Ольга Широкова
Интрамурос

Перед тем как начать

Посвящается моим детям

Я не могла это никому рассказать, потому что имела причины быть скрытной. Но эта история закончилась, и я осталась одна с распирающим комом своей немоты. С каждой потерей в мире не происходит ничего, как обычно. Но если не говорить, то невозможное одолеет. А у нас для него есть управа. Вспоминать, оживлять, распутывать, плакать, чтобы взять прожитое в свои руки и остановиться там, где ты сможешь продолжить.

Однажды я стояла на балконе в Орехово-Борисово и видела, как заплывающее за город солнце окрасило белые панели моего дома в нежнейший, ангельский розово-золотистый цвет. И я застыла: это было так прекрасно, что этой красоты должно было стать достаточно навсегда. "Он уже ощущен, этот предел совершенства и счастья в тебе. Сейчас и много-много раз. Так почему же нужно хотеть большего? – звучал голос во мне. – Куда тебе больше?"И я не послушала и пошла искать.

Эта книга о том, что можно дописывать историю, даже поставив точку. Можно выйти за стену. Если душа твоя рвется вперед, можно идти назад и писать все, вообще все, что и как хочешь. Господи, как же до меня раньше не дошло – что у меня есть такая сила. Я же писатель. И мне не надо больше ничего никому говорить, если я могу сказать всем.

Когда пишешь, ты один на один со своей силой и своим бессилием. Никто не поможет, не подскажет, не осудит, потому что никто не способен, а только ты, и только твое это дело. Ты оборачиваешься в полном одиночестве – а там ты.

Вообще, я мечтала о свадьбе на берегу моря. Чтобы на мне было голубое летящее платье с открытыми плечами и белый цветок в волосах. Такая вот девчачья мечта о принце, почему же мне стыдно этого хотеть? Может, потому что все детство меня болванили под мальчишку. Но сейчас же у меня кудри. И пожалуйста:

Я опускаюсь на колено и говорю:

– Я люблю тебя, дорогая принцесса Оля, ты самое дорогое, что у меня есть. И я хочу состариться с тобой. Держать тебя за руку, заботиться о тебе, считать дни до встречи, если придется расстаться, и искать глазами тебя среди людей, прилетевших или приехавших, – где же ты, где же ты? и, увидев, бежать обниматься. Ты будешь всегда со мной?

– Да, – отвечаю я.

Гонит ветер черную песчаную поземку, разбегаются в разные стороны мелкие крабы, я подбираю полы голубого платья и шагаю в свой тихий дом.

Глава I

МАШТАКОВО

Когда объявили мобилизацию, мы с Ильей собирались завтракать в его королёвской квартире. На глянцевом белом столе стояла стеклянная чашка с чаем, а рядом с ней – большой бокал пива, и солнце просвечивало их рыже, расползались хрустальные тени, и я любовалась. У дивана стоял бирюзовый Fender, на котором Илья бренчал вчера, медленно шли часы с одной стрелкой, что-то шкварчало на плите, лаяла соседская собака, кажется, джек-рассел у них был, за окном шумно строили школу.

И вдруг как-то все растворилось. Только большой Илья в белом "исподнем", как называл он свою льняную рубаху, метался, но в студии особо не разбежишься. Он садился, вставал, потом снова садился, и тер лицо руками, и почти ничего не говорил. Я перебралась с дивана за стол шерстить приложения и сайты в поисках билетов.

– До Штутгарта уже нет, до Франкфурта тоже. А, нет, остался еще бизнес за миллион четыреста.

– Бля-а-дь, на ягуаре ехать? Я не представляю.

– Ну подожди, еще же есть поезд. Можно доехать до Челябинска, или Омска, или Тюмени, что там еще есть, а там в Казахстан.

– Я не знаю, не знаю!

Нужно было определяться, но он все ходил из стороны в сторону и пил виски.

– Финляндия и Норвегия не закрыты, но как-то действительно стрёмно на ягуаре.

– Пиздец, у меня столько нет, мы с Наташкой уже слетали.

В феврале они со страху рванули в Стамбул бизнес-классом за миллион. Как вспоминала Наташа, это был лучший полет в ее жизни, аж не хотелось выходить. В Турции они прожили примерно месяц, не вылезая из бара, как сейчас помню, с названием "Гагарин", сломали дизайнерский диван, разругались вдрызг и осторожно вернулись в Москву. Тогда-то мы с Ильей и повстречались.

*

Шли дни, а решения все еще не было.

– Слушай, ну давай мы так сделаем, – наконец предложил Илья. – Я машину вам оставляю, а сам еду… на чем там, не знаю. А потом вы ее продадите. Пока так. Я ее в Зеленоград к Наташке перегоню, но скажу ей, чтоб и тебе давала.

– Да мне-то зачем? Пусть ездит. Мне за твоим салоном белым еще следить.

Но билетов вскоре уже не было никаких.

– Деваться некуда, – встряхнула я его за плечи. – Поехали в Казахстан на моей. Я отвезу тебя, а сама вернусь.

И в последних числах сентября, ранним тёмным утром мы выехали из Королёва. С нами поехала Наташа, двадцатилетняя дочка Ильи, белокурая и хорошая.

*

До Маштаково мы добрались легко, поменяли только колесо в Самаре. Зашли там в гипермаркет и купили большой запас еды и воды, газовую горелку и канистру бензина. Часа через три мы встали в конец огромной очереди, примерно за двадцать пять километров до КПП.

Мы вышли из машины. Впереди вереница фур уходила вдаль до самого горизонта, почти сплошь фуры и редкие легковые. Кто-то изредка ехал по встречке. Кто-то – по грунтовой дороге в поле. Интернета не было. Мы прошлись по дороге, узнать, что люди говорят.

– Не советую рыпаться, – предостерег мужичок, куривший у зеленой шкоды. – Там у границы стоят, не знаю кто, бандиты или кто. В общем, машины разбивают, если без очереди.

– А вы долго стоите?

– Вторые сутки. Сына отвожу. Но у вас женщины, так это, может, не тронут. Но вон казахов недавно всю семью избили и товар из машины весь выкинули.

– Окей, спасибо.

– А стоять долго, готовьтесь. Там карусельщики еще пеших возят, из-за них оно тоже задерживается.

По обочине бесконечной вереницей шагали люди и тащили чемоданы с оторванными колесами, сумки, баулы. Многие шли с детьми. Несли их на руках, на плечах, одного малыша катили на скейте за веревочку. Кто-то вел собаку на поводке.

Было почти по-зимнему холодно, дул резкий степной ветер, дождь то лил, то заканчивался, то опять лил. Люди шли быстро. А мы стояли. Продвигаясь примерно на километр за полдня. Мы сменяли друг друга за рулем. Пока спишь, кажется, что машина едет и едет, просыпаешься – разочарование: те же кусты.

Как они шли в темноте, под дождем, уворачиваясь от мчащихся фур? Кто-то из нас, идущих и едущих, успеет и вырвется, а кто-то останется – думали мы.

*

Мы жевали печенье и колбасу, и ходили по очереди в степь, захватив влажные салфетки. Кусты ничего не скрывали, но это никого не волновало. На второй день стояния мы с Наташей стали осторожно намекать на то, чтобы все-таки проехать вперед.

– Да поймите, я в первую очередь за вас боюсь! – упирался Илья.

– Ну многие же проезжают, а обратно не возвращаются, – старалась я звучать успокоительно.

– А на эвакуаторах?

– Ну, это не значит, что их разбили, они, может, сами сломались.

– А если мы потеряем очередь?

– Давай с мужиками договоримся, чтоб нас впустили, если что. Они вроде нормальные, – поддержала меня Наташа.

– Ну, не знаю.

– Пусть это будет разведка, – дожимала я. – Просто посмотрим съездим, ну чего тут стоять? Я прошлась, там впереди вообще одни фуры, а мы, может, как дураки, стоим.

– Ну окей, только я в этом не участвую. Хочешь ехать – садись. – И Илья, сопя, перебрался назад.

Я села за руль, и мы поехали по грунтовой дороге, что шла параллельно трассе.

Вскоре путь перегородила куча поваленных деревьев. Мы их убрали, но потом наткнулись на свежевырытую яму и еще кучу веток. Кто-то шел в нашу сторону – мы насторожились, но это оказался ребенок. Мы поехали дальше, и вдруг метрах в пятидесяти впереди на дорогу вышла группа мужчин. У них в руках были какие-то палки, может, арматура. Они стояли плечом к плечу и смотрели на нас.

Щелкнул центральный замок.

– Давайте подъедем, поговорим, – предложила я, испытывая необычайный приступ лихости.

– А может, не надо? – хором вскричали Илья и Наташа.

– Ну, а что? Я думаю, я могла бы им объяснить, предложить, может, денег.

– Нет уж, давайте уже валить нахер, пока машину не разъебали.

– Быстро валим отсюда!

– Ну, хорошо, как скажете, конечно, но… ладно.

Полевая дорога, где мы находились, лежала под насыпью, и трасса снизу плохо просматривалась. Нужно было найти въезд, дождаться, когда образуется просвет в очереди и встречка будет пуста, подняться по грязной жиже крутого уклона и занять место. В подходящий момент мозг молниеносно рассчитал, что надо въезжать не прямо, а по дуге и на скорости, чтобы не завязнуть.

Пассажиры мои несколько были удивлены и странно смотрели, я и сама удивилась не меньше. Оставалось только втянуть голову в плечи и надеяться, что нас из очереди не выпрут. Но все обошлось.

*

Теперь мы стояли гораздо ближе к границе. И к вечеру уже проехали мост перед КПП. Если я раньше думала, что знаю, что такое плохая дорога, то теперь поняла, что ошибалась. Огромная коричневая лужа пенно волновалась над незримой раздолбанностью асфальта, машины ухали в ямы, и те, кому не везло, оставались там. Надо было внимательно следить за впереди идущим: когда он трогается, где и насколько проваливается, и только так можно было "нащупать"дорогу.

Шкандыбали мы долго, и мне сильно захотелось в туалет. Я сняла обувь, открыла дверь – вода доходила почти до пола. Опустив ноги в грязную ледяную лужу, я встала на твердь и присела, пописав, идти было некуда, да и не пройдешь.

У КПП – хотела написать: "в уголке", но там не было никакого уголка – просто на земле, на ветру, под дождем, без всякого укрытия, стояли люди, которые пришли пешком. Для пешеходов, фур и легковых были отдельные очереди, и какое-то время проезд был открыт для одного потока, а остальные томились в ожидании.

Паспортный контроль прошли без затруднений, только к Наташе придрались из-за того, что она год прожила на Шри-Ланке, и долго мурыжили. Как только мы покинули российскую территорию, дорога стала превосходной. На ближайшей заправке мы первый раз за три дня умылись и сходили в настоящий туалет.

Дальше нас ждал Уральск, где мы объезжали отель за отелем, но безуспешно. И мы уже собирались спать в машине, как вдруг одна девушка-портье, посмотрев на Илью, что-то задумалась. Говорит, я могу вас пустить, но только до восьми, потому что номер на завтра забронирован.

Какое же это было счастье – помыться и поспать. Мы легли и сразу отрубились. На следующий день мы сняли квартиру на неделю за какие-то немыслимые деньги, отдохнули немного. Илья купил билет до Франкфурта, и мы с Наташей стали собираться домой.

*

Перед отъездом гуляли.

Мы удивлялись и не понимали: это с нами что-то не так или дело в разнице менталитетов – но мы как будто стояли, не двигаясь, а мимо нас все куда-то бежали с жесткой стремительной силой. Я ощущала это в продуктовых магазинах, на улицах. Даже в ресторане, куда мы пошли попробовать что-то казахское, раз уж мы здесь, люди как будто бы быстрее ели, официанты бегали, как угорелые. Был какой-то праздник, что ли, день учителя, и из приватного зала доносилось истошное пение учителей. Двери открывались и закрывались, как будто люди только и делали, что ходили туда-сюда.

Илья накупил нам кроссовок. Довольные, мы погрузили коробки в багажник и стали плакать. Обнялись.

– Я не буду смотреть, как вы уезжаете, ладно?

– До свиданья, давай.

– Вы пишите с дороги, я не засну.

– Ну, давай, увидимся, пап.

– Наташ, – чуть хлопнула я ее по плечу. И она нажала на газ.

*

Мы оставляли за спиной этот ветреный город с мемориальными табличками на старинных резных деревянных домах. Здесь были Даль, Тарас Шевченко и Муса Джалиль, Жуковский и Короленко, за каким таким хреном? и Пушкин тут оживлял своего Пугачёва. Мы видели полупрозрачные светлые рощи, реки, мосты – все, что скрывалось в темноте, когда мы ехали сюда.

Границу прошли легко, очереди не было. В Маштаково нагнали кортеж. Перевозили какую-то невероятную гравицапу космического вида, огромных размеров, так что и не обгонишь. И мы медленно-медленно черт знает сколько ехали за ней по пустой степи.

Мы проезжали красивый город Тольятти. Покрытые огненно-рыжим осенним лесом горы, синее небо и великая река просто существовали в мире вместе со всем остальным. Может быть, что-то сломалось как раз тогда, нет, не сломалось, а перевернулось во мне невозвратно.

Но у меня был план.

Глава II

ОТЪЕЗД И ПЕРВОЕ ПРИСТАНИЩЕ

Илья уезжал налегке, в его съемной квартире оставались вещи. Полная гардеробная одежды, всякая кухонная техника, гитара, инструменты, книги, посуда, мебель.

– Что мне со всем этим делать? – спросила я.

– Да ничего, это все тлен, – картинно махнул он рукой.

– Это не тлен.

– Ой, ну кому нужны эти сраные тряпки?

– Что-то можно продать, что-то можем забрать мы с Наташей.

– Ну, заберите, там, что-нибудь, да.

Он оставил ключи, и, вернувшись из Казахстана, я приехала собрать все в коробки, чтобы его друг потом вывез. Чувствуя себя рачительным мародером, я взяла себе пару стаканов и вычурных ложек, электрогриль и блендер, подсвечник Алвара Аалто, витровский стул настоящий и набор пластиковых миниатюр, перфоратор, шуруповерт и набор инструментов. Я забрала его любимый фендер и стопку книг и справочников, чтобы отдать, если встретимся. Наташа взяла какой-то неебически дизайнерский стеллаж, профессиональные маркеры и еще что-то по мелочи. Коробки увезли, и студия опустела, будто бы в ней никого и не было.

На расстоянии связь не терялась, а, казалось, становилась прочнее. Я не могу вспомнить наши разговоры, но они были нежными. Мы ждали, когда продастся квартира, полученная Ильей после смерти матери, и спустя четыре месяца она наконец продалась. Ягуар тоже, к неудовольствию Наташи, был продан. И Илья поделил вырученные деньги на три части: себе, мне и дочери.

И мы с детьми стали собираться в Грузию, чтобы жить там, пока Илья не найдет работу и не получит основание для нашего воссоединения. Он будет приезжать ко мне, заберет вещи. И еще нам нужно пожениться, благо в Грузии это делается легко и быстро. А потом мы будем вместе жить в Германии, в большом доме, большой семьей.[Слышится смех оперного дьявола.]

*

В самом начале марта я и дети, Матвей, Вася и Дуся, набили машину снизу доверху пожитками, засунули туда сопротивляющегося Эбру, нашего пса, попрощались с бабушкой, возможно, навсегда, и поехали в Кобулети. Мне показалось, что это лучшее место для переезда, так оно и вышло. Только никак не удавалось решить, где мы будем жить, и я, отметив несколько вариантов, решила, что разберусь на месте.

Я люблю ездить за рулем, и я обожала свою машину. И она никогда меня не подводила. Это была, пожалуй, единственная вещь, которой я радовалась снова и снова – когда садилась на водительское сиденье, откидываясь на спинку с удобной подпоркой, прикасалась к рулю и рычагу переключения передач, включала музыку на полную катушку. И, наверное, поэтому столь сложный путь не измучил меня, хотя за остальных не ручаюсь.

Особенно тяжко пришлось Эбру. Ему досталось одно место, как всем, но удобно расположиться там он не мог. Его тошнило, на остановках он порывался сбежать, и ему удалось это во Владикавказе. Мы искали его несколько часов, наконец он пришел сам и стал с нами играть в догонялки…

Был еще перевал, остановки в тоннелях, попытки ночью в Тбилиси найти гостиницу, где можно остановиться с собакой, успех, передышка – и бесконечно долгая дорога к морю.

Когда после многочасовой тряски на раздолбанном серпантине мы въехали в какое-то селение, Матвей сказал "я больше не могу", выскочил из машины и наблевал кому-то прямо у ворот. Да простит нас хозяин того дома.

*

В Кобулети мы оказались вечером, темнело, но море мы увидели. Я связалась с девушкой-риелтором, и она показала нам квартиру. Это был так называемый "дюплекс"– пространство с высоким потолком и лестницей на второй уровень. Оно показалось нам симпатичным: отдельная комната внизу для меня, большая гостиная, второй уровень для детей.

Вскоре стало понятно, что это холодная и сырая кишка, где все плесневело в момент, стоило только выключить кондиционер или закрыть окно. Но почему-то мы оттуда не уехали. Ну почему же не пойти и не найти себе другое жилье? Может быть, просто не хватило сил. Я ощущала себя в некоей промежуточности, вязкой паузе, из которой сложно начать что-то делать.

*

Там было хорошее общество. Несмотря на то что я почти ни с кем не общалась, в силу аутизма или еще чего, чувствовалось, что рядом люди и они симпатичные. Они открыли уютные бары и кофейни, устраивали киновечера, ходили в походы и занимались йогой, танцами, вокалом. Я иногда заходила в чаты, и там не было высокомерия, унижения, ругани – наоборот, в основном люди старались помочь друг другу, незлобно шутили.

На улицах города росли камелии, розовые и белые, такие нежные в каплях дождя. В парке сосны были оплетены дикими розами, и я даже совершила рейд на берег Кинтриши, где выкопала, исцарапавшись и ухайдакавшись до полуобморока, несколько кустов таких же роз и посадила их в кадки у нас на крыльце, тоже чуть не убившись.

*

Это был длинный-длинный город, где у вокзала и в центре сохранились остатки советской архитектуры шестидесятых, частично в руинах. Севернее стояли черные заплесневелые многоэтажки апокалиптического вида, потом шла череда отелей и гостевых домов всех мастей, с караоке и общей злачностью, дальше какие-то пустоши с недостроенными или брошенными жилыми комплексами. В самом конце – отель, аллея, и дорога уходит в Поти и на восток.

В Кобулети две главные улицы, идущие параллельно друг другу: Агмашенебели и Руставели. Мы жили на первой, хотя наш дом формально относился к Ниношвили. Это был район "новой набережной", с красивыми скамейками, детскими и спортивными площадками, газонами и цветниками. В ноябре все безжалостно уничтожил шторм.

*

Почти каждый день я ездила по магазинам. Там нельзя было все купить в одном месте, надо было знать, где что. Мне нравилась овощебаза с ее изобилием всяких плодов. Нравился магазин "Назилбе", где можно было купить свежий турецкий йогурт и сыр. И магазин Full Basket, где продавалась замороженная бразильская свинина. Ларек "Два брата"– яйца, соленые огурцы и бочковая селедка. И конечно, кондитерские: Бежанидзе, где я любила покупать пирожные "Пани Валевска"(неисправимо называя их "Пани Ковальска") и лимонный торт, и "Йо-Йо", где я любила покупать все.

Название "Йо-Йо"происходило от имени Йоанна. Так звали маленькую дочку владелицы, невестки виночерпия Георгия, к которому я иногда заходила поболтать. Его погребок назывался "Йо-вино".

На улице, ведущей к рынку, располагались ряды со всякой хозяйственной утварью, и я иногда покупала там горшок или половник. Всегда у одной старушки, которая называла меня как-то ласково по-грузински.

Она была больна: страдала сильной одышкой, а глаза были в поволоке, как будто от жара. Иногда мне неловко было, когда она вставала с табурета и шла доставать что-то с полки с таким видом, как будто ее вот-вот хватит апоплексический удар. Если я оказывалась на той улице, то всегда смотрела: сидит ли она там еще? Сидит. Однажды я увидела, что вокруг нее толпа и кто-то обмахивает ее полотенцем. Но все обошлось, и после, проходя мимо, я радовалась, видя ее доброе лицо меж тазами и швабрами.

*

Дни мои проходили в бессмысленном домашнем слонянии, стирке, готовке, просмотре сериалов и бесконечных разговорах с Ильей. В Германии у него не ладилось. Он нашел работу и получил Blaue Karte, что было огромным прорывом, – но продержался всего три месяца, и ему даже не заплатили.

– Я не знала, что в Германии так можно, – удивлялась я.

– Можно еще и не такое. К тому же этот Мерк не немец, он из Швейцарии. А швейцар, как говорит мой психолог, хуже татарина.

Наталья, его психолог, жила где-то под Штутгартом и хорошо разбиралась в жизнеустройстве. Когда-то она помогла своим питерским знакомым перебраться в Германию, наняв их в свою компанию, но что-то между ними не сложилось, они уволились, и она специально ходила в амт, чтобы сообщить. Но никто их не выгнал.

– Так что сиди, пока тебя не трогают, – успокаивала она его.

И он сидел. Рядом были друзья. Присяжный переводчик Элла бесплатно переводила для нас документы. Они с мужем приглашали Илью в гости, старались найти контакты возможных работодателей.

– Мы тебя уже усыновили, – добродушно смеялись они.

Нашлась новая работа, у какого-то прощелыжного застройщика Вальдемара.

– Ты знаешь, где он немецкий выучил?

– Где?

– В тюрьме!

Но все держалось на ниточке.

Глава III

КОБУЛЕТСКИЕ ПСЫ

Эту главу я посвящаю волонтерскому сообществу "Помощь животным Кобулети"и благодарю всех этих людей за сострадание, решительность и труд.

Как хорошо в Кобулети ходить и дышать, нигде больше нет такого воздуха. Мы гуляли всегда со свитой. Эбру, Ослидзе, Толстопоп, Чернуха, Пеппа, и по дороге присоединялись новые. Когда мы заходили в магазин или куда угодно, вся братия ждала нас на крылечке. В банке "Кредо"уборщица иногда пшикала в них из пульверизатора, они отходили, но ненадолго.

С собаками жизнь казалась веселее. Они играли. Однажды они нашли на земле засохший батон. Первым его схватил Эбру, а остальные шли за ним и облизывались. Батон был большой и неудобный, и еще же хотелось много чего понюхать. Поэтому Эбру на мгновение выпускал батон из зубов, и тут же его перехватывал кто-то проворный. А потом и он терял бдительность, и этого мига было достаточно для следующего хвата, и так далее, и так далее, и батон постепенно уменьшался, пока играть стало не во что.

*

На заросших травой берегах Кинтриши часто паслись коровы, и любимым развлечением моих друзей было их погонять. Они бросались с яростным лаем, коровы шарахались и убегали, и псы были счастливы, как хулиганы. А я старалась побыстрее убраться оттуда, пока хозяева коров не надавали нам пиздюлей.

Мы взяли Ослидзе жить к нам. Честно говоря, я даже не помню, как он у нас появился, откуда пришел. Мы все ходили туда-сюда, когда только приехали, носили вещи, покупки, обустраивались, и вдруг оказалось, что мы ходим мимо него. А он стоит, как изваяние, смотрит куда-то вдаль, вроде ничего не делает и ничего не просит, но – он тут есть.

И вот он уже лежит на мягком клетчатом матрасе, который я сшила из старого синтепонового одеяла и специально купленного на рынке флисового пледа. Кормится дважды в день, наглаживается и чилит под кондиционером.

Он перешел к нам "по наследству". Неподалеку жила пара, они о нем заботились, а потом уехали. Они называли его Батоно (то есть Уважаемый Господин). Но в профиль он был очень похож на понурого ослика. Может, потому что он был метисом какой-то гончей и шея его была специально так прикреплена к туловищу, чтобы было удобнее нюхать след. Белый, бокастый, с рыжими пятнами, рыжими красивыми ушами, волоокий.

Была у него еще одна особенность. Он очень любил изысканно какать. Не лишь бы где, а обязательно на кустик или цветок.

Он был уже немолод, со сломанными клыками, но здоров. Многие собаки в округе из-за жары и недоедания страдали кожными болезнями. У них выпадала шерсть, и кожа расчесывалась до язв и коросты. А Ослидзе был холеный и чистый. Думаю, что не только из-за природного здоровья, но и во многом из-за его ума. Чтобы выживать на протяжении нескольких лет, будучи бездомной собакой, и не просто выживать, а жить в сытости, надо иметь Стратегию. Он придумал как. Причем не унижаясь за кусок хлеба. Потому что он был очень умный.

*

Через полгода после приезда, немного воя, я решила слегка примкнуть к кобулетскому обществу помощи животным. Бездомных собак было очень много, просто тьмы. В каком бы месте города вы ни сделали фото, на нем всегда будет собака. Даже когда на камеру попало ночное ограбление магазина, в кадре рядом со взломщиками стояли две веселые дворняги.

Собаки болели и голодали, их сбивали машины, в них стреляли и обливали их кипятком. Существовала какая-то государственная служба отлова. В город приезжала машина, туда грузили пойманных бродяжек, отвозили на стерилизацию, вставляли им в уши бирки и возвращали обратно. Или в другое место, или не возвращали.

Иногда, когда администрация или жители полагали, что собак где-то слишком много, их просто отвозили "на трассу". Там было самое гиблое место, никакого человеческого жилья и возможности прокормиться, собаки умирали в муках. Когда кто-то узнавал, что такого-то числа в город приедет отлов, все прятали своих подопечных, но иногда кто-то все равно исчезал бесследно.

*

Еще одним местом свалки собак была деревня Натанеби. Туда ездили волонтеры, чтобы отыскать своих и покормить местных. У меня пропал мой подопечный Серый. Большой пес, метис нагази или кангала. Я увидела его у магазина, и это была иллюстрация к выражению "пес ледащий". Он лежал в луже, вонял и трясся. Я перевезла его к себе и положила на крыльце.

У него было бельмо на одном глазу, и когда он встал на ноги, оказалось, что он ими плохо владеет. Походка у него была пьяная, дерганая. В клинике сказали, что у него в желудке песок и камни и полно паразитов в крови. Подлечившись и отъевшись, Серый повеселел и стал даже присоединяться к нашим прогулкам. Однажды уковылял куда-то и не вернулся.

Я искала его в городе, потом поехала в Натанеби, но его нигде не было. Зато откуда ни возьмись к машине вышел премилый песик шоколадно-мраморного окраса. Такой ладненький, с короткими ножками, белой грудкой, носочками и с немного вздернутым носом. Он был похож на пятнистого поросенка. И, приманив сосисками, я поймала его, чтобы пристроить, потому что ну очень уж он был симпатичный и точно имел все шансы. Он облевал мне всю машину, пока я доехала до зоомагазина, чтобы купить для него причиндалы. Я назвала его Гочи, что по-грузински означает "поросенок", и вскоре он нашел себе дом.

*

Однажды мне позвонили и попросили съездить за сбитой собакой. Ее нашли на дороге местные подростки. Ну, мы с коллегой сели и поехали по указанному адресу. Собака лежала уже двое суток со стертыми до костей лапами и рваными ранами по всему телу. Легконогая палевая дворняжка со стоячими ушами и желтыми глазами. Дальше, как обычно: ночная клиника в Батуми, доктор Саша, анестезия, рентген, счет за услуги, сбор.

Лечилась она у меня на крыльце. Она была чистая, не шелудивая, на шее – цепочка, что указывало на наличие хозяев, но никто не откликался. Я купила гидрогелевые пластыри – спасение при огромных ранах без кожи, мази, хлоргексидин и каждый день делала ей перевязки.

Через неделю вдруг объявилась ее хозяйка. Она поинтересовалась, на месте ли цЕпочка, и сказала, что условий для лечения у них нет – собака жила в будке. Я попросила перевести денег или привезти еды, и на следующий день приехал суровый грузин, с угрожающим видом протянул пакет вареных пельменей и заявил, что денег у них нет. Он сказал, что собаку зовут Шконка, она сбежала через дырку в заборе, и они думали, что ее съели шакалы. Больше никто не приезжал, но когда Шконка поправилась, они ее забрали.

*

Дети мои тоже любят собак, особенно Дуся. Ей было девять в тот год. Всяк с хвостом, кто валялся на набережной, когда она туда выходила, заключался в ее объятия. Кто-то ее кусал. Когда она возвращалась домой, я уже по ее лицу понимала, что мне надо одеваться и везти ее в больницу делать уколы от бешенства и столбняка.

Дуся все мужественно переносила, но не я. Потому что каждый раз – а их, кажется, было три – это происходило в воскресенье, день, когда у доктора Мегалари был выходной.

– Добрый день! У меня ребенка опять собака укусила, вы сейчас можете приехать в больницу? – спрашивала я максимально смиренно.

– О чем вы думали?! Сегодня воскресенье! – орал Мегалари. (Его действительно звали Мегалари.)

– Ну, так получилось, – отвечала я из роли умственно отсталой.

– Вы понимаете, что я не работаю сегодня? Мне за это не платят! Смотреть надо, куда свои пальцы суете!

– Понимаю, доктор, простите нас. Но что же нам делать? Нам очень нужно сделать уколы.

– Приезжайте, забирайте меня, – снисходил доктор, потому что он все-таки был доктор. – Лиселидзе, восемь. Что за люди!

– Спасибо, сейчас приедем.

Я наскоро приводила в божеский вид переднее сиденье, мы заезжали за врачом и ехали в больницу. Там я платила в кассу мегалари, и Дуся получала свои вакцины.

Не избежал этой участи и Матвей, после того как зачем-то стал разнимать сцепившихся кобелей. Мегалари пришлось зашивать ему прокусанную ногу. И это тоже было в воскресенье…

Глава IV

ИСТЕРИКА

До войны Илья преуспевал. Он был архитектором талантливым и хватким. Чертил для толстосумов виллы в Бадене, Праге, Портофино. В основном это были неоклассические хоромы с хрустальными лестницами и роскошными дубовыми кабинетами, мозаиками ("Профессор Строгановки эскизы рисовала!") и картинами с аукционов. Он умело вычерчивал каждую загогулину богатой жизни, чтобы любой элемент жилища некрикливо сообщал о том, сколько пришлось за него заплатить. Он знал, как построить винную комнату, где покупать лучшую мебель, кто делает мраморные инкрустации.

В архитектуру Илья пришел не сразу. В девяностые он из вдохновенного юноши с мольбертом стал коммерсантом со всеми прилагающимися бандитами, кидаловом и подставляловом. Он справился и накормил семью. И ему пиздануло в голову стать архитектором, и он пошел учиться и уже в процессе начал успешно чертить. Начав с выставочных павильонов, он перешел к проектированию жилых домов и апартаментов, стал узнаваем и востребован.

Илья привык быть мэтром, а не просто наемником. Он с гордостью рассказывал, что ему не нужно вносить бесконечные правки в чертежи. Он собирал пожелания лишь на старте, после чего уходил в работу и возвращался уже с финальным проектом, который заказчику оставалось лишь только восторженно утвердить.

Он придумывал нетривиальные решения и находил исполнителей по всему миру, чтобы хозяева домов потом рассказывали пораженным гостям, кто же им сделал такие необыкновенные перила из гнутого стекла. А это был какой-то тайный подрядчик Ильи, стеклянно-перильных дел мастер из Польши, который, впрочем, уже унес свой секрет в могилу.

*

Но переезд все изменил, и старые правила не работали. Илья купил огромный монитор, положил на стол, параллельно краю, складную именную линейку. Но приступать к работе неспешно, с чувством, всплеснув кружевными рукавами, не получалось – в спину тыкали нормами и дедлайнами. Нужно было тупо ебашить.

– А оформление? – вздыхал он обреченно. – У них все на одном листе. Они экономят! Это как вообще можно прочитать? Как, они думают, строители будут во всем этом говне разбираться?

Он оказался критикуем. Какая-то молоденькая фрау калякала красным в его блестящих, безукоризненных чертежах: это не то, это заменить.

Помогало пиво, по ящику в день, или вино, или виски, и еда. Поглощая сковородами жареную картошку с сосисками, заедая яичницей со спаржей в сливочном масле, он тучнел с каждым днем. Вскоре ему уже было сложно ходить, завязывать шнурки, дышать, и во время наших разговоров он захлебывался и хрюкал, рыгал и пердел.

И я выслушивала его, цепенея на грани терпения, и моя задница переполнялась каким-то адским зудом, так что хотелось орать и бежать, не разбирая дороги. Но я оставалась на месте. И одна моя часть кричала, а другая всплывала, как мертвая разбухшая колода с отвисшей губой и безжизненно выкатившимися глазами скрученного буйного, и ее уже ничто не брало. Я так умела давно и часто не замечала перехода.

– Ты хорошая, ты очень хорошая, – плаксиво повторял он.

– Ты тоже хороший.

– Ведь я же не мудак? Скажи мне, ты все знаешь: ты считаешь, я точно не мудак?

– Да не мудак ты, не мудак.

– А ты хорошая.

"А-а-а-а-а". Ему было страшно, и он держался за мой голос, не отпуская меня часами, каждый день, почти целый год. Однажды мы проговорили часов девять без перерыва. Он вспоминал прошлое, когда он был на коне, жаловался на гнусных людишек, которых еще настигнет бумеранг возмездия, и прихлебывал, прихлебывал, и язык его заплетался, он мычал и начинал храпеть. И тогда я клала трубку. Шла в магазин и покупала чипсы, шоколад, мороженое. Укладывалась смотреть сериал, съедала все и выблевывала в унитаз.

*

Он прилетал в Грузию два раза на пару дней. В первый раз он напился так, что ночью не дошел до туалета, поскользнулся на своей моче и рухнул навзничь, ударившись головой о кафель. Утром он ничего не помнил.

Во второй раз мы поженились. Это было в конце января. В тот день он наебенился почти до беспамятства, мы пошли Дом юстиции и расписались. Свидетелями были виночерпий Георгий и его родственник. Они сфотографировали нас. Я вышла красивой и грустной, а рядом – слоноподобный краснолицый человек с бессмысленным осоловевшим взглядом.

Торжества не было. Мы зашли в погребок, и Георгий с Ильей начали упражняться в напыщенном благородстве суждений о добре и зле и мериться пиписьками. Георгий кормил меня орешками и клубникой с медом, пили вино.

Вечером я забралась под одеяло, где только начинал с трудом укладывать свое огромное тело мой муж. Я попробовала приткнуться рядом, но он страдальчески закричал:

– Не трогайте меня, не надо! Уйдите от меня все, оставьте меня в покое. Оставьте меня в покое!

Я отодвинулась, накатили слезы. В тишине запипикал телефон, Илья вскочил и включил голосовое сообщение. Послышался знакомый, с характерной блатной растяжечкой голос Вальдемара:

– Илья, слушай, ну я тебе уже говорил, да, что ты не вырабатываешь. Без мазы нам тебя держать. В общем, давай, разбежались.

Илья бросил телефон на пол и начал орать, визжать, рычать:

– Сука! Сука! А-а-а-а-у-а.

Дети спустились и встали в боязливом любопытстве. Пришлось объяснять им, что такое истерика. Я и сама никогда такого не слышала.

*

В среду, в день, когда он должен был улететь, я пошла на группу психологической поддержки, не стала отменять. Муж упрекнул меня, что я не осталась с ним провести последний день вместе. Наверное, и правда вышло нехорошо.

Когда я вернулась вечером, его чемодан был уже собран. Мы посидели немного, пока не приехало такси, ничего не забыл? обнялись, попрощались. Водитель помог сунуть чемодан в багажник. С пыхтением, грузно Илья разместился в салоне, хлопнула дверь, и свет погас. Машина зашуршала по брусчатке, и, проводив взглядом до поворота красные огоньки, я закрыла кованую ажурную калитку и ушла в дом.

Глава V

ВСТРЕЧА

От него пахло медом. Он выглядел как мужчина. В советских фильмах есть два типажа: мужчина-секси, это Абдулов, Костолевский, Соколов, и мужчина-дядька –Леонов, Козаков, Калягин. Вот Женя был из второй категории. "Мужи-и-и-к,"–говорила моя подруга-поэтесса, единственная, кто его видел на фото. Широкоплечий, невысокий, лысоватый, с квадратным скуластым лицом и мясистой шеей, с животиком и крепкими руками. Ему тогда было сорок два, на год меньше чем мне.

Мы познакомились в конце декабря, когда я еще ходила в невестах. У меня сломалась вытяжка в туалете и вырубился свет. Я искала электрика в местной группе, и он откликнулся.

– Здравствуйте! Я могу вам помочь со светом и вентилятором.

– Здравствуйте, спасибо! Я вроде договорилась с кем-то, жду его завтра. Если, что буду знать)

– Наверное, с Ярославом) Да, если что, пишите.

– Кажется, нет, не с Ярославом.

– Честно говоря, сердце разрывается читать, что девушка что-то делает сама с электричеством.

– Зря я вообще туда с отверткой полезла…

– Тут поддержу, с электричеством стоит держать себя в руках.

– Ага)

– Но, как минимум, мы законтачились с вами. В любом случае, если напишете – буду рад)

– Тоже рада знакомству.

Минут через пятнадцать он неожиданно снова написал:

– А вы увидели неработающую лампочку – и дальше все как в тумане?)

– Да, так и было)

– После такого опыта хочу пригласить вас отдохнуть от применения отверток в El Latte – там меню на любителя, но есть очень вкусные блины с клубничным джемом. Что скажете?

Сначала я в страхе отмахнулась, но в сообщениях не было банальной противной напористости, и я подумала, почему бы не погулять, ведь я здесь ни с кем не гуляю. Потом он признался, что писал при помощи чата GPT, и, получается, нейросеть свое дело знает.

*

Я не хотела идти в кафе, и мы договорились встретиться в мастерской по ремонту мобильных телефонов. Мне нужно было поменять разбитое стекло. Я уже стояла у стойки, когда он зашел. Я почувствовала, но боялась повернуться, и он какое-то время стоял у меня за спиной, ощущая неловкость. Он подумал: "Да ладно, все равно с ней не жить".

Я закончила, и мы пошли на набережную. Скорее, выбежали – гонимая волнением, прилюдностью, я ломилась в сторону моря – мы вроде бы договорились погулять там? уже неважно. Он поспевал, и мы выбежали на променад. Потом я успокоилась – замедлились.

Мы говорили. О моей взорвавшейся вытяжке, о его работе в отелях и попытках там что-то привести в порядок в головах управляющих, о кошке, которую он приютил и она стала ему верным другом, но погибла, застряв в открытом окне, о том, как соседи устроили потоп у меня в ванной и через три дня чинить трубы пришел тромбонист.

Мы смеялись, смех у него был специфический, взрывающийся с привизгом, я в нем почувствовала уязвимость. Было прохладно, и одет он был так, как будто его снаряжала бабушка, основательно. Застегнутая до подбородка куртка, плотно намотанный шарф, даже, кажется, перчатки. Закутанный в тепленькое мальчик, который… не делится конфетами? Встретившаяся по дороге моя квартирная хозяйка Ия скривилась в гадкой многозначительной улыбке, и я разозлилась на нее.

*

Женя был инженер и на все руки мастер. По образованию прикладной математик, по профессии "немного программист". Я бы так хотела помнить все, как gpt, но вспоминаю кусками. Как он пригласил меня в группу поддержки, которая проходила у него дома. Как я ходила туда, как он спускался, чтобы открыть мне дверь, потому что домофон не работал. Мы поднимались на лифте, и в узком пространстве, на расстоянии пары сантиметров я ощущала его запах и предчувствовала тело под теплой флисовой кофтой, и что-то внизу, немного пугающе, но контролируемо сладко поднывало. Иногда у него выдавался животик, иногда он так затягивался ремнем, что как будто и не было, и мне казалось, что это для меня.

Я уже любила живот, и запах, и голос, и все еще говорила "ни в коем случае", когда он приглашал меня попить чаю наедине. Во время групповых встреч, по средам, я сидела на диване с поджатыми ногами, края моих вельветовых горчичных брюк задирались, обнажая щиколотки, и в моей голове он и щиколотки существовали уже где-то рядом. Я говорила, а внутри меня все тянулось к нему, и я прикасалась к нему словами.

*

Он знал, что скоро я выйду замуж, и предлагал помочь найти свидетелей. Мы обсуждали все на ходу, часами гуляя по городу, где так хорошо дышалось, вдоль зеленых аллей и садов, дышать и разговаривать обо всем. Он приносил мне конфетку рафаэлло. Однажды он захотел показать мне кондитерскую, где пекут очень вкусные пирожные. Мы пришли туда, и он показал: вот эти, прямо наслаждение. И отошел. И я купила несколько пирожных, чтобы отнести потом детям. Мы же просто дружили, а он был беден.

Я не помню когда, но помню как – мы впервые взялись за руки, я хотела бы помнить больше, все в самых мельчайших подробностях, чтобы смотреть свою жизнь, как кино, распутывать, словно колтун на голове у Дуси – это я умею! а я смотрю, как инсультник, в расплывчатость.

*

В непреходящей тревоге и обостренном восприятии каждого шороха жизни Илья быстро учуял неладное. Он совсем перестал меня отпускать, даже когда я куда-то шла, гулять с собакой или в магазин – или на группу поддержки, – мы были на связи. Я клала трубку, только когда начиналась встреча, и звонила ему, когда она заканчивалась. Он предложил заняться "с'ексом по телефону", как будто это могло помочь, ужасающе неестественным игривым тоном. Я подрочила и подышала в трубку.

Не помню, почему я все-таки пришла на чай, была какая-то причина. Я отчего-то очень расстроилась и искала поддержки. Я написала ему, и он побежал с другого конца города, не зная, что ему покупать: презервативы или печенье. Но я помню, что было дальше, и навсегда запомню тяжесть его тела, когда он просто лег на меня, прижал мои руки к дивану, как запахло его подмышечным амбровым медом, и мне сразу стало очень легко.

*

Мы упивались друг другом, выдышивая в комнате кислород и наполняя ее паром наших тел, набросившись на счастье с голодухи, стараясь урвать, пока можно, не ведая о потом. Он жил в многоэтажном доме на седьмом этаже, его балкон выходил прямо на море, багрово-оранжевые небеса. Он сказал мимоходом, что какой-то заказчик, который несколько месяцев не платил за работу, вдруг заплатил, и большую сумму. И он сразу купил билет в Египет. Грузия ему давно осточертела, и уехать он не мог только из-за безденежья. Мне показалось, что так несчастливо складываются обстоятельства, и в голове не сложился вопрос: "Почему же ты уезжаешь, если я здесь?"

*

Прощались мы в Шекветили. Не знаю, вернусь ли я туда когда-нибудь снова. Это самое красивое место в мире для прощаний. И там лучшее в мире море. Мы с детьми часто приезжали туда купаться. Там мелко, и прекрасные, бурные, пенные волны, и темный песок, и сосны, пустынный пляж в час заката, когда ты становишься золотым, и красные вышки спасателей. Там не надо прощаться.

Мы сели на поваленный ствол сосны, или на камень, или на корягу – я не помню! Только его черную спортивную куртку и мое синее пуховое пальто. Почти не говорили, я плакала. Как паровоз, проделавший путь от Санкт-Петербурга до Тюмени, разгребая заснеженные пути, сжигая кубометры угля, и пря, и уже слепо пря, и еще немножко, еще чуть-чуть до Омска, по инерции и на оставшейся тяге проделанного труда я смотрела вперед, но пути уже не было.

– Почему я теряю тебя сейчас, когда только встретила?

Я осознала, что, еще до всего, еще на прогулках, когда мы ходили к вокзалу, через переход, мимо лесопилки, на рынке, где через "щель между мирами"пробирались по узкому мостику в кафе Нодара и ели там самую дешевую в Кобулети домашнюю еду, запивая лимонадом из бутылок, которые нужно сдавать, я уже начала оплакивать его. Мы сжимали друг другу руки и смотрели, как слезы уходили в песок, в безнадежность, не понимая, что мы вольны.

Мы вернулись в Кобулети, каждый к себе, и стали собираться. Завтра я поеду в Тбилиси подавать документы в немецкое консульство, а через два дня у него самолет. Когда я вернусь, его уже не будет.

Вечером он принес мне сумку с вещами, которые могли бы мне пригодиться. И отдельно – свою пропитанную потом кофту. Чтобы я нюхала и не забывала. Я дала ему наволочку орнаментом сузани, вышила сама. В большом бордовом круге – четырехконечная красная звезда с розовым кружком в центре, а вокруг зеленая лоза с листьями-завитушками, которые называются "кучукбачча", то есть "щенки", – зороастрийский символ защиты от всякого зла. Он сказал, что похоже на жопу.

*

Ранним утром мы с детьми уже ехали на восток. Это было в конце февраля. В Кобулети была весна, все зеленело и пахло, но чем больше мы отдалялись от побережья, тем сильнее портилась погода. Когда мы доехали до Рикотского перевала, то увидели, что все вокруг в снегу. Белые веточки, белые шапки на ветвях елей, белые горы – это выглядело так сказочно, что дети заверещали от восторга.

Мы ехали с Эбру, оставлять его на два дня одного на улице, сколько ни уговаривал меня Женя, я побоялась. И я устала. Мы поселились в гостинице в историческом квартале, где черт ногу сломит, прежде чем припаркуется, зато с высоты открывался прекрасный вид на город. Переночевали. Утром нас ждал свежайший домашний завтрак, ласковая бабушка-буфетчица что-то ворковала про детей, и было так хорошо от ее слов.

Шел дождь, и пришлось помокнуть, пока консульство не открылось. Документы у меня не приняли, сказав, что в доверенности от отца детей не хватает какого-то слова. И, вернувшись в отель, я совершенно ясно осознала, что у меня больше нет сил опять все это собирать, опять ехать в Тбилиси, да и нет в этом смысла не только потому, что Илья пропил все деньги и нам просто некуда и не на что приезжать, а просто не будет никогда никакой Германии и Ильи, и мы никогда не будем жить "большой семьей в большом доме".

*

Вечером Илья позвонил и спросил, люблю ли я его. Я ответила, что вся моя жизнь последних лет – это тупое выживание в отсутствие опор и перспектив, лихорадочная попытка спасти детей, и он в этом водовороте – то, за что можно было схватиться, а теперь нет, и наверное, это не про любовь. Он заблокировал меня, назвав дешевой шлюшкой.

*

Мы возвращались в Кобулети. Что теперь будет и куда идти? Шел дождь со снегом, дорогу почти не было видно в тумане. Дети ждали снега на перевале, но там уже все растаяло и была только грязь. Где-то в тумане ехала маршрутка, которая везла Женю в аэропорт Кутаиси. Он должен был вылетать из Батуми, но рейс перенесли. Вот указатель. Свернуть? Может быть, я еще увижу его и мы обнимемся? Наверное, не нужно.

Я тупо ехала вперед под звуки тюремного баяна и звериный горловой вокал. Сиделец пел про калину и березоньку. Дети попросили выключить. У нас кончался бензин, а заправок не было, и, судя по карте, не предвиделось еще долго. Число оставшихся километров на табло все уменьшалось. Получится ли доехать или заглохнем в какой-нибудь луже? Все время на грани, все время на волоске. Но мы доехали до Ланчхути. На табло уже был ноль, но мы еще ехали. Встали в хвост пробки, она еле двигалась, но было уже не страшно.

Глава VI

КАУСЕР

Я объяснила детям, что мы с Ильей расстались и наш переезд в Германию отменяется. Они не сильно расстроились, особенно Вася. Денег оставалось дня на три, надо было ехать в Москву. Я сообщила хозяйке, что мы уезжаем и что я хотела бы получить депозит, но она отказалась возвращать. Чтобы собрать что-то на дорогу, я начала продавать вещи. Пластиковые комоды, столы, всякая хозяйственная всячина из квартиры Ильи – вот и пригодился запас на черный день.

Дав объявление, я разложила все вещи на полу гостиной по тематическим кучкам, и люди приходили, вертели, приценивались, покупали. Вечером накануне отъезда пришла супружеская пара, лет по шестьдесят обоим. Муж рассматривал инструменты. У Ильи они все были добротные, дорогие. Жена отложила себе какую-то кухонную мелочевку и пляжный зонт. Разговорились.

– Мы из Авдеевки, – сказала она. – Только ее уже нет. Приехали к дочери. У мужа раньше была автомастерская, но там ничего не осталось. Вот, снял гараж, хочет работать потихонечку.

Я застыла. Мужчина окликнул меня и спросил, сколько стоит металлический кофр. Я посмотрела на все эти "сраные"отвертки и отдала им просто все. Оставшееся барахло, которое оказалось никому не нужно, я запихнула в чемоданы, и их забрал Женин приятель Слава.

Он потом даже продавал для меня что-то и переводил деньги, я и не ожидала такого. Как-то раз он прислал фотографию наточенного и отполированного до зеркального блеска ножа – ого! Я его не узнала.

Этот был узбекский – шахриханский – нож, который Илья еще в юности купил на подлипкинском, кажется, рынке. Он пользовался им, когда бы женат первый раз, потом когда жил со второй женой. Потом я забрала нож из королёвской квартиры. Лезвие было темным, кривым, с зазубринами от старости, а в недрах нашей сырой кишки оно и вовсе заржавело. И кто-то дал ему новую жизнь.

*

Мне очень хотелось, чтобы забрали Дусино платье. В Москве она ходила в музыкальную школу, пока наша любимая учительница, Дагмара Ояровна, не сказала мне по телефону, очень тактично, что она всю жизнь думала, что можно слона научить играть на скрипке, но оказалось, что Дусю нельзя. И музыкантша наша ходила в школу для красоты.

Это платье было концертным, доставшимся от какой-то маминой знакомой японочки-пианистки. С верхом из черного бархата и длинной пышной юбкой из плотной шотландки. Воротник и манжеты украшала черная пуховая оторочка, это смотрелось необыкновенно концертно. Но его никто не хотел и задаром. Почему-то я привязываюсь к вещам, хотя в моем положении… но почему-то все равно.

*

И уехали мы в Москву.

Я быстро продала машину, договорившись с покупателем еще будучи в Грузии. Незадолго до отъезда соседи сверху вылили мне на крышу и лобовое стекло банку черной краски, и отмыть ее с кузова было невозможно. Что-то случилось с водительским ремнем безопасности, в пути оторвался передний бампер с одной стороны. Но даже в таком раздолбанном виде, не считая того, что оторвали дети за десять лет, даже со скидкой, я продала ее за миллион.

Миллион! Я могла поехать куда угодно. Как же приятно иметь деньги и возможность купить то, что ты хочешь. Просто взять и купить.

*

Я купила билет в Хургаду. И в оставшиеся до отлета дни я забиралась в теплую ванну, вставляла наушник в ухо, и расплывалась в низком (и что ни напиши, будет звучать как описание голоса телефонного жиголо, наверное), в общем, голосе:

– Давай, моя девочка, сколько тебе нужно, моя хорошая, моя нежная.

У меня был чемодан, привезенный Ильей из Германии, большой, дождливо-голубого цвета. И заполняла его всякими штуками. Льняными носками и хлопковыми трусами, пахучим вербеновым мылом для Жени, босоножками, кремом от солнца, лекарствами, аккумуляторами и наушниками. И его любимым зефиром в шоколаде.

Мы договорились, что я оставлю детей на два месяца с бабушкой, чтобы за это время мы попробовали жить вместе. Женя снял двухкомнатную квартиру в районе Каусер, в видавшем виды компаунде Desert Rose – многоквартирном здании в виде буквы "П", с бассейном и садом во внутреннем дворе.

*

Я приехала к нему в начале марта. Это был наш медовый месяц. Мы лежали на прожженном сигаретами белье, пользовались гнутыми ложками и щербатыми тарелками, над нами кружили мухи, но мы не замечали этого. Я готовила в соответствии с его постоперационной (в Грузии ему удалили желчный пузырь) диетой, в основном он питался жареным мясом.

Мы гуляли, брали такси и ехали далеко за город, где кончались заборы и начиналось дикое море. Мы ели халву, ловили гекконов, я рисовала и даже сочинила песню. Он учил меня не бояться камеры и все время снимал, брал на улицах шуточные интервью. Он купил мне расческу. Мы полюбили шоколадные кексы и ходили за ними вечером в супермаркет "Гомла"за тридевять земель. Но в основном мы были дома и еблись.

*

Через недели две он заболел и слег с температурой, не мог работать, и я ухаживала за ним. Он признался, что очень боится, что его деньги почти закончились, а сил ни на что нет.

– Но ты скоро поправишься.

– Я просто больше не могу. Если я еще раз начну общаться с этим Лешей, лучше мне повеситься.

– Но зачем с ним общаться тогда?

– Потому что это единственная работа, а другой я не найду.

– Почему?

– Просто не найду, я не смогу. Я уже не знаю, как объяснить, я просто ебанат, и мне, наверное, лучше и правда сдохнуть.

– Ты что, зачем ты такое говоришь? Я помогу тебе, не бойся. У меня же есть деньги, успокойся, тебе надо поправиться, и будет легче.

*

Его знобило. Он закутывался в одеяло и не включал кондиционер. Я умирала от зноя, и мне казалось, что если я еще минуту пролежу рядом с разгоряченным телом под флисовым пледом, то рехнусь.

– Я лучше пойду в другую комнату спать.

– Ну, тогда надо расходиться. Спать в разных комнатах – это уже не про отношения.

И обнимал меня, закидывая ногу:

– Ну что за сон без закидона?

Я исходила потом и внутренней дрожью от невозможности выбраться, расхристаться. Он как-то рассказывал, как мучил связанную женщину, заставляя ее кончать, и как она потеряла сознание, а потом ползла по полу с просьбой дать воды, и как благодарила за услугу. Но я так не могла больше терпеть и закричала:

–А-а-а-а, блядь! Я больше не могу, я сейчас сдохну!

– Мне очень плохо сейчас, – отвечал он с иисусовой кротостью.

И я осталась, скинув себя все, что можно было скинуть, и забылась сном. Вскоре он выздоровел, и все вроде бы наладилось.

*

Я привезла с собой Эбру. Первое время он Женю не жаловал, рычал, и тот говорил, что это неприемлемо, если собака пытается доминировать. Ему становилось "плохо", и он уходил страдать. Он не любил и боялся собак, и в Москве даже учился ножевому бою, чтобы справляться с ними.

Женя запретил Эбру лаять, он ненавидел лай. И когда остальные собаки компаунда голосили по любому поводу, доводя Женю до яростного исступления, Эбру лежал на балконе и молча наблюдал за происходящим в саду. Дормены стали называть его "silent dangerous dog".

Потом последовало обучение командам "место"и "нельзя". Все получалось, но нужно было время, чтобы собака приняла за своего, но Женя не верил, виня меня в бездействии. Когда Женя проходил мимо Эбру, пес ворчал. И каждый раз я сжималась в тревоге, пытаясь уловить степень накала гнева, или уязвленности, или еще не знаю чего, "разъебанности", как он говорил, и вероятность всегда сопутствующего ей отчуждения.

*

Однажды Эбру, лежа на полу, рыкнул, и я хлопнула его по морде. Он ударился о кафель, и у него пошла кровь – разбил губу или проколол зубом. Это сделала я. Я сидела рядом с ним, потрясенная, а он вилял хвостом, как будто утешал меня. Я наказала самое преданное мне существо, для которого я – единственная из всего человеческого рода, кого он любит и кому вверил свое существование. Женя растроганно благодарил.

*

В Каусере совершенно негде гулять с собакой. Нет ни зелени, ничего, кроме асфальта, но у шоссе были стройки и замусоренные пустоши. Там я спускала Эбру с поводка, чтобы он мог побегать, и он бегал и жрал дерьмо.Однажды он проглотил что-то. Я заметила в лифте, что он голову повесил, и, когда мы пришли домой, открыла ему пасть и, запустив туда руку по локоть, вытащила из горла палку. Женю это очень впечатлило, он потом долго пересказывал увиденное, выставляя меня чуть ли не укротительницей львов.

Иногда мы гуляли вместе, но это всегда плохо кончалось ("разъебывало"), потому что Жене казалось, что собака наводит ужас на всех прохожих и что я недостаточно его стреножу. Он брал поводок и наматывал на руку так, чтобы Эбру шел почти на носочках, еле дыша. Он спрашивал, сколько раз кобелю надо поднять ногу, чтобы можно было считать прогулку завершенной. И когда я сказала "раз десять, не знаю", стал считать и уходить домой строго после десятого раза.

*

В Москве, перед отъездом, я посетила Женину квартиру в Балашихе и забрала оттуда нужные ему вещи. В их числе был большой черный кожаный флоггер. Забавно было, когда его увидел на экране сотрудник службы досмотра и попросил показать, что это за "продолговатый предмет"у меня в сумке. Он лежал в пакете "Русский сувенир", и, когда я его вытащила, мальчик немного опешил, но постарался не подать виду.

Женя говорил, что порка – отличный антидепрессант. Освобождает голову от лишних мыслей, дает ощущение эйфории и что лучшие жены те, которых регулярно порют. Один раз он выпорол меня. Это было совсем не больно. Полагаю, за чем-то подобным ходят к банщикам. Но и эйфории никакой не было, и отказалась продолжать.

*

Как-то раз мы дурачились и обнимались на кухне, и он спросил: может, тебе дать по попе? Я сказала: ну, дай. И он с такой силой ударил меня рукой, что у меня потемнело в глазах. Брызнули слезы, было одновременно больно, обидно, гадко, поднялась волна злости. Я закричала, он растерялся.

Меня затапливало омерзение, и в то же время где-то на краю еще оставалась надежда на хорошее, и оттуда с трудом постепенно доходили слова о том, что он же не нарочно, что просто не рассчитал. На том и сошлись, будто скрепили печатью.

Месяца через три, когда мне было уже невмоготу от разлуки с детьми, я купила билеты, и мы стали искать квартиру для всех нас.

EDIT

Глава IX

МАНИЛА

А пока была суета. Мы прилетели в Манилу. Первые два дня провели в наскоро снятых апартаментах, где было запрещено находиться с животными. Бассем написал, что все в порядке, он отвез Эбру в аэропорт, оформил все бумаги, и перевозчик отчитался. И когда самолет прилетел, я поехала забирать собаку, а остальные переселились в дог-френдли отель и стали нас ждать.

Утром таксист привез меня к терминалу номер один, который был указан в уведомлении. Я бодро зашагала к КПП, представляя, как сейчас будет рад Эбру, как он будет скакать и скалить в улыбке зубы, визжать и крутиться, кусать себя нервически за хвост (за что Женя называл его хвостожуем). Но не тут-то было. Я еще не представляла себе, с чем мне придется столкнуться в лице филиппинского столоначальства.

Я ходила от здания к зданию, с этажа на этаж. Я забирала бумажки из одного окошка, чтобы поставить печати в другом и заплатить в третьем, взять квитанции и отнести в четвертое – но на этом ничего не заканчивалось, а начиналось с новой силой.

Я провела там шесть часов, собрав огромную пачку квитанций и ксерокопий. У меня пересохло горло, кружилась голова и подкашивались ноги, но я думала об Эбру, который там один и не ходил в туалет уже два дня. И даже когда я уже добралась до конечной точки и меня пустили на склад – там мне не выдали клетку. Меня послали в другое здание к начальнику склада, где я еще платила какие-то пошлины и получала квитанции.

И наконец победа. Наконец-то он мог скакать и скалить в улыбке зубы, визжать и крутиться… и поднять ногу и долго-долго стоять под кустом. Воняло от него животным страхом, так пахнут клетки в зоопарке, а вовсе не дерьмом. На телефоне оставалось пять процентов, и я успела вызвать такси. Все на ниточке, но получалось.

*

В отеле мы отоспались и стали готовиться к последнему рывку – добраться до острова с собакой. Для этого надо было получить разрешение на внутреннюю перевозку, и я заполнила форму на сайте ведомства. В процессе мы изучили особенности административного деления страны.

Самая крупная единица – это провинция. Она делится на муниципалитеты, а те – на барангаи. В форме надо было указать адрес проживания в стране исхода, и в окошко "Barangay"я вписала: "Орехово-Борисово Южное".

– Ты с какого барангая будешь? – любил потом шутить Женя.

*

Пока шел ответ, мы могли погулять и познакомиться с городом, хотя бы с той частью, где жили. Это был китайский квартал Бинондо, старейший чайна-таун в мире, где величественные соборы (китайцы там католики) соседствуют с пышными гранд-отелями, банками и промышленными зданиями двадцатых и тридцатых годов. Глазеть на историческую застройку всегда интересно.

Неподалеку от нас текла широкая река Пасиг. По ней плыли острова из водных растений типа кувшинок, на каменных ступенях мостов девушки в черных чулочках снимали рилсы. По улицам двигались автомобили, трициклы и прогулочные конные повозки. И конечно, джипни, знаменитые филиппинские автобусы-маршрутки, сделанные на базе американских виллисов времен второй мировой, хромированные, неоновые, расписные.

*

В какой-то из дней мы с детьми пошли пойти погулять с собакой на море. Но мы не знали, что набережной там нет. Весь берег занимали трущобы. Мы ходили по узким щелям между домами из ржавых железных листов, с пристроенными курятниками. Чистые дети в приличной одежде играли на улицах, орали петухи, как и в любом городе и любой деревне. Мы перешагивали через ручьи, но не было там запаха мочи или помойки. Там жили такие же люди, как и везде, которые так же заботились о своих детях и о чистоте своих домов.

Мы и сами нищие. Страшно и горько признавать это. Но когда у тебя нет медицинской страховки, нет ничего за душой, когда ты в первую очередь заботишься о плате за жилье, потом о продлении виз, а потом о еде, а такая роскошь, как поездки, анализы, новая одежда тебе недоступна и у твоих детей одни кроссовки на троих, ты, конечно, самый настоящий нищий, который ходит под небом в надежде, что будет хорошо.

У нас оставалось долларов пятьсот, весь наш капитал. Нам нужно было добраться до острова, найти и снять жилье, начать зарабатывать. Было страшно, но мы держались за руки. Мы боялись по-разному. Женю пугала перспектива умереть под забором, и он считал, что до этого недалеко, а меня – что будет нечем кормить детей.

Кормление детей как героин, ты садишься, как только они появляются на свет. Без него невозможно обойтись, оно до последнего, захочется вывернуться через глотку, лезть из шкуры, долбиться в стену, это невозможно вытерпеть, ты будешь ползти, но урвешь по дороге хоть какую-нибудь ягодку, чтобы положить ее в детский рот, а когда тебе будет нечего положить, тебе захочется содрать с себя кожу и вырезать мясо, чтобы хоть что-нибудь сделать для них. И вот последнее пугало.

Разрешение на перевозку все не приходило, но мы не могли больше жить в отеле, это было слишком дорого. И мы с Женей поехали в офис паромной компании (паром был дешевле, чем самолет), и купили билеты на ближайшие дни. Наступила суббота, и ведомства, уже похоже, не работали. Я обновляла, обновляла браузер, но письма не было. Было решено, что я поплыву с детьми, а Женя останется с Эбру в отеле ждать разрешение.

*

Перед отъездом мы пошли погулять по более цивилизованным местам и попали в Интрамурос. Intramuros значит "внутри стен". Это руины испанского укрепления шестнадцатого века и ныне исторический район с соборами, университетами и всякой стариной. Когда я ходила гулять собакой в парк недалеко от нашего отеля, я не знала, что он ссал буквально на Интрамурос. Я влюбилась в этот район, и я мечтала бы жить там, и мне так нравится это слово и я сама настолько по природе интрамурос, что хотела бы назвать им эту книгу, но она ведь не только о том. Ну, посмотрим.

В день отъезда мы поймали трицикл, погрузили чемоданы и поехали в Северный порт. А там – стоял стол представителя ветеринарной службы, и почему-то оказалось, что разрешение на сайте можно получить и в выходные, это просто какие-то технические заминки были. И мы оформили документы примерно за полчаса. Я позвонила Жене, и они с Эбру примчались. Мы едем все вместе!

*

До Негроса мы плыли больше суток. У нас с Женей была – роскошная! – каюта прямо на носу. И мы стояли, дурачась, как на Титанике, только за стеклом. У меня есть фото, но я там в некрасивых трусах. Дети поселились в каюте на четверых, одно место было никем не занято. Эбру плыл в багажном отделении. Его можно было навещать в определенные часы, и мы ходили к нему. В отсеке для животных стояло несколько клеток со страдальцами. Маленькие, наверное, могли ходить на пеленку, а Эбру, бедняга, терпел до самого порта.

Мы выходили на палубу и смотрели на море. Я пугалась и вскрикивала от гудков. Мы ви

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.