда я ложила руку на свой округлившийся, тугой живот и чувствовала явные, сильные толчки, весь мир вокруг замирал. Но за этим счастьем скрывался леденящий душу ужас. Я знала, что настанет день, когда меня могут разлучить с ребёнком, особенно если это будет сын. Ведь он не принадлежал мне, как не принадлежала и моя собственная жизнь, если я посмею противиться воле Повелителя. Он уже сейчас был частью великой империи. И я, с удивлением осознавала, что готова на всё, чтобы защитить его. Даже если для этого придётся пойти на самые неблаговидные поступки. Я уже любила его безмерно, дикой, животной, всепоглощающей любовью.

Повелитель сначала часто навещал мой дворец, подолгу беседовал, интересовался моим здоровьем. Но ближе к решающему событию у него, разумеется, находились более важные державные заботы. Я не роптала, понимая своё место, и полностью погрузилась в мысли и ощущения, которые поглотили меня целиком.

И вот этот день настал. В час, когда звёзды, по словам астрологов, были наиболее благосклонны, начались схватки. В мои покои ворвалась суета. Комната наполнилась криками женщин, молитвами, запахом ароматических масел и трав. Боль была всепоглощающей, огненной волной, сносившей всё на своём пути. Я кричала, цеплялась за руки повитух, и мне казалось, что я умираю. Но затем я услышала его – пронзительный, чистый крик моего сына.

Повитуха, опытная старая женщина, подняла окровавленного, кричащего младенца, завернула его в мягчайший шёлк и торжественно произнесла: «Аллах акбар!»

Весть о рождении наследника немедленно, с быстротой молнии, донесли до Падишаха. И двор, и весь город взорвались ликованием. Где-то вдалеке грохнули пушки, салютуя новому принцу. На улицах начали раздавать золото беднякам. А в гареме зажгли сотни ламп и факелов, и всю ночь напролёт звучала музыка.

Позже, когда меня обмыли и переодели, в покои вошёл Повелитель. Его лицо сияло гордостью и счастьем. К нему поднесли младенца. Акбар бережно взял сына на руки и, склонившись, тихо произнёс азан ему в ушко, чтобы первые слова, услышанные ребёнком в этом мире, были словами веры. Затем он объявил имя, которое было выбрано заранее после долгих совещаний с астрологами и мудрецами.

«Я нарекаю тебя Селимом, – провозгласил падишах. – Да будут дни твои исполнены чести и славы, и да обретёшь ты любовь и уважение. Благословит тебя Аллах щедрыми дарами мудрости, справедливости и мужества. Да сопутствует тебе удача и благополучие на всём пути твоём, и будешь ты гордостью рода нашего!»

Эти слова прозвучали как приговор и как благословение одновременно.

Вслед за ним пришла Нала-бегум. Она вошла спокойным, величественным шагом, и все женщины в покоях, включая самых знатных жён, склонились перед ней в глубоком, почтительном поклоне. Она подошла ко мне. Я попыталась подняться с ложа, но она остановила меня властным, но мягким жестом.

«Сиди, дитя, – сказала она. – Ты заслужила покой».

Она приложила свою прохладную руку к моей голове.

«Ты принесла радость не только Падишаху, но и всему нашему дому».

По её жесту служанки внесли дары: роскошное ожерелье из крупных, безупречных изумрудов, свёрток с шёлком, сотканным в знаменитых персидских мастерских, и… золотую колыбель для младенца, созданную с невиданным ювелирным мастерством.

«Пусть твой ребёнок растёт в достатке и под защитой Аллаха, – произнесла Нала-бегум».

Затем она подошла к колыбели и долго, очень внимательно смотрела на спящего младенца. Её глаза были мягкими, но в самой их глубине таилась пугающая серьёзность.

«Кто знает, может быть, однажды он станет опорой Империи, – тихо сказала она, и её слова повисли в воздухе, словно пророчество. – Разные нити вплетаются в узор, но главное – увидеть весь ковёр».

Она наклонилась, коснулась лба ребёнка своими губами и прошептала короткую, но сильную молитву.

* * *

Прочитав последние слова, я выронила тетрадь. Она с глухим стуком упала на пол. Меня вдруг обдало жаром, в висках застучало, а комната поплыла перед глазами. Эта фраза… «Разные нити вплетаются в узор, но главное – увидеть весь ковёр». Эту фразу обожала повторять моя Люся! Она вставляла её в разговор при каждом удобном случае, когда хотела сказать, что нужно видеть ситуацию в целом, а не зацикливаться на мелочах.

Руки у меня затряслись. По спине пробежали мурашки. Это не могло быть простым совпадением. Слишком своеобразное выражение. Меня накрыла настоящая паническая атака, дыхание перехватило. Я судорожно, почти не глядя, подняла тетрадь с пола и, будто обжигаясь, швырнула её в сундук, захлопнув крышку с таким грохотом, что, казалось, его услышит весь дом.

Глава 24

Путь до Бергенхольма оказался для Ларса Стормера сущей пыткой. Вместо планируемых двух суток на комфортабельном пароходе, дорога заняла почти пять. Шторм, которого он так боялся, нагнал их ещё в Норнесане, и капитан берегового судна, несмотря на все угрозы и посулы, наотрез отказался выходить в бушующее море. Пришлось провести целые сутки в убогой, пропитанной запахом рыбы и сыростью гостинице, а потом почти полдня искать отчаянного капитана, готового рискнуть за большую сумму. Всё это время Ларс только и делал, что мысленно ругал свою бестолковую дочь, представляя, как его деньги уплывают из рук.

Поэтому, едва ступив на берег в Бергенхольме, он, не останавливаясь в отеле, велел кучеру везти его прямиком в «Морской торговый банк». Его грозный вид и тяжёлые шаги заставляли прохожих невольно отходить в сторону.

Войдя в прохладный мраморный зал, он направился к стойке, где молодой, элегантно одетый служащий сосредоточенно записывал что-то в гроссбух.

– Мне нужен управляющий Мортенсен. Немедленно! – прорычал Ларс, ударив ладонью по стойке.

Служащий вздрогнул и поднял глаза, в которых смешались испуг и профессиональная вежливость.

– Господин управляющий занят. Если вы позволите, я…

– Я сказал – немедленно! – перебил его Стормер, повышая голос. Несколько клиентов банка обернулись на него с удивлением и неодобрением. – Я не намерен ждать, пока какой-то мальчишка будет меня унижать! Я пришёл за своими деньгами!

Молодой человек побледнел, но не спасовал.

– Прошу, господин Стормер, успокойтесь. Вас примут в ближайшее время.

«Ближайшее время»! Эти слова добили Ларса. Он, потративший уйму сил и денег, должен теперь ждать, как проситель! Он уже было собрался разразиться новой тирадой, но служащий, видя, что ситуация накаляется, поспешно вышел из-за стойки.

– Хорошо, пройдёмте. Я проведу вас к господину Мортенсену.

Кабинет управляющего выглядел так же внушительно, как и его владелец: массивный дубовый стол, стены, заполненные папками, и портрет короля в золочёной раме. Мортенсен, пятидесятилетний мужчина с непроницаемым лицом финансиста, сидел в своём кресле, даже не потрудившись встать при появлении важного клиента.

– Ну? – с порога бросил Ларс, тоже игнорируя все приличия. – Вы получили моё письмо?

– Что случилось, Ларс? – спросил он, отложив перо. – Вы врываетесь ко мне, как ураган.

– Я спрашиваю. Вы получили письмо? Которое я послал вам пять дней назад. – Выпалил Стормер, опускаясь на стул без приглашения.

Мортенсен нахмурился.

– Какое письмо? Никаких писем… Хотя, погодите, сегодняшняя почта ещё разбирается. Но вы же знаете, как она у нас работает. Это же почта! – он усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. Он повернулся к тому же молодому служащему, который застыл в дверях. – Олаф, принеси, будь добр, входящую почту. И посмотри, нет ли там письма от господина Стормера. – Затем он снова посмотрел на Ларса. – Так что же у вас стряслось?

Стормер резко дёрнул воротник и, тяжело с присвистом дыша, произнёс:

– Стряслось то, что я намерен забрать все свои деньги из вашего банка.

В этот момент вернулся Олаф и молча положил перед управляющим конверт. Тот, не торопясь, вскрыл его и пробежал глазами по тексту. Его лицо оставалось непроницаемым, не выдавая никаких эмоций.

– То, о чём вы просите, господин Стормер, увы, невозможно, – произнёс он наконец, складывая письмо. – Буквально вчера все средства с этого счёта были переведены по особому поручению в «Норвежский коммерческий банк» Акселя Свенсона в Рёнсвальгене. Вернуть их теперь может лишь владелец банковской книжки, которая, как я понимаю, сейчас находится там же.

Ларс побагровел. Кровь ударила ему в голову.

– Я владелец этих денег! – проревел он. – Это я положил их на этот счёт! Верните мне мои деньги!

Управляющий вежливо, но холодно вздохнул.

– Простите, но счёт был оформлен на предъявителя. И тот, у кого на руках находится книжка, теперь и является законным владельцем средств, а не вы. Мне искренне жаль.

– Жаль?! – Ларс с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. – Вы что, идиот, газет не читаете?! Моя дочь не в себе! Она психически нездорова и не может распоряжаться такими суммами!

На губах Мортенсена дрогнула тонкая, почти незаметная улыбка.

– Но как перевести средства на свой счёт в другой банк она, как видите, разобралась. Что касается газет… Как профессионал, я не доверяю бульварному чтиву. И вам не советую. Граф и его супруга – взрослые люди и сами разберутся в своих отношениях. Обсуждать же действия замужней дамы, да ещё и графини, я не намерен. Всего хорошего.

Слова управляющего банком повисли в воздухе, как приговор. «Всего хорошего». Эта холодная, вежливая отсылка была хуже любого крика. Ларс Стормер не мог пошевелиться, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Его деньги, его страховка, его последний козырь – всё это уплыло в какую-то богом забытую дыру под названием Рёнсвальген в карман его сумасшедшей дочери.

Ярость, горячая и слепая, снова закипела в нём, но на этот раз она была смешана с холодным, паническим ужасом. Банк – закрытая дверь, и Мортенсен сделал всё, чтобы показать: ломиться в неё бесполезно. Оставался один путь – к тому, кто всё это начал. К Арвиду Корсмо.

Не говоря ни слова, Ларс поднялся с кресла. Его лицо было багровым, а взгляд мрачным. Он не удостоил Мортенсена больше ни единым взглядом и, тяжело ступая, вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что стёкла над ней задрожали.

– В дом Корсмо! – рявкнул он кучеру, вваливаясь в экипаж. – И поживей!

Особняк Корсмо в Бергенхольме был не просто домом, а воплощением высокого социального статуса. Строгий и элегантный, он величественно возвышался на самом престижном холме, откуда открывался панорамный вид на весь порт. Однако сегодня его величие не вызывало у Ларса ничего, кроме раздражения. Он решительно дёрнул за ручку массивной дубовой двери.

Ему навстречу вышел пожилой невозмутимый дворецкий.

– Господин Стормер, – произнёс он, не выражая ни малейшего удивления. – Чем могу служить?

– Мне нужен Арвид. Немедленно! – отрезал Ларс, пытаясь войти внутрь, но дворецкий мягко, но неуклонно преградил ему путь.

– Графа нет в городе. Если вы позволите, я доложу фру Ингрид.

Прежде чем Ларс успел что-то возразить, в холле появилась сама Ингрид Корсмо. Она была, как всегда, безупречна в тёмном строгом платье, а её лицо выражало лишь холодную вежливость.

– Ларс Стормер, – произнесла она, не предлагая пройти и не протягивая руки. – Какой неожиданный визит.

– Где Арвид? – резко спросил Стормер не церемонясь. – Мне нужно срочно с ним поговорить!

Фру Ингрид окинула его взглядом, полным безмолвного презрения к его несдержанности.

– Мой сын уехал по делам в Копенборг. На неопределённое время. Он не сообщал мне о вашем визите. Увы, – она сделала небольшую, театральную паузу, – у меня на этот вечер уже есть планы, которые я не могу изменить.

Это было верхом унижения. Его даже не пригласили в гостиную, оставив стоять на пороге, как назойливого коммивояжёра. Его, Ларса Стормера!

– Ваш сын, – прошипел он, с трудом сдерживаясь, – сослал мою дочь в какую-то дыру, а сам укатил в зарубежье! И теперь она разбазаривает мои деньги! Я требую объяснений!

Лицо фру Ингрид стало ещё более ледяным, чем прежде.

– Я не занимаюсь финансовыми делами моего сына. И, насколько мне известно, ваша дочь получила всё, что ей причиталось по брачному договору. Что она делает со своими средствами – её личное дело. Что же касается «ссылки»… – на её губах появилась едва заметная ядовитая улыбка, – мне кажется, после её отчаянного поступка, ставящего под удар репутацию нашего рода, уединение – это самое милосердное, что мы могли для неё сделать. Чтобы она… пришла в себя.

Ларс понял, что здесь он тоже ничего не добьётся. Эти надменные аристократы выстроили вокруг себя непробиваемую стену. Они видели в нём выскочку, а его дочь – была проблемой, которую удалили с глаз долой.

Он больше не сдерживался.

– Хорошо же! – выкрикнул он, поворачиваясь к выходу. – Если это так, то я сам разберусь с этой ненормальной ! Я поеду и вправлю ей мозги!

Ларс не сказал «до свидания». Он просто вышел, с силой хлопнув дверью, от которой содрогнулась вся прихожая.

Спускаясь к экипажу, он сразу отдал приказы охранникам, Кнуту и Эрику, которые ждали его у ступеней.

– В порт! – коротко бросил он, забираясь в карету. – Узнайте, когда уходит следующий пароход в Рёнсвальген. Купите три билета. Сегодня же!

Он сидел, тяжко дыша, и смотрел на удаляющийся особняк Корсмо. Ярость постепенно сменялась леденящей душу решимостью. Все дороги отрезаны. Банк, зять… все оказались против него. Оставался один-единственный путь – на север. Лично добраться до этого проклятого поселения. Найти Линду, силой заставить её вернуть деньги и умолять мужа о прощении. Если потребуется, он привезёт её обратно в Бергенхольм волоком.

Глава 25

Арвид Корсмо сидел в своём кабинете у окна, за тяжёлым дубовым столом, заваленным бумагами и отчётами. В камине потрескивали дрова, на столе остывал давно забытый чай. День был пасмурным, небо – низким и серым. Дождь шёл лениво, словно раздумывая, стоит ли превращаться в ливень. На письменном приборе лежала недавно доставленная гонцом телеграмма из порта.

Он вскрыл конверт и быстро пробежал глазами по коротким строкам.

«На месте. Всё спокойно. Твоя жена чувствует себя хорошо. Ведёт себя несколько странно. Завтра идём на проповедь. Магнус».

Арвид усмехнулся, откинувшись в кресле.

– А куда ей ещё идти? – пробормотал он себе под нос, бросив телеграмму на стол. – Проповедь… Странно себя ведёт… да она и не может иначе. С головой у девушки что-то не в порядке, это ясно с самого начала.

Он сжал пальцами виски и устало провёл рукой по лицу. Всё чаще его мысли возвращались к тому дню, когда он впервые увидел Линду Стормер. Тогда ему казалось, что судьба наконец-то распорядилась благосклонно: приличная семья, имя, состояние, воспитание. Да и лицо у неё было правильное, тихое, без вызывающей гордости, что свойственно дочерям нуворишей.

– Матушка уверяла, – произнёс он вслух, – что она хороша собой, воспитана, богобоязненна… Из неё, говорила она, выйдет примерная жена и мать… – он усмехнулся. – Как же я мог так ошибиться?

Перед его внутренним взором встал образ Линды Стормер – нет, не той истерички, что выбросилась из окна, а той, которую он впервые увидел в день свадьбы. Высокая, стройная, с осиной талией, которую подчёркивал дорогой наряд. Бледное, почти прозрачное лицо, обрамлённое пепельными волосами, и огромные глаза цвета зимнего неба, потупленные в пол. Матушка не обманула. Линда была удивительно хороша собой.

«Кто же мог подумать, что она настолько… целомудренна? – с сарказмом подумал Арвид. – Её мать должна была хоть как-то подготовить её к браку!»

Он вспомнил лицо жены. Неискушённый, пугливый взгляд из-под длинных, тёмных ресниц. И эти губы… полные, чувственно очерченные, без единой капли помады, чем так злоупотребляют нынешние модницы. Иногда, очень редко, на них появлялась робкая, почти детская улыбка. Ему даже казалось, что она улыбается именно ему. Или это только казалось?

«Что и когда я упустил? – в сотый раз задал он себе вопрос. – Я же сказал ей прямо, что буду нежен и не собираюсь набрасываться на неё, как дикий зверь. Зачем? Зачем она прыгнула в окно? Неужели я настолько ей противен?»

Он встал и подошёл к зеркалу, встроенному в резную дубовую панель кабинета. Высокий, широкоплечий, с резкими, но правильными чертами лица, которые светились здоровьем и силой. «Вроде бы не дурён собой, – с лёгким самомнением подумал он. – Любая девица в королевстве была бы счастлива оказаться на её месте».

Мысли снова вернулись к её семье. Мать – фанатичка, целиком погружённая в свою веру. Отец… Ларс Стормер был тем ещё экземпляром. Беспринципный торгаш, готовый на всё ради выгоды. Но хватка у него была железной, этого не отнять. Другой бы не смог создать такую империю с нуля. «Фабрики Стормера», «Одежда Стормера», «Удобрения Стормера», «Мыло Стормера»… Любой товар, который ни возьми, носил маркировку его имени. Но с некоторых пор империя дала трещину. И именно тогда, когда пошли слухи, что король «настоятельно рекомендовал» Арвиду, одному из самых завидных женихов королевства, жениться на подданной Норвегии, дабы укрепить связи знати с растущей промышленной буржуазией.

Монарх самолично предложил несколько кандидатур. Дочь чиновника, засидевшаяся в девках Ольса Вильнер; родственница короля Магда Ведель-Ярлсберг, старше его на пять лет, вдова с двумя детьми; дочь епископа (что Арвид отмёл сразу) и… наследница богатого промышленника Линда Стормер. Последний вариант казался самым разумным. Красивая, молодая, с огромным приданым, которое должно было подкрепить пошатнувшиеся дела её отца и открыть новые горизонты для его, Арвида, собственного бизнеса.

«Так когда же всё пошло не так?» – снова защемило в груди.

В этот момент секретарь внёс вторую пачку почты, пришедшую с утренним дилижансом. Среди деловых бумаг Арвид заметил конверт с простым, но знакомым почерком. Письмо от Магнуса. Настоящее, объёмное письмо, а не сухая телеграмма. Он почти выхватил его из рук секретаря и, вернувшись к столу, торопливо вскрыл сургучную печать.

«Арвид, приветствую тебя из глуши, которая, должен признаться, оказалась не такой уж и глухой.

Первым делом спешу успокоить: твоя супруга жива-здорова и, вопреки твоим мрачным ожиданиям, не проводит дни в слезах и молитвах. Напротив, она довольно быстро освоилась и, что удивительнее всего, нашла общий язык с твоей старой нянькой Хельгой и её мужем Улафом. Последний, кстати, смотрит на неё с отцовской теплотой и нежностью, как на родную дочь.

Что касается её поведения, то, друг мой, если ты описывал мне свою жену как забитую, богомольную овечку, то ты глубоко ошибаешься. Впрочем, возможно, она такой и была, но падение со второго этажа явно пошло ей на пользу. Она держится с удивительным для её положения и возраста достоинством. Уже на второй день посетила проповедь пастора Бьорна (кстати, весьма прогрессивного человека) и завела знакомство не только с ним, но и с половиной уважаемых жителей Рёнсвальгена.

И самое главное, мой друг. Твоя жена проницательна и умна. Она быстро поняла, что я не тот, за кого себя выдаю, и заметила мои отлучки. Устроила настоящий допрос с пристрастием. Признаюсь, под её напором я не выдержал и рассказал, что являюсь твоим доверенным лицом. Не злись, другого выхода не было. Врать ей – только себе хуже.

Вывод мой таков: не спеши с расторжением брака. Здесь происходит что-то, чего ни ты, ни я, ни, полагаю, она сама не ожидали. Присматриваю за ней, как и договаривались, но всё больше склоняюсь к мысли, что ей требуется не столько надзор, сколько… понимание.

Твой верный друг и капитан,

Магнус Лангард.

P. S. Она затеяла перестройку старого сарая, хочет превратить его в баню. Улаф в восторге.

Арвид отложил письмо. Он сидел неподвижно несколько минут, вперившись в одну точку перед собой, переваривая каждую строчку. Потом он снова взял лист и перечитал его ещё раз, медленно, вникая в каждое слово.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.