# Колыбельная вороны

Елена Романова

«Колыбельная вороны» – роман о том, как мы упускаем себя и своих близких, как ускользают из рук тонкие нити привязанностей, как наши слова превращаются в осколки, а сердца в лед. Девять рассказов с разными героями как большое путешествие сквозь тьму к свету. Сны ли это одного и того же ребенка, потерявшегося в «прекрасном и яростном мире», или это разные судьбы, развилки, тропы, скрывающиеся во мраке, в тумане, за горизонтом? Свет и тьма, любовь и ненависть, смех и слезы, фантазии и реальность, слова и поступки сплетаются в романе, как отчаяние и надежда в наших собственных жизнях.

«Я думаю о словах. И впервые понимаю, что слова — как люди. Они все для чего-то нужны. И нет словаря, если нет всех слов. Как нет мира, если нет всех людей, всех имен».

## В начале было Море


…То, что я собираюсь вам преподнести, вовсе не рассказ, а нечто вроде узкопленочного любительского фильмика в прозе, и те, кому довелось посмотреть отснятый материал, со всей серьезностью предупреждали меня, что лелеять надежды на успешный прокат не стоит.


Д. Д. Сэлинджер. Фрэнни и Зуи


Мы сидим с ней у моря и смотрим, как оно бьется о берег. Говорят, так можно провести вечность. Но как будто нельзя. Море слишком унылое. Мы продолжаем сидеть. Продолжаем ждать. Как камни. Как ракушки. Как травинки. Сидим и сидим – корни.

– Модильяни говорит, что путешествие – подмена настоящего действия, – говорю я.

– Говорит? – корректирует мать.

– Сказал.

– В чем-то он прав.

– Он – прав.

– В чем-то.

– Ты так не думаешь?

– Я думаю, что мы с тобой не путешествуем.

– А что мы делаем?

– Скитаемся.

– И в чем разница?

– Мы не знаем, где будем завтра. Скоро мы уедем отсюда, и никогда больше не вернемся, ни в это место, ни в эту минуту, так что лучше запоминай все.

– Что – все?

– Это.

– Море везде одинаковое.

– Моря совершенно разные.

– А я думаю, мы остались где-то, но не можем найти это место, как во сне.

– Ты правда так думаешь?

– Я неправда так думаю.

## Мальчик с кольцом


И в общем-то невероятно, сколько всего можно узнать о картине, если долго-долго смотреть на репродукцию, даже если репродукция не лучшего качества.


Д. Тартт. Щегол


Аня выскакивает в коридор – длинная футболка едва прикрывает трусы, голые ноги мелькают, как бумажные ленты в отделе духов. Она врывается в комнату, поворачивает защелку и стоит так с минуту, стараясь дышать очень тихо.

Маря спит, и как будто ее совсем нет.

Аня высыпает горсть краденых хлопьев в кружку, кладет яйцо на столешницу – оно катится к краю, желая покончить с собой. Но ловкие пальцы подхватывают и разбивают скорлупу над хлопьями. Дальше – кипяток, растительное масло, размешать, накрыть крышкой. В конце – тоннель. А в нем – свет.

Анина совесть чиста: она не ела со вчерашнего утра. Деньги будут во вторник, а до вторника еще голодать и голодать. Воскресное нарушение восьмой заповеди вместо службы давно стало дурной привычкой. Она обещает себе, что прекратит – как только попадется. Но она не попадается. И ничего не может с собой поделать с тех пор, как научилась брать все, чего ей хочется, из того, что можно унести в кармане: пачку печенья, коробок спичек, томик Рембо, красный блокнот, черную ручку, кассеты с чернилами, листок странного деревца, комок глины, кусок мозаики, медиатор, прелестную вилочку, которой Аня прямо сейчас ест свою кашу. Она прикрывает глаза от блаженства и наполняется такой радостью, какую у иных могут вызвать лишь психотропные вещества.

У голодной Ани нет лишних желаний, а сытость развращает. Сытой Ане хочется еще и пирога с яблоками, и кофе с молоком, и пойти на площадь в красивом свитере.

Аня смотрит в окно. Осенние листья падают на землю, как куски штукатурки. Мир рассыпается, растекается и вот-вот исчезнет – как величайший шедевр, облитый кислотой. Лужи радостно поблескивают в акварельном сумраке, как улыбки.

Она уже пришла – пятна света от ее мастерской плавают в лужах, как хлебные мякиши. Аня зевает в темноте комнаты и думает: как охота? Сама бы она ни за что не встала в такую рань, если бы не кислые слюни, хлынувшие в желудок и заставившие его съежиться от пустоты и боли.


Маря просыпается. Ее выдает изменившееся дыхание.

– Че с погодой? – спрашивает она, зевая.

– Стоит. Не падает, – злится Аня, которой так хотелось побыть одной.

– А с дождем?

– Не слышно.

– Ты не видишь?

– Луж стало больше.

– Ты считала? – язвит Маря.

Eе способ существовать, как у болезни.

– Думаешь, какое у нее имя? – не обращает внимания Аня.

Ей хочется погадать, вытащить из темноты обрывок света, на котором – слово, а с ним – начало.

– У кого?

Аня пожимает плечом.

Она покинула чертог, чтобы закурить, но ветер убил огонек, украл дым. Серебристая бахрома волос как поводки, снежинки на кончиках тонких прядей, как собаки рвутся с цепей. Тонкие пальцы провожают окурок в последний путь – тот летит в ведро, стукается о бортик и смешивается с дождем и снегом.

– Да просто, назови любое имя.

– Марианна, – откликается Маря.

– Что?

– А что?

– Здрасьте, меня зовут Анна, не Горенко. А Вас? Марианна. Что за бред?

– Не бред, а как нас с тобой.

Аня спрыгивает с подоконника.

– Капец.

– Не капец, а Марианна.


Аня надевает красивый свитер и идет на площадь. Мимо ее окон. Свет горит, а ее – нет. Она куда-то исчезла. Как тень в полдень.

Аня прислоняется к стеклу, смотрит внутрь, пытаясь разглядеть хоть одну работу. Мольберт развернут спиной к окну и как будто сутулится, все остальные картины убраны в ниши. На столе – миллион рисунков, но…

Что-то тяжелое и тревожное оседает на плечо – Аня отскакивает с диким визгом.

– Ну ты, дура, чесслово! Чуть у меня инфаркт не настал! – вздрагивает Санек, прижимая ладонь к куртке и пытаясь удержать взметнувшееся в силках ребер сердце.

– А тебе никто не говорил, что нельзя трогать малознакомых людей?

– Это кто тут малознакомый? Ты, что ли?

Красная рука на черном фоне – отмороженная. И сам он – такой же, думает Аня, разглядывая его кольца. Тонкое, на мизинце, она сама ему подарила, а с рыбкой, на безымянном, просила подарить ей, только он не отдал. Аня помнит, как нравилось ей, удерживая на весу его руку, поворачивать эту рыбку: в электричке, в кино, на остановке, на заднем дворе заброшенного ДК.

– Я тебя не знаю, – прожигает Аня, как окурок, до мяса.

– Злая ты, – вздыхает Санек. – И че тут крутишься, высматриваешь?

– Ниче.

Аня собирается уходить, но он хватает ее за рукав.

– Куда? Погоди…

– Туда. Мне некогда за тобой годеть!

– Ты можешь быть человеком, а?!

– В прошлой жизни.

– Ты за что меня кинула?

– За это, – вырывается Аня и отходит в сторону.

Санек глядит на нее, смиренный и улыбчивый, как под дождем псина, капли жалобно падают с бровей на асфальт.

– Хочешь сказать, я – навязчивый?

– Я с тобой вообще не хочу говорить.

– Так вали, че вперлась?

– Сам вали, это мое место!

– Сказал бы я, где твое место…


Санек висит на высоких перилах балкона, раскачиваясь: туда, сюда, туда, сю…

– Твою мать! – хватается он за ржавое железо и ранит руку.

– Лучше падай, а то от столбняка подыхать дольше, – выдает Тамбурин, из-за которого Санек с седьмого этажа едва не стартанул.

Он сжимает пальцы в кулак и обозначает Тамбурину в бубен. Хруст, кровь.

– Скотина! – добавляет Санек и уходит в комнату.

Моет руки в раковине на кухне, протягивает их Ирочке, которая вся такая обеспокоенная.

– Сашечка, Божечки, что у тебя с рукой?

Ирочка вынимает бинтик, делает бантик и вот, как в изоленте – провод, рука твоя.

Санек смотрит в окно. С седьмого – на четвертый. Взгляд сам собой падает. Женщина на кухне ублажает себя, упираясь в столешницу. Как гуппи в аквариуме. Какой-то апофеоз грусти. Санек смотрит на Ирочку. Представляя, что она сейчас на той кухне, а не на этой. И совсем делается паршиво.

– Ты чего? – спрашивает Ирочка как все девочки.

Санек думает: тяжело идет. Прям не лезет. Вроде: бери, ничего и делать не надо. А неохота и все тут.

Толик спит на диване. Маска зайца сползла по лицу на щеку. В тусклом свете синхронно поблескивают бутылка коньяка и кола zero. С лимоном. От Ирочки этой парашей за версту тащит. А ведь Ирочка – мало того, что добрая, она ведь еще и красивая. Только протяни руку.

Обойдемся без милостыни.

– Ты куда? – спрашивает Ирочка как все заезженные пластинки.


Санек – в никуда – идет, и вместе с ним идут – снег с дождем. Санек съеживается под курткой, но куртке греть его не с руки. Встает под клен, который еще как-то держится. Остальные раскидали листы, как говно по весне, а у этого один на ветру болтается, как в том стишке, про дуб.

Капает.

Капает.

Капает.

Пробивает темечко.

Санек достает сигарету. Все как-то странно поблескивает: глянцевые лужи, глянцевые капоты, глянцевые ветви. Пальцы сводит от холода. Эта дура сраная, – размышляет Санек, – слишком дорого тебе обходится.

Свет

бьет

в спину.

Ярче ножа.

Санек поворачивается – стекла вспыхивают, как окна роста. Тетка в длинном кровавом от краски переднике, закатывает рукава рубашки. Санек продолжает смотреть на нее ровно до тех пор, пока тетка вдруг не замечает его. Какое-то время они стоят, глядя друг на друга, – стекло между ними, как в кино о разлуке.

– Спешишь? – спрашивает тетка, открыв дверь.

– Не-а.

– И сколько у тебя времени?

– Вся жизнь.

Тетка хмыкает:

– Хочу набросать твой портрет. Я заплачу.

– Эт че, какая-то новая форма проституции?

Тетка хмыкает, двери закрываются… Санек ставит ногу в щель их принужденной беседы.

– Сколько дадите?

– А сколько надо?

– Не знаю, это больно?

– Кому как.

Санек оборачивается на ее окна.

Черные.

Дура спит крепко, пока ты тут маешься…

Входит внутрь. Оглядывается по сторонам. Все какое-то шизанутое. Тетке, по ходу, реально заняться нечем, если столько у нее тут ботвы с рисунками. Аньке бы она понравилась. Та к ней, сто пудов, еще и знакомиться бы полезла. Ой, а над чем вы работаете? А можно мне посмотреть? Вечно ей все интересно. В любую дыру – затычка. Кто угодно ей интереснее! Только не ты. Потому что ты – неотесанный. Ты – тупой. А че сразу неотесанный? Сразу – тупой? Подумаешь, если не в жизнь не врубиться, на кой тебя в конце ночи по холсту размазывать. По простыне – понятно, а это вот все…

Санек в глубочайшем раздумии осматривает полки, утыканные картинами, и на всякий случай проясняет:

– Вы для меня слишком старая, если что.

– Это мне подходит, – приободряется тетка и водружает его на стул.

Ставит лампу. Санек жмурится. Потом уходит в угол. И он чуть накреняет плафон, чтобы глаза не ело. Возвращается. С пыльными тряпками. Развешивает у него за спиной по очереди. Рыжий кусок безумной материи – откидывает, малиновый – откидывает, зеленый – туда же. Оставляет – розовый…

– Че? Ну и фон! – оскорбляется Санек. – Я на таком не буду!

Но тетке это пофигу, она прикалывает на кнопки куски изорванного рассвета.

– Слышьте, дамочка?

Но она не слышит, а – смотрит. И что-то видит… Санька аж передергивает.

Ща тя тут отшлифуют по полной…

Он усаживается поудобнее, но тетка поправляет его, как скелет на проволоке: нажимает кулаком на позвоночник, заставляя выпрямиться, голову разворачивает ладонями.

– Не дергайся, – требует тетка.

– Я вам в куклы не нанимался, – цедит Санек сквозь зубы.

– Скромнее надо быть. Я тебя, можно сказать, провожаю в вечность.

– Как в похоронном бюро?

Но тетка больше не отвечает, а все толчется рядом, и почему-то это не раздражает. От нее вкусно пахнет, – думает Санек. От женщин всегда вкусно пахнет. Они как цветы. Даже такие старые.

Тетка уходит за мольберт. Санек ерзает.

– Не ерзай, – приказывает она.

– Легко сказать, – ворчит Санек.

– Это надолго, а ты только начал.

– Отстой какой-то.

– Молчи, ты мне мешаешь.

– Мое молчание больших денег стоит.

А сам сидит. Покорно. Как клерк на работе. Минуту, другую… Чресла у него затекли конкретно, тянет вскочить, но тетка что-то увлеклась не на шутку. Веки сначала тяжелеют, смыкаются… потом распахиваются. Но что-то переменилось… И сам он – кривой, со стульчика съехал, на губах слюна подсыхает. Тетка не смотрит на него и, по ходу, давно. Мольберт тряпкой закрыт.

Как зеркало.

– Зыркнуть-то можно?

– Еще не закончено.

– А когда закончено?

– Две недели. Может, дольше.

– Сколько?

– А ты думал?

– Я не буду тут у вас две недели рожу плющить.

Но тетка уже, по ходу, вышла из чата.

Санек глядит в окно: темень, жуть.

Поднимает с пола куртку.

– Че с баблом?

Тетка кладет косарь на стол.

– И все?

– Дом у тебя где-то там, – показывает она на мрак за окнами.

– Ну да, – отзывается Санек. – А в следующий раз – когда?

– Никогда.

– А че так?

– Хватило.

Все бабы одинаковые, и все одинаково – шизанутые.

Санек открывает дверь, потом раздумывает и открывает холодильник за дверью.

– Пожрать можно?

– Сколько душе угодно.

– Да тут не фига нету, – сокрушается Санек, съедая все виноградины, отламывает хлеб, откусывает сыр.

– Пить, – просит он, как в пустыне.

– Чайник в шкафу, – отзывается тетка.

Санек залезает в шкаф, наливает воды.

– Зачем вам это? – спрашивает он.

– Что – это? – уточняет тетка.

– Да все.

Тетка молчит – Санек предлагает:

– Как насчет лекции о великой силе искусства?

– Таких лекций я десять лет не читаю.

– А что тогда читаете?

– К сожалению, не Библию.

Санек отрыгивает.

– Ой.

– А ты сам – кто?

– В смысле?

– В единственном.

Санек задумывается – херня в подтексте, да? – и пожимает плечом.

– Классное у тебя кольцо, – говорит тетка.

Санек вздрагивает.

Это первое, на что Анька кинулась. Сорока. Они так и познакомились, налетела как вихрь, а теперь – вот.

Санек прячет руки в карманы.

– Пойду я.

Но для тетки он как будто давно ушел.

## И сказал Бог: да будет птеродактиль


В начале сотворил Бог небо и землю.

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.

И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.

И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.

И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.


Книга Бытия


Мы идем по улице, мимо монастыря, который словно ползет за нами. Озеро покрыто льдом, лед – снегом. Дальше – небо. Выше – Бог. В середине – темная полоса леса, как рана на шее.

Вика садится на лавочку, достает самодельный кисет, выкладывает порцию душистого табака на тончайший лист папиросной бумаги, скручивает, протягивает мне, повторяет всю процедуру с церемониальным спокойствием. Мы прикуриваем от одной спички, защищая ее четырьмя руками, как розу от ветров.

Самое время спросить:

– Думаешь, кто выше – Бог или Космос?

Вика запрокидывает голову и выдыхает дым вверх – в лазурь безмолвия, как текстовый пузырь.

– Это ты, типа, про курицу или про яйцо сейчас?

Я пожимаю плечом. Вика авторитетно продолжает, что никакого «выше» не существует. Только в спортзале: между «быстрее» и «сильнее». Вселенная ни с кем не соревнуется, а сама по себе расширяется, как дышит. Она еще растет, а не уже умирает.

Я смотрю на снег, который не идет, а лежит. На снегу – мои ботинки, под снегом – асфальт. Под асфальтом земля, под землей – кости.

– Тебе не кажется, что динозавры – какая-то неудачная шутка?

– Что, прости? – моргает Вика сквозь очки, сложенные из ее кулаков.

Ее бы нарисовать – такую – потому что в этом, в очках-кулаках, она вся. Но вся ли она – в них?

– Я говорю, как, в сущности, нелепо, что были динозавры. Такая тестовая версия. Как самый первый компьютер, размером с комнату. Или галлюцинация.

– Чья? – Вика отнимает руку от лица, сдергивает шапку, теребит волосы, снова надевает шапку, выправляет пряди – огромные серьги звенят, сталкиваясь с ее пальцами, как щиты викингов с мечами островитян.

– Самого Бога. Что-то вроде ученического периода, когда первые стихи – неудачные.

– Почему это неудачные?

Я затрудняюсь ответить, почему динозавры – стихи неудачные.

– Наверное, дело в размере.

– Какие глупости.

И правда. Какие глупости. Всё на свете. Особенно слова. Особенно мои.

– Так и вижу… Сидел Бог на табуреточке, покуривал в форточку, вдруг – голова, яблоко. И сказал Бог: да будет птеродактиль. И стал птеродактиль. И увидел Бог, что птеродактиль хорош.

Вика смеется, и я вместе с ней.

– Хорхе бы нас с тобой бензином облил и сжег.

– Что за Хорхе?

– Забей.

Вика вынимает блокнотик и принимается в нем черкать, рыхлые линии обретают четкие контуры, а тени – глубину.

– Бог про динозавров ничего не рассказывает, – не унимаюсь я.

– И о чем это по-твоему свидетельствует?

– Все большие поэты избегают своих ранних вещей… Парадокс, что именно ранние вещи больше всего нравятся людям.

– Людям или современникам?

– Говорят, Пастернак пытался переписать себя изначального. Отменить. Как фальстарт.

– И чем кончилось?

– Его остановили.

Вика издает какой-то животный звук, как жеребенок, поросенок или кто-то еще из хлева – фырканье, хрюканье, «простое как мычанье» и такое трогательное, маленькое, как чих младенца. Какие жуткие слова называют этот прекрасный звук.

– А Бога, типа, некому было остановить? – скрипит Вика карандашом. – И Он заморозил первоцветы, потому что рукописи не горят?

– Он их переписал.

– Кем – людьми?

В Эдеме пылают огромные цветы и бродят медлительные животные, их кровь холодна как лед. И нет у Него ни «огнегривого льва», ни «вола, исполненного очей». Он их еще не придумал. И нет у Него ни Сына, ни Девы Марии. Он их еще не захотел. Бог еще не отец. Можно ли назвать их семьей? Семья – треугольник? А что – Иосиф? Как быть с квадратом?

– А нас Он снежком присыпать не хочет? Я не специалист, но, учитывая обстоятельства, позднее Его творчество не задалось покруче начала, – произносит Вика, снимая с губ пальцами табачные крошки, и тушит сигаретку о подошву, но не бросает на землю – у нее есть маленькая коробочка, куда она подхоранивает окурок.

– Знаешь, что странно? – спрашиваю я.

– Всё? – отвечает она, показывая мне язык, и устремляется к привокзальному магазинчику, задрапированному в темную полировку.

Круглые булки без пакетов на пластиковых подносах, как в школе. Голенький хлеб подсыхает на прилавке, буханки жмутся друг к другу, как узники. Вика покупает рогульку с пшенкой. Я тоже хочу, но с творогом.

– С творогом нет.


Мы останавливаемся перед домом. Белый-белый дом. И сразу не поймешь: страшный наш анекдот или нет. Три этажа. Балконы торчат как ладони, протянутые за милостыней. Во дворе – веревки, на веревках – цветные тряпки: простыни, пододеяльники, полотенца, семейные трусы и ценности.

Поднимаемся по ступеням в средний подъезд, на средний этаж, выбирая между трех дорог – прямую: широки врата или у́зки?

Вика достает ключи из маленького кармана рюкзака, для чего спускает его на одно плечо. Наконец, дверь отворяется с легким скрипом, и за ней – коридор, черный, как подземелье. Краска стекает длинными каплями, от потолка до пола, в одних местах цвет сгущается, как дурные вести, в других отступает, демонстрируя белый флаг и подъюбник. Повсюду разбрызганы картинки: в рамочках и без, приклеенные на малярный скотч и приколотые булавками, приколоченные гвоздями и канцелярскими скрепками: маленький принц на своей планете; Эйнштейн у доски с уравнением «R = O»; Фрида Кало, Мэрилин Монро, Чарли Чаплин; целующиеся английские полисмены Бэнкси; Ленин, рассматривающий картину в музее; советские космонавты возле ракеты; Модильяни, Жанна Эбютерн и ее портрет; обложка «Роман-газеты» 89 года «Виктор Смирнов. Заулки»; Уоллес и Громит; глянцевый рецепт сырников; фотография Венеры Милосской в какой-то подсобке, с приставленной к ней пилой; вкладыши из кассет «Точно ртуть алоэ», «Звезда»; античные барельефы; мужик по колено в могиле, которую он сам себе роет под прицелом у гангстеров, надпись в текстовом пузыре: «Ну надо же, как повезло! Трюфель!».

– Хьюстон, давай без проблем, а? – изрекает Вика, и я отстраняюсь от разглядывания картинок. – Раздевайся уже.

Я снимаю шарф, кладу его туда же, куда и Вика приткнула свой – в корзину на маленьком комоде; цепляю куртку на крючок, как бы вытекающий из кованого оленя; стаскиваю ботинки один за другим, ступаю на холодный старый линолеум.

– Проходи! – зовет Вика, и я иду за ней, как ребенок из Гамельна – на звуки волшебной флейты.

Кухня: квадратный черный шкаф с золотым ободком – аллюзия к Малевичу, не иначе, – рецепты, написанные прямо на белой стене, старая плитка в нежнейший цветочек, в серых цементных ободках, на стене крючки с ножницами, лопатками, шумовкой, овощечисткой, полки со специями, чаями и черт знает чем еще; фотографии с пляжей, набережных и как будто со всех берегов мира, людей нет на снимках.

Сажусь на высокий стул возле высокого круглого столика – место для одного.

– Как вы едите?

– Ютимся.

Вика кружит по кухне, как в телешоу: открывая дверцы, включая кран, зажигая плиту, – все вокруг трещит, вздрагивает, хлопает, льется.

– Вы живете вдвоем?

– Почти.

– В смысле?

– Моя мать, конечно, богиня, но не до такой степени. Отец у меня имеется. Так что все у нас как у людей. Но опять же – почти.

– А как зовут твою маму?

– А что?

– Да просто.

– Галадриэль.

Я смотрю в окно, сидя на пьедестале, как памятник вороне. Внизу дети катаются с железной горы, звенят, как монеты в кармане.

Вика помешивает похлебку деревянной лопаткой, крупные рисинки и горошины нута выбрасываются из моря сковороды на берег плиты, она подбирает их пальцами и отправляет в рот. Раковина завалена тарелками, ковшиками, чашками, чтобы наполнить фильтр-кувшин, Вике приходится отвернуть кран на столешницу.

– Давай, я посуду помою? – предлагаю я.

– А ты любишь?

– Что, мыть посуду? Кто-то может любить такое?

– Не в нашем доме. И если ты не любишь, а моешь – это плохая примета.

– Ты сама придумала?

– Нет.

– И что будет?

– Не горю желанием проверять.


Едим мы прямо из сковороды китайскими палочками: у нее простые деревянные, у меня – непростые деревянные, черные, с красным рисунком. На столике только соевый соус, наши тарелки и никаких локтей.

– Вкусно, – говорю я.

– Сойдет для сельской местности, – соглашается Вика, потом встает, разливает по чашкам душистый кофе, в который она добавила все специи разом.

– Странно, – думаю я вслух, – у кофе такой сильный вкус и запах, но пряности его заглушили.

– Не нравится?

– Да не то, чтобы. Но может, это уже не столько вопрос вкуса, сколько тождества.

– Чего с чем?

– Ну знаешь, этот кофе, как отношение поэта и толпы.

– Бедный Пушкин, как он не догадался. И кто поэт: кардамон или кофе?

– Лучше если кардамон.

– Почему?

– Тогда получится, что искусство способно изменить мир.

– Но мир лишится вкуса и самого себя, как этот кофе, который тебе не по душе. Сделается рай – кардамонный…

Но в раю кардамона нет. Как нет коридоров в их доме, и #inyourroom вытекает из зала – Викина комната забита в самую глубь квартиры, точно носок в носок.

В зале – белые стены, большой серый диван, картины над ним самые разные – все дико мрачные или мрачно дикие. Человек с вытекающим глазом; человек с приставленной к уху лестницей, по которой вздымается некто такой же крошечный, как королева Маб; человек без глаз, но слезы текут по щекам ручьями; дерево с окнами; черный дом на красном фоне, рыба плывет сквозь закат, как мертвая комета. Книжный шкаф, верхняя полка: «Изгои», «Франкенштейн», «Подросток» Достоевского, «Детство» Горького, «Педагогическая поэма», «Чудо о розе», «Очерки бурсы», пустота толщиной с «Имя розы», «Исповедь маски», «Рука красильщика», малое собранье сочинений Бродского в одном томе, «Лирика» Баратынского, собранье сочинений Набокова в четырех томах, его лекции, в том числе и по «Дон Кихоту», «Дон Кихот», Шекспир, «Скрещенье судеб», «Избранное» Марины Цветаевой и «Воспоминания» Анастасии, «Колымские рассказы», «Россия, кто здесь крайний?», «Министерство наивысшего счастья», «Африканский дневник» Гумилева, «Свой среди волков» Шона Элиса…

– Она не дает книг почитать, если что.

– Почему?

– Потому что пишет прямо в них – стихи, предложения, все форзацы изрисованы. Они, как дневники. Как лучшие друзья.

– Почему «Изгои» рядом с «Франкенштейном»?

– Потому что написаны шестнадцатилетними.

Я с трудом сдерживаю себя, чтобы не открыть дверцу и не вытянуть, например, Жене.

– Шкаф заперт, – читает Вика мои мысли.

– И ты не берешь их?

– Я знаю, где ключ. Но мне не особенно заходят ее книжки.

– Почему?

– Я не люблю стихи, не люблю, когда нет сюжета, а только размазня слов. Скучно.

– А ее ты любишь?

– Кого? Мэри Шелли?

– Маму.

– А ты – свою?

– С ней непросто.

– А с кем просто, с тобой, что ли?


Комната Вики очень маленькая, и книжная полка тоже: «Предатель в северной Корее», «Япония. История и культура: от самураев до манги», «Руководство астронавта по жизни на земле», «В разреженном воздухе», «Зеленый свет», «Волшебные миры Хайо Миядзаки». Я ничего из этого не знаю. И все это выпущено недавно. И пахнет как простыни в магазине – чисто, но с бархатной примесью свежего производства. Ни одной старой книги. Ни одной, что пахла бы, как жизнь человека.

Здесь тесно и, одновременно, безопасно. Одна стена ярко-рыжая, остальные – белые. Кровать высокая, как двухъярусная, только вместо второй койки под ней – белый диванчик, а на нем цветастые подушечки. И под стать им – ярчайший плед.

Я утопаю в этом диванчике и цветастых подушечках, как в букете роз. У меня нет шипов. И мыслей. Мне кажется: мы на пляже. Вика выводит на квадратной картонке буквы: «Счастливы приветствовать Вас в нашем психоневрологическом диспансере». Большие и радостные зеленые литеры на желтом фоне горят обещанием вечного просветления; «психоневрологический» раздроблено по неправильным слогам без дефисов. Она не слишком старается, работает, как ребенок, ей нравится писать свои буквы и больше ничего, никакого тайного смысла, никакого призвания, никакого Труда. Я так не умею. Ничего не умею легко.

– Где у вас можно покурить?

– На балконе.

Я вхожу в комнату ее матери: она такая холодная, пустынная и таинственная, как комната Ребекки. От стен как будто исходит пар, – настолько плотно присутствует здесь Этаженщина.

Письменный стол у окна, деревянный, на котором: тоненький металлический ноутбук с яблоком на обложке – может быть, ее зовут Ева? Бамбуковый стаканчик с ножницами, деревянной линейкой, кистями, перьевой ручкой, резаком, угольным карандашом, градусником – 37.1; тетради, блокноты; домик, песочные часы, церковная свеча, флэшка.

Книга.

«„А ты много видел мест, где Господь чувствовал бы себя уютно?“ – спросил в ответ Вильгельм, глядя с высоты своего роста».

«Ты много видел мест, где Господь чувствовал бы себя уютно?» – подчеркнуто красным цветом, блеклым бесцветием простого карандаша и двумя черными полосами, так что вся фраза висит, как над проводами – облако. Сколько она это перечитывала?

Иду на балкон. У соседей балкона нет, но когда-то был. Этот интересный факт заставляет курить быстрее. Каким смирением необходимо обладать, чтобы спокойно стоять в таком месте, расслабленно созерцая зловещую даль, где Везувий уже раскрыл небу объятия Брута.

– Она придет вообще? – спрашиваю я ровно в 22:14, уже начав волноваться.

– Кто?

– Мать твоя, кто?

– А Бог ее знает.

– В каком смысле? – изумляюсь я кошмарному равнодушию.

– Она может болтаться где-то всю ночь. Остаться в студии и прийти на рассвете, только для того, чтобы принять ванну и горизонтальное положение на пару часов. Или не прийти вовсе. Летом она вообще может уехать куда-нибудь на машине и ночевать в поле.

– А тебя она не берет с собой?

– Я не фанатею с ночевок на заднем сидении.

– У нее что, бессонница?

– У нее фатальное неотключение мозга: кастрюля варит без продыху.

– А позвонить ей ты не хочешь?

– Зачем?

– Спросить, где она? Может, у нее инфаркт.

Вика хмыкает.

– Она отучила меня звонить ей.

– Почему она тебя не предупредила, где будет сегодня?

– Потому что моча, которая ударяет ей в голову, неподконтрольна. Как душевный цистит.


Вика выстригает из чего-то неопределенно-коричневого тонкие половицы, густо намазывает клеем и прижимает к дну картонной коробки, в которой есть двери и окна. Она строит дом. Клеит постеры, вырезанные из старых журналов. Цой и Брюс Ли повисают над изголовьем микрокроватки как иконы. Шьет покрывальце и подушечку, куда втыкает иголки, убивая так целый вечер, и сколько-то еще до: мертвые вечера лежат на ее хуторе близ Диканьки.

Я сижу на диванчике и смотрю на то, как она играет сама с собой. Мне не скучно глядеть на нее – ее простые движения рассеивают орды мыслей, обступивших мой хлипкий разум, и те опадают как листья. Голые стволы извилин, пустующие проспекты серого вещества-асфальта.

Вика вручает мне сгусток бесформенности, близкий к глине, и я леплю из него, как из сырой земли, Еву. Руки, ноги. Моя Ева безлика и беспола. Она могла бы сойти за ангела, но у нее нет крыльев. Я хочу выгравировать каждый палец, каждый ноготь, но не соски, не волоски. Я прошу иглу, которая уточнит мою Еву. Но руки искажают пропорции, и Ева выходит кривая, косая.

– Да ты скульптор! – восторженно объявляет Вика.

Я смотрю на плод своих более чем скромных усилий и думаю о Пьете Ватиканской, как из ее глаз вытекает по кровавой слезе на это «скульптор».

Вика забирает Еву вместе с картонкой, на которой та распростерта, и кладет на батарею.

– Ей нужен Адам, – подытоживает Вика.

В моем раю Ева одна-одинешенька.

– Мать попрошу.

– Почему ты сама не слепишь?

– Таков концепт.

Чужая душа – потемки.

Этаженщина, которая в конце концов излепит Адама, входит в дом, когда мы уже спим. Она является в кромешной тиши и тьме. Соседняя комната раздувается от ее присутствия, как последнее четверостишие от смысла. Этаженщина не включает свет, а ложится на диван и затихает, как луч фонаря, который только что выключили. Я пытаюсь расслышать сквозь стену, что она – дышит. Тихо, даже часы не тикают. Меня приклеивает к кровати, как Еву к картонке, которая утром высохнет, посветлеет и перестанет гнуться – ее невозможно будет переписать, как глиняную скрижаль. Клинописные строчки танцуют перед глазами. Их в жизни не сосчитать.

Мне снится она – безымянная мать Вики. Но я и во сне не вижу ее лица, не знаю ее имени, а лишь ощущаю присутствие. Каким образом Этаженщина, которой пропитан весь дом, проникла в мое бессознательное? Может быть, всему виной шестичасовой кумар под один и тот же скрипучий трек без слов, когда мы лежали с Викой, закрыв глаза, и звуки тягучей, томной, карамельной виолончели уносили нас в призрачные миры, полные серости, проводов, жидкого тумана, единственной птицы, сухой травы и черной реки по краю.

Я лежу на кровати, на собственном сердце и слушаю, как одновременно живо и чужеродно колотится внутри меня скомканный лист бумаги. Я – умираю от жажды.

На кухне сидит – она. Этаженщина.

Тататататам: абсолютно голая!

Я краснею со скоростью света, когда она нисколечко не смущается и остается все такой же бледной – согнутое колено прикрывает грудь, все остальное прикрывает стол и длинные влажные волосы. Я ничего не вижу, кроме того, что она ест что-то из миски – коробка с «Космостарс» закрывает вопрос, что же это за что-то.

– Здрасьте, – умничаю я, и она кивает.

Молчанье никакое ни золото, а хлопьев хруст, и я отступаю в комнату Вики, так и не попив.

Ночью мое сердце стучало тяжело и размеренно, а теперь колотится быстро и страшно, как будто сейчас разожмет прутья и выбросится из грудной клетки, как из окна.

Вика просыпается и требует:

– Вставай!

– Я сплю вообще-то, – сообщаю я, а то она явно не в курсе.

– С тебя хватит!

Она сдергивает одеяло.

В комнате кошмарный холод.

Я хочу убить ее. Но не хочу вставать.

Верни мне одеяло! Почему все мной распоряжаются?

Спускаюсь вниз, натягиваю носки, чтобы применить себя в роковой неопределенности: с одной стороны, я не хочу выходить из комнаты, пока ее мать не самоустранится каким-то образом не только из дома, но и с планеты, с другой – мне страшно хочется стать невидимкой, чтобы знать все, что та делает.

– Пошли завтракать, – приглашает Вика, вернувшись из ванной.

Ее лицо посвежело от умывания, кожа раскраснелась, и родинки обозначились ярче.

– Может, ты сюда что-нибудь принесешь? – умоляю я.

– С чего бы? – плюхается она на стул: одна нога подогнута, другая – прямая.

– Не хочу мешать твоей матери.

– Как ты можешь ей помешать? – Вика отталкивается рукой от стола и начинает крутиться, ее лицо поворачивается ко мне и отворачивается от меня, как избушка на курьих ножках.

– Не знаю.

– Зачем ты несешь этот бред?

– Это не бред, а элементарная вежливость.

– Только не говори при матери об элементарной вежливости. Лучше будет, если ты ноги на стол положишь, потому что тебе так хочется, чем эта петрушка с «извините, простите, я вам не помешаю».

– Но я не хочу идти!

– Тебя никто не спрашивает.


– Ма, это Саня, Саня, это Ма, – бросает Вика, когда мы втекаем в пространство их крайне ограниченной кухни.

Жарко – жуть. Щеки тлеют, как стеклокерамические конфорки.

Этаженщина продолжает сидеть в исходной позе.

Десять отличий:

1. Она одета. Блеклая майка, коричневая кофта на пуговицах, широченные изумрудные штаны.

2. Обе ноги опущены.

3. Перекрученный хвост торчит из головы, как из птицы, жесткие подволоски – сложенные крылышки, прячутся за ушами.

4. На лице – темная маска из глины.

5. Курит, потягивая кофе.

6. Читает. Книга раскрыта в потолок – не опознать.

7. Пишет. Тетрадь изрублена мелкой вязью прямого почерка, перьевая ручка безразлично темнеет в ложбинке между страниц.

8. Плечи, спина – все запрятано в безразмерный трикотажный мешок с косами, но ключицы торчат, как сугробики или крылышки. Вся она сильная, жесткая, словно дикая птица – не разжуешь.

9. Взгляд куда более осмысленный.

10. «Не желай ничего, что у ближнего твоего».

– Мы знакомы, – сообщает Этаженщина, как если бы наше знакомство заверили у нотариуса.

– Когда это вы успели? – удивляется Вика, изучая холодильник; достает пакет молока.

– Утром.

– Утро – сейчас.

– Для тебя.

Маска на лице пошла трещинами, как земля в засуху. Этаженщина уходит, и возвращается с порозовевшей кожей.

– Что вы молчите? – обращается она ко мне тоном Анны Павловны Шеррер.

Я не отвечаю, потому что не ошибается только Тот – египетский бог мудрости, и сажусь на подоконник, спиной к окну, с налитой в чашку водой. На большее у меня жестокий недобор душевных сил, не говоря о том, что о большем кого-то из них просить надо.

– Поговорите с нами.

– О чем?

– Каков ваш любимый анекдот?

– Как это поддержит беседу?

– Прямым ответом на прямой вопрос.

– «Штирлиц развалился в кресле. Голова упала на пол», – бубню я, глядя в подоконник, не зная зачем, потому что бубнить я не желаю, а видеть сквозь дерево – заверните.

Она продолжает блиц с почти равнодушным лицом:

– Ваш любимый знак препинания?

– Двоеточие.

– Почему?

– Оно как зеркальный коридор.

– Раскрывает смыслы или уничтожает?

– По очереди.

– И что – первое?

– Как пойдет.

– А любимый писатель?

Просто очаровательно, что писатель в конце очереди, открытой анекдотом.

– Как будто никого.

– Вы исповедуете нигилизм?

– Отнюдь.

– Вам кажется, чтобы писать – нельзя никого читать?

Жил-был Нарцисс, сидел на кухне и представлял, что он самый умный на всем белом свете.

– Мне нравятся книги, писатели мне не нравятся.

– И какая у вас любимая вещь?

– «Тетрадь. Сорок восемь страниц, предназначена для записей, безопасна при использовании по назначению, срока годности не имеет», – выдаю я свою любимую – скороговорку.

Этаженщина роняет руку в пепельницу – прицельно, как бомбу, тушит окурок и смеется. У нее такой странный смех. Красивый, звонкий, прямо-таки взрывной. Этот смех, как разбитый хрустальный бокал. Хочется подбирать осколки, резать в кровь руки.

Она смотрит на меня как в увеличительное стекло. Больше всего меня тревожит, что она молчит. Зачем она молчит, черт возьми? И почему мне тягостно ее молчание? Я теряю мысль и не помню, о чем мы говорили вообще?

Она взбивает вилкой яйца в миске и готовит какой-то странный омлет из одних белков – подливает в сковороду вспененную смесь, подворачивает палочками схватившуюся часть, скатывает в рулет, снова подливает и снова подворачивает, так что из-под пера выходит дрожащий брусочек. Ей нравится творить этот брусочек, как папе Карло нравилось оживлять полено. Между нами как будто крошится щит напряжения, вибрировавший с утра.

Я сажусь за стол, не спрашивая: можно ли? Потому что слишком хочу побыть внутри этой удивительной и новой неразъединенности с Ней. Хочу видеть Ее. Как мышцы и жилы перекатываются на ее лопатках под бретельками майки, как шевелятся локти, выписывая в воздухе неровные траектории. Я смотрю на нее словами, мне хочется их записывать.

Она тонка, как шпала, скелет, селедка. Она высока, как каланча, столб, камыш. Она некрасива. Господи, мне всегда казалось, что красота – это главное. Но красоты в ней нет. У нее слишком тонкие губы. Я не люблю людей с тонкими губами. Я им не верю. У нее морщинки у глаз. У рта. Когда она говорит, они переливаются на лице, как штрихи на рисунке. Она кажется совершенно прозрачной, точно кувшин, заполненный водой – в солнечный день на подоконнике лежит радуга. Она улыбается, и уголки ее губ, как раскинутые руки Христа в Рио-де-Жанейро. Острый, чуть птичий нос. Именно чуть. Он похож на ручку у фарфоровой чашечки. Той, что про́клята. У нее длинная челка – узкие глаза прячутся за шторкой, как тело в ду́ше, и длинные волосы, которые небрежно змеятся по тонким плечам и вычерчивают темные полосы между лопаток. Мне хочется коснуться этих волос. Просто коснуться их. Протянуть руку, тронуть пальцами. Как младенцу.

Она поворачивается, говорит со мной, я смотрю на нее, и она кажется мне прекрасной. Красивый от красный. Кровь – красная. Красные внутренности. А она – бела. Антитеза красному – белое.

– Заварить тебе чаю, ты будешь? – спрашивает она.

тебе

Будто говорит не мне, а.

Тебе

Магдалина.

«Заварить Тебе чаю, Ты будешь», – крутится в голове в отчаянной монотонности, как церковное пение.

заварить тебе чаю, ты будешь

заварить тебе чаю, ты будешь

заварить тебе чаю, ты будешь

– Да, – отвечаю я, как священнику, но меня возмущает, что я не знаю, кто она.

Кто – она? Надежда. Эсмеральда. Галадриэль. «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть» – что? Но все бессмертные имена подле нее смертны, летучи. Она как горная река. Как осклизлые камни. В ней есть какая-то запредельная отстраненность. Отстраненность горизонта. Сколько на него не иди – он все там же. Как прощение в аду.

– Что вы думаете о последовательности? – заявляю я, вместо того, чтобы обыкновенно спросить: как вас зовут?

– Фибоначи?

– О хронологии. В тексте.

– Хронос понятие растяжимое, а логос – и того растяжимее, – отвечает она двусмысленно. Ее лицо освящает улыбка. Мне совершенно невыносимо видеть ее – эту живую улыбку, в ней есть что-то раненое, как в птичке, желающей упорхнуть. Я отвожу глаза – дурачок. Мое имя Иван. А ваше?

– Насколько?

– Текст, даже выстроенный как идеальная последовательность сменяющих друг друга событий, так называемое жизнеописание… родился, «пора пришла она влюбилась», умер… никогда не превратится в жизнь. Как бы прочно не были сцеплены сцены, между ними всегда останется пустота. Если начать вспоминать свою жизнь от первого дня, зафиксированного в сознании, как точка отсчета, до него – будут дни, которые помнит лишь ваша мать, и дни, которых не помнит никто. «Всякая история, рассказанная до конца, заканчивается смертью», но ни один рассказ не начнется с начала, потому что Начало на неисповедимых путях.

– А Библия?

Она насыпает крошки зеленого чая в чашки, обдает кипятком дно, сливает воду, удерживая в ситечке ошпаренные чаинки, возвращает их и заливает тонюсенькой струйкой.

– Вот именно. Но не хотите же вы написать вторую?

– Боже упаси.

Она смеется, и подле меня вырастает чашка, размером с ее кулак, с ее сердце. Я смотрю на эту чашку, на это сердце, наполненное до самых краев душистым звенящим нектаром.

– Почему вы здесь?

– А где еще мне быть? – ее ресницы поддевают челку, как пальцы самого маленького актера, желающего видеть, какая собралась публика, поднимают край занавеса.

– Не знаю. В Питере…

– Ну да, – улыбается она, выпуская наружу стада белоснежных зубов, – в вашем возрасте других городов и нет.

– А вы всегда здесь жили? – настаиваю я, разозлившись на «ваш возраст».

– А что?

– Не знаю, вы не похожи…

– С Викой?

– На эту местность.

– А разве местность имеет значение?

– Для энциклопедии.

– Читаете энциклопедии?

– Если их пишут, значит, кто-то читает.

– «Если» и «кто-то» конечно связаны как никто. Местность важна, но не более чем стул, на котором он сидел, или стол, за которым он писал, как будто если сесть на этот стул и за этот стол – можно стать им и, к примеру, писать, как он.

Кто – он?

– А как же примета? Если наденешь чужое кольцо – примешь его судьбу.

Кошка запрыгивает на стол.

– Зорька, да ты оборзела никак? – беседует Этаженщина по-простому с представителем бессловесной фауны, подбирает зверя – шерстяная спина выгибается дугой, лапы как палки.

– Не любите кошек? – читает она на моем лице.

Я качаю головой. Жестом отрицания. В знак согласия.

– Заметно, – усмехается она. – Я и сама не люблю их, но эта больше на собаку походит. У нее есть характер.

– А почему у вас нет собаки?

– Потому что они страшно умирают.

– А кошки – не страшно?

Этаженщина не отвечает, а я не разглядываю, а вбираю ее силуэт, сумрачный, на фоне позднего зимнего рассвета. Снег сыплется за окном, стягивая все силы, чтобы стать стеной. Но его не хватает, ему не хватает. Снег не может стать, он стеною ложится. Снег изначально разрушен. Этаженщина похожа на снег, который как ее крылья. Выстывшая, она темнеет на фоне цельности стекла и бесцельности кристаллических хлопьев. Мне хочется остаться с ней навсегда. Ничего не говорить, ничего не просить, ничего не получить. А просто. Объяснить своей вечной рядомостью все, весь мир, но еще больше – снег. Мне кажется, это единственное, что у меня в жизни могло бы выйти.

Она соскальзывает с подоконника и на цыпочках подбегает к столу, снимает с плиты сковороду и собирает бутерброды из омлета и ветчины – себе, мне и Вике. Кусает хлеб и снежность белков – сердце ангела, его густую кровь. Я тоже кусаю, но у меня все иначе выходит, я это и вижу и чувствую. У меня не получается. Я ем, как машина, она как жрица. То, как Этаженщина вкушает плоды своих и чужих трудов способно пробудить не будущее, а настоящее. Настоящее не растворяется в полости ее рта, а рождается вне ее – выходит и смотрит вокруг. Как текст со страницы.

Я, наверное, брежу, думаю я, разжевывая самый обыкновенный хлеб самыми обыкновенными зубами, если сплюнуть сейчас в ладонь – будет самая обыкновенная мерзость. Пью чай, чтобы чего-нибудь не брякнуть. Я как крышка на чайнике, который закипает. Мне так хочется брякать, я почти не могу сдержаться.

– Вас восхищают убийцы?

Бамц-бамц-бамц.

– Где тот контекст, откуда вы вырвали данное утверждение? – она продолжает попивать свой кофе.

Ногти так коротко острижены, что у них нет белого ободка.

– У вас Жене на полке стоит – его восхищали убийцы.

– Неужели этого достаточно? – она смотрит на меня в упор, стекло за ней, как нож гильотины. – Вы наблюдательны, но, надеюсь, не осторожны, – улыбается она и откладывает бутерброд на тарелку, которую ставит на подоконник к стопам, отламывает корочку хлеба рукой, отправляет к зубам.

– В каком смысле?

– За смыслами не угнаться, – утверждает она, закуривая, потом приоткрывает форточку, вытянув руку над головой. – Надеюсь, вы не против?

– Это простой вопрос, – зачем-то отвечаю я вместо простого согласия.

– Вы считаете подобный вопрос простым?

– Просто ответьте.

– Не на всякий вопрос можно ответить, тем более, просто.

– Меня восхищает Жене, который любил убийц, но убийцы меня не восхищают, – изрекаю я, как следователь, но ведь это правда: иногда мир такой несложный.

– Жене жил среди убийц, и кое-как разбирался в этих тонкостях, я – нет.

Ну что тут скажешь?

– Резонно, – улыбаюсь я в пол, потому что ее так мило расстраивает мой допрос.

И почему я настаиваю?

– Никак не могу понять то место, где Дивин убивает ребенка. Вы помните?

– Не знаю, что вам сказать, – улыбается Этаженщина, и, вытащив круг колбасы, надкусывает. – Жене – дьявол. Ему нельзя толкователя. Да и время не подходящее. Иногда так скучно, когда всё смешивается, – объявляет она, как будто объясняя свой переход от поглощения общности бутерброда к его расчленению на компоненты. – Это как любовь, когда нужно всё принять, а ты вдруг копаешься. Здесь – не то, здесь – не так. Пробуешь какие-то качества раздельно. Но ведь человек не может быть раздельно? Как бутерброд, – добавляет она после паузы. – Так и с Дивин. Не отделить.

Я молчу, погружаясь на глубину.

– Как вы его и вообще нашли? Жене, я имею в виду.

Мое плечо вступает как первая скрипка и приподнимается.

– Из-за языка.

– И что – язык?

– Всё.

– Язык даже во рту – не всё.

– С него всё началось.

– Всё началось со слова, не с сочетанья слов.

– И что это за слово?

– Спрашивайте туда, – показывает Этаженщина пальцем в небо.

Я смотрю наверх – там потолок.

– Он слишком много иронизирует. Его не так-то легко понять. Рискну предположить, что речь о «шутке».

Я смеюсь. Для наглядности. Она – нет. Этаженщина смотрит на меня с настоящей грустью.

– Вам слишком мало лет, – жалеет она меня.

Вика выходит из ванной и скрывается в коридоре, ящики комода громыхают. Мы прислушиваемся и равно чего-то ждем, Вика возвращается в джинсах и рубашке, которую застегивает на ходу.

– Тебя восхищают убийцы? – спрашивает ее мать.

– Что? – морщится Вика.

– Вот именно.

Я возвращаюсь к началу.

– А какое было первое слово?

– Свет.

– Откуда вы знаете?

– Там написано: «И сказал Бог: да будет свет».

Я представляю начало мира одновременно с концом, и не вижу в них никакого света. Свет – краткий миг. Как в той песне.

– Кто знает, может быть, важнее всего то, что свет был назван, а не сотворен. Бог в тишине создал землю и воду, над которой носился. А свет он – отделил – от мрака. Словом. Как золото от свинца. И с тех пор: свет, тьма, свет, тьма. Через запятую. Раздельно.

– Не в человеке, – возражаю я и хочу еще что-то вывести, но не понимаю: это что-то должно закончить ее или мою мысль? Моей мысли как бы нет. Я упираюсь в потолок, мне не хватает объема. Тесно. А она так на меня смотрит, будто я с разбегу отвечу. Но мой разум скользит мимо. Как зимой – раскатанные подошвы на темных льдинах. Я всё время падаю. Я не понимаю. Не понимаю. Не понимаю. И ничего с этим не сделать. Не смешать.

Она улыбается, уголки ее губ отодвигают скобки морщинок, как слова в вводном предложении.

– Не испугался ли Он собственной тьмы? – спрашивает она.

Я жажду пожать плечом, но у меня плечо не поднимается.

– Подобие из образа.

– А инфузория-туфелька? – рубит Вика.

– Свет и тьма вписываются в концепцию большого взрыва. Черные дыры, белые пятна. Непостижимая огромность Вселенной в глазах человека эквивалентна непостижимости организма в глазах бактерии.

– У бактерии нет глаз, – придирается Вика.

– Ключевое слово: непостижимая, – оставляет Этаженщина свой измученный бутерброд, но тот недолго лежит бесхозный – Зорька заскакивает на подоконник и принимается грызть остатки ветчины, слизывать масло.

Я смотрю в окно, как бактерия, и ничегошеньки не понимаю. Тьма и свет одинаково слепят. В них ничего не видно.

Мы опять валяемся с Викой на кровати, соприкасаясь боками, как сиамские близнецы швами распила, и снова слушаем один и тот же трек – другой и вроде бы тот самый. Долгие протяжные ноты, как нескончаемые мольбы отчаявшегося, шепчут и шепчут в тишине – пересохшие губы грустно шевелятся, хлопья тонкой кожи белеют на голубом фоне, как лепестки увядших хризантем на фоне лазури. Я спускаюсь вниз. Под – кровать. Я – пыль. Открываю тетрадь, призывая буквы на помощь, но они не приходят, слова не проявляются, как город, погребенный под вулканическим пеплом, или мертвый дом с черными окнами, где некому зажечь свет.

## Лесной царь


– Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?

– Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в темной короне, с густой бородой.

– О нет, то белеет туман над водой…


В. А. Жуковский. Лесной царь


– Я не просил меня никуда записывать! Ни о чем ни с кем договариваться! Только не сегодня! Не понимаю, почему ты не могла подождать?! У меня были планы. Грандиозные! Это мои планы вообще-то! По-моему, ты должна с ними считаться. Конечно, тебе наплевать. Но ведь это не я вмешиваюсь в твое расписание.

– Куда едем?

– Советский, сто три. Конечно, на такси, а как я иначе успею? Угу. Человек как человек. Не будь параноиком. Какой у вас номер?

– Три шестерки.

– Это не смешно.

– Ну какой есть.

– В общем, всё нормально. Он еще и юморист. Ты хочешь, чтобы я вышел из машины и посмотрел номера? Что тебе это даст? Спокойствие? Твое спокойствие слишком дорого мне обходится. Давай без истерик! Ты можешь думать о чем-то еще? Я перезвоню. Извините.

– Да ничего.

– Порой она ведет себя, как сумасшедшая. Подозревает всех в чем-то немыслимом, в каких-то жутких намерениях. Я скоро сам с ней свихнусь!

– Мать?

– Ага.

– Да, матери они такие.

– Нет, мама, мы еще не приехали. Нет, я не буду так делать! Хорошо, я понял. Сейчас увидимся. Я сам тебя наберу. Тут пробка. Да всё нормально! Господи, мама! А вы никогда не врете?

– Что? Это ты мне?

– Ага.

– Почему никогда, иногда бывает. Все врут. Рано или поздно. Иначе – не выжить.

– Неужели вам есть что скрывать?

– Это у вас семейное, да?

– Что – это?

– Подозрительность. Передается по генетической линии. От матери к сыну и так далее, и так далее, и так далее.

– Любите Бродского?

– С чего ты решил?

– Он часто так говорил. По три раза: «И так далее, и так далее, и так далее». По поводу и без.

– Откуда знаешь?

– Я вызывал его дух в ночь перед Рождеством, но он мне ничего не ответил, кроме этого «и так далее, и так далее, и так далее». А между тем мать записала меня к онкологу. Думаете, есть для меня «и так далее, и так далее, и так далее»?

– Не знаю, парень. Надежда, и всё такое.

– Это вы про «компас земной»?

– Что-то вроде.

– Если я начну надеяться, мне захочется жить, если мне захочется жить, я не смогу смириться с близостью смерти, если я не смогу смириться с близостью смерти, как мне быть? Рыдать каждый день, рвать на себе волосы, умолять Бога выделить мне часик, а дьяволу продать десять лет?

– Может, музыку послушаем?

– Я доплачу вам за обременительный разговор со мной.

– Я не настолько нуждаюсь.

– Но ведь вы зачем-то таксуете?

– Работа у меня такая, часто простои, чтоб со скуки не сдохнуть – катаюсь.

– А семья у вас есть?

– Есть.

– И дети есть?

– И дети есть.

– А кто ваши дети?

– В смысле?

– Ну, мальчик там, девочка?

– И мальчик, и девочка.

– Вот представьте, что ваша жена записала сына к онкологу, нарушив все его планы на веселый отрыв с друзьями. Он впрыгивает в такси к незнакомому мужику с номером «шесть, шесть, шесть», а тот не хочет с ним разговаривать. Вы верите в знаки?

– Не особо.

– Ничто сегодня не предвещало вам встречу со мной?

– Нет, хороший был день.

– А теперь испортился?

– Да не то чтобы. Но стало как-то невесело.

– Мне тоже совсем невесело. Еще и номер у вас дурацкий. Вы не хотите его поменять? Он же как черное предзнаменование. Зачем вообще такой номер нужен? Люди едут на машинах или на общественном транспорте, просят: «Господи, помоги мне, Отче, спаси меня». А тут вы со своими шестерками. Думаете, это кого-то может утешить?

– Я сам перенес операцию.

– Что за операция?

– На сердце.

– И как?

– Как видишь.

– Страшно это?

– Тебя ведь собираются спасать, а не в котел с раскаленной смолой макать. Получится – хорошо, но врачи – не боги. Кого-то и просто так режут. Рожа не понравилась. Или, наоборот, понравилась. Кошелек забрать. На кишки посмотреть. Как по мне – это страшнее.

– Типа, когда похищают почку?

– Типа.

– Что-то ваш мир больше яростный, чем прекрасный. Нет, мама, мы всё еще в пробке стоим, я же сказал, что перезвоню. Я вот думаю, было бы забавно, если бы вы меня похитили.

– Если ты это мне, парень, то ничего забавного. И у тебя, похоже, с головой нелады.

– Да лады у меня с головой. Я просто хочу свалить куда-нибудь. Ехать, и ехать, и не останавливаться.

– Куда, к онкологу?

– В пустыню. На море. Не знаю, в лес, в горы. Короче, тупо затеряться. И чтобы солнечные зайчики мелькали на соснах.

– Так поезжай.

– У меня нет машины.

– Но у тебя есть деньги.

– А вы похитите меня, если я заплачу?

– Я могу отвезти тебя на озеро. Тем более, тут недалеко.

– Там мелко.

– Зато вода теплая.

– Не поспоришь. А вы подождете, пока я там буду?

– Навряд ли.

– Человек одинок. Не зря он придумал Бога. И как тут было не придумать. Кому ты еще нужен?

– Матери.

– Да, но это другое.

– А что – то самое?

– Не знаю. Если бы знал, мы бы просто сидели и слушали музыку. Кстати, а вы какую предпочитаете?

– «Дорожное радио».

– Скука смертная.

– Не люблю я веселья, парень.

– А вы смешной.

– Ты тоже.

– Опять звонит, может, сбросить ее?

– Ответь матери.

– Что ей сказать? Что вы похитили меня, а у вас на руках наколки? Она ментов вызовет.

– Тогда, конечно, не отвечай.

– Да, мама. Мы проползли мост, дальше быстрее пойдет. Еще минут десять.

– Пятнадцать.

– Я хочу на озеро. Говорят, там вода теплая. Можно мы сначала туда?

– Что, нельзя?

– Нет, конечно. Реальнее грешнику в рай билет выпросить. Вы верите в рай?

– Не особо.

– А во что верите?

– Да ни во что. В темноту.

– Зачем?

– В смысле, зачем?

– Зачем верить в темноту? Вы что, страдаете бессонницей? Хотите отоспаться там, в этой темноте своей, за всё сразу?

– Типа того.

– Отстой.

– А ты что, веришь в рай?

– А что мне еще делать? Думаете, я хочу в какую-то темноту потом? На хрена мне оно сдалось? Я и тут-то ни черта не видел, и там – темнота. Спасибо, конечно.

– Ну, а чего ты хочешь – там?

– Там – ничего, хочу обратно на землю, в шкурке поздоровей и посимпотнее.

– Неплохой план.

– Уж получше темноты, о которой вы мечтаете.

– Да не мечтаю я о темноте. Просто думаю, что там – темнота. А во что мне еще верить? Что в раю «облака, сизокрылые лошадки»? А Бог до земли бородой оброс?

– Если бы Он до земли бородой оброс – она бы где-то торчала. Прикиньте только, сколько бы туда ломануло народу! И сколько из них захотели бы влезть наверх, интересно? Прям с ногами, да?

– Понятия не имею.

– А вы бы полезли?

– Зачем?

– Чтобы узреть, так сказать, чудо воочию.

– На кой черт?

– Ну разве вам не захотелось бы отрезать малюсенький локон святой бороды и носить, типа, в медальоне.

– Благодарю покорно.

– А я думаю, если борода и была, ее давно растащили. Вопрос только в том, могла ли она закончиться? Неужели нашему Богу наскучила его борода и Он побрился?

– Мы куда-то не туда свернули.

– И правда. Вы решили похитить меня?

– Наоборот. Я уже мечтаю поскорее сдать тебя на руки.

– Кому, врачам?

– Матери.

– Но она не врач. Что она может сделать?

– А что ты хочешь, чтобы она сделала?

– Не знаю, но я бы точно не хотел, чтобы она болела вместо меня. А вот и мама. Вон, видите женщину в белом платье, это она. Мам, привет! Может, всё же сгоняем на озеро, а то когда я теперь покупаюсь-то?

## Путь самурая


Человек, который служит господину, когда тот благоволит ему, – это не слуга. Но человек, который служит господину, когда тот безжалостен и несправедлив, – вот это настоящий слуга.


Хагакурэ


«Носки его туфель смотрели вверх», – повторяется каждые двадцать минут, я не знаю сколько. Я смотрю в учебник и вижу фиги букв, в которых нет смысла.

Встаю.

Иду.

Это так понятно.

Дверь в комнату матери приоткрыта. Она лежит на огромной кровати крошечная, подогнув ноги, как мертвый тюлень на льдине, лежит тихо и страшно. Фразы плавают в воздухе, как электрические угри. Мать под ними жалкая, жуткая и больная. Мне даже кажется, что ее нет нисколько, просто одеяло скомкалось и вот так дыблется – вместо нее. А она мерещится мне. Как мерещился Пес, которого унесли куда-то и больше не принесли. Когда я краем глаза видел подушку, на которой он неизменно спал последние пять лет, думал с мгновение: вернулся. Но он не вернулся. Он навсегда остался где-то там. В пустоте неизвестности. Его больше нет. И не будет.

Я хочу позвать мать – вырвать ее из клубка, в который она себя замотала, – и не могу. У меня не поворачивается язык.

Я смотрю вверх, как носки его туфель, и вижу – потолок.

Мать потеряла всё: своего ребенка – моего брата, моего отца и отца моего брата. Наверное, больше всех виноват мой брат. Если бы не он, отец не ушел бы из дома, ударив мать по лицу так сильно, что у нее хлынула кровь носом. Если бы не он, отец не смотрел бы на меня как на выродка и не сомневался, что я его сын. Если бы не мой брат, его отец не испугался бы и не бросил ее. Я молчу перед призраком моей матери, ведь меньше/больше всего на свете мне хочется, чтобы она вдруг вспомнила, будто я у нее остался.

Я ухожу. Подальше отсюда. От – нее. Дверь хлопает за спиной. Оглушительно. Ветер воет в лицо. Отчаянно. Не будет пощады. Ветер желает стереть меня с лица земли, как моего брата. Зачем Ты забрал его? Ветер…

Я хочу, чтобы мой брат был жив! Чтобы можно было прийти к нему и сказать: это ты во всем виноват!

Это Ты во всем виноват!

Верни его! Слышишь? Ты! Ветер!

Верни… Верни. Верни!

Нас.

Она хотела назвать его Иван. Как того, кто навеки с Марьей. Она хотела подарить его миру как плод великой любви.

«Я больше не люблю тебя, как ты не понимаешь!» – кричала она моему отцу. Он не понимал. Он не понимал, как она могла его не любить. А когда понял, ударил. За то, что она его не любила. Он так сильно ее ударил. В ней что-то хрустнуло. Стало ужасно тихо. Потом она засмеялась. Как зло она засмеялась. Невыносимо. Ее зубы были в крови. «Ты никогда не понимал меня! Ты ограниченный, больной, низкий!» – смеялась она над моим отцом, который заревел. Не как девчонка, а как зверь. Он заревел и метнулся от нее, будто она его огнем обожгла.

Он бежал от нас – весь в искрах, и я чувствовал запах гари, паленой шкуры. Я погнался за ним, но он отпихнул меня, назад в этот страшный дом, и захлопнул дверь. Я окаменел. Мой отец оставил меня. Я хотел заплакать. Я подумал, что, если не заплачу, комок в моем горле вскроет его, как летающая тарелка – временной портал. Я стоял как космос. Пустой. Черный. Мать рыдала на кухне и била кулаками по полу, пока не затихла. Она заснула прямо там. Я переступил через нее, когда наливал воды. Я пил воду – глотки проталкивались внутрь, как камни, и змеи сплетались на этих камнях у меня в желудке.

Я иду по улице, которая не заканчивается, – она меняет имена, петляет, но это одна и та же улица, я чувствую это. Я это знаю. Знаю, что всё – ложь. Весь мир. Они врали мне обо всем, но больше всего про «вечные ценности». Самое ценное – это деньги. Где их взять? Я хочу есть. Я хочу пить. Я хочу быть в тепле. Где их взять, эти «вечные ценности»? Дома́ как занавески. Мне хочется сдернуть их, чтобы увидеть. Что? Сцену? Я хочу видеть! Что? Пустоту? Покажите мне! Что? Правду! Отныне я хочу только одного – видеть Правду! Зачем вы загораживаете ее от меня?! Дома, люди. Что вы сидите там, как на баррикадах? Что вы прячете?

Я сажусь в троллейбус. Троллейбус не гордый, он везет меня до конечной, потому что «оплата водителю»: ему рулить надо, а не бегать за мной. Тридцать минут, и я на том конце. Не света. Мой брат… Он, наверное, знал, к чему всё идет. Он не хотел сюда. Он упирался как мог. И вот – он даже не начинал, а у меня выбора нет. Это моя первая жизнь. И, надеюсь, единственная.

Захожу в магаз. Ем конфету, вторую, третью. Фантики прячу. С сахаром в теле появляется сила, она разносится по венам, как живительный сок. Звонок. Фигаро. Почему меня злит, что звонит не мать. Не отец. А Фигаро. Иду на кассу. Покупаю батон. Я не знаю, как красть батоны. Я вообще не знаю, как красть. Проехать зайцем, сожрать конфеты – всё равно что промолчать. Но украсть… всё равно что выкрикнуть:

«Я больше не люблю тебя, как ты не понимаешь!»

Я больше не люблю тебя. Мама.

Я больше не люблю тебя. Папа.

Как вы не понимаете?

Обочина, трасса. Машины шныряют туда-сюда, мысли, крысы, волны прилива, отлива. Гул. Ветер. Серость. Иду так долго, что сам становлюсь асфальтом. Гладь меня, каток. По макушке. Рушь меня, «Ауди» К 329 УМ. 11 – это какой регион вообще? Сажусь на лавочку на остановке, которая, как панцирь черепаху, огибает меня по дуге. Сверху – дождик. Сижу, ноги приминают окурки и какую-то щепу. Воды надо было взять.

Морось залетает под козырек. Волосы завились, как придурки. Кеды, спина, бедра – всё мокрое. Если бы она не лежала там… Я бы взял и дождевик, и вообще что-нибудь. Но она там лежит. А если она умрет? Там? Мне-то не всё равно? А если я умру? Здесь. Какое ей дело? Она потеряла всё. А я? Что у меня осталось? Почему я не лежу? Почему меня не за что ударить?

Пена на лужах. В прошлом году в это время мы были на острове. В Белом море. Сосны торчали, как спицы. Помню, как утром искал орехи. Рылся, рылся во всех сумках. Так жрать хотел, а она спала. Отец ушел в море, а она лежала там, за сеткой палатки на надувном матрасе. Я закрываю глаза. Когда-то меня волновало, кто мог украсть мои орехи, когда они мне самому так нужны. Почему теперь меня нисколько не волнует, кто украл мою мать, моего отца и моего брата? Мне кажется, я такой старый. Последний в очереди. Из могикан. Сижу тут дряхлый. Жалкий. Ничтожный. Я уже нажился. До отвала. Я ничего не хочу. А могу еще меньше.

«Мира, – ворчал отец, – да брось ты ее в мусорку, что ты над ней сидишь?»

Мать разбила любимую чашку. И разрыдалась. Наверное, это всё уже было в ней тогда – в этой чашке или сразу после нее. Может быть, разбив ее, она поняла, что больше не любит моего отца, своего мужа. А может быть, она уже ему изменяла, а он всё так же звал ее Мира. Больше никто никогда не назовет ее Мира. Никогда она не услышит: Мира. Всё, что угодно, только не Мира. Я не хочу так ее называть. Я не хочу помнить это слово. Мира… нет. Отныне. Мире конец.

Как он не видел, что она не любит его день ото дня сильнее, что она ненавидит его день ото дня сильнее? Она бросила осколок чашки не в мусорку, а ему в спину. Отец остановился, потрясенный. Не тем, что она бросила осколок ему в спину, именно в спину, а тем, что она орала: «Ненавижу тебя! Я ненавижу тебя!» У нее лицо покраснело – так она старалась донести до него эту простую мысль. Он медленно наклонился, взял осколок, положил на тумбочку, повернулся, приблизился и сел рядом с ней, обнял ее – она орала в его руках, пока не выдохлась. Она просто выдохлась, а он решил, будто успокоил ее.

Истеричка.

Назвал он ее, так сильно любя.

Мира моя, почему ты такая трудная?

Любовь ослепила отца. Любовь оглушила его. «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Кто бы говорил. Сам-то Ты где? Где – Ты?

Дождь прекращается. Не как по волшебству. Он становится тише, тише и совсем успокаивается. Как мать тогда.

Я закрываю глаза. Темное пятно лежащей матери застыло в них, как две половины распиленного человека на столе иллюзиониста. Справа – голова, слева – ноги.

Всё черно-белое. Меня трясет. От этих мыслей. От холода. В носу свербит. Какой все-таки фокус выкинула моя мать. Чего ей не жилось? Она рыдала, как буйнопомешанная и как тихая сумасшедшая, утром и вечером. Я не знаю, что она делала днем, лучше бы она что-то делала. Я устал от нее. Устал за нее бояться. Я сам был как буйнопомешанный. Я не вылезал от Фигаро. Я наобещал Светке с три короба. Я врал как дышал, лишь бы она мне давала. С ней было хорошо, но недолго. Она не рыдала, а всё время болтала какую-то чушь: про быстрые и долгие углеводы, про свитера, книги, котлеты из чечевицы, про собаку, которую ей хотелось больше всего на свете.

– Она сдохнет, а ты жить не захочешь, – сказал я ей, чтобы она заткнулась. И Светка заткнулась. А когда она засмеялась – не тогда, а в другой день, я не помню из-за чего, – я посмотрел на нее в ужасе и выдал:

– Ты похожа на обезьяну.

Она так резко захлопнулась. Смех высох и отвалился от ее лица. Она стала тихая. Как моя мать. Уголки губ поползли вниз, как слезы.

– Меня часто дразнили так в старой школе. Говорили, что я обезьяна, – плакала она. Я смотрел на нее, весь изрезанный ее лицом. «Сука», – подумал я тогда. О себе. И обнял ее. Я так ее обнял. Я молился, чтобы она забыла навсегда это слово.

Я люблю обезьян.

Достаю телефон. Набираю. Светка.

– Привет, – говорит она радостным голосом.

– Я боюсь, что моя мать покончит с собой. Я хер знает где. Что мне делать?

Повисает пауза. Ей даже не спросить, где я. Я ведь уже сказал. Зачем я ей всё это выложил? Я бросаю трубку. Она перезванивает раз десять. Я не беру. Как будто снова назвал ее обезьяной. Люди не меняются. Даже дерьмо меняется. Из него вырастают цветы.

Через пять минут звонит Фигаро. Тысячу раз подряд. Ставлю режим «в самолете». Я само-лет. Сам лечу, сам разбиваюсь. Машины проносятся, обливая меня волнами воды и грязи. Я протягиваю руку, как нищий. Пока кто-нибудь не подаст мне или не собьет. Никто не делает ни того, ни другого. Останавливается автобус из Сокола. Какая-то тетка платит за меня. На вид ей лет сорок. Блондинка. Крашеная. Волосы не столько белые, сколько желтые. «Спасибо», – благодарю я чужую женщину. Она уточняет:

– Ты не голодный?

– Нет.

Но она всё равно дает мне пирожок. С капустой. Ненавижу капусту, но ничего вкуснее я в жизни не ел.

Сажусь на тот же троллейбус. Зайцем. Узнаю его по раскачивающемуся у водилы скелету. Еду тридцать минут.

Выхожу.

Магаз. Рыжий дом. Белый дом. Наш.

Смотрю в окно.

Черное. Как занавешенное зеркало.

Домофон. Лестницы.

У меня ничего не осталось.